ГЛАВА 20.

Лес дышал полной грудью, словно притомившийся великан. Порывы ветра теребили молодой дубняк, срывали желтые листья с белокорых берез и, залетая в чащобы, дробились о мощные узловатые ветки старых дубов – они, сознавая свою силу, небрежно отмахивались лакированной зеленью листьев. Над небольшим озером склонились измученные зноем вербы, устало перешептываясь и укоризненно покачивая гибкими ветками, которые никак не могли дотянуться до воды: озеро пересохло, и лишь посередине темнела лужа, поросшая осокой. Дно озера покрылось сетью глубоких морщин, а у берегов ржавыми щетками торчали камыши; среди них кое-где виднелись протоптанные лесными обитателями тропки.

Небольшой участок берега зарос высокими кустами лесного ореха; сплетаясь с травой и терновником, они образовали неодолимое для человека препятствие. Сквозь эту чащобу можно было пройти, только прорубив просеку. Но тем не менее в глубине орешника, неподалеку от берега озера, кто-то бродил: трещали ветки, словно в лихорадке тряслись шершавые листья, и падали вслед за гроздьями дозревших орехов на землю.

Стадо диких свиней численностью до трех десятков голов неторопливо и обстоятельно лакомилось сладкими душистыми ядрышками. Степенные самки, окруженные молодняком, старательно рылись в толстом слежавшемся слое прошлогодних листьев, выискивая орехи и мелкую подземную живность. Изредка они раздраженно отгоняли не в меру прытких полосатых поросят – повизгивая и суетясь, они выхватывали у них лакомую добычу едва не изо рта. Два огромных самца, лениво ковыряясь длинными желтыми клыками в земле, были настороже: то один, то другой часто замирал в полной неподвижности, прислушиваясь. В такие мгновения маленькие бессмысленные глазки секача полнились неожиданной злобой, густая длинная щетина на загривке топорщилась, и тихое, но угрожающее хрюканье вмиг усмиряло расшалившийся молодняк. Несколько самцов- подсвинков держалось поодаль, с почтением прислушиваясь к вожакам, прокладывающим дорогу через заросли и каким-то непонятным образом ухитрявшимся находить удобные лазейки среди сплошной живой изгороди.

Наконец стадо выбралось на одну из тропок, ведущих к озеру. И вскоре, подгоняемые зноем и жаждой, дикие свиньи бултыхались в луже.

Вдруг вожаки забеспокоились, подали сигнал тревоги; разбрызгивая жидкую грязь, свиньи устремились к зарослям. Но скрыться в спасительной чащобе не успели: берега озера огласили крики и свист охотников, в воздухе замелькали стрелы и дротики. Несколько молодых самок и подсвинков были убиты сразу. Такая же участь постигла и почти всех поросят, но оба вожака и самки постарше – их толстая кожа словно щит отражала не очень метко пущенные в спешке стрелы – успели прорвать цепь охотников и невредимыми скрылись в лесу. Охотники-сарматы – среди них были Дамас и Карзоазос, в азарте устремились вслед за дикими свиньями, не щадя коней…

Скудный паек, получаемый сарматами, осадившившими Атейополис, уже не раз вызывал недовольство простых воинов. Правда, до открытого бунта дело пока не доходило – сарматы в основном шептались да подзуживали друг друга, – но даже самоуверенный Дамас начал сознавать, что случись еще раз крупная неудача с большими потерями во время очередного штурма или еще одна удачная ночная вылазка сколотов – и беды не миновать. Военачальники давно уже косо посматривали на Дамаса, обозленные расправой над своим товарищем, отряд которого попал в засаду сколотов. На военных советах, объединившись, они угрожали вождю языгов возвращением вместе с отрядами в родные кочевья, если тот не найдет возможности в ближайшее время взять Старый Город приступом.

Дамас ярился, отвечал на угрозы военачальников бранью, те хватались за мечи, и тогда невозмутимый Карзоазос принимался растаскивать и уговаривать спорщиков – они с некоторых пор стали походить на взбесившихся псов. Но успокоить их удавалось только в том случае, когда Карзоазос обещал выделить в общий котел продовольствие из своих запасов.

