ГЛАВА 14.

Герогейтон, главный жрец храма Аполлона Дельфиния[71], шел по улицам Ольвии. Встречные с почтением кланялись жрецу, который, несмотря на свой весьма преклонный возраст, держался прямо и шагал легко и размашисто. Сухая подтянутая фигура жреца в белоснежном хитоне, правильные черты загорелого лица, обрамленного кудрявой седой бородкой, выражали непреклонную строгость и решительность. Кивком отвечая на приветствия сограждан, Герогейтон озабоченно хмурился, завидев выщербленные плиты мостовой, и брал себе на заметку, чтобы в подходящий момент сделать замечание архонтам[72] за их нерадивость и нераспорядительность.

Правда, он знал, что городская казна опустела, и даже на ремонт водоема агоры[73] деньги пришлось собирать, что называется, пустив шлем по кругу среди богатых купцов-ольвиополитов.

Знал он заранее и ответ архонтов, уже не раз зарившихся на священные суммы, дары граждан Ольвии, принадлежащие храму Аполлона Дельфиния: денег нет, все ценности пошли на оплату дани царю Скилуру (да упадет гнев богов на голову этого варвара!), поступления в казну от торговли хлебом почти прекратились, так как купцы скрывают истинные размеры доходов из-за боязни расправы со стороны могущественного царя сколотов, прибравшего торговлю зерном к своим рукам и имевшего немалые барыши. (Купцов-ольвиополитов он держал в качестве посредников, выделяя им малую толику из оборота, что, впрочем, не мешало тем приторговывать тайком, скупая хлеб у неподвластных царю Скилуру племен степной Скифии). А значит, теперь дело только за Герогейтоном, потому что казна храма, несмотря на смутные времена, далеко не пуста, и он, как гражданин Ольвии, должен помочь городу в его неотложных, насущных нуждах.

Герогейтон иногда выделял небольшие суммы. При этом его жрецы кричали об благодеянии на всех перекрестках, из-за чего храм Аполлона Дельфиния приобретал себе весьма ценный капитал как морального, так и денежного порядка, с лихвой окупавший произведенные выплаты. Об этом, конечно, уже не стоило кричать, даже говорить шепотом. Поэтому Герогейтон делился своими соображениями только с самым доверенным и молчаливым человеком среди подчиненных – жрецом-казначеем храма. Не забывая при этом отсылать богатые дары в Афины, так как знал, что жрец-молчальник – соглядатай коллегии жрецов, негласного органа управления разветвленной сети храмов и святилищ Эллады и ее колоний, и что любой опрометчивый шаг главного жреца, не говоря уже об утайке истинной суммы доходов храма, может стоить ему потери весьма почетной долж- ности главного жреца. Из далеких Афин видели все…

Ах, Афины… Жрец мечтательно вздохнул, вспомнив свою последнюю поездку.

Он стоял у борта триеры, торопливо рассекавшей волны милого его сердцу Саронического залива. Вот величественно проплывает за кормой мраморная колоннада храма Посейдона среди мрачных скал мыса Суния. Голубоватой дымкой покрыты очертания гор Арголиды, где находится основная природная сокровищница Аттики – серебряные рудники. А вот и старая гавань Фалерон.

Триера, хлопнув парусом, зарывается носом в волну, словно поклоном приветствуя корабли на рейде, и снова стремительно скользит вперед, к гавани Пирея, где со времен Фемистокла базируется военный флот Эллады.

Чувствуя, как перехватывает дыхание от гордости, Герогейтон с восхищением всматривается в разноцветное скопище боевых судов. Здесь и уже устаревшие пентеконтеры и униремы, и юркие биремы, и хищные, узкие триеры, и даже несколько неуклюжих на вид, но весьма мощных и хорошо оснащенных для морского боя квадрирем и кенкерем. Сверкают на солнце ярко начищенная бронза и медь обивки таранов, огромные рисованные глаза на красных, черных, желтых боках судов подмигивают проходящим мимо Пирея торговым кораблям, резные акростоли в носовой части судов поражают вычурностью и красотой, а расписные статуи Минервы под акростолями распластались в стремительном полете над ласковыми теплыми волнами гавани.

Кое-где в суете и криках поднимают паруса, чтобы отправиться в очередной морской дозор или сопровождать караваны купеческих судов в дальние страны; багряные и белые полотнища парусов полощутся горделиво на высоких мачтах, посверкивая на солнце золотым шитьем, – молитвы богу.

