ГЛАВА 25.

Херсонесит Дионисий был прямой противоположностью чопорному Герогейтону, по прибытии в Херсонес воспользовавшемуся его гостеприимством. Невысокого роста, толстый и на удивление подвижный, он обрадовался главному жрецу храма Аполлона Дельфиния безмерно. Причина этого вскоре стала ясна. Когда после бани, распаренные и обессилевшие из-за непомерного рвения раба- массажиста, они расположились на мраморных скамьях, чтобы отведать вина из запасов Дионисия, херсонесит не стал скрывать свои замыслы, которые он предполагал осуществить с помощью Герогейтона.

– Мне нужен твой совет… – потягивая вино, начал Дионисий, испытующе глядя на.

Герогейтона маленькими круглыми глазками. Тот тяжело вздохнул про себя: опять, похоже, зайдет речь о деньгах: заботы Дионисия ему были известны еще с позапрошлого года, когда херсонесит впервые посетил Ольвию.

– Советы легче давать, чем взаймы… – Герогейтон решил быть откровенным сразу, так как казна храма Аполлона Дельфиния в данный момент не располагала достаточными суммами, чтобы удовлетворить непомерный аппетит Дионисия.

В свое время Дионисий получил из казны храма несколько талантов серебра под залог своих клеров[95] в хоре Херсонеса. Долг он возвратил вовремя с большими процентами, что, конечно же, было выгодно казне. Но теперь, когда царь Скилур явно готовил свои войска к походу на апойкии эллинов, и трудно было сказать, устоят ли они против натиска варваров (на фаланги царя Фарнака надежд было мало, как уяснил Герогейтон из разговора с Тихоном), залог может испариться значительно раньше, чем Дионисий уладит свои финансовые вопросы. И тогда попробуй предъявить счет скифам, они ограбят Дионисия до нитки, так же, как и весь Херсонес…

Поэтому Герогейтон, прибывший в Херсонес, как и предполагал Тихон, чтобы поправить денежные дела храма Аполлона Дельфиния, а вовсе не для того, чтобы выручить в очередной раз.

Дионисия, оказался в довольно затруднительном положении. Он очень рассчитывал на помощь Дионисия – тот был председателем коллегии, заведующей монетным делом Херсонеса, и являлся одним из самых уважаемых и влиятельных граждан города. Отказать ему в займе значило похоронить надежды на благополучный исход своей миссии.

И поэтому Герогейтон, как только Дионисий принялся излагать свои беды и довольно прозрачно намекать на казну храма Аполлона Дельфиния, начал лихорадочно соображать, что ответить напористому херсонеситу.

– …Прямо беда, – сокрушался Дионисий. – Половина рыбозасолочных ванн пустует, а что делать? Не иначе, как сам Посейдон гневается на Херсонес, угнал рыбные косяки от берегов. В сетях одна мелюзга бродит – кто ее купит? Рабам на прикормку разве что… Тут самый спрос на осетра, купцы из Понта с руками оторвут, но нет его; от силы двух-трех снимут за день с крючков, а до зимы, когда осетр поближе к бухте подходит и можно бить его острогой, еще, ой, как далеко…

Дионисий, смешно хлопая выгоревшими на солнце ресницами, скорчил жалобную гримасу. Казалось, он вот-вот расплачется, и Герогейтон поторопился глазами указать рабу-виночерпию на пустой кубок в руках херсонесита. Раб, мускулистый кривоногий меот, схватил киаф[96], молниеносно зачерпнул из кратера ровно столько, сколько нужно и так же молниеносно плеснул в кубок, не пролив ни капли на белоснежный хитон господина, чему немало подивился про себя Герогейтон:

«Ловкий малый. Жаль, что калека, а то непременно купил бы…» – левая рука раба, исполосованная шрамами, была скрючена; впрочем, он орудовал ею не менее сноровисто, чем правой.