Оголодалое воинство сармат в поисках пищи забыло даже страх перед таинственными лесными зарослями и полноводным Борисфеном. Каждый день небольшие отряды самовольно покидали лагерь и по нескольку дней пропадали в лесах в поисках дичи, или же пытались ловить рыбу в озере и реке, что не всегда приносило успех, так как кочевники имели о рыбной ловле довольно смутное представление. Но голодный желудок был в этом деле лучшим помощником и учителем. Впрочем, это не значило, что удачливый рыболов или охотник мог со спокойной душой насладиться плодами своих трудов. Иногда ему доставались только кости, в лучшем случае объедки: военачальники не брезговали ничем и, пользуясь правом сильного, отбирали добычу; бывало, что и вместе с головой какого-нибудь строптивца.

Совсем неожиданно для Дамаса сарматам очень помог эллин-лазутчик Афеней – он привел в лагерь большой обоз с зерном. Правда, на этот раз он все-таки заставил раскошелиться Дамаса; тот при виде повозок с хлебом тут же в полном умилении принес жертву богам и на пиршестве по этому случаю обхаживал купца как красную девицу, что было совсем на него не похоже. Но этим не закончились благодеяния Афенея: по окончании пиршества он произнес заздравный тост в честь вождя языгов и сообщил собравшимся новость, на миг лишившую всех дара речи.

Оказалось, что на подходе еще один караван, на этот раз груженный необычным для сармат оружием осадных боев, метательными машинами эллинов – баллистами, скорпионами и катапультами. И отрядом наемников для их обслуживания, так как сарматы не умели пользоваться весьма грозными по тем временам боевыми машинами.

В честь Афенея и была устроена большая охота на диких свиней; их местонахождение указал Одинокий Волк. Правда, купец в охоте участия не принял, сославшись на усталость после дороги и слабое здоровье, что, впрочем, не очень огорчило вождя языгов, предвкушавшего скорую победу над сколотами.

Дикий кабан, один из вожаков стада, ломился сквозь заросли, не выбирая дороги. Неуемный охотничий азарт подстегивал вождя языгов, и он, далеко опередив скакавших вслед за ним телохранителей и Карзоазоса, наконец догнал зверя. Дротик, брошенный языгом, застрял в жирной спине секача и разъярил загнанного зверя.

Развернувшись, тот словно живой таран, ударил клыками под брюхо скакуна Дамаса, и конь опрокинулся на бок, придавив замешкавшегося вождя языгов. Злобно урча и повизгивая, кабан яростно рвал внутренности хрипевшего в агонии животного; только это спасло Дамаса от немедленной смерти. Он с трудом выполз из-под скакуна и, припадая на подвернутую ногу, попытался отбежать в сторону. Но кабан тут же оставил коня и бросился на Дамаса. Вождь изо всей силы рубанул мечом рассвирепевшего зверя, но острое лезвие оставило на голове кабана только узкую кровавую полоску. И в следующее мгновение клыки зверя располосовали кожаные шаровары сармата, бросив Дамаса в кустарник.

Выпучив в смертельном ужасе глаза, нечленораздельно крича, вождь языгов ворочался под зверем, пытавшимся клыками разорвать крепкую кольчугу. Дамасу удалось вытащить нож, и он несколько раз ткнул наугад в брюхо зверя, пытаясь попасть в сердце – и неудачно: заливая кровью тело языга, кабан продолжал с катать его по кустарнику.

Неожиданно зверь оставил Дамаса и метнулся на одного из телохранителей, первым прискакавшим на выручку. Тот попытался поразить кабана дротиком, но, как и у Дамаса, дротик застрял в спине зверя, не причинив ему большого вреда. Телохранителю повезло меньше, чем вождю: так же, как и Дамаса, опрокинув вместе с лошадью, кабан первым делом набросился на него, и легкий кожаный панцирь под клыками зверя превратился в окровавленные лохмотья.

Тем временем Дамас встал на ноги, и, придерживаясь за стволы деревьев, заковылял в глубь леса, стараясь не смотреть на кабана, терзавшего телохранителя. Но зверь опять бросился на вождя языгов, уже и не пытающегося сопротивляться, а только прикрывающего лицо и голову остатками плаща.

Карзоазос подоспел вовремя: зверь уже готовился вонзить клыки в шею Дамасу – предводитель сарматского воинства совсем обессилел и лежал, уткнувшись лицом в землю. Военачальник аланов, опытный охотник на диких кабанов, в изобилии водившихся возле его кочевья, по-кошачьи легко и мягко спрыгнул на скаку возле разъяренного зверя и как всегда спокойно, но молниеносным и точным ударом, вогнал вожаку стада меч прямо в сердце…

Удачная охота не радовала сармат: телохранитель Дамаса умер, не приходя в сознание, а вождя языгов пришлось везти на плащах между двух коней. Правда, на удивление всем, он отделался неглубокими ранами на ногах и левой руке, но изрядно помятое при падении с лошади тело давало о себе знать ноющей болью, и после недолгих уговоров вождь языгов согласился продолжить путь к лагерю в наскоро сооруженных носилках.

