ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Пригород наплыл справа и сбоку – мешанина окон, подсвеченных шпилей, неоновых вывесок, огромных рекламных щитов…

Слева вынырнул центральный офис КГБ. Странная конструкция – не то поставленная на бок молотилка, не то ощипанный Пентагон: от круглой центральной башни звездой расходятся пять длинных корпусов. Тридцать семь огромных этажей-звездочек.

В центре крыши башенка лифта, вокруг люди в форме, как зеленые муравьи. На концах лучей – три вертолета, все с лениво вращающимися винтами. Еще два луча свободны, уставились в небо ядовито-желтыми кругами с буквой “Н” вместо зрачка.

Генерал прильнул к иллюминатору, что-то высматривая.

Башенка лифта выплюнула на крышу еще одну группку людей, но толпа вокруг лифта все стояла и к вертолетам не шла. Ждут кого-то еще.

Рубакова? Обычно свита плетется в хвосте. Но когда спешка – ей приходится бежать впереди паровоза, никто ее ждать не будет.

Вертолет пошел вниз, начал пристраиваться к ближайшей свободной площадке, и губы Тоцкого выразительно шевельнулись. Обернулся к пилотам и замахал рукой:

– Нет, нет! На ту!

Вертолет послушно подпрыгнул вверх и пошел в облет здания, ко второй свободной площадке.

Чего это он так посадочной площадкой озаботился? Все-таки что-то задумал, мышь канцелярская?..

Вертолет плюхнулся на круг. Пилот распахнул дверцу. Давешний лейтенант-спаситель тут же пролез между сиденьями и дернул за рукав. Уже отошел от нагоняя, уже не такой бледный, как смерть от сердечной недостаточности.

Снаружи налетели звуки.

Свистели, затихая, винты вертолета. Мерно гудели, прогреваясь, остальные три вертушки. И ветер. Здесь, на высоте, ветер гулял так гулял.

От толпы вокруг лифта отделились двое и побежали навстречу.

– Вот и за тобой, Крысолов, – дернул за руку лейтенант. Но Тоцкий положил руку ему на плечо.

– Не спеши… Пусть Рубаков сначала приедет. Пойдут грузиться, тогда веди… Сразу в нашу допросную. Запереть. Никого к нему не подпускать.

Вот оно как. Не мытьем так катаньем? Надеется, что сейчас Рубаков сам не вспомнит о каком-то там Крысолове, а потом, со всеми этими штурмом и неразберихой, и вовсе забудет? Что такое какой-то Крысолов по сравнению со штурмом Старого Города?

А этот кавардак может длиться и неделю, и две. За это время не то что из Крысолова вытянуть про секвенсор – камень разговорить можно…

Подбежали два сержанта – здоровые, накачанные. Отдали честь. Тот, что пониже, пробасил:

– Это задержанный, господин генерал? Сопровождение.

Ладно, лишь бы Рубаков из лифта вышел. А там уж что-нибудь выкинем… Эх, если бы не этот чертов рев винтов и ветер, рвущий с губ звуки и швыряющий их прочь!

Сержанты двинулись в обход Стаса, но генерал шагнул вперед, загораживая.

– Да, это он. Не спешите, сержант. – Генерал кивнул на башенку лифта, на народ вокруг нее. – Пусть освободится. Нам не нужны неприятности. Мало ли, что ему в голову придет… Лейтенанта оставляю за главного. Если арестованный будет провоцировать, не стесняйтесь. Шокером – и пусть отдохнет еще пару часов. Лейтенант проконтролиру­ет. – Генерал обернулся к лейтенанту: – Понял?..

Слишком многозначительно для такого простого приказа.

– Да… Да! Есть!

Лейтенант, похоже, понял.

Кинул на Стаса косой взгляд. Многообещающий. За все те неприятности, которые доставил своим существованием. С щедрыми процентами. Только дай повод. Малейший предлог.

Ч-черт, вот и кликни тут Рубакова…

А у лифта засуетились. Где-то там, с тыльной стороны, невидимой отсюда, на крышу вышла свежая партия. Вон и Рубаков из-за угла показался. Толпа засуетилась, разбилась на группки. Тоцкий шагнул туда, но остановился. Взял Стаса за локоть.

Там, у лифта, замешкались. Снова сомкнулись. Что-то обсудили, перемешались и опять разбились по группам. Только Рубаков и его группка не пошли к самому крупному вертолету, устроившемуся на левом дальнем луче крыши.

