Часть третья. ЛОГОВО.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

– Вперед! Давай, милая, давай!

Рев вертолета едва пробивался сквозь шум дождя, но гремел постоянно, никуда не пропадая.

Гремел уже давно и только усиливался. Медленно, но верно. То чуть затихая, то усиливаясь, вертолет ходил над землей змейкой, на бреющем полете обыскивая площадь. Но даже так, змейкой, он продвигался слишком быстро. Быстрее, чем могла двигаться топотушка.

– Вперед! Поднажми, милая! – крикнул Стас в большое ухо. – Русская ты баба, в конце-то концов, или неженка какая заморская?! Ну же, Алике, давай! Вперед!

Огромные ноги-столбы, ужа давно не розовые, а покрытые коркой грязи, задвигались проворнее. Алике все-таки чуть прибавила.

– Молодец! Вперед!

Почти закрыв глаза от усталости, Алике держала новый темп. Давалось ей это нелегко. Без еды, без сна, без передышек она неслась уже сутки. С полутонным секвенсором на горбу, который за это время не снимали ни разу… Раннее утро сменил день, утонувший в ночной тьме, тьма начала растворяться в заре, а они все бежали.

И еще эти колкие ветви, едва начавшие покрываться листвой… То ли она была велика ростом для этих северных земель, то ли деревца были слишком мелкие. Ветви нещадно молотили ее по бокам.

Ноги-столбы глубоко проваливались в грязь, вязли… Дождь все шел и шел. То затихал, превращался в мелкую морось, то снова обрушивался ливнем. Половина месячной нормы уже выпала, наверно, а тучи над головой и не думали расходиться.

Стас, увязая в грязи по щиколотку, бежал рядом. Обессилевший Серый уже давно сидел на плечах, схватившись двумя лапами под подбородок, то и дело вздрагивая во сне. Можно было бы, конечно, посадить его на Алике. В принципе, что такое его двадцать кило к той полутонне, что уже навьючена на топотушку?.. Но руки не поднимаются посадить туда еще и Серого. Бедная девчонка и так едва переставляет ноги.

В конце-то концов, последняя спичка ломает спину верблюда. Слон выносливее, конечно. Ну так и Серый потяжелее спички… Рев все нарастал.

Днем вертолет уже нагонял, даже два раза. Первый раз шумело едва слышно, где-то позади за спиной, всего минут пять. Второй раз было громче и куда дольше – минут двадцать. Но оба раза вертолет отставал. А вот теперь…

Чертов зверинец! Разогнав баскеров и устроив пожар, от внимания Графа избавились, да. Но, похоже, переборщили.

Граф не смог разобраться со зверьем своими силами. И вот теперь за спиной ревели военные вертушки, обшаривая местность…

Похоже, вся Пензенская область стоит на ушах. Вертолеты постепенно расширяли круг поисков.

Днем топотушка успевала пройти дальше того места, которое прочесывали военные и гэбэшники… Но это днем. На этот раз вертолет за спиной грохотал уже полчаса и никак не отрывался. Наоборот, подбирался все ближе. Хоть и змейкой, а все равно идет быстрее… Спасал только дождь. Холодный плотный дождь, который делал бесполезным поиск тепловизором с нормальной высоты. В ясную погоду Алике с ее тоннами тремя веса засекли бы по тепловому излучению даже на большом расстоянии. Так сияет в инфракрасном диапазоне, что никакие деревья не прикроют. Но холодный дождь поглощал и рассеивал тепловое излучение – так сильный туман способен съесть свет даже самого мощного авиационного прожектора.

Да и пилоты вертолета искали баскеров, а не слона. Те тоже не шавки, но все же поменьше. Вот вертолет и ходил над самыми верхушками. Это сужало их поле зрения, замедляло поиски. Пока дождь спасал…

Но, похоже, на поиски разбежавшегося зверья бросали все новые и новые силы, и сектор поиска все расширялся и расширялся… А вот Алике все сильнее уставала. Крысы как-то держались, но что толку? Не они же потащат секвенсор.

Да и сам… Давно бы свалился от усталости, если бы не пара таблеток старого доброго экстази.

Рев приближался. На этот раз от него не уйти.

Но, может быть, дождь спасет еще раз?

– Стоп, Алике!

Алике пробежала несколько метров, не замедляя шаг.

Потом неуверенно повернула голову назад – не ослышалась ли? На ее морде опять появилось странное, робко-мечтательное выражение. Словно она очень хотела бы, но все еще не могла поверить, что вот это вот чудовище, гнавшее ее сутки с лишним без остановок, под дождем, с тяжеленным и неудобным грузом на горбу, ни разу не дав не то что пощипать почки с деревьев, но даже просто отдохнуть хоть пяток минут и все подгоняющее вперед, вперед, быстрее и быстрее! – что и вот это вот чудовище вдруг решило дать передышку?..

Эх, Алике, Алике. Бедная, доверчивая девчонка… Где же ты видела, чтобы за добро отплачивали добром?

– Стоп, Алике, – повторил Стас, семеня рядом. Похлопал ее по задней ножище, пока Алике совсем остановилась.

– Молодец… Роммель!

Алике вздрогнула – то ли от возгласа, то ли от крысиной морды, вынырнувшей из дождя у нее под ногами.

– Один взвод туда, другой туда. – Стас махнул рукой вправо и влево от Алике. – А ты, девочка, на колени… Вниз, Алике, вниз. Молодец.

Теперь, когда Алике покорно опустилась в холодную грязь на колени, можно было дотянуться до секвенсора.

Две широкие кевлариновые полосы удерживали его на спине топотушки.

Стас расстегнул ближний карабин. Получилось со второй попытки. Руки дрожали. То ли от усталости, то ли от этого рева, все приближающегося и приближающегося…

Спокойно, спокойно! Не обращать на него внимания. Именно потому, что он близко, не обращать. Нельзя терять время на мандраж и ошибки.

Из темноты и дождя полезли крысы, стекаясь в живые лужицы. Алике вздрогнула, дернулась в сторону – и Стас тут же обхватил тяжелую ногу, удерживая.

– Спокойно, красавица, спокойно. Не дрожи… Подумаешь, крысы… Ну да, крысы. Но они ручные. Нежные и доверчивые, прямо как ты…

Крысы серыми ручейками стекались в два шевелящихся озерца. Одно слева от Алике, второе справа.

– Первая рота!

Стас вытянул конец полосы на всю длину, метров на пять, и швырнул его в правое озерцо.

– Взять! Держать, но не тянуть!

Десятки мордочек вцепились в полосу. Она натянулась, но пока несильно. Только чтобы не сматывалась в ящичек на боку амортизатора.