Но на этом несчастья охотников не закончились: когда все собрались вместе, обнаружилось, что исчез один из знатных воинов племени аорсов, сопровождавший своего военачальника. Попытки разыскать его ни к чему не привели, и суеверные сарматы поспешили покинуть враждебные им лесные дебри, решив, что все их злоключения – проделки злых духов, воплотившихся в образе огромного вожака стада, растерзавшего телохранителя и ранившего вождя. К туше кабана охотники даже не прикоснулись…

Солнце клонилось к горизонту. Длинные тени перечеркнули измятую, выгоревшую на солнце траву, росшую на поляне, где совсем недавно шла схватка Дамаса с диким кабаном. Щетинистая, в пятнах засохшей крови туша зверя валялась около кустов на краю поляны. Лисий выводок во главе со взъерошенной и исхудавшей старой лисой, позабыв осторожность, лакомился внутренностями скакуна Дамаса (мясо охотники забрали с собой), не решаясь подойти к мертвому кабану, над которым уже кружило воронье – в его неподвижной позе им чудилась скрытая угроза.

Примешиваясь к извечному чувству страха перед могучим зверем, она удерживала хищников от попыток отхватить более лакомый кусочек, чем внутренности, копыта и голова коня.

Вдруг лиса отрывисто тявкнула, и рыжие лисята мгновенно скрылись среди лопухов, буйно разросшихся в тени молодого липняка. Какое-то время на поляне царила тишина. Но вот послышались осторожные шаги, кустарник зашевелился; затрещали сухие ветки, и к кабану неторопливо подошел кузнец Тимн. Он был одет в те же собачьи шкуры мехом наружу, но оружия у него прибавилось: на широком боевом поясе вместе с акинаком, подаренным ему на прощание Авезельмисом, висели дорогой сарматский меч и нож с богато украшенной золотом рукояткой. Его снаряжение и вовсе не гармонировало с дикарскими одеждами; дальнобойный сложный лук, изготовленный из дерева разных пород и рога, радовал глаз вычурной резьбой на щечках, а тонкая, хорошей выделки кожа, ею был обтянут деревянный каркас горита – подчеркивала красоту золотых чеканных пластин, прикрепленных к лицевой поверхности футляра.

Тимн присел на корточки возле секача и быстрыми ловкими движениями принялся свежевать брошенную сарматами добычу. Вскоре лучшие куски туши перекочевали во вместительный кожаный мешок, и кузнец, удовлетворенно вздохнув, присел на поваленную лесину.

После выздоровления и ухода от Авезельмиса Тимн несколько раз пытался пробраться в Старый.

Город под прикрытием ночной темноты. Но если сколоты очень бдительно охраняли валы, то сарматы не менее зорко следили за окрестностями Атейополиса, чтобы не дать возможности защитникам ускользнуть и привести подмогу. И несмотря на то, что Тимн знал почти все удобные лазейки и проходы как в лагере сармат, так и через укрепления сколотов, его попытки не увенчались успехом, а последняя едва не стоила жизни.

Отчаявшись, кузнец стал охотиться за сарматами, имевшими неосторожность заблудиться в лесу в поисках дичи: около десятка скальпов украшали пояс разведчика сколотов. Среди этих кровавых боевых трофеев был скальп и знатного воина-аорса, потерявшегося на охоте, а вместе с ним его меч и горит с луком.

Тихий, чуть слышный свист где-то в глубине лесных зарослей заставил Тимна броситься в кустарники. Подхватив на плечи мешок с мясом кабана и пригибаясь пониже к земле, он ужом проскользнул сквозь просветы в зеленой завесе и скрылся в лощине…

– О-о, нас опередили! – высокий черноволосый человек с грубым квадратным лицом ткнул дротиком в кабанью шкуру.

– Как опередили? – встревожился Одинокий Волк и почти бегом приблизился к черноволосому.

– Смотри сам…

Тишину вечерней поры нарушил гвалт: около двух десятков бандитов Одинокого Волка окружили освежеванную кабанью тушу.

– Тихо! – гаркнул Одинокий Волк на своих не в меру расшумевшихся подручных и, опустившись на корточки, долго рассматривал едва видимые даже опытному глазу следы Тимна.