Посейдону, посвятительные надписи, пророческие изречения мудрецов перепле-таются на парусах причудливой золотой вязью, отражаясь в воде.

Но вот наконец позади остаются скалистые заливы Мунихия и Зея с укреплениями вдоль берегов, и триера подходит к пристани для торговых кораблей главной гавани Пирея у восточного берега – Канфаросу. Герогейтон блаженно щурится, тонкие губы растягиваются в улыбке. Он с жадностью вслушивается в многоголосый и разноязыкий гам Эмпория и Дигмы, где приезжие купцы выставляют образцы товаров для оптовых сделок. Обширные склады, доки, арсеналы, торговые суда самых разных конструкций и грузоподъемности; мускулистые грузчики сгружают лес, пифосы с соленой рыбой, словно муравьи бегут по узким шатким трапам с кожаными мешками на спине, с шуршащим в них чистым и сухим зерном… И в них все это многообразие звенит, кричит, грохочет, благоухает смесью невообразимо приятных и непонятных запахов, долетающих даже до главной площади Пирея Гипподамии, названной в честь архитектора Гипподама Милетского, составившего план застройки гавани. От площади тянется широкая улица к храму Артемиды, как ласточкино гнездо прилепившегося высоко над морем на скалах Мунихии.

Возница, щуплый, морщинистый, словно сушеный финик, равнодушно сует за щеку обол – плату за проезд из Пирея в Афины, щелкает длинным кнутом, и повозка, выписывая колесами причудливые зигзаги по невообразимо пыльной дороге, катит со скрипом вдоль длинных стен, сложенных из кирпича-сырца. Герогейтон морщится, как от зубной боли, скрючившись на узкой и жесткой деревянной скамейке, пытается укрыться от назойливой пыли – она коварно заползает под одежду и набивается в нос, – но в конце концов смиряется с временными неудобствами, и благодушное настроение снова возвращается к нему и уже не покидает до самых Афин.

А вот и Дипилион – Фриасийские ворота, главный вход в город. К ним устремились три шумные и пыльные дороги: в Беотию, Аллея Академии и дорога в Пирей. Только одна из них, Аллея Академии – по ней обычно идут процессии в дни Великих Дионисий, – радует глаз зеленью ровно подстриженных деревьев на обочинах. Повозка медленно втягивается в мрачный коридор Дипилиона, длиной около сотни локтей; над ним грозно нависают две сторожевые башни, а в конце виднеются окрашенные в светлые тона внутренние ворота; миновав их, путник наконец вступает в Афины.

Герогейтон долго любуется крытым городским фонтаном, рассыпающим мириады тоненьких, сверкающих хрусталем струек, потом не спеша идет к древнему гимнасию[74] Помпейону с вымощенным мраморными, тщательно полированными плитами двориком. Затем, миновав.

Помпейон, направляется к городской агоре по главной торговой улице – Дромосу. Зазывалы у дверей лавок, стараясь перекричать друг друга, предлагают товары: горы свежайшего мяса, огромные корзины с еще трепыхающейся рыбой, круги белого сыра, овощи и фрукты, вина на любой вкус, оливковое масло. Все это изобилие вызывает голодный спазм у жреца, и он, махнув рукой на всяческие приличия, заходит в харчевню, источающую запахи подгоревшего масла, лука и свежеиспеченного хлеба. Герогейтон, смущаясь своего дорогого белого хитона[75], особенно ярко выделяющегося на фоне закопченных стен, торопливо проходит мимо завсегдатаев харчевни, садится в дальнем углу, заказывает дешевое кислое вино и две небольшие лепешки с мясом и сыром. Но ест не торопясь, смакуя каждую крошку, и почему-то отвратительное вино убогой афинской харчевни кажется ему во сто крат вкуснее дорогих заморских вин из подвалов храма Аполлона Дельфиния в Ольвии…

Приятные воспоминания главного жреца обрывает хриплый заискивающий голос Ксантиппа, владельца камнерезной мастерской, куда и направлялся в этот день Герогейтон. Задумавшись, он не заметил, как очутился на окраине Ольвии, где у большой кучи мраморных глыб, наваленных в беспорядке около невысокого каменного заборчика, отделяющего довольно просторный двор мастерской от улицы, виднелась узкая калитка и деревянные ворота. Ксантипп, нескладный, длиннорукий человек, с темным от мраморной пыли лицом, недавний резчик по камню, разбогатевший по милости царя сколотов Скилура – повелитель варваров щедро платил за свои заказы для украшения городов Неаполиса и Напита, – провел знатного гостя под навес, где стучали молотки камнетесов.