Дионисий, отхлебнув глоток-другой, успокоился, заулыбался просительно:

– Выручи, как в прошлый раз…

Герогейтон, чтобы выиграть время, подождал, пока виночерпий наполнит и его кубок, затем, не глядя на Дионисия, начал издалека:

– Смутные времена нынче… – вздохнул, пожевал губами. – Плохие вести плодятся, как грибы после дождя. Варвары с силами собираются, того и гляди, не сегодня-завтра окажутся у стен Херсонеса. Сатархи торговые караваны потрошат, эллинские купцы Таврики сторониться начали – кому хочется безвременно измерить глубину морской пучины и убытки нести? Казна храма оскудела, стыдно признаться… – кручинился Герогейтон. – Торговлю хлебом прибрал к рукам царь Скилур, земельные наделы храма обрабатывать некому, ремесла приходят в упадок. Одна надежда на пожертвования. А это – капля в море. Жрецы перебиваются с хлеба на воду, в мирские забавы суетные ударились – глядишь, в какой харчевне за компанию чашу вина поднесут из уважения к сану да миску похлебки впридачу… Смутные, ох, смутные времена…

Дионисий поскучнел, нахмурился, сообразив, что разжиться у Герогейтона даже небольшой суммой для поправки дел не удастся. Кипучая энергия и завидная предприимчивость не раз ставили Дионисия, как ни странно, в весьма затруднительные положения. Обязанности председателя коллегии по чеканке монет много времени не отнимали, и Дионисий, как, впрочем, почти все уважаемые граждане Херсонеса, старался умножить свои богатства не только за счет земельных наделов, обрабатываемых рабами, но и немного приторговывая. Однако если остальные не пытались соперничать с купеческим сословием, а только пристраивали свои товары в очередной торговый караван какого-нибудь купца, за что тот получал немалые проценты с выручки, то Дионисий действовал на свой страх и риск.

Конечно, в случае удачи прибыль была неизмеримо больше, чем если бы он перепоручил продать свой товар купцам. Но удача посещала Дионисия редко. В свое время он замыслил создать собственную большую винодельню. Замахнулся широко в расчете на то, что цены на вино довольно высоки, и держатся на одном уровне, да и рынок сбыта под боком – тавры, скифы и меоты. Виноградная лоза в те годы давала ягоды в избытке, и их не успевали перерабатывать. На затраты Дионисий не поскупился – около десятка огромных давилен построил, прикупил для бродильни пифосы и амфоры в большом количестве, приобрел четыре дорогих рычажных пресса для окончательной давки отжатого ногами в давильнях жмыха… А виноградная лоза возьми, да и вымерзни – две зимы подряд в хоре Херсонеса бушевали холодные ветры, и ледяная крупа секла голую мерзлую землю немилосердно. Пришлось Дионисию продать винодельню за бесценок.

Потом он ударился в торговлю зерном. Но и тут к нему фортуна явно не благоволила: сначала сатархи нанесли урон, захватив караван с хлебом, а затем неведомые злоумышленники подожгли его хлебные склады на пристани.

Горевал Дионисий недолго и вскоре после пожара снарядил в Пантикапей несколько судов, груженных медом, пенькой и воском, закупленных оптом у таврских купцов. Выручка от этих торговых операций и позволила ему расплатиться с Герогейтоном, а также несколько пополнить звонкой монетой пустующие гидрии[97] – в них он хранил свои сбережения и прятал в погребе, вырубленном в скале во дворе дома. И все же пришлось ему понести убытки и на этом поприще, так как боспорским купцам удалось сговориться с пиратами-ахайами и наладить торговлю с Фасисом[98], откуда они начали возить лес, смолу, воск, мед и пеньку. Это сразу же сказалось на ценах.

Теперь Дионисий занялся рыбным промыслом. Дело верное, рассудил он после недолгих раздумий – соленая рыба пользовалась повышенным спросом. Но и тут жизнь внесла некоторые изменения – опять Дионисий залез в долги и терпел убытки.

– Помочь тебе можно… – Герогейтон задумчиво глядел на сникшего Дионисия. – Можно…

Дионисий оживился.

– О многомудрый! – воскликнул он, прижимая руки в груди. – Моя благодарность к тебе не знает границ!

– Но для этого мне нужна твоя поддержка, – жрец кивком поблагодарил херсонесита за бурное изъявление чувств к своей особе. – Очень нужна, Дионисий.