– Ну что? – спросил его черноволосый.

– Старый знакомый… – хищно оскалил зубы Одинокий Волк, поднимаясь на ноги. – Старый знакомый, Черный Лис…

– Что ты имеешь в виду? – Черный Лис тряхнул за плечо застывшего в раздумье Одинокого Волка.

– А то, что хотел бы его видеть, – ответил тот. – Помнишь, как кто-то опозорил нас перед хозяином? В степной балке…

– Да ну? – Черный Лис присел и тщательно принялся рассматривать землю вокруг туши.

– Видишь? – Одинокий Волк показал на землю, где среди сухостоя виднелись небольшие клочки серой собачьей шерсти.

– Похоже, что он… – Черный Лис еще раз ощупал землю, затем поднялся и подошел к поваленной лесине, где отдыхал Тимн, – там тоже лохматились шерстинки из одежды кузнеца. – Затоптано здесь все, трудно разобрать… Но шерсть… Одет в собачьи шкуры… Кто бы это мог быть?

– Кто – меня это меньше всего волнует. Но мы должны его найти и рассчитаться сполна, – Одинокий Волк хлопнул ладонью по рукоятке ножа, подвешенного к поясу. – Медведь!

Из толпы бандитов выступил вперед человек невысокого роста, но с плечами неимоверной ширины. Его длинные, почти до колен, руки беспокойно шевелились, словно Медведь нащупывал что-то невидимое глазу. Приплюснутый нос бандита нависал над верхней гу- бой – казалось, что рот у него отсутствует.

– Что прикажешь? – прохрипел он, не поднимая глаз на Одинокого Волка.

– Возьми троих и иди по следу. Добудь мне его живым или мертвым. Нет, лучше живым. Слышишь, живым! – подчеркнул Одинокий Волк, заметив, как хищно блеснули глаза Медведя из- под густых лохматых бровей – тот любил убивать без оружия; настигнув очередную жертву, бандит давил ее, словно удав, своими страшными лапищами и при этом смеялся, как помешанный.

– Умгу… – недовольно промычал в ответ Медведь: но тут же стушевался под взглядом.

Одинокого Волка, единственного человека, перед которым испытывал необъяснимый страх.

– Живым… – еще раз повторил Одинокий Волк угрожающим тоном.

– Ясно, – Медведь обернулся к остальным бандитам – те молча стояли позади, жадно поглядывая на все еще приличное количество мяса у ног вожаков. – Ты, ты… и ты… – тыкая пальцем в своих товарищей, он отобрал помощников и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к зарослям по следу Тимна.

– А мы завтра навестим Авезельмиса, – скривился Одинокий Волк, вспомнив свою последнюю встречу с отшельником. – Его один глаз видит в лесу больше, чем все наши вместе. Гляди, подскажет что…

* * *

Хижина Авезельмиса, казалось, еще больше вросла в землю. Старик сидел у костра, задумчиво всматриваясь в дрожащие языки пламени. Непривычная грусть затаилась среди морщин, глаз подернулся слезной поволокой, горб под безрукавкой топорщился больше обычного. Возле него стоял котелок с уже успевшей остыть похлебкой, лежала и разломанная ячменная лепешка, облепленная деловитыми муравьями.

Он даже не обернулся на звуки шагов Одинокого Волка и его подручных, только черты лица приобрели твердость и невозмутимость.

– Встречай гостей, Авезельмис, – Одинокий Волк недобро ухмылялся.

– Гостям я всегда рад, – сдержанно ответил старик, не поднимая головы.

– Ой ли? – Одинокий Волк склонился над Авезельмисом. – А где угощенье, вино?

– Вино у меня не водится, а угощенье – садись, чем богат…

– Гы-гы-гы… – засмеялся Одинокий Волк. – Не прибедняйся, старый плут. Если хорошо поискать, гляди и сыщется бурюк-другой горячительного зелья. Уж я-то знаю…

– Не гневи богов, Одинокий Волк, – старик поднялся на ноги и с презрением посмотрел на толпу бандитов.

– Хо-хо, он опять за свое! – Одинокий Волк плюнул в костер. – Плевать мне на твоих богов!

Вот так – тьху! – еще раз сплюнул. – Ну что, где они, твои защитники?

Бандиты одобрительно загоготали, вторя вожаку.

– Что тебе нужно? – не обращая внимания на выходку бандита, спросил Авезельмис.