Двинулись к вертушке поменьше – по соседнему лучу. Рубакову что-то говорили, он кивал, что-то отвечал… Кто-то из свиты обернулся. Кивнул Тоцкому, приветственно махнул рукой, призывая присоединиться. Обернулся к Рубакову.

– Быстро! К лифту! – рявкнул генерал.

По лицам сержантов расплывалось удивление – то стой, то беги, что за дела? – но лейтенант уже схватил его за руку и потащил к центру крыши, к башенке лифта.

А Рубаков со свитой шагали по соседнему лучу – к краю. Все больше боком, уже почти спиной. Все меньше шансов, что заметят…

Надо остановиться, привлечь внимание! Как угодно, лишь бы заметил!

Только просто упереться – не поможет. Лейтенант и эти сержанты-дуболомы вмиг спеленают. Врежут шокером по шее – вон, у обоих по длинной кобуре на поясе, – и привет. Рубаков даже не заметит ничего, сядет в свою вертушку и улетит, куда собирался. И потом уже не вспомнит.

А если не сержанты – так лейтенант. У него хватит наглости выхватить шокер у кого-то из них прямо из кобуры…

Группка Рубакова уже на середине соседнего луча – и уже скорее спиной, чем боком. И уходят все дальше.

Если не сейчас – то уже никогда.

Не пытаясь замедлить шаг – наоборот, старательно поймав ритм шагов лейтенанта! прежде чем повести, надо подстроиться! – Стас обернулся:

– Лейтенант, я все хотел спросить! Что с крысами?

– Какими крысами?.. – прошипел лейтенант.

Дернул Стаса за рукав, решив, что тот попытается остановиться.

Но Стас и не думал останавливаться. Лишь ускорил шаг. Лейтенант продолжал сжимать локоть Стаса, невольно сменил ритм шагов, уже не задавая скорость, а подстраиваясь, а тот ловил взгляд лейтенанта:

– Так они убежали?

– Кто?

Лейтенант наконец-то посмотрел Стасу в глаза и нахмурился. Вопросы пробились под панцирь из приказов и служебного рвения. Зацепили.

– Крысы, крысы! Со мной были крысы! Стас чуть замедлил шаг. Самую малость. И, не отрывая озабоченных глаз от глаз лейтенанта, затараторил:

– Когда меня взяли, со мной были крысы. Что с ними? Четыре штуки. Рыжик, Лобастый…

Быстро, захлебываясь, нести что угодно, лишь бы удержать его внимание! Даже хорошо, что можно не выдумывать. Иначе бы пауз не избежать, а этого нельзя, нельзя!

– … Ушастик, Скалолазка! Шли со мной, пока я не попался. По мне врезали световой гранатой, потом шокером. – Стас еще замедлил шаг. И лейтенант, удерживая его за руку, тоже почти остановился, сам того не замечая. – А крысы? Что с крысами?

Напряженно заглядывая в глаза лейтенанту, Стас чуть повернулся. Спиной к краю крыши, к соседнему лучу, по которому шла свита Рубакова. Так заметнее. У кого еще на всей этой огромной крыше скованы за спиной руки?

– Не было никаких крыс вроде… – пробормотал лейте­нант.

Хорошо бы, если так, если личная гвардия улизнула… Только ты едва ли можешь это знать, лейтенантик.

– Точно? – Стас не отрывал взгляда от его зрачков.

Держать! Держать его внимание! На лицо напряжение, вопрос! Надо тянуть время, это единственный шанс, что Рубаков заметит и вспомнит, что хотел повидаться! Иначе…

– Да не знаю я! – сказал лейтенант.

Его взгляд на миг ушел в сторону и оторвался.

Лейтенант тут же нахмурился. Сообразил, что вместо того, чтобы быстро тащить арестованного к лифту, стоит и треплется с ним. Ни о чем.

– Ну-ка пш-шел! Живо! – Пальцы впились в бицепс, рванули вперед.

– Лейтенант…

– Ну что еще?! – крутанулся лейтенант к сержанту. – Тащите его к лифту, неужели не понятно!

– Вон… – Сержант кивнул куда-то за спину. – Зовут…

Стас обернулся.

Свита встала. Рубаков смотрел сюда. Кто-то из его помощников пытался докричаться сквозь ветер и изо всех сил помогал себе рукой, загребая воздух растопыренной пятерней.