– В чем?

– Казна храма Аполлона Дельфиния пуста, я тебе уже говорил. Мы поистратились на благородное дело… – Герогейтон чуть помедлил, затем, понизив голос почти до шепота, доверительно продолжил: – Я открою тебе большую тайну, не предназначенную для чужих ушей…

– Конечно, конечно… Поди прочь! – Дионисий выпроводил виночерпия и пододвинулся поближе к жрецу.

– Слушай… – и Герогейтон принялся рассказывать о замыслах царя Понта.

Когда он закончил свой рассказ, Дионисий надолго задумался. Герогейтон терпеливо ждал.

Наконец лицо херсонесита прояснилось и он сказал:

– Нужно обратиться к эсимнатам[99]. Но сначала я переговорю с Гераклием и еще кое с кем…

Гераклия жрец знал достаточно хорошо – он был одним из послов Херсонеса к царю Фарнаку; хитрый и беспринципный, он был готов за деньги уступить бороду отца. Все дело заключалось только в сумме, какую за это предложат, и Герогейтон, скрепя сердце, мысленно прикинул, во что обойдется ему содействие этого прощелыги.

– В случае удачи, если Херсонес окажет нам помощь, ты получишь нужную сумму, –

Герогейтон растянул тонкие губы в улыбке. – Долг возвратишь без обычных процентов. Услуга за услугу…

– О-о… – в ответ только простонал безмерно счастливый Дионисий, в мыслях воздав хвалу всем богам олимпийским – в удачном исходе переговоров он не сомневался, потому что казна Херсонеса, чеканившего свои деньги, позволяла надеяться на это.

Дело было за малым: уговорами, посулами, а где и богатыми дарами (Герогейтон и этот поворот предусмотрел, захватив немалую сумму) подготовить эсимнатов к предстоящему совету, где они должны быть единодушны в своем решении помочь Ольвии…

Дионисий познакомил Герогейтона с женой, на удивление худенькой и кроткой, а затем они прошли в одну из комнат, где кудрявый, загорелый до черноты мальчуган, расположившись на широкой скамье, с увлече- нием водил пальцем по строкам пергаментного свитка.

– Сын, – с гордостью потрепал Дионисий мальчугана за кудри. – Эолик…

– Что это? – поинтересовался Герогейтон, указывая на свиток.

– Перипл[100] Скилака, о мудрый, – важно поклонился ему Эолик.

– Тебе нравятся морские путешествия?

– Очень. Когда вырасту, буду флотоводцем, – уверенно ответил мальчик, без тени робости или смущения глядя на жреца.

– Пусть боги тебе покровительствуют, – благословил его Герогейтон с неожиданной для себя теплотой – в больших серых глазах Эолика светился не по-детски пытливый ум и неодолимая уверенность.

В тот же день Дионисий пригласил Герогейтона посетить театр, и жрец охотно согласился, несмотря на свой высокий сан. Лицедейство было ему далеко не безразлично: в глубокой юности он даже тайком сочинял небольшие трагедии, подражая Эсхилу, который долгое время был его кумиром. К старости любовь к театральным представлениям несколько поостыла – другие заботы сушили ум и забирали энергию, но случая посмотреть и послушать очередную новинку, в особенности произведения древних поэтов и трагиков, он никогда не упускал.

Херсонесский театр всегда поражал его торжественной простотой; в ней угадывался незаурядный талант его создателей. Расположенный на крутом склоне горы, откуда открывался великолепный вид на бухту, прикрытый сверху лазурным шатром вечернего неба, он полнился херсонеситами они чинно рассаживались на беломраморных скамьях, полукругом охватывающих сцену и вымощенную известковыми плитками площадку для хора.

Многие именитые граждане, узнавая Герогейтона, приветствовали его радушно, приглашали посетить свои дома, на что жрец отвечал весьма неопределенно, но с благодарностью: времени в обрез, но отказать – значит обидеть, а это как раз не входило в его планы.