Стас обошел Алике, вытянул из ящичка второй конец, бросил налево:

– Вторая, взять! Приняли? Первая, вторая, вперед! Тянуть!

Поодиночке крысы не такие уж и сильные. Как гены не модифицируй, а выше законов матушки-природы не прыгнешь. Слишком сильно усовершенствовать мышцы невозможно. Не только потому, что на это будет уходить слишком много энергии и крысам придется питаться, как слонам.

Нет, тут другое. Все дело в белковой структуре мышц. Коэффициент полезного действия невозможно поднять слишком высоко. А значит, чем сильнее мышцы, тем больше тепла рассеивается при их работе. Только ведь это не электродвигатель, чтобы держать нагрев в десятки градусов без потерь работоспособности.

Матушка-природа и сама подобралась к пределу, за который ступить уже нельзя. Леопарды могут бежать изо всех сил, на пределе скорости, дюжину секунд, а потом валятся от боли. Так срабатывает природный предохранитель. Иначе мышцы перегреются, и белки в них просто потеряют свою структуру. Свернутся, как белок в вареном яйце, и все. Были мышцы – и нет…

Но это поодиночке они слабы. А когда в каждую полосу вцепились клыками по сотне крыс и тянут ее изо всех сил, словно решили поиграть с полутонным секвенсором в перетягивание каната…

– Стоп! Ослабить!

Эти серые изверги чуть не сдернули секвенсор вперед-вместе с Алике! Третья и четвертая полосы еще не расстегнуты, сцеплены под грудью топотушки, удерживая секвенсор.

– Вот так! Держать! Алике, я тебя прошу, девочка, только не трясись. – Стас расстегнул второй замок. – Все хорошо, прелесть, все замечательно…

Говорил и говорил – мягко, спокойно, усыпляюще… Сейчас главное не слова, сейчас главное тон. Теперь сек­венсор ничем не прикреплен к топотушке. Если бы не скос спины чуть вниз и не две полосы, которые крысы натянули вперед и чуть в стороны, – просто сполз бы вниз или вбок и рухнул на землю. А если топотушка решит вскочить с колен, или просто вздрогнет от холода…

Слава богам, рев вертолета чуть стих. Машина ушла куда-то вправо, делая очередной зигзаг змейки.

– Только не дергайся, красавица, вот так… Молодец, лежи… Вот так… Первая рота, вторая! Медленно! Очень медленно! Пошли ко мне!

Веревки на миг ослабли, и секвенсор Пополз вниз по мокрой спине Алике.

Рев усилился. Вертушка опять шла в их сторону. Еще зигзаг-два – и пройдет прямо над ними.

– Спокойно, милая, спокойно… Первая, вторая! Медленно! На меня!

Ревело уже так, что приходилось кричать. Алике зашевелилась, попыталась повернуть голову, словно хотела оглянуться. Стас тут же шлепнул ладонью над ухом.

– Лежать, красавица, лежать! Секвенсор углом коснулся земли.

– Стоп! Роммель! Третью роту, туда! – Стас махнул на­зад и стал вытравливать из ящичка свободную полосу. Швырнул ее в гущу третьей роты: – Взять! Медленно! Тащить! Первая, вторая! Медленно! На меня!

Край секвенсора пошел по грязи, гоня перед собой жидкую волну, словно баржа. Со спины Алике сполз передний конец – и секвенсор медленно, удерживаемый тремя полосами, натянутыми тремя сотнями крыс, плюхнулся в грязь.

– Стоп! – крикнул Стас.

Вертолет ревел так близко, что теперь уже приходилось кричать во весь голос, но даже так он едва себя слышал.

– Роммель! Всем! Вываляться! Рассыпаться! Широко! Алике, задрав голову и подняв хобот, таращилась в дождливое небо, пытаясь понять, что это такое там ревет.

– Алике!

Ноль внимания. Не слышит.

Стас шагнул к голове, прокричал в самое ухо:

– Алике! Лечь!

Упрашивать ее не пришлось. Девчонка с удовольствием повалилась на бок, мигом забыв про все глупости в небе. Подумаешь, ревет там… Сутки на ногах не шутки.

Похоже, топотушка решила, что все. Можно расслабиться. Голубовато-стальные глаза закрылись. Ноги-столбы вытянулись, расслабившись.

Бедная доверчивая девушка…

– Алике! Встать!

Алике медленно открыла глаза. Полные укора и мольбы. Ну хоть теперь-то оставьте в покое…

– Встать!!!

Стас, не церемонясь, пнул ее по ноге. Ей, конечно, все равно не больно. Шкура на ногах такая, что ей этот пинок как танку залп конфетти. Но…

Алике взревела как охрипший гудок и вскочила. Сонливость улетучилась, как вчерашний ветер.

Ага. Доверчивая и доброжелательная, но грубости по отношению к себе не потерпит. Предупреждает. А если довести – может и хоботом по шее…

Стас обежал ее. Толкнул в бок, опять крикнул в самое ухо, перебивая грохот вертолета:

– Лежать!

Алике повернула голову и поглядела так, словно собралась укусить. Несмотря на то что вообще-то она не зебра и вообще-то слоны не любят кусаться. Но бывают ситуации…

– Лежать!

Рев, кажется, чуть уменьшился. Ушел в сторону насовсем?..

Или последний зигзаг перед тем, как пройти прямо над этим местом?..

– Лежать!!!

Стас надавил обеими руками на массивный бок. Алике, глядя с тихой яростью – укусила бы, как пить дать укусила бы, будь у нее силы на то, чтобы лишний раз двинуть головой, – повалилась на другой бок, чуть не вмазавшись хребтом в ствол березки. Какие-то сантиметры спасли деревце.

Рев опять приближался. Вертолет завершил очередной зигзаг змейки и шел прямо сюда.

Стас упал на колени, зачерпнул грязь и швырнул прямо на морду топотушки, в удивленные голубые глаза.

Та страдальчески затрубила, – похоже, уже не сомневалась, что любимый дрессировщик окончательно слетел с катушек, – но сил у нее хватило только на то, чтобы закрыть глаза.

Стас швырял и швырял грязь на нее. На голову, на уши, на хобот, на спину, куда мог докинуть, стоя перед ней…

Сверху ударил ветер. Дернул ветви с едва начавшими распускаться почками вниз, к самому боку топотушки, хлестнул по лицу…

Стас схватил Серого за шкирку, сдернул с шеи и ткнул в землю. Протащил по грязи, словно хотел утопить в ней. И повалился в грязь сам.