– А совсем немного. Вино… и кое-какие сведения. Ты ведь вещун, Авезельмис. Вот и подскажи, кто, кроме нас, в лесу шастает? У меня к нему разговор есть…

– Повторяю, вино не держу. И твои заботы меня не интересуют.

– Ну-ну! – Одинокий Волк неторопливо вытащил нож и многозначительно повертел им перед лицом старика. – Так недолго и скальп потерять… Ты все-таки подумай, Авезельмис, со мной шутки плохи.

– Слушай, Одинокий Волк, – старик презрительно улыбнулся, – ты однажды убедился, что я умею встречать таких гостей, как твои подручные. И пугать меня не стоит: моя жизнь не дороже вон того трухлявого пня. Днем раньше, днем позже… Но моих богов ты не трогай – они не прощают обид. А теперь уходите, мне вам сказать нечего. Я не могу вам помочь.

– Не можешь или не хочешь? – мигнул Одинокий Волк бандитам – те быстро окружили старика.

– Ну так как, Авезельмис? Одумайся, старик, не то будет поздно…

– Хорошо, – коротко бросил старик. – Сейчас я вам отвечу… на все вопросы… – и твердой поступью направился к хижине; бандиты молча расступились, повинуясь знаку Одинокого Волка.

Какое-то время возле хижины было тихо. Одинокий Волк, вспомнив змей, невольно оглянулся по сторонам и взял лук на изготовку; его примеру последовали и остальные.

Сильный свист со стороны зарослей ошарашил бандитов. Они загалдели, словно воронье, пытаясь определить, откуда он послышался.

– Одинокий Волк! Я готов ответить на твои вопросы.

Одинокий Волк в испуге отпрянул, увидев позади себя высокого воина, закованного в железный панцирь с мечом в руках; большой овальный щит прикрывал его левый бок. И только присмотревшись, Одинокий Волк узнал в этом воине старика – по единственному глазу, угрожающе поблескивающему из-под низко надвинутого на лоб бронзового шлема.

– Ну так что же ты молчишь, трусливый хорек? Я жду!

Одинокий Волк, не говоря ни слова, отпрыгнул в сторону и взмахнул рукой – град стрел забарабанил о щит старика, отскакивая от железных пластин, как горох от стенки.

Старик торжествующе захохотал и бросился на бандитов, схватившихся за акинаки и ножи. Не обращая внимания на удары, старик врубился в самую гущу и с неожиданным для его лет проворством и силой обрушил меч на головы непрошенных гостей. Хриплые крики, стоны раненых, предсмертные вопли огласили окрестности – не выдержав натиска Авезельмиса, бандиты бросились врассыпную.

Первым опомнился Одинокий Волк. По его знаку лесной сброд окружил старика. Но тот, прикрываясь щитом, отбежал к хижине и, прислонившись к стене, спокойно стал ожидать рассвирепевших от неожиданного отпора бандитов.

– Арканы! – вскричал Одинокий Волк, держась позади подручных.

Зазмеились длинные черные арканы. Две петли захлестнули туловище старика, но он молниеносными взмахами клинка обрубил прочные веревки, плетенные из конских волос. И снова в воздухе замелькали стрелы…

Неожиданно лохматая бурая туша, словно камень пущенный из огромной пращи, обрушилась на бандитов. Страшный медвежий рев лишил их рассудка, и, бросая оружие, они со всех ног устремились в лесные заросли, подальше от когтистых лап и зубов разъяренного Хромуши, прибежавшего на свист Авезельмиса.

Вскоре все было кончено. Несколько мертвых бандитов валялось возле хижины в лужах крови, а издали доносился рев медведя, преследовавшего уцелевших. Устало смахнув с лица пот, Авезельмис прошелся по поляне, в горестном раздумье посмотрел на неподвижно распростертые тела, затем встал на колени у полузатухшего костра и долго молился, прижимая к груди фигурки Апи и Папая.

Возвратился Хромуша. Обнюхивая мертвых, он изредка злобно урчал и теребил лапами их одежды. Наконец Медведь подошел к коленопреклоненому Авезельмису и лег возле него, прислушиваясь к монотонной речи своего друга.

После молитвы Авезельмис первым делом замаскировал ветками и травой нору в лесу, откуда начинался тайный ход к хижине – через нее он и выбрался незаметно для бандитов. Затем перетащил тела погибших в глубокий яр, сложил их на огромную кучу хвороста и поджег. А потом, собрав немудреные пожитки, подпер дверь хижины толстой жердью, и, в последний раз окинув взглядом поляну, скрылся в чащобе, сопровождаемый верным Хромушей.