Герогейтону посчастливилось – шла одна из его любимых трагедий, сочинение знаменитого Софокла, «Эдип-царь». Актеры играли превосходно, особенно исполнявший главную роль царя Эдипа, внушительного роста, с хорошо поставленным голосом и непринужденными манерами, указывающими на недюжинный талант и высокое сценическое мастерство.

– Кто он? – шепотом поинтересовался Герогейтон у Дионисия; тот откровенно скучал: театральные зрелища его особо не волновали, и пришел он сюда только ради гостя.

– А, этот… – Дионисий скорчил презрительную мину. – Полуварвар. Сын купца Иадмона и скифянки, Коллимах.

– Да? – удивился жрец, хотел было еще что-то спросить у херсонесита, но передумал: зрелище увлекло его, да и негоже было разговаривать во время представления, высказывая тем самым неуважение к публике.

…Увы, как страшно знать, когда от знанья Нет пользы нам! О том я крепко помнил, Да вот – забыл… Иначе не пришел бы.

Слова старца Тиресия были созвучны мыслям Герогейтона, и он, тяжело вздохнув, окинул взглядом херсонеситов, – как славно, что они пока не ведают о тех бедах, которые вот-вот нарушат мирное течение их жизни…

Уходил Герогейтон после представления с чувством тревоги и недовольства собой. В ушах звучал хор:

Люди, люди! О, смертный род! Жизнь людская, увы, ничто! В жизни счастья достиг ли кто? Лишь подумает: «Счастлив я» – И лишается счастья. Рок твой учит меня, Эдип, О злочастный Эдип! Твой рок Ныне уразумев, скажу: Нет на свете счастливых…

«Жизнь – суета сует…» – тоскливо думал жрец, перебирая в памяти события последнего десятилетия. Впервые обычное хладнокровие и уравновешенность уступили место тоскливому предчувствию близкого конца. И так ли он был прав когда-то, посвятив жизнь служению богам?

Прекрасный, вечный мир, окружающий человечество, для него замкнулся на жертвенном камне храма…

Следующий день был полон хлопот и пролетел незаметно. Герогейтон нанес визит ойконому[101] Херсонеса Лисиклу, убеленному сединами старцу – он был расположен к жрецу с давних пор – поговорил с эсимнатами, а также с главой купцов, еще молодым, но одним из самых богатых и влиятельных граждан города Фемисоном.

Довольный результатом переговоров, Герогейтон под вечер вышел прогуляться по Херсонесу. Улицы города, мощенные булыжником, а кое-где и тщательно подогнанными плитами, были оживлены, говорливы: после дневной жары, заставлявшей херсонеситов отсиживаться в прохладе каменных домов и увитых виноградом двориков, повеял легкий ветерок, солнечный диск потускнел, подернулся вечерней дымкой, и горожане спешили воспользоваться свободным до ужина временем, чтобы немного поразмяться, узнать новости, поговорить о всякой всячине, а то и посидеть под навесом харчевни, где подавали дешевые охлажденные вина.

Рыночная площадь в этот вечерний час бурлила: хозяйки торопились закупить необходимые припасы, возле цирюльников толпились клиенты, чтобы привести себя в порядок перед предстоящим праздником Парфений в честь главной богини города Девы – ее алтарь и храм были расположены в центре Херсонеса. Немногословные менялы, напоминающие в своих полутемных палатках старых осторожных крабов, позванивали серебром и медью – золото придерживали на черный день, оно было в цене.

Меньше всего было покупателей возле лавок, где продавали ювелирные изделия, посуду и привозные мраморные поделки из Эллады. Герогейтон долго рассматривал великолепные геммы из сердолика, агата, халцедона, приценивался и наконец не удержался – приобрел массивный золотой перстень старинной работы с тонким резным изображением Афины на густо-красном гранате великолепной чистоты и прозрачности. Затем жрец долго рассматривал мозаичное панно из морских камней (в предыдущий приезд его не было) – две обнаженные молодые женщины возле лутерия, два голубя и пальметка, – восхищаясь изысканным вкусом и талантом художника, а также прочитал высеченный на сером с синевой мраморе декрет в честь историка Сириска, награжденного золотым венком за написанную им историю Херсонеса.