По телу прокатилась волна холода, но Стас лишь зажмурился и окунул в грязь лицо. Не обращая внимания ни на холод, ни на воду, ни на грязь – ни на что на свете, кроме рева вертолета, который уже проходил сверху.

Перевернулся на спину, пряча теплую – и излучающую тепло! – спину в холодную грязь.

Все.

Больше от тебя ничего не зависит.

Больше ничего не сделать.

Если заметят – значит, судьба…

В лицо, в нос, в рот – ветер, от которого ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сперло дыхание, и кажется, что уже никогда не сможешь дышать…

Потом это прошло.

Вертолет полетел дальше, но это еще ничего не значит. Пока среагирует тот, кто следит за приборами поиска, пока крикнет пилоту, пока тот развернет машину… Если заметили, тй повернут.

Рев удалялся, удалялся, удалялся… Неужели пронесло?

Вся усталость, скопившаяся за последние дни, навалилась. Этот безостановочный поход. А перед ним бой. А перед ним разведка… Экстази глушила усталость, но стоило дать телу расслабиться – лишь на миг, – и что-то в организме щелкнуло и переключило режим. Теперь даже остатки экстази в крови уже ничего не могли изменить. Все. Даже открыть глаза невозможно. Сама мысль об этом дика.

Да гори оно все синим пламенем! Никаких оглядок. Ни за что. Ни открыть глаза, ни малейшего движения мизинцем. Ни-че-го.

Все. Сон. И будь что будет.

А потом рев стал нарастать…

Черт возьми!

Стас открыл глаза. Алике тоже открыла глаза. Словно почувствовала взгляд. А может быть, грохот летящего вертолета ее выдернул из пропасти усталого беспамятства…

Она и до этого-то всего не была толстушкой. Жить весной в открытой клетке после зимы на халтурно составленном рационе, – кому оно надо выверять рацион, если этот зоопарк лишь прикрытие для фермы? – все это полноте тела не способствует.

А теперь, после этого марафонского забега, и вовсе ху-дющая. Чем-то неуловимо напоминает тех длинноногих существ, зовущихся моделями, – при взгляде на которых недоумеваешь, какая сила заставляет их морить себя голодом, скупо отсчитывая калории…

Рев нарастал – и вдруг стал удаляться.

Вертолет не возвращался, он просто делал очередной зигзаг змейки. Прошел дальше. Мимо.

Стас вдруг понял, что напоминал ему этот несчастный, какой-то удивленный взгляд Алике. Взгляд близорукой женщины, с которой неожиданно сдернули очки…

А потом провалился в сон. Рваный от усталости и всей этой суеты. Странный, причудливый, где розовые слоны ходили в очках, беззащитно улыбались – и вдруг кусались, как зебры…

* * *

Наверно, человек, измотанный до полусмерти, рухнувший на землю да так и забывшийся сном прямо в холодной грязи, – наверно, он должен проснуться от холода?

Стас прислушался к своим ощущениям.

Определенно на холод это не походило. Наоборот. Словно укутан каким-то чертовски теплым и тяжелым ватным одеялом, под которое насовали грелок. И еще очень пахнет сырой шерстью…

Но все равно открывать глаза не хотелось. Хотелось лежать, забыв обо всем…

Только где-то там, в центре Старого Города, полном пехоты, крыс и стрельбы, был Арни. Если еще был.

Стас открыл глаза.

Опять вечер… Черт возьми, сколько можно просыпаться вечером, а жить ночью? Крысолов, да. Но не крыса же!

Хотя это как посмотреть… Со всех сторон – по бокам, на ногах, на руках, на груди, за головой – и правда как одно большое, толстое шерстяное одеяло. Крысиные тельца. Метаболизм у них быстрый. Теплые-теплые маленькие живые грелки.

Прижимаются осторожно, равномерно, тщательно. Умница Роммель решил позаботиться о военачальнике?

Правда, самого Роммеля что-то не видно… Ага, вон он. Среди тех, кто заботливо обложил своими тельцами Серого. Сам Серый дрыхнет, как маленький ребенок. Раскинувшись, зачерпнув рукой и прижав к себе и Роммеля, и еще пару крыс, словно подушку.

Стас усмехнулся.

Кривовато. Смешно, конечно… И все же – словно укол ревности. Нет, конечно, ревновать крыс к Серому – это просто смехотворно. И все же малость обидно. Почему это Роммель греет этого обжору и сурка, а не своего хозяина? Непорядок.

– Так, господа…

Крысы, конечно же, не спали. Мигом разлетелись в стороны.

Роммель открыл глазки, пискнул на задвигавшихся было крыс, гревших Серого. Осторожно выполз из-под его лапы. Блин, ну просто заботливая женушка, а не крыса!

– Как обстановка? Пируэт, чуть ленивый после дремы. Чисто.

Стас дотянулся до рюкзака, размотал затяжки, достал, планшетку. Индикатор едва светится. Ладно, много и не надо…

Включил встроенный мобильник. Активировал определение координат. На экран планшетки выскочила карта центральной полосы. Вот отметка о местоположении.

Хорошо… А где наш схрон, подготовленный почти неделю назад, когда поход на Пензу только начинался? Н-да. Не так чтобы совсем пришли, но могло быть и хуже. Еще пятнадцать километров. Зато потом…

Но это потом будет. Пока же…

Стас выключил планшетку, пока аккумулятор совсем не сел. Поежился. Теперь, когда крысы не грели, сразу чувствовалось, что одежда под кевлариновым плащом насквозь мокрая. Если, конечно, эту чуть подсохшую грязь, местами похрустывающую, как корочка подгоревшего пирога, можно назвать водой… И еще очень хотелось есть.

– Серый, подъем! Алике!

Серый поднял голову, огляделся и сел. А вот Алике никак не отреагировала/

– Алике!

Ноль внимания. Как лежала, сунув кончик хобота в ложбинку у основания передних ног, так и лежит.

Стас похлопал ее по основанию хобота.

Ни фига.

Тогда тихонько пнул в коленку.

Без изменений.

Стас цокнул, покачал головой. Ну и как поднимать эту девчонку? Так не разбудить. А пинками… После того как без передыху тащила этот чертов секвенсор сотню с лишним верст?

Стас вздохнул. Поежился, сунул руки в карманы. Правую очень осторожно, все еще болит. Левую можно смелее… Ага!

На дне кармана так и лежали два забытых кусочка шоколада. Уже не в форме квадратиков, уже два липких комочка. Водные процедуры и для шоколада не прошли даром.

Ну ничего. Форма не важна, важно содержание. Стас достал смятую обертку. Выколупал из бумаги и фольги один кусочек. Разломал-растер его в пальцах, сжал в кулаке.