– Как мой заказ? – спросил Герогейтон, поприветствовав ремесленников, поднявшихся при его появлении.

– Почти готов, многомудрый… Эй, Батт! Где ты там! Поди сюда.

На зов Ксантиппа из глубины двора появился кряжистый резчик.

– Слушаю, хозяин, – кланяясь Герогейтону, обратился он к владельцу мастерской.

– Покажи заказ…

Батт неторопливо вышагивает по грубо тесаной брусчатке двора к небольшому зданию, где работают лучшие мастера камнерезного дела, бывшие напарники Ксантиппа. Их, кроме Батта, еще двое.

Герогейтон подходит к рабочему месту Батта, где лежит хорошо полированная плита серого мрамора с еще неоконченной надписью. «При жреце Герогейтоне совет и народ постановили двадцатого числа, – безвучно шевеля губами, читает главный жрец, придирчиво замечая малейшие неточности обработки. – Гефестодор, сын Диогена, предложил. Так как Дионисий, сын Тагона, херсонесит, вообще благосклонным пребывает к народу и, в частности, к гражданам, прибывающим в Херсонес, услуги оказывает…».

– Когда будет готово? – спрашивает жрец у Батта.

Тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, отвечает.

«…Произведенные расходы на его написание оплатить архонтам, – Герогейтон незаметно для окружающих кривит губы в хитроватой улыбке: на этот раз архонтам не удалось отвертеться от уплаты за работу. – Призвать на угощение в святилище Аполлона на завтра…» Тут улыбка исчезает с его лица, и он озабоченно подсчитывает в уме, во что обойдется казне храма при теперешней дороговизне обязательное пиршество по случаю торжественной церемонии чествования Дионисия.

Здесь архонты на уступку не пошли…

– Хорошо, – коротко бросает Герогейтон, и довольные похвалой Ксантипп, а за ним и Батт облегченно вздыхают: главный жрец храма Аполлона Дельфиния заказчик придирчивый.

А Герогейтон тем временем рассматривает законченный барельеф из плотного белого мрамора. На нем вырезаны фигуры пяти мужчин перед алтарем и женщины с чашей. Резная надпись окрашена в красный цвет: «Бывшие ситонами Феокл, сын Фрасиадама, Деметрий, сын Феокрита.

Афеней, сын Конона, Навтим, сын Героксена, при секретаре Афенодоре, сыне Демагора, это изображение Герою Внемлющему посвятили». Герогейтон хмурится и, попрощавшись с резчиками и Ксантиппом, возвращается той же дорогой в храм. Афеней, сын Конона… Сын блудной рабыни и одного из самых уважаемых граждан Ольвии, оставившего Афенею немалые богатства.

Герогейтону пришлось в свое время изрядно поупражняться в риторике перед городским советом, чтобы по настоятельной просьбе бездетного Конона (подкрепленной весьма внушительной суммой пожертвований храму Аполлона Дельфиния) свершился акт усыновления и предоставления гражданских прав незаконнорожденному полуварвару. (Впрочем, и тогда, а тем более теперь.

Герогейтон очень сомневался в причастности дряхлого Конона к появлению на свет Афенея – тот был похож на кого угодно, только не на своего отца. Но эти соображения главный жрец держал при себе, не забывая, за сколько талантов серебра благочестивый Конон приобрел наследника…).

Афеней вырос дерзким и самонадеянным. Правда, в известных способностях на купеческом поприще ему нельзя было отказать. Не зря граждане Ольвии избрали его в свое время ситоном. Но главный жрец знал через своих тайных осведомителей, доносивших, что удачливый купец Афеней не весьма чист на руку и свои богатства умножает, мягко говоря, весьма необычными способами, разнюхай о которых совет архонтов, ему бы не поздоровилось. И все же Герогейтон не торопился поделиться своими соображениями с правителями Ольвии, ясно отдавая себе отчет в том, что и ему придется держать ответ за проделки Афенея, так как он приложил немало усилий в становлении этого незаконнорожденного выскочки. Время терпит… К тому же Афеней не забывал регулярно посылать ценные дары храму Аполлона Дельфиния, что в какой-то мере примиряло главного жреца с отпрыском Конона.