Город основали два века назад жители Гераклеи и острова Делоса. Гераклеоты, в основном демос, потерпевшие поражение во время борьбы с аристократией, и делосцы, изгнанные афинянами, так как во время Пелопонесской войны они вступили в сговор с врагом Афин – Спартой, согласно древнему обычаю обратились в Дельфинийский оракул с просьбой указать место будущего поселения. Богатые дары, принесенные Пифии[102], вскоре окупились с лихвой – указанная ею.

Таврика оказалась поистине землей обетованной. Мягкий климат, изобилующее рыбой море, плодородная земля, за нее жители Херсонеса (в те далекие времена город называли Мегарикой, потому что гераклеоты были дорянами, выходцами из Мегары) не заплатили варварам ни гроша, завоевав это право в кровопролитных схватках, – все это способствовало процветанию колонистов.

Через год после основания Херсонеса-Мегарики делосцы возвратились домой, а оставшиеся колонисты-гераклеоты принялись возводить крепостные стены, башни, дома, общественные здания, храмы. В скором времени город стал крепостью, неприступной для варваров – их колонисты все- таки опасались, несмотря на дружеское отношение с соседями-таврами.

Герогейтон любил Херсонес. В каждый свой приезд, а это случалось не часто, он подолгу бродил по улицам города, подмечая малейшие перемены в его облике, приносил посвятительные жертвы в храмах, даже нередко посещал его северную часть, где жили люди победнее, в основном ремесленники: ювелиры, камнерезы, кузнецы, милонархи[103]. Мастерские по окрашиванию тканей, плавильные печи – все интересовало старого жреца, кому Херсонес был больше по сердцу, чем Ольвия, потому что так напоминал своим обликом города любимой и далекой родины, Эллады.

Поутру третьего дня пребывания Герогейтона в Херсонесе Дионисий предложил ему осмотреть монетный двор. Просторное здание неподалеку от агоры было обнесено высокой каменной стеной из известняка и тщательно охранялось гоплитами.

Герогейтон с интересом наблюдал за работой искусных мастеров-граверов, затем прошел в кладовые, где хранились отчеканенные монеты.

Новеньких полновесных драхм и тетроболов в сокровищнице монетного двора было значительно меньше, чем диоболов, оболов и гемиоболов, которыми полнились керамические широкогорлые кувшины. Очень много было разменной монеты – халки[104] и лепты занимали больше половины помещений, отведенных под кладовые. В последнее время медь не пользовалась спросом у херсонеситов – рыночные цены выросли почти вдвое по сравнению с прошлым годом, особенно подорожало оливковое масло и привозные вина. Неспокойно стало в Понте Евксинском из-за пиратских набегов сатархов, тавров и флота сколотов – истребляя пиратов, они в то же время и сами не брезговали попутной добычей в виде купеческих судов из Эллады. Прибрежные воды Таврики таили немалую опасность, и даже самые храбрые и предприимчивые купцы предпочитали добираться в Херсонес окольными путями через Синопу в сопровождении внушительной охраны, что, конечно же, сказывалось на ценах.

После осмотра монетного двора Герогейтон в сопровождении секретаря и слуг посетил древнее кладбище, некрополь, расположенное за городскими стенами, чтобы воздать почести ойкисту Херсонеса – его мраморная статуя стояла у входа. Жрец долго стоял в полном безмолвии, всматриваясь в строгий каменный лик почтенного старца – устало опущенные уголки губ, рябь морщин и пустые глазницы, как показалось Герогейтону, с тревогой смотревшие в морскую даль.

Отобедать его пригласил вместе с Дионисием председатель эсимнатов Миний, сын дипломата. Гераклия, еще молодой, но деятельный и такой же беспринципный интриган и взяточник, как и его отец. От этой встречи зависело многое, и жрец храма Аполлона Дельфиния явился к обеду не с пустыми руками: два крепконогих сильных раба тащили вслед за ним объемистые тюки с подарками главе эсимнатов: меха, родосское вино и лошадиную сбрую, богато украшенную чеканным серебром и золотом. Миний страстно любил лошадей, сам был великолепным наездником и держал большую конюшню, где проходили обучение скакуны почти всех именитых граждан Херсонеса. Это им выливалось в немалые суммы, но обученные в конюшнях Миния боевые жеребцы считались лучшими в припонтийских апойкиах эллинов – с хорошей статью, резвые и на зависть выносливые, они не раз получали призы на скачках, а в боях с варварами были злобны и неукротимы.