Когда шоколад нагрелся и вокруг сладко запахло какао и еще чем-то вкусным, подсунул руку между передними ногами-столбами. Провел вдоль хобота и поднес пальцы с липкими шоколадными потеками к мягкому кончику.

Определенно что-то изменилось. По телу слонихи прошла какая-то едва уловимая дрожь… А потом хобот так втянул воздух, что пальцы потянуло, как в пылесос.

Стас отдернул руку. Хобот задрожал, приподнялся, качнулся из стороны в сторону, как кобра, вылезающая из мешка под насвист змеелова. Сориентировался по ароматному облачку и потянулся за пальцами. Тянулся, тянулся…

Пока Стас не отвел руку слишком далеко. Хобот вытянулся на всю длину, дальше никак.

Тогда Алике открыла один глаз.

– Просыпайся, девчонка.

Стас достал второй кусочек, последний. Показал.

В огромном животе глухо заурчало. Алике открыла второй глаз, сглотнула и перекатилась на живот, неотрывно глядя на аппетитно пахнущие пальцы.

Солнце садилось, и воздух ощутимо холодал.

И чего шерстяных предков потянуло сюда? У них, между прочим, курток вообще не было. И джинсов. И ботинок. И термоса с ко…

Ну, термоса-то с кофе, положим, и у самого нет. Но предков даже мысль о самой возможности термоса с горячим кофе не могла согревать.

Все-таки дураки они были, эти предки, прости господи. Нет, чтоб сидеть в своей Африке, нежась в теплых волнах, пожевывая кокосовую стружку с ананасами и развлекаясь с мулатками…

Хорошо хоть дождя больше нет. В смысле ливня. Высокая Алике задевала веточки деревьев, и холодные, почти ледяные капли, оставшиеся еще с прошлой ночи, звенели о корпус секвенсора, падали на голову и спину топотушки, разбивались и разлетались во все стороны холодным душем.

Сначала Стас и Серый вздрагивали, потом притерпелись.

Алике, которой доставалось больше всех, перестала вздрагивать еще раньше. Ледяных капель собрала столько, что стала почти чистой. Розовая шерсть играла в лучах заходящего солнца то оранжевым, то почти красным, а то и словно бы голубовато-серебристым. Капли воды то и дело вспыхивали крошечными солнышками…

Вокруг, то там, то здесь, мелькали темные тельца. Свита в пять сотен душ. Ну просто романтика…

– Стоп, девчонка.

Алике уговаривать не пришлось. Встала, развернулась к Стасу и поглядела своими огромными глазищами, заглядывая в самую душу.

– Жрать хочешь… – недовольно сказал Стас.

Нахмурился и постарался не замечать этого взгляда. И просит вроде бы, но так робко, даже не протрубила ни разу… Стас отвел взгляд и вздохнул.

Достал планшетку и еще раз сверился с картой.

Эх, еще бы понять, что к чему относится… Аккумулятор почти сел. А зарядить его негде. Можно, в принципе, вызвонить по мобильному систему глобальной навигации, чтобы определить свое местоположение точно… Рискованно. Еще один звонок добьет аккумуляторы.

Даже если координаты и успеют определиться – уже не успеть заметить, где они высветятся на карте. Экран планшетки и так-то едва светился.

И погас.

Все, сдохли аккумуляторы. Даже звонить не пришлось.

Стас по старой, еще детской привычке потряс планшетку. Для щелочных батареек такое взбалтывание помогало. Батарейки удавалось малость оживить, выжать последние крохи энергии… Ни фига. Теперь аккумуляторы совершенно другой конструкции.

Черт возьми!

И что теперь? Стас еще раз огляделся – но то ли уже слишком стемнело, то ли еще не дошли. Или зашли с другой стороны. Или прошли мимо, не заметив, и ушли дальше… Дьявол разберет.

Ладно. Хватит подвигов. Стас присел на поваленное дерево.

– Роммель! Всем. Рассыпаться. Искать машину. Замаскированную.

Майор кивнул и нырнул в сторону, затерявшись в темноте.

Зато прилез Серый. И потребовал:

– Ыва! Ыва-ыва! Ыва!

– Уйди, шерстяной… Я сам жрать хочу так, что готов и мартышку сожрать. Можно сырую.

– Гырыга!

– А в глаз?

Но Серый не унялся. Вместо этого он стал обнюхивать, как голодная и невоспитанная собака. Почти засовывая любопытный нос в карманы. Запомнил, откуда появлялись кусочки шоколадки? Умный, зараза шерстяная.

– Да нету, нету… Под ногами пискнуло.

– Гырыга! – потребовал Серый. – Ыва, ыва!

– Серый, ну отвали… – Стас отвернулся к Роммелю. – Нашли?

Роммель кивнул и, оглядываясь на Стаса, засеменил вправо и назад.

Стас поднялся и поплелся следом. Так и есть, прошли мимо. Чуть лоб в лоб не столкнулись…

Роммель остановился перед частоколом из прутьев. Куст только начал распускаться, но уже был как забор. Стас раздвинул прутья.

Точно. Оно и есть. Пришли.

“Норка” была в дождевых разводах, но совершенно целая. Зверье и люди не успели ей сильно навредить за неделю.

Стас пролез между прутьями, распахнул дверцу. Сунулся внутрь, но замешкался. Скинул-таки на землю грязный плащ, ошкрябал подошвы о подножку и лишь потом залез внутрь. Вытащил из бардачка смарт-карточку и сунул ее в замок зажигания.

Мотор послушно ожил. Слава богам, ничего не отсырело и не закисло.

Стас включил обогрев и высунулся наружу:

– Серый!

Серый был уже тут как тут. С надеждой заглянул в глаза:

– Ыва? Ыва?

В животе длинно и громко заурчало. Стас сглотнул.

– Слушай, ты, гаденыш шерстяной! Хватит душу травить, понял? Нету ыва!

Хотя подумать о еде следовало бы.

Ну да кто же знал, что так сложится? Что придется продираться напрямик? На топотушке? Да еще тащить на хвосте погоню? И даже не людей Графа, а вертолеты поискового отдела ГБ…

Где-то недалеко заканчивалась старая, но еще проходимая просека. Через пятьсот метров пересекает старую дорогу. Раздолбанная дорога, конечно, но хоть какая-то. Пять километров проехать можно. А там уже шоссе.