– Ну, с-сука… – прошипел лейтенант. Пальцы на бицепсе сжались как клюв. Словно собрались выдрать кусок.

Но смотрел он уже куда-то за спину. И на лице его расплывалась вежливейшая улыбка с отчетливой примесью подобострастия.

* * *

Место опять досталось почетное – глаза в глаза с глав­ным.

– Разочаровали вы меня, Крысолов, – сказал Рубаков. – Мне-то казалось, что мы с вами договорились. А вы…

– Я свои обещания держу, – сказал Стас.

С этакой гордой обреченностью.

Только на нее и надежда. На игру в волка-одиночку. Иначе…

Если Рубакова заболтать не получится и он отправит его обратно в головной офис до окончательного выяснения… Тоцкий тут же приберет к рукам. И теперь уж над генералом не будет висеть угроза, что Рубаков возьмет да и спросит: куда это делся наш дорогой Крысолов?

И Тоцкий этой возможностью воспользуется на сто один процент. Это уж точно. Вон он, через два кресла от Рубакова, но глаза здесь. Холодные, как никелевые монетки, буравят и буравят…

– Держите обещания? – мрачно переспросил Руба­ков. – Почему же вы убежали от моих людей?

– Я ни от кого не убегал, – отчеканил Стас. – Мы договаривались, что я получу три дня на подбивку дел. Ваши люди пришли через двое суток.

– Хм… – Рубаков на миг отвел глаза. – Ну а почему вы потом не вышли на меня?

– Я вернулся, – сказал Стас.

Как можно жестче. Чтобы оскорбленная невинность и уверенность в своей правоте так и лезли изо всех щелей.

– Я пришел сюда, чтобы сделать все, что в моих силах. Но наткнулся на ваших ребят. Спросите у генерала, где я пересекся с вашими людьми.

– Я знаю, я получил его докладную записку…

У Тонкого взлетели брови. Через миг он уже натянул на лицо прежнюю внимательно-добродушную маску верного помощника, у которого просто не может быть собственного мнения, отличного от мнения того, кто тут главный. Но все же был миг, когда его удивление вырвалось наружу. Только Рубаков сидел к нему боком и ничего этого не видел.

– Но почему вы не вышли на меня, на моих людей? – спросил Рубаков. – Если вы в самом деле хотели нам помочь, пришли бы к нам… У вас бы не было всех этих проблем.

– Были бы другие, – отрезал Стас. Обреченно, но с до­стоинством. Этакий непокоренный стоик. – Вместо того чтобы спокойно делать свое дело под землей, я был бы вынужден тащить на хвосте дюжину ваших людей. Это как в разведку на танке ходить.

– Ну, не стоит все же считать нас настолько недоверчивыми…

– Не знаю, не знаю. Пока я был прав. Я где-то так и оценивал степень вашего доверия. – Стас приподнял руки, скованные наручниками.

– Я думаю, этого бы не было, если бы вы пришли сами, а не попались моим людям! – раздраженно прищурился Рубаков. – И если бы вы пришли через трое суток после нашего договора, а не через две недели после истечения данного вам срока!

– Из-за того, что ваши люди пришли на сутки раньше, они спутали все мои планы, – невозмутимо отозвался Стас. – Последнее дело, которое я никак не мог отложить, затянулось.

– Что же это за дело такое, которое растянулось на две недели?

Рубаков позволил себе улыбнуться, хотя получилось это у него не очень. То, что должно было изображать ироничную, исполненную тонкого сарказма улыбку, смахивало на улыбку лубочного Буратино…

А где-то правее – два серых глаза Тоцкого. Напряженные. И едва заметное движение головой: не надо этого делать! Не смей! Не вынуждай меня на крайности!

Но Стас не обратил на это внимания.

Поздно. Тут уж пан или пропал. Полагаться на доброту Тоцкого бесполезно. Уже показал, на что способен. Или доведет гэбэшными спецсредствами до состояния растения со стеклянным взглядом и без единого собственного желания, или отдаст в лапы Бавори. И еще неизвестно, что хуже…

Нет уж! Играть так играть.

Стас не отводил взгляда от Рубакова. Глаза в глаза.

Горько усмехнулся:

– Вот видите…

– Что? – нахмурился Рубаков.

Стас покачал головой, будто подтвердились его самые худшие опасения.

– Это к вопросу о степени вашего доверия…

– Не понимаю.