Но основное, о чем не забывал Герогейтон и что оправдывало Афенея в его глазах, было то, что рыжебородый купец давно и основательно вел тайную войну со сколотами и царем Скилуром, из-за которого ольвиополиты терпели большие убытки в торговле. Подчинив Ольвию, хитроумный царь скифов не стал включать ее в состав своего государства, верно решив, что будет больше проку, если все останется по-старому, за исключением распределения доходов от торговли хлебом. А ольвийскую бухту царь Скилур приспособил для стоянки недавно созданного военного и торгового флота сколотов. При его помощи мудрый варвар закрепил свое положение среди припонтийских государств и заставил их считаться со своими требованиями в значительно большей мере, чем его предшественники. Поэтому главный жрец храма Аполлона Дельфиния и закрывал глаза на недостойные звания гражданина Ольвии поступки Афенея: что идет во вред врагу, то приносит пользу городу. А для этого все способы хороши.

Проводив взглядом небольшой отряд скифов во главе с воином на прекрасном мидийском скакуне – варвары не спеша проследовали к городским воротам, – Герогейтон тяжело вздохнул, чувствуя, как остатки хорошего настроения покидают его, и вошел в храм. Навстречу ему поспешил младший жрец, исполнявший обязанности секретаря. Сложив руки на животе, он склонил голову перед Герогейтоном.

– Что там у тебя? – резким тоном спросил Герогейтон.

– Гость. Ожидает, – кивнул в сторону внутреннего дворика секретарь – он был весьма немногословен, и в некоторых случаях это раздражало не по годам подвижного и энергичного главного жреца.

– Ну! – прищелкнул пальцами от нетерпения Герогейтон.

– Не знаю. Из Тиры, – понял его секретарь и ответил лаконично сразу на три вопроса: имя, по какому делу и откуда.

Стараясь унять внезапно нахлынувший приступ гнева, главный жрец пробормотал чуть слышно начальные слова молитвы Аполлону и прошел в глубь храма.

Невысокий худощавый мужчина в дорожном платье, представляющем смесь удобной для путешествий одежды припонтийских варваров и эллинов-колонистов, задумчиво прохаживался по дворику. Густые волнистые волосы обрамляли красивое смуглое лицо с небольшой бородкой, глубоко посаженные глаза поражали выражением острого ума и грустной сосредоточенности.

Обменявшись приветствиями с Герогейтоном, странный гость бросил быстрый взгляд на неподвижную фигуру, маячившую позади жреца. Герогейтон понял этот довольно выразительный намек и отослал секретаря, чтобы тот позаботился об обеде. Удовлетворенный проницательностью главного жреца, гость поблагодарил его легким поклоном.

– Мое имя Тихон, – негромко представился он главному жрецу.

Герогейтону понравилась непринужденная манера поведения гостя: почтительность и в то же время чувство собственного достоинства. Они обменялись приветствиями, немного выспренними, но вполне соответствующими данному случаю. Герогейтон попытался вспомнить, откуда ему известно имя гостя, – на эллина он не был похож, но безукоризненное построение фраз и чистота произношения могли сделать честь любому известному оратору Эллады.

Как бы подслушав мысли жреца, Тихон вытащил из одежды маленький пергаментный свиток с восковой печатью и протянул его Герогейтону. При взгляде на печать жрец почувствовал легкий озноб – это была личная печать царя Понта Фарнака I! Ознакомившись с содержанием короткого послания за подписью царя Фарнака, жрец с почтением поклонился Тихону: теперь он знал, какой гость посетил храм Аполлона Дельфиния – имя переводчика-тавра имело большой вес в припонтийских колониях эллинов.

– Для всех остальных я гражданин Тиры по имени Тисамен, прибывший в Ольвию для поклонения Аполлону Дельфинию, – тихо проговорил тавр.

Герогейтон понимающе кивнул и внутренне насторожился: слишком значительной фигурой при дворе Фарнака I Понтийского был Тихон, чтобы разъезжать без важного дела и вдобавок тайно по землям, подвластным царю Скилуру.

– Великий царь Фарнак, да продлят боги годы его жизни, – начал Тихон, внимательно наблюдая за реакцией главного жреца, – высоко ценит мудрость и ум твои, Герогейтон…

Главный жрец невозмутимо слушал. Его лицо застыло маской почтительного внимания к словам полномочного посланника могущественного царя Понта, и лишь все еще по-молодому зоркие глаза вспыхнули изнутри россыпью колючих искорок – начало речи Тихона было весьма лестным. Но, хорошо зная царя Фарнака как человека, который для достижения своих целей искусно манипулировал довольно обширным арсеналом дипломатических и других, иногда сомнительного свойства средств, Герогейтон еще больше насторожился, чтобы не попасть впросак.