Если бы все пошло не кувырком, а по плану, то ни погони, ни гонки на слонах с вертолетами не было бы. Доехали бы на той фуре как белые люди. Съехали с шоссе на старую дорогу, добрались до просеки. Потом прибежал бы сюда, вывел незасвеченную, свежекупленную полторы недели назад “норку” из кустов к фуре. Перегрузил в “норку” секвенсор – и дальше на ней, по дороге и по шоссе. Опять как белые люди. До самого Пригорода.

Уже сутки как были бы там. В теплом номере отеля, с горячей едой и холодным горячительным…

Стас сглотнул.

И вздохнул. Раздвинув верхушки кустов, из сумрака выглянула Алике. С голубыми и чертовски голодными глазищами. Мокрая, холодная и совершенно несчастная. Ну прямо настоящая русская баба, даром что топотушка по природе. Вот уж кому отель и горячая еда не светят даже через сутки…

Стас поежился. Обогреватель исправно грел, в кабине было уже тепло, но на этот раз дрожь была не от холода.

Нет, ну в самом деле… Кто-то сейчас будет ехать в теплой машине. Мчаться к накрытому столу и горячей ванне. А кто-то, тянувший по бездорожью полтонны машинерии сутки напролет, потом облитый грязью и снова тянувший полтонны на хребте, а за все про все получивший лишь плитку шоколада… Это за двое-то суток…

А сколько ей еще стоять тут – на холоде, в грязи, среди мокрых деревьев, где даже нормальной листвы-то пока не найти…

Стас вздохнул. Заставил себя встряхнуться и не замечать этих глаз.

– Так, Серый! Сиди тихо и не канючь. Если не будешь путаться под ногами, часа через два будет тебе и ыва, и теплая ванна, и даже стеклянная сиська с дурацкими новостями. Ну, поехали, что ли…

Стас поставил на первую передачу и повел “норку” через кусты. Медленно, трудно. Прутья гнулись нехотя, упрямо давили обратно – и даже когда сгибались, потом мстительно хлестали по корпусу, распрямляясь.

Но это еще что, это еще цветочки. На этот раз возни будет куда больше. Даже больше, чем три часа назад, когда секвенсор грузили на Алике.

Теперь его надо затащить в “норку”. А впихнуть в тесный кузов силами грызунов полтонны – да не в банках или коробках, а одним цельным, здоровым куском! – это тот еще фокус… Минут десять активных физических упражнений с огоньком и матерком.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Двадцать. Как скотина под плугом.

Стас присел на задник “норки”, утер рукой пот со лба. И это еще хорошо, топотушка подсобила. А то бы до утра возились…

Вокруг кустов суетились сотни крыс. Словно наводнение, будто где-то рядом разлилась черная река. Живая.

Ладно, хоть согрелся… Если бы еще руки-ноги не дрожали от усталости. Дела-то не кончились.

– Роммель!

Стас вставил себя подняться, обошел машину и забрался в кабину. Вылез обратно с подзарядившейся от аккумулятора планшеткой.

Роммель уже ждал.

– Объясняю диспозицию, герр майор.

Стас вывел на экран карту и стал объяснять.

Придется разделиться. Пять сотен крысиных душ – это почти три тонны. Плюс полтонны секвенсора. А “норка” и по шоссе-то больше тонны не потянет…

Где-то за деревьями солнце коснулось горизонта, и теперь небо темнело быстро. Темнота с востока расползлась на полнеба, потом потекла на север, съедая закатные тучки.

Вместе с последними лучами солнца подались прочь и крысы. Живое озеро распалось на лужицы, превратилось в робкие ручейки замешкавшихся – и все, последние серые бойцы растворились в кустах.

Алике двинулась следом, сделала несколько шагов – видно, уже привыкла, что куда крысы, туда и она, – но остановилась, оглянулась на Стаса.

Стас отвел взгляд. Встал с края кузова, прислушался. В глубине, за ящиком секвенсора тихо копошилось. Не все отправились в Старый Город на своих четырех. Один взвод, на всякий случай, остался. Лишние полтора центнера “норка” как-нибудь вытянет, а вот тридцать серых душ очень даже не помешают, если что-то пойдет не так.

– Все нормально?

На крышку секвенсора вспрыгнула крыса. Привстала на задних лапках и с силой упала на передние. “Так точно”.

– Хорошо… Лобастый, Рыжик, Скалолазка, Ушастик! В машину!

Еще четыре тени нырнули в кузов.

– Лобастый, за главного.

Стас захлопнул одну дверцу, вторую. Достал ключи, но передумал.

Пусть будет открыто. Если кто-то сунется внутрь, крысы сами будут лучше любого замка. А вот если придется срочно выбраться наружу? Замок только помешает – и им, и тому олуху царя небесного, на помощь которому они полезут.

Стас шагнул к кабине, но замер. Обернулся.

За спиной стояла Алике. И опять у нее было это странное выражение – доброжелательное и застенчивое одновременно. И кажется, немножко тревожное.

Стас вздохнул.

Протянул руку, погладил по хоботу…

– Прощай, Алике.

И наконец-то посмотрел прямо, не отводя взгляд. Прямо в эти голубовато-стальные глаза, словно бы укоряющие, но так робко…

Совсем как тогда, три года назад. Ведь один раз уже прощались.

Только тогда это был еще совсем слоненок. Было море красной листвы с дубов, была Рита-Ритка-Маргаритка и была топотушка Алике, взбивавшая листву, как розовый крейсер рассекает волны, с глухим пам! пинавшая огромный надувной мяч…

Там, на новой ферме, дубов нет. Но чуть позже, когда весна войдет в свои права, те жирные луга будут полны сочной, ярко-зеленой травы. И наверно, там будут одуванчики. Много, целое море одуванчиков. Океан маленьких остроухих солнышек… И то, настоящее – по-весеннему теплое и яркое, высоко в лазурном, еще не выгоревшем до летней белесости небе. Топотушка, уже повзрослевшая. Не такая шустрая, но такая же добрая и доверчивая. И повзрослевшая Марго…

Все это могло бы быть.

На какой-то миг показалось, что так и было – там, в глубине этих голубых глаз.

– Просто пути расходятся, девчонка. Чертовы пути. Расползаются, как раки… Прости…

А может быть, еще встретимся. Если встретились второй раз – почему бы не быть и третьему? Впрочем, это еще вопрос, нужен ли он, этот третий раз ей. Два дня без еды, с полутонной на хребте – куда уж дальше-то?

Стас развернулся и зашагал к “норке”.

Залез в кабину, обернулся:

– Стой! Место!

Захлопнул дверцу, завел мотор и быстро повел “норку” в объезд кустов.

Алике задумчиво наклонила голову. Поглядела в сторону – туда, куда ушли крысы. Снова на машину…

И шагнула следом. Сначала медленно, робко. Потом быстрее, решительнее, побежала.