Стас вздохнул. И холодно, устало, будто из чистой вежливости продолжая разговор, спросил:

– Вы знаете, что произошло под Пензой?

– Под Пензой?.. А, та подпольная ферма по разведению мутантов, с которой разбежалось зверье?

Стас еще раз горько усмехнулся. Этакий суровый волк-одиночка, которому недосуг расписывать собственные заслуги.

– Разбежалось… Два года не разбегалось, а тут вдруг само собой разбежалось…

Рубаков пару раз моргнул, хмурясь, а потом его брови медленно, но верно поползли вверх:

– Так это ваша работа?

Стас промолчал. Первый раз за весь разговор позволил себе потупиться.

Но уж сделал это старательно. И так, чтобы взгляд падал на наручники.

Только Рубаков этого взгляда на наручники не замечал. Вот ведь увалень!

Нет, хорошо, конечно, что сейчас все зависит от него, а не от Тоцкого… Но ведь как-то неловко даже! Словно у голодного щенка кость выманиваешь хитростью…

– Однако вы меня приятно удивили, Стас Викторо­вич… – наконец пришел в себя Рубаков. – Но почему же вы не сообщили мне об этой ферме, если знали о ней?

Это, вообще-то, наша прямая обязанность, разгребать такие гадюшники.

Стас поглядел в сторону, в окно. Сплошная темнота – эвакуированные кварталы Старого Города. Ни одного светящегося окна, ни огонька – ничего, кроме темноты. Но несколько секунд Стас старательно таращился туда.

Не то чтобы ответа не было. Ответ был. Но надо выдержать паузу, изобразить работу мысли и внутреннюю борьбу, этакое желание уйти от ответа – и вдруг, поддавшись импульсу, резануть всю правду-матку…

Стас отвернулся от окна и в упор глянул на Рубакова:

– Знаете, Олег Игоревич… – Стас кисло ухмыльнулся. – Я верю в лучшее, но я не идеалист. Я верю, что вы хотите делать свою работу честно. Но это вы. А насколько я знаю, в вашем офисе осталось полно тех, кто служил под Старым Лисом. И вы лучше меня знаете, как именно они служили.

– Допустим… – нахмурился Рубаков. Бросил быстрый взгляд в сторону Тоцкого.

Стас старательно не заметил этот взгляд.

– Вы знаете, я работал на Графа давно, еще на его первой ферме. На той, где случился пожар. Тогда тоже зверье разбежалось. Три года назад…

– Знаю, знаю… – покивал Рубаков.

– Я видел, как у него поставлена работа с областными гэбэшниками. И знаю, насколько глубоко уходили его контакты. До самого головного офиса в Пригороде. Я не знаю, кто сейчас курирует Пензенскую область…

Рубаков опять бросил взгляд на Тоцкого, на этот раз задержавшись на нем дольше.

Но Стас опять старательно не заметил этот взгляд.

– Не знаю. Но думаю, что организовать такой рассадник, какой Граф устроил взамен старой фермы, было бы нереально, если бы глаза сотрудников ведомства не были зашорены толстым слоем драконьих шкурок. И областных, и тех головного офиса, которые курируют Пензу. И если бы я пришел в ваше ведомство и попытался хотя бы намекнуть на то, что там творится…

Стас тактично замолчал.

– Хм… – Рубаков отвел глаза.

Задумчиво пригладил волосы на макушке.

Ну давай же, увалень! Думай, думай! Найди тот единственный аргумент, который у тебя остался!

Найди! Скажи. И дай поставить точку. Такую, чтобы ты уже не оклемался…

– Ну… – Рубаков задумчиво пожал плечами. И наконец-то нашел этот единственный аргумент: – Вы могли бы обратиться прямо ко мне, Стас Викт…

– Предпочитаю не говорить, а действовать, – отрезал Стас.

И, с гордо поднятой головой, уставился в окно.

Краешком глаза следя за Рубаковым.

Нахмурился Рубаков. Но сквозь эту осуждающую маску – потому что надо! в таких случаях положено хмуриться, тут Российская Федерация, и самосудов нам не надо! – сквозь эту маску – какой-то одобрительный огонек в глазах, ребячливый.

Все. Дело сделано.

Теперь надо ковать железо, пока горячо… Стас мрачно поглядел на свои руки, скованные наручниками.

Ну же, увалень! Сообрази наконец, что это такое и по какому поводу!