Миний дарам обрадовался, как мальчишка: ворошил меха, с наслаждением запуская руки в густой пушистый подшерсток, долго любовался сбруей, прикидывал, как она будет выглядеть на его питомцах, а дорогое родосское вино приказал тут же подать к трапезе.

Обед затянулся до вечерней поры – за разговорами время пролетело незаметно. Покидая дом гостеприимного главы эсимнатов, Герогейтон наконец обрел душевное спокойствие: Миний недвусмысленно дал понять, что приложит все силы, чтобы жрец получил необходимую помощь.

В этот же вечер, после ужина, когда на улицы Херсонеса упали густые сумерки и когда домочадцы и слуги Дионисия отошли ко сну, чья-то низкорослая широкоплечая фигура выскользнула через калитку на улицу. Тая дыхание, человек, судя по всему, старавшийся быть незамеченным, надолго застыл под забором дома Дионисия, вслушиваясь и всматриваясь в темноту.

Затем, успокоенный, он поплотнее запахнул длинный грубошерстный плащ и быстро зашагал в сторону северной части города, где жила ремесленная беднота.

В одном из переулков он едва не наткнулся на ночную стражу. С немыслимым проворством человек подпрыгнул и, взмахнув полами плаща, словно птица крыльями, перелетел через забор в чей-то дворик.

– Эй, кто там? – грубый, чуть хриплый голос заставил человека вздрогнуть; он прижался к шершавым камням забора, судорожно сжимая рукоятку ножа, заткнутого за пояс.

Звякнуло оружие – стражники поспешили на оклик товарища.

– Что случилось? – голос молодой, властный, видимо, начальник воинов.

– А, почудилось… – стражники подошли к забору, и человек прижал руку к сердцу, словно они могли услышать его стук.

– Ладно, пошли…

Звуки шагов уже давно растаяли в ночной тишине, а человек все еще стоял недвижимо, обессиленно прислонившись к хорошо подогнанным известковым плитам, хранившим дневное тепло.

Дальнейший путь обошелся без происшествий. Человек, не доходя до ремесленного квартала, свернул налево, где высились двухэтажные купеческие дома. Возле одного из них, где темнел массивным каменным срубом глубокий колодец, он остановился, осмотрелся и быстро нырнул в незапертую калитку.

В одной из комнат первого этажа тускло мерцал жировой светильник. Под ним расположился на подушках крепкий, мускулистый мужчина лет двадцати пяти – тридцати в белоснежном хитоне с голубой каймой. Его красивое широкоскулое лицо выражало усталость и тревогу; узкие, чуть раскосые глаза, не мигая, смотрели на трепещущий язычок пламени, сильные волосатые руки бесцельно теребили пергаментный свиток. Комната была увешана коврами, словно кибитка варвара- кочевника; ковры укрывали и пол, а поверх них была небрежно брошена шкура барса. Два скифоса[105] и полупустой кратер с вином, возле которого лежал акинак в простых кожаных ножнах, дополняли убранство комнаты.

Человек в плаще вошел в комнату совершенно неслышно. Но едва он сделал шаг, направляясь к хозяину дома, как тот молниеносно вскочил на ноги, и обнаженный акинак остановил свое острие в полулокте от шеи любителя ночных прогулок, поспешившего открыть лицо.

– Уф! – перевел дыхание мужчина и небрежно швырнул акинак на пол. – Это ты, Фиск…

– Ха-ха-ха… – засмеялся вошедший. – Испугался… Приветствую тебя, Коллимах.

Актер Коллимах с высоты своего внушительного роста пренебрежительно и зло взглянул на ночного гостя.

– В следующий раз, Фиск, без предупреждения не входи, – холодно процедил он сквозь зубы.

– Если, конечно, не хочешь безвременно отправиться к праотцам.