– Ч-черт…

Стас рванул “норку” вперед.

В зеркале заднего вида мелькнули глаза топотушки – огромные голубые глаза, – а потом она пропала за скоплением кустов.

По крыше проскребли ветки, “норка” подпрыгнула – резко, как будто налетела на бордюр. Потом ухнула вниз. Стас крутанул руль, разворачиваясь. Это и есть старая просека. Теперь машина пойдет по старой колее, как по рельсам.

Прибавил скорости. “Норка” и в самом деле пошла веселее.

В зеркале заднего вида дрогнули ветви, и в начале просеки вынырнула голова Алике. Потом и вся она целиком. Поглядела с укором – словно до сих пор не могла поверить, что ее решили вот так вот бросить одну, посреди леса. После всего.

И побежала следом.

Стас зашипел сквозь зубы и еще прибавил скорость, стараясь не смотреть в зеркало.

* * *

Она давно уже пропала во тьме, но Стас то и дело косился в зеркало.

А вот Серый разглядывал его самого ничуть не скрываясь.

И – черт возьми, да что же это, если не глумливая ухмылка?! – тихонечко улыбался. Словно прикидывал, насколько этой бесхвостой мартышке стыдно от такого прощания с топотушкой, двое суток делавшей самую трудную работу. И цинично калькулировал в своей обезьяньей голове все эти оглядки в зеркало заднего вида, все эти невнятные шипения сквозь зубы и решал, к какому классу сентиментальности отнести данную особь.

Стас усмехнулся. Выдавил из себя усмешку, хотя она и не шла.

Нет, конечно, ничего такого Серый не мог думать. Это лишь кажется… Просто растравленная чувствительность и стыд. А Серый тут ни при чем. Этой пародии на человека не то что до психиатра, до тети Моти-доярки расти и расти…

И все-таки этот взгляд и эта глумливая ухмылочка…

– Хватит мне тут мудрый прищур изображать! – не выдержал Стас. – Лучше выучи хоть одно слово, кроме этих своих ыва и гырыга! Умник…

Серый оскалил зубы и захохотал. Словно понял.

Все понял. И слова понял – и, что важнее, то, отчего они были сказаны…

Стас чертыхнулся и включил магнитолу.

Миг поколебался – что выбрать из огромного архива на флэш-диске. И выбрал радио. Но не музыкальные радиостанции. Щелкал и щелкал кнопкой поиска, прогоняя эфирную попсу.

Неплохо бы узнать новости. Что там, в Старом Городе? Закончился показушный рейд или еще нет? Лучше бы закончился… Легче провезти секвенсор будет. А то когда вокруг крутятся военные, это…

Следующий канал оказался без музыки.

– …на сетевой бирже Пригорода продолжается бум. Цена квадратного метра в центре Старого Города перевалила за психологически значимую отметку пятьдесят юаней, и рост продолжается. Напомним, еще неделю назад цена колебалась в районе восьми юаней за метр, не в силах пробить медвежью линию сопротивления на уровне девяти с половиной юаней…

Стас убрал ногу с педали газа, дал машине остановиться. На раздолбанной дороге это произошло быстро.

Выключил радио, оглядел салон.

– Серый, ну-ка…

Серый уже не ухмылялся. Наоборот, был тихий и внимательный – словно нашкодивший щенок. Вмиг сообразил, что от него хотят. Встал на сиденье, подтянул рюкзак с аппаратурой с края поближе к Стасу, а сам забился к дверце.

Стас развязал тесемки, достал планшетку.

Вообще-то цены на обезлюдевшую недвижимость в центре Старого Города постоянно колеблются. И перед очередной попыткой вычистить его от крыс – пока она не захлебывалась в потоках цинковых гробов, – цены здорово подпрыгивали.

Но чтобы до пятидесяти драконьих шкурок за один метр… В прошлый раз максимум был на сорока пяти. Да не перед началом, а на пике штурма! В прошлый раз штурм и в самом деле вышел мощный. Вот многие и поверили, что на этот раз крыс дожмут…

Так что же должно твориться в Старом Городе сейчас, чтобы цены перепрыгнули тот максимум?!

Стас включил планшетку, натянул на ухо гарнитуру. Вышел в сеть, стал набрасывать хвост из прокси-адресов.

– Только попробуйте отделаться автоответчиком на этот раз…

Хватит проксей. “Теперь на страничку оператора спутниковой связи, номер телефона “друзей” Арни…

Над глазком видеокамеры замигал огонек готовности. Щелкнул наушник. Длинный гудок. Гудок, гудок, гудок…

– Отвечайте, сволочи, отвечайте… – прошипел сквозь зубы Стас.

И только попробуйте отделаться автоответчиком! Лично чучела буду делать…

Картинка видеофона на экране разлетелась в стороны. Ответили.

– Алло! – рявкнул Стас. – Алло!

Динамики планшетки помолчали. Потом разродились монотонным голосом-шкуркой:

– Доброй ночи, Крысолов.

Стас хотел закричать в микрофон, но так и не закричал. Потому что… Черт возьми, неужели… Не может быть…

– У нас все хорошо, – неспешно сказал голос. – Новостям не верьте, была лишь разведка боем. Ничего серьезного. Не тревожьтесь. Не думайте о том, что творится в Старом Городе. Вы должны…

Стас слушал, не веря своим ушам.

Сообщение осталось прежним.

Только в Старом Городе определенно что-то творилось. Телевизионные новости могут врать, но цены на сетевой бирже врать не могут. Пятьдесят драконьих шкурок за квадратный метр против обычных шести-семи…

Там что-то происходит. На самом деле. А сообщение осталось прежним. Уже несколько дней. И это может значить, что…

– Нет, нет!

Но…

Но если допустить, что они живы и здоровы, что у них все в порядке – почему на автоответчике старое сообщение? Причем явно ошибочное?

Стас врезал кулаком в приборный щиток.

Стиснул руль, вжал педаль и погнал “норку” вперед.

Похоже, на “друзей” Арни надеяться больше нельзя. И раньше не стоило… Ох, не стоило!

Серый кидал от дверцы робкие взгляды.

Принял на свой счет?

– Да не ты, Серый, не ты… Не забивайся…

Или он просто обиделся? Что два дня жизни коту под хвост – потому как ни крошки ывы? И все нет и нет ее, родной?

– Да будет тебе ыва, будет. И ыва, и твоя любимая стеклянная сиська…

Но Серый совсем смутился. Забился к самой дверце, отвернулся и уставился в окно.

Стас выключил мотор.