– Безграничное доверие к тебе, о мудрый, побудило царя Понта просить у тебя помощи и совета в делах, касающиеся не только Синопы, – тем временем продолжал Тихон, – но и в не меньшей мере Мелитополя.

У Ольвии было три названия: Борисфен – старое, Ольвия – в переводе Счастливая – новое, полученное апойкией после смерти ойкиста[76]; и Мелитополь – по имени метрополии[77], нередко фигурирующее в самых торжественных гражданских актах. Как понял проницательный жрец, Тихон этим хотел подчеркнуть неразрывную, кровную связь Синопы и Ольвии, основанных выходцами из Эллады, и значимость того, что предстоит обсудить ему совместно с Герогейтоном.

– Мне поручено сообщить тебе о некоторых тайных – пока тайных, – с нажимом сказал Тихон, – договорных обязательствах Понта.

Жрец теперь не сомневался, что дело у Тихона к нему действительно серьезного свойства, так как дипломатические тайны Фарнак всегда держал под семью замками и разгласить их могли вынудить царя только чрезвычайные обстоятельства.

– Но мне хотелось бы получить гарантии, что мои слова попадут только в твои уши, о мудрый.

Герогейтон в душе восхитился этим тавром, – будучи варваром, он был больше эллином, нежели многие выдающиеся гражданне Эллады, как по уму, так и по умению с тактом выполнять поручения деликатного характера; судя по всему, Тихон прекрасно знал о совершенной системе прослушивания в храмах и тонко намекнул на это обстоятельство главному жрецу. Не говоря ни слова, только легким наклоном головы выразив согласие, Герогейтон провел гостя в свои комнаты, где уже был накрыт обеденный стол.

К разговору о поручении царя Понта переводчик-тавр возвратился только после обеда, на пустынном берегу Гипаниса, куда они отправились на прогулку.

– Царь Понта Фарнак I заключил договор с городом Херсонесом… – спокойным бесцветным голосом Тихон разъяснил жрецу смысл договорных обстоятельств обеих сторон.

Когда Герогейтон услышал о присоединении к этому договору царя роксолан Гатала, он почувствовал, как от такой неожиданной новости у него вспотели ладони. Какие выгоды из этого может извлечь Ольвия, он пока не представлял, но чувствовал, что назревают – в скором времени или отдаленном будущем – весьма значительные события, способные изменить соотношения сил на припонтийской политической арене.

Главному жрецу вдруг захотелось уединиться и хорошо обдумать услышанное, но Тихон, довольный произведенным впечатлением, конечно же не хотел упускать выгодный момент для достижения главной цели, ради которой он пустился в столь рискованное путешествие. Тихону нужно было, что называется, выжать предварительное согласие у этого прожженного хитреца, пользуясь некоторой сумятицей в его голове – переводчик-дипломат знал, что Герогейтон данное по какому-либо поводу слово держит неукоснительно. Это обстоятельство и еще то, что старый жрец имел обширные связи со своими собратьями по ремеслу, а также среди купцов-ольвиополитов и купцов других припонтийских колоний Эллады, и сыграло решающую роль в выборе царем Фарнаком подходящей кандидатуры для осуществления своих далеко идущих замыслов.

– А теперь самое главное… – Тихон умолк на мгновение, как бы собираясь с мыслями. – Нужна твоя помощь в очень важном деле. Царь Скилур прибрал торговлю хлебом к своим рукам. При этом, получив выход к морю благодаря некоторой… ну, скажем, благожелательности (правда, вынужденной) к скифам со стороны ольвиополитов, царь Скилур создал мощное государство, ставшее явлением нежелательным не только для припонтийских апойкий, Боспора, но и для царя Понта. Создалась угроза полного подчинения Таврики варварами, – не моргнув глазом, тавр назвал скифов таким не очень лестным и благозвучным прозвищем, словно сам не принадлежал к этим презираемым надменными эллинами «варварам». – И не только Таврики…

– Согласен, – не колеблясь, подтвердил Герогейтон: полномочный посланник царя Фарнака в сжатом виде выразил его мысли; о них главный жрец предпочитал не распространяться даже в узком кругу друзей и приближенных.