Рубаков, смущенно разглядывая Стаса, невольно опустил глаза, следя за взглядом Стаса… Обернулся назад и щелкнул пальцами:

– Пронин!

– Да, генерал?

– Наручники… Ключ!

– Один момент…

По проходу из передней части салона пробрался майор. Тот самый, что две недели назад настойчиво терзал звонок дома.

Тогда это был еще его дом, а не резиденция Тоцкого…

Майор хмуро глянул на Стаса, но наручники снял быстро и аккуратно. Тоже недавно в штабе, из оперативников? Старый сослуживец Рубакова?

Стас потер запястья.

Где-то далеко-далеко в иллюминаторе, на самом горизонте, из темноты вынырнуло светлое пятно. Ч-черт… Похоже, когда взлетали с крыши дома, глаза его не обманули.

Там, впереди, в самом деле был муравейник из свет­лячков. Фары, прожектора… Сотни, тысячи. Что же там творится-то?!

Это же центр города! Там должны быть цивильные крысы!

И никаких солдат! Ни одного! Потому что если там солдаты, это значит, что…

Стоп. Спокойно.

Сейчас все выясним. Теперь, восстановив к нему доверие, Рубаков начнет пытать про крыс. Вот и выясним…

Интересно, как он себе представляет паранормальный механизм влияния на них? Как в дешевых книжках описывают? Я чу-увствую чье-то прису-утствие… Вот ту-ут… Совсе-ем бли-изко… Оно бли-иже, бли-иже, бли-и-иже! Этаким тягучим гробовым голосом.

Так, что ли? С него ведь станется, с этого увальня…

Ладно! Главное, побольше уверенности – почти любая чушь может пройти… И все же надо попробовать его отговорить штурмовать Кремль. Пока не поздно. Это же сколько жертв будет…

И среди людей, и среди крыс. Может, для кого-то они и твари. Для тех, кто без зазрения совести ест бифштексы из телятины и вздыхает о бездомных кошках. Словно мясо для бифштексов не из трупа теленка вырезают, а в парниках выращивают, между салатом и луком…

Пятно света быстро приближалось – да, настоящий светящийся муравейник. Растревоженный.

– Ну что же… Я рад, что не ошибся в вас, Стас Викторович, – сказал Рубаков. – Если хотите, мы можем высадить вас прямо на вашем доме.

– Господин генерал, – тихонько влез из передней части салона какой-то лейтенант. – Лебединский требовал, чтобы вы срочно прибыли на место, пока не начало рассвет…

Рубаков, не оглядываясь, махнул рукой. Лейтенант увял на полуслове.

Стас нахмурился. На этот раз и не думая играть.

– А крысы?..

Что за дурдом? Хотели, чтобы помог с крысами, ловили…

Поймали.

И теперь на фиг никому не нужен?!

Это, в конце концов, даже обидно!

– А что – крысы? – удивился Рубаков. – Вы хотите сказать, что вы их еще чувствуете?

Стас облизнулся. Что он хочет сказать этим “еще чувствуете”?

Рубакова просветили по поводу того, что содержалось в папочке “Крысолов”?

Нет, нет! Если бы просветили, тогда бы наручники остались на руках. И разговор был бы совсем иной.

Тогда что? Неужели они уже потравили крыс химией?..

И крыс, и всех, кто был под землей?..

Но надо отвечать, черт бы все побрал! Надо отвечать, чтобы не вызвать подозрений! Только осторожно. Расплывчато.

– Да… – сказал Стас. – Чувствовал, когда был внизу. Только как-то странно… Поэтому и пытался пробраться в центр. Хотел понять, что же происходит.

– А происходит то, что дело сделано, – сказал Руба­ков. – Мы их выбили. Кремль взят.

– Взят?..

Рубаков довольно усмехнулся:

– Да его даже брать не пришлось. Как мы и думали, дело было в том, что предыдущие штурмы начинались не в то время. Поздней весной или в начале лета, когда крысы уже начинали донимать Пригород. Когда они уже успевали размножиться. А надо было – ранней осенью. А еще лучше – зимой. Как мы и предполагали, их численность в это время куда меньше.

Стас опустил глаза, потер на руке след от наручника. Нет, все же одно из двух: этот Рубаков или дурак, или идиот. Модифицированные крысы живут по пять лет. И их численность колеблется по сезонам не так резко, как у немодифицированных предков, которые теоретически могут протянуть от силы года два-три, но обычно живут год или того меньше. Потому что мелкие хищники тоже должны что-то есть.