Потом выключил внутреннее освещение в машине, вгляделся в темноту за стеклом.

Черт возьми! Не такой уж этот отель и крошечный, как показалось вначале.

Пока в машине горел свет, вон там, слева была полная тьма. Теперь же сквозь ветви елей проглядывали огоньки домиков. Раз, два… пять, шесть… Много.

Но не ехать же до следующей гостиницы?

Во-первых, поесть и помыться хотелось ужасно. Невыносимо.

А во-вторых, и это куда важнее… Одно дело, когда посетитель останавливается вечером, едва стемнело. И совсем другое, когда подозрительный тип прибывает посреди ночи. Тут уж хозяин может, чем черт не шутит, и предложить заполнить.

А потом пробить данные по сети, через Федеральную службу освидетельствования. Специально для таких случаев действует. Когда ночью заваливаются подозрительные субъекты и вносят в карточку абы что…

Так что если останавливаться, то сейчас, а не через час или два? Тут-то сейчас и попробуй объясни, почему в таком странном виде – вся одежда в грязи, и лицо, и волосы…

Еще и Серый. Надо, чтобы и его не заметили. Иначе…

А он, сволочь шерстяная, как назло, наручники открывать научился!

Тут за всю жизнь толком не выучишься, как их открывать, а он тогда за пару часов эту науку освоил. Без всяких учителей. И – это уже в самом деле интересно, без дураков интересно, – чем, главное? Ни шпильки в своих шаловливых лапках не крутил, ни проволочки. Ничего такого не было. Вроде бы…

Ладно. Чем бы он тогда ни открыл наручник, но то, как с этим умением бороться, эту задачку подсознание уже решило.

– Сир Грей! Вашу руку, сударь. – Стас достал наручник и открыл его.

Серый поглядел на наручник, на Стаса – и осклабился. И с самым церемонным видом положил лапку внутрь. И если там, на старой дороге, когда они вероломно убегали от Алике, можно было еще сомневаться, то теперь-то, без всякого сомнения, в этих глазенках абсолютно точно пряталась издевка.

Ну конечно. Если один раз наручник открыл, то и второй раз откроет. Научился. Умный, черт бы его побрал…

Но не умнее человека-то?

– Ничего, есть у нас и на Федьку Сапрыкина методы, – пообещал Стас.

Защелкнул наручник на лапке, застегнул второй захват наручника на нижнем карабине ремня безопасности. Вылез из машины, но не спешил идти к домику с мигающей вывеской “Серые камни”.

Обошел машину, открыл дверцу со стороны Серого. Улыбку сдержать не смог, как ни старался. Серый напрягся, подозрительно уставился. Вот уж у кого улыбку как ветром сдуло.

Стас вздрогнул, вскинул глаза на боковое стекло со стороны водителя, когда Серый инстинктивно обернулся туда, выстрелил из кармана рукой со второй парой наручников. Защелкнул один браслет на правой лапе Серого и тут же вторым браслетом приковал ее к верхнему карабину ремня безопасности.

Серый дернул лапой. Обернулся. Огляделся, нахмурился… Опять подергал распятыми лапками. И оскалился:

– Гырыга!

На этот раз без шуток. Не для галочки – с чувством.

Ну еще бы! Когда обе лапы так пристегнуты, тут уж наручники не откроешь, даже будь ты распоследний Гуддини.

– А ты как думал? Ладно, не злись. Сиди тихо, будь молодцом. Все будет хорошо, я сейчас приду.

Стас слегка потрепал Серого по макушке. Впрочем, быстро отвел руку: укусить Серый не пытался, но взгляд…

Стас захлопнул дверцу и обошел “норку”, тихонько оглядываясь. Вроде, чисто…

Приоткрыл заднюю дверцу:

– Лобастый, Ушастик, Скалолазка! На выход! Рыжик, за главного.

Три тени выпрыгнули под ноги. Стас прикрыл дверцу, присел:

– Рассыпаться. Следить.

Гвардцейцы нырнули под машину, а Стас встал и зашагал к домику с вывеской. “Серые камни”. Подмигивали синими огоньками, светящимися вокруг названия, но только почему-то особой радости не было.

Нужна легенда, чертова легенда! Отчего парень, у которого волосы выкрашены в серебро, выпендрежная стрижка, который весь затянут в кевларин… Сплошные претензии! И вдруг этот вот парень – весь в грязи. Отчего это? И почему заявляется на ночь глядя, когда за окном уже темным-темно? Уж не прячется ли?

Весь в грязи… Шофер? Полетела машина, пришлось валяться под днищем в грязи? Не похоже. Дело даже не в одежде – руки, одни руки чего стоят. Сильные, да. Грязные, но не так, как надо. Другая грязь. Нет въевшегося под ногти масла с металлической пылью. Да и мозолей тоже нет. Сильные руки, но совершенно белошвеичьи. Нет, не шофер.

Ладно, выкрутимся! Где наша не пропадала.

Стас открыл дверь. Звякнул колокольчик.

Хозяин за конторкой оторвался от газеты. Взглянул – и его брови медленно, но верно поползли вниз…

Ну, помчались. Пока инициатива в наших руках.

– Млеко! Яйки! – с порога заявил Стас и радостно оскалился во все тридцать два зуба. – Здорово, отец! Где тут у вас оккупантам почести оказывают?

Хозяин нахмурился еще сильнее. Но за этой маской подозрительности проглядывала неуверенная… Нет, еще не улыбка, но совершенно определенно смущение, словно чего-то он не понимал. Все же вошедший на грабителя не похож.

– Чего? – все еще скалясь и изображая самое прекрасное настроение, спросил Стас. – Не похож на фашистскую сволочь, что ли?

Покрутился перед хозяином, словно девчонка, красующаяся обновкой перед подружкой.

– Неужели не похож? А, ешкин кот, ну да… Фуражка же еще была! Потерял у вас тут… Без фуражки совсем не то. Ешкин кот, такая фуражка была! Кокарда – чистый антиквариат, натуральная эсэсовская, времен войны… Четыре сотни юриков выложил, и вот посеял, ешкин кот! Фига с два теперь еще одну такую найдешь… Есть свободные места?

– Есть…

Хозяин хмурился, но уже совсем не подозрительно. Смущенно. И чуть улыбался. Как и всякий человек, который понимает, что чего-то не понимает, и оттого чувствует себя не очень-то уверенно. Совсем не хозяином положения, хотя и стоит за конторкой своего рабочего места перед подозрительным клиентом.

Стас изобразил вопросительный взгляд – чего это так смотрите, как на психа?

И тут же – внезапное озарение.