– Мы не можем допустить, чтобы снова возродилось государство, подобно созданному царем Атеем – еще одного Филиппа Македонского, боюсь, найти будет сложно. Поэтому, по поручению царя Фарнака, осмелюсь предложить план борьбы против царя Скилура.

– Я слушаю, – оживился Герогейтон.

– Итак, первое: отрезать часть хлебного потока, проходящего через руки Скилура. Сделать это, если все хорошо продумать, не очень сложно. Посулить племенным вождям, подвластным царю скифов, хорошую плату за зерно – значительно большую, чем он им платит, а вернее отбирает в виде дани – и обеспечить скрытную доставку скупленного хлеба в определенные места на берегу Понта Евксинского, откуда его будут забирать наши торговые суда. Для охраны этих зерновых караванов, – понял Тихон беспокойный жест Герогейтона, – будут привлечены мощные отряды царя роксолан Гатала.

– Верное решение, – подумав, согласился жрец.

– И тут необходима твоя помощь, о мудрый и ува-жаемый Герогейтон, весьма необходима.

– Каким образом я могу быть полезен?

– Твои связи, – просто ответил Тихон. – Нужны купцы, готовые согласиться на такой риск.

Но – весьма выгодный для них риск. А кому, как не тебе, известно, кто из них достоин доверия.

Герогейтон промолчал, опустив глаза под взглядом Тихона.

– Так я могу доложить могущественному другу и покровителю Герогейтона о согласии главного жреца храма Аполлона Дельфиния помочь своему народу в освобождении от тирании варваров? – с нажимом спросил Тихон.

– Да… – ответил главный жрец, чувствуя, что отступать некуда: этот знаменитый варвар досконально знал каноны дипломатии и превосходно разбирался в душевных порывах собеседника.

Тихон облегченно вздохнул про себя – один из главных вопросов разрешен удачно.

– Второе: нужно вооружить отряды роксолан царя Гатала, – продолжил тавр. – Разумеется, тайно. Определенные суммы будут выделены Понтом, ну а часть – небольшая – составит вклад ольвиополитов в общее дело освобождения от скифского владычества, – безжалостно закончил свою мысль Тихон, зная наверняка, что упоминание о деньгах не очень понравится прижимистому жрецу храма Аполлона Дельфиния.

Но тот на удивление спокойно отнесся к словам Тихона, мгновенно прикинув, во что примерно обойдется это казне храма и откуда можно почерпнуть большую часть сумм.

– Мы окажем помощь, – подтвердил свое согласие жрец.

– И третье: надо склонить на нашу сторону вождей сатархов. У них имеется достаточно внушительный флот, чтобы блокировать суда царя Скилура в ольвийской гавани. Для этого тоже потребуются на первых порах определенные суммы. Мы попытаемся привлечь к этому делу и Боспор – он не менее Понта заинтересован в разгроме варваров Скилура.

Герогейтон слегка поморщился – жадных и необузданных сатархов он не любил и презирал всей душой. К тому же жрец сознавал, что основная тяжесть в этих переговорах ляжет на его плечи, а значит, ему-то на первых порах и придется раскошелиться, так как по его сведениям казна Боспора как две капли воды напоминала ольвийскую: постоянно пустовала из-за непомерно большой дани, которую вынудил боспорцев платить скифам царь Скилур. Но выбирать не приходилось, и, поколебавшись, жрец признал доводы Тихона рузумными и согласился, скрепя сердце, быть посредником Понта в переговорах с сатархами.

– Позволь мне от имени царя Фарнака I Понтийского выразить тебе, о многомудрый, глубочайшую признательность, – с низким поклоном поблагодарил Тихон старца.

– А скажи мне, Тихон, почему царь Фарнак не хочет послать войска, чтобы одним ударом покончить с владычеством Скилура в Таврике? Думаю, в этом случае и Боспор не останется в стороне, – вопросительно посмотрел жрец на тавра.

– Мы об этом думали. И решили, что такой возможности у нас пока нет… – ответил Тихон, хмурясь.

Герогейтон понял недосказанное: внутренние волнения среди подвластных Понту племен и, главное, происки тайных врагов царя Фарнака, уже не раз покушавшихся на его жизнь, заставляли предусмотрительного властелина держать свои войска в полной боевой готовности в основном около Синопы.

– И еще одно, – неожиданно смиренно обратился тавр к Герогейтону. – Мне лично очень нужна твоя помощь…