– Но, разумеется, не все так просто, – сказал Рубаков. – Грамотный выбор времени штурма – это лишь половина успеха.

– А вторая половина?

– А вторая… – Рубаков усмехнулся. – Доктрина адмирала Дёница.

Дёниц, Дёниц, адмирал Дёниц… Это немецкий подводник, что ли, во Вторую мировую?

– Знаете? – спросил Рубаков.

Стас неопределенно мотнул головой. Что-то у них было, у этих немцев, какой-то хитрый план…

– Дёниц говорил: бить надо не там, где бросается в глаза. Бить надо там, где удобно. Вот и мы подумали: зачем сразу лезть в центр? Не лучше ли начать методично, с окраин? Ломать сопротивление крыс там, где они чувствуют себя наименее уверенно. Бить их там, чтобы потом они присылали туда подкрепления – раз за разом, все новые и новые подкрепления по мере того, как мы будем перемалывать их силы. Перемалывать с минимумом наших потерь. Там, где это удобнее прежде всего нам.

А, вот что за доктрина! Этот Дёниц втолковывал фюреру, что атаковать лучше не конвои. Там, конечно, много груженых судов с ценными грузами, все так, но там много и кораблей эскорта. А англосаксы быстро научились бить немецкие подлодки как тюленей.

Дёниц предлагал топить одиночные суда союзников – пусть даже и пустые. С товаром, без – какая разница? Главное, что потопленное судно уменьшает общее количество грузовых кораблей союзников. Потопленник больше ничего не сможет возить в голодную островную Британию. А построить новый корабль куда труднее и дольше, чем собрать для него груз в сытых Штатах…

– Но насколько я помню, – сказал Стас, – план Дёница до конца так и не использовали…

– Поэтому-то они и проиграли! – воскликнул Рубаков, улыбаясь. – А вот мы использовали. И добились успеха. Два часа назад штурм Кремля закончился, не начавшись.

– Совсем?.. Совсем без боя?..

– Мы начали разведку боем, но никакого боя не получилось. Кремль пуст. Мы перебили всех крыс еще на подступах, пока шли через спальные районы. Шли медленно, вытягивали крыс из центра мелкими партиями. Били, вытягивали, били, вытягивали… И вытянули из центра их всех, не ввязываясь в серьезную мясорубку. Продвигались медленно, зато тщательно перекрывали все подземные проходы. Теперь мы контролируем каждую подземную нору – и ни одна крыса не просочится к нам в тыл… Ну да вы сами все это видели, когда пытались пробраться туда, – усмехнулся Рубаков.

Видел, видел…

И без труда обходил. И если бы не свалял дурака и не полез в крупный туннель, то спокойно дошел бы, куда хотел. Медленно, муторно, но дошел бы.

Цивильные крысы и их командиры, эти “друзья” Арни, не глупее. Они тоже смогут передвигаться по городу, несмотря на все эти посты на каждом подземном перекрестке… Или, по крайней мере, могли бы. Ну, чисто теоретически…

– А подземная часть Кремля? – спросил Стас. – Там должно быть много подземелий. Там тоже никого нет?

– Я же говорю, мы вытянули оттуда всех крыс! Там везде пусто. Мы проверили все коммуникации, все старые подземелья. Никого. Да вон сами смотрите, Стас Викто­рович…

Рубаков кивнул в иллюминатор.

Впереди, из-за носа вертолета, наплывала Красная площадь – расцвеченная фарами, габаритками и прожекторами, как праздничная елка. На ней, на подступах к ней, как в разворошенном муравейнике, суетились люди, вездеходы, джипы…

– Это что?..

– Это парад. Чтобы ни одна щелкоперская собака не посмела потом сказать, что военные корреспонденты сильно преувеличивают наши достижения! Пора положить конец всем этим сплетням, будто кампании по очистке Старого Города затеваются исключительно под выборы, поскольку де иначе нашему президенту никак не переизбраться… Они ведь уже начали! Только и трындят, что для того всех и эвакуировали из города, чтобы гражданские не видели, что реально творится в городе!

Вертолет не сильно, но вполне уловимо задрал нос. За четверть часа вестибулярный аппарат приноровился к наклону пола, перестал его замечать и теперь четко отметил переход с крейсерского хода на зависание.