– Ну-ну-ну, – примирительно коснулся его руки Фиск. – Не будем ссориться. Виноват. Я и сам по пути к тебе натерпелся страху вдоволь… – он коротко рассказал о своих злоключениях. – Трудно стало работать, – пожаловался, присаживаясь рядом с Коллимахом. – Увеличили число воинов ночной стражи, а сикофанты[106] расплодились, словно зеленые мухи на помойке. Шагу нельзя ступить, чтобы господину не донесли.

– Ничего, потерпи… – Коллимах наполнил скифосы. – Выпей.

Виночерпий Дионисия, меот по прозвищу Фиск, был доверенным лицом царя сколотов Скилура.

Сатархи, в один из набегов на берега Меотиды захватившие его мать, продали Фиска знатному сколоту в возрасте четырех лет. Ему повезло: вскоре, по достижении восьми лет, юного меота определили в военную школу, организованную царем Скилуром по образу и подобию спартанских, – ему нужны были верные, хорошо обученные воины из разных, не сколотских, племен. Таким образом дальновидный царь исподволь готовил лазутчиков, чтобы еще больше укрепить свое положение в Таврике, в нужный момент вносить смуту и разлад среди сопредельных племен и не допускать их объединения против государства сколотов.

Оторванные от родины, не знающие родительской ласки дети тем не менее обижены не были, о чем строжайше приказал царь Скилур. В совершенстве владея родным языком, зная обычаи своего народа, благо наставниками у них были опытные воины-соплеменники, будущие лазутчики воспитывались в духе почитания сколотских обычаев и святынь – подолгу пели неписаные законы паралатов, затаив дыхание, слушали древние легенды и сказания, прославляющие гордых и воинственных предков сколотов.

Во время обучения их определяли в легкоконные отряды, совершавшие тайные набеги на апойкии эллинов, а также несущие сторожевую службу в степной Скифии. В одном из таких набегов на Калос Лимен меот Фиск едва не потерял левую руку – легкий кожаный щит не сдержал копий гоплитов.

Подлечившись, меот Фиск вскоре очутился на невольничьем эмпории, где его всучили за бесценок хмельному Дионисию. И с той поры многие тайны херсонеситов становились известны царю Скилуру благодаря чрезмерной болтливости председателя коллегии по чеканке монет.

Актер Коллимах, натура противоречивая и небесталанная, тайным осведомителем сколотов стал благодаря случаю. После смерти отца тогда еще совсем юный певец хора в полной мере ощутил на себе презрение чистокровных граждан Херсонеса. Чтобы получить самую скромную роль, ему приходилось терпеть насмешки и унижения, а когда он впервые надел маску Сострата в комедии Менандра «Брюзга», публика его освистала, и вовсе не за плохую игру – полуварвар на сцене театра был явлением не столько необычным, сколько нежелательным, оскверняющим, по мнению эллинов, устои священного искусства.

Но нашлись люди, подобравшие ключи к сердцу замкнутого молодого актера. Исподволь, не торопясь, где увещеваниями, где с помощью матери, никогда не забывавшей, что она – дочь вождя одного из племени сколотов, а где при помощи дорогих подарков им удалось склонить Коллимаха на сторону царя Скилура. В тот день, когда он дал клятву верности царю сколотов, ему улыбнулась удача – наконец, после долгих мытарств, он получил главную роль в трагедии Эсхила «Прометей прикованный». И этот подарок судьбы Коллимах счел добрым предзнаменованием, подтверждающим правильность его выбора. Правда, тогда он еще не знал, в какую сумму это вылилось его доброжелателям. Но когда однажды, уже будучи признанной знаменитостью, он заупрямился, ему не преминули об этом напомнить…

Коллимах был связником, так как рабы – осведомители сколотов – не имели права выходить за стены города. И свою тайную роль он играл не менее превос-ходно, чем главные роли в трагедиях на сцене театра.

– Какие новости принес? – спросил Коллимах у Фиска, безмятежно потягивающего вино.

– Новости важные, брат, – Фиск отставил скифос в сторону. – Правда, я пока толком не разобрался во всем услышанном. Но это и не моя задача. К Дионисию пожаловал главный жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии Герогейтон…