Крыши домов – черные ширмы среди электрического многоцветья – резко замедлили бег. Вынырнул торговый центр. Сверху все освещено прожекторами, ядовито зеленеют круги со зрачками-бабочками. В салоне засуетились, закопошились. Вертолет еще не сел, но уже открыли люк, и лейтенантик, поминавший Лебединского, уже тащил Рубакова по проходу к выходу…

Стас не стал толкаться, вылез последним.

В лицо ударил свежий ветер и, словно грохот далекого океанского прибоя, шум площади. Там рычали двигатели, грохотали по брусчатке стальные “чушки” солдат, хрипло гавкали мегафоны… Все это сливалось в единое целое, словно это были не отдельные люди, а какая-то стихия, завладевшая Красной площадью. Как наводнение. Или пылевая буря. Или тучи саранчи…

На крыше тоже кипела жизнь.

Тут царил Лебединский. Помощник президента по связям с общественностью гонял штабных Рубакова, как цирковых осликов. Те лишь послушно кивали головами, став кружком вокруг него – уверенного, наглого и лощеного.

Его щеголеватый костюм выигрывал еще больше от соседства с расшитыми золотом, но безвкусными армейскими мундирами. Очки в тонкой стальной оправе – можно спорить на что угодно, что тоже ровно полторы диоптрии. Изумительно ровно уложенные, волосочек к волосочку, бачки… Даже Тоцкий казался рядом с ним неотесанной деревенщиной.

– Все поняли? – вещал Лебединский, не снисходя до выделения кого-то лично из массы офицеров. – Грузитесь обратно, взлетаете и делаете два прохода над строем. Как можно ниже! Мне нужны хорошие кадры! Затем садитесь на фоне храма. Торжественный выход. Сначала армейцы – быстро! Потом комитетчики. Акцент на вас – президент не ошибся с назначением! Принимаете доклад о взятии Кремля. Все четко и аккуратно, мы будем работать в прямом эфире, эти кадры обойдут весь мир! Все ясно? Ну пошли! Быстрее, быстрее! Пока не рассвело! Мне нужны именно ночные кадры! Ночь, время крыс, но даже ночью они теперь не властвуют в центре Старого Го… Москвы, господа! Теперь опять Москвы!

Лебединский движением руки отослал генералов к вертолету и тут же переключился на возившихся с камерой военкоров:

– Вы еще тут?! Я же сказал, вниз, вниз! На второй этаж! План должен быть прямо над головами, чуть выше строя! Из центра жизни, чтобы эта площадь казалась как от Днепра до Волги, а не крошечным пятаком! Быстрее, живо, живо! Через пять минут прямой эфир!

И уже кому-то из снующих вокруг с озабоченными лицами:

– Ну чего они ждут, уже почти рассвело! Где связь с вертолетом Рубакова? Эти…

По ушам ударил рев винтов, вертолет ушел вверх. Журналисты, Лебединский, еще какие-то суетящиеся вокруг него люди устремились в люк, внутрь торгового центра.

Крыша пустела на глазах. До Крысолова, такой важной птички еще пару дней назад, никому никакого дела. Даже обидно…

И Тоцкий, черт бы его подрал, куда-то испарился! Ведь старался же следить за ним! И все же не уследил. Вместе с Рубаковым на вертушке улетел принимать парад или убежал вниз? Чтобы заняться своими делами? То есть не только своими…

Не уследил… Хотя черт его знает, важно ли это вообще…

Теперь.

Если Рубаков задавил крыс – и диких, и цивильных, которыми управляли “друзья” Арни, – где же теперь эти самые друзья? И где искать Арни?..

И вообще, живы ли они…

Людское море внизу успокаивалось. Военные и спецназ КГБ замерли стройными рядами. Тут и там между рядами “Кутузовы”. Не совсем в строгом порядке – с примесью этакого живописного бардака.

Чувствуется умелая рука. Эти тщательно выверенные частички искусственного беспорядка придали всему какую-то живость. Жизненную правдивость. И словно бы увеличили все в масштабах. Если людей и технику выстроить в единый ряд, в строгом порядке, все будет казаться скромнее…

И да – прав Лебединский. Темнота тоже помогает. Утром все будет казаться куда менее внушительным. Утром будет видно все. А сейчас, в резком, контрастном свете прожекторов, края площади теряются в темноте, отодвигаются куда-то далеко-далеко. Множат ряды людей и туши вездеходов. Шеренги уходят в теневые провалы и продолжаются, продолжаются, продолжаются, вдаль и в темноту…

Несколько мегафонов рявкнули что-то почти в унисон. На площадь опустилась полная тишина.

Где-то вдалеке ревел вертолет.

Внизу, на пару этажей ниже парапета крыши, перекликались военкоры.

– Вторая камера, держать восток над домами! А ты чуть ниже возьми… Так… Нет, левее! Эфир!

Пару секунд все оставалось по-прежнему, а потом рев вертолета стал нарастать.

Решили все разыграть как спонтанный доклад?

Этак между делом… К чему выверенные до мелочей формальные парады, если для нашего господина президента это совершеннейший пустяк? Подумаешь, очистил Старый Город от крыс. Ну и что, что другие это два десятилетия сделать не могли… Мужик сказал – мужик сделал!

Театралы хреновы…

* * *

По плану Лебединского все шло до момента самого доклада.

Чеканя шаг, какой-то генерал в военной форме прошел к Рубакову, старательно выполняя все ужимки, положенные парадным протоколом.

Порядочно растолстевший, не привыкший ко всем этим чеканным выкрутасам, военный генерал был похож на петуха. Грязный деревенский петух с парой грязных перьев в ободранном хвосте, но вышагивающий с достоинством холеного павлина.

Наконец-то встал перед Рубаковым, отдал честь и загаркал, непонятно куда спеша и глотая согласные:

– …ин!…ал!…шите!…жить!

А дальше совсем уж непонятная скороговорка. Лишь по общему антуражу и можно понять-расшифровать: что-то про выполненные задачи и взятие под контроль чего-то там сверхважного.

Генерал замолчал и замер, вытянувшись стрункой – этакая разжиревшая струнка, с узлом посередине.

Рубаков не спешил отвечать, держа эффектную паузу.

И вот в этой-то тишине, гулкой и звенящей…

По площади разнесся глухой не то рокот, не стук. Словно где-то далеко за горизонтом чудовищный исполин тряс каменную котомку с валунами.

Только звук шел и не справа, и не слева. Не сзади, не спереди. Не понять, откуда. Словно отовсюду сразу… И все не пропадал, лишь усиливался.

И оборвался коротким треском.

Кусок брусчатки перед замершими в струнку генералами рухнул вниз – как огромная платформа для подъема грузов, у которой лопнул трос. Рухнул ровным прямоугольником в пару соток.

Но неглубоко. Всего метра на полтора. На миг стал виден срез площади: сверху брусчатка, под ней какие-то непонятные слои не то прежних мостовых, не то просто спрессованного древнего мусора… Это все на полметра. А дальше – темная щель пустоты, идущая куда-то вглубь и в стороны, под уцелевшую брусчатку…

Оттуда хлынуло. Обрушившийся кусок брусчатки заполнился темными тельцами, превратился в живой пруд. Там кишело, заполняло, поднималось – и выплеснулось вверх, на площадь.

Крысы сплошным потоком лезли из щелей по краям провала. Сначала на обрушившийся пласт, а с него вверх, на брусчатку. И мчались прочь во все стороны, по всей площади. Освобождая место тем, кто рвался через щель следом…

Самые первые уже у ног солдат, но на людей не бросились.

Прошмыгнули между блестящими стальными “чушками” и понеслись дальше, дальше, дальше… Смешиваясь с выстроившимися солдатами в единое целое, в котором невозможно разобрать, где свои, а где крысы. Не давая ни открыть огонь, ни даже толком рассмотреть, что шныряет под ногами.

И не замедляя живого потока, бьющего из-под земли. Он все вырывался и вырывался оттуда, как бесконечный язык исполинского мухолова – огромный, покрытый густой шерстью черный язык…

Когда на площади раздалась первая автоматная очередь, темное живое море успело растечься-просочиться сквозь ряды солдат до самых краев площади. Крысы уже вырвались и на обе улочки по краям торгового центра.

Следом за первой очередью на площади загрохотало – сразу, много, вразнобой, во все стороны. И даже не столько по крысам – это не те дикие крысы с окраин, которые позволяли избивать себя, как слепых крысят, – сколько по ногам своих товарищей. Просто вокруг себя, куда угодно, лишь бы крысы не достали тебя самого…

И вот тогда крысы начали свою атаку.