– А! Вы что, не в курсе? Мы тут, – Стас мотнул головой куда-то туда, где должен был начинаться лес, – в страйкбол приехали побаловаться, на недельку. Ну, по мотивам Второй мировой. Сотня эсэсовцев, две сотни наших и пятьдесят союзников… Неужели не слышали?

Хозяин, неуверенно потянувшийся к доске с ключами, так и забыл там руку. Помотал головой. Рука так и повисла у доски. Все не мог решить, какой ключ выбрать.

Стас перестал скалиться. Подозрительно это, когда слишком много дружелюбия. Старательно зевнул и потерял интерес к разговору. Теперь лениво и сбивчиво, словно из одной только вежливости, раз уж начал:

– Ладно, еще услышите… Мы тут неделю. Пока народ еще держится, но скоро начнет за спиртным бегать… Если номера хорошие, завтра приведу к вам еще парочку офи­церов. Эстетствующие фашистские рожи не любят спать в грязи…

А теперь капельку живости, чтобы зацепить хозяина на эмоциях и повести за собой.

– А то, ешкин кот, вообще! Оккупанты мы или нет, в конце-то концов?! Игра игрой, но я не собака, в такой грязи спать. Директор фирмы по туризму называется, ешкин кот! А сам как последний бомж, в грязи… Правильно?!

– Да-да, – тут же подтвердил хозяин с самым серьезным видом. – У меня как раз четыре свободных номера есть…

Рука, медленно скользившая от одного ключа к другому, остановилась на правом конце доски. Слева гвоздики для ключей шли группками по четыре, потом по три. На правом конце – парочка из двух гвоздей. И оба ключа на месте. С огромными малахитовыми брелками в золоченых сеточ­ках-оправах.

Ну и замечательно. Деньги сейчас не главное. А вот то, что номеров в лучшем домике отеля всего два, и оба пустые – а значит, соседей не будет, – это очень хорошо. Лишние глаза сейчас не нужны. Его рука потянулась к двум ключам с огромными малахитовыми брелками в золоченых сеточках-оправах, висевшим на одном гвоздике.

– Отлично! Давайте я его на недельку забронирую, сразу и расплачусь, а то как наши нахлынут… – Стас хохотнул. – Опять в грязи спать придется! В кругу друзей не щелкай клювом… Верно?!

И полез во внутренний карман плаща.

Хозяин широко улыбнулся и кивнул.

Пододвигать планшетку для заполнения бланка он даже не собирался.

* * *

Когда пицца разогрелась, две жестянки оливок уже опустели. Остальные две заканчивались.

Едва присев, не раздевшись, не помыв руки, Стас и Серый запихивали в рот оливки и яростно работали челюстями, глядя друг другу в глаза. Одинаковые, совершенно волчьи голодные глаза. Оливки проваливались в желудок, словно в бездонную бочку.

Первым, хотя и был меньше, управился Серый. Поболтал ложечкой в жестянке, но больше оливок не нашел. Тогда Серый отложил ложку, поднял жестянку, как стакан, и стал пить рассол.

– Э-эй! Обопьешься потом!

Стас попытался вырвать баночку, но Серый шустро отодвинулся:

– Гырыга!

И из-за перевернутого донышка банки опять забулькало.

Зазвенела микроволновка.

Стас не успел подняться, а Серый уже распахнул дверцу, вытащил пиццу в впился своими огромными зубами в край.

– А поделиться?

Серый лишь чавкал и затравленно глядел на Стаса, пятясь прочь.

– Нет, Серый, – мрачно сказал Стас. – Ты не карликовый шимпанзе. Ты жидовский шимпанзе…

Распаковал еще одну пиццу, засунул в микроволновку, выставил таймер и стал сдирать с себя грязную одежду.

Подумал, подошел к сумке, достал планшетку и включил ее в сеть. Индикатор был зеленый – в машине планшетка заряжалась. Но если аккумулятор халтурит и заряд постоянно стекает… Лучше больше, чем меньше. Пусть заряжается.

Продолжая раздеваться, Стас прошел в ванную, открыл машинку и стал запихивать туда все, что снимал. В принципе, кевлариновые вещи можно просто промыть, они прекрасно моются, как кожа или резина. Но неохота возиться.

Поэтому засунул туда все, кроме кевлариновых “казаков”. Из них в машинку отправилась только вытаскивающаяся внутренняя часть. Жесткий каркас, собственно ботинок, придется чистить вручную.

– Серый!

– Ы?..

Серый, облизывая пальцы, прошлепал через коридорчик и прислонился к косяку ванной.

– Ты что, всю пиццу сожрал?

– Гырыга… – отбрехался Серый. Вяло, чисто для галочки.

После двух дней без еды внезапное обжорство подействовало на него, как стакан водки натощак. Окосел и едва держался на ногах. Если бы не проснулся только пару часов назад, обязательно свалился бы спать.

– Раздевайся, – скомандовал Стас.

Серый поднял руки. Вяло.

Надевал он свой кожаный прикид сам. Все застегивал сам. И расстегивал, когда хотел, тоже сам. Но сейчас, отупевший от отлива всей крови к животу, вздувшемуся, словно под курточку засунули подушку, даже руками лишний раз двинуть не хотел.

– Зар-раза шерстяная, – от души сказал Стас и стал стягивать с него грязную куртку, потом штаны. Серый не возражал. Но и не помогал.

– А теперь в ванну.

– Гырыга…

Серый попятился прочь. Нет, все-таки он намеревается.

Уснуть…

Но обжорство его подвело. На этот раз ловчее оказался Стас. Схватил Серого за шкирку, сунул в ванну. И, удерживая одной рукой, чтобы не вырвался, включил воду и окатил Серого из душа, повернув ручку крана в самое правое положение, ледяной водой.

Серый завизжал, но Стас держал крепко.

– Пришел в чувство?

– Гырыга! Гыр-рыг-га-а-а!!!

Стас ослабил хватку. Теперь можно. Серый уже больше не рвался из ванной. Он рвался к крану, чтобы сделать воду теплой. И, вырвав душ из руки Стаса, сам стал поливать себя, отогреваясь.

Что и требовалось. Мастерство… его не пропьешь.

– Вот и молодец. Мойся.

Стас заправил машинку порошком и освежителем, выставил режим и пошел за второй пиццей. Две жестянки оливок только растравили аппетит. А кроме вина, пива, сырых пицц и жестянок с оливками, в домике портье ничего не оказалось.

В сотне метров вниз по дороге светилась вывеска придорожной закусочной. Но не тащиться же туда насквозь грязным? А кроме того, Серый-то тоже оголодал…

Серый…

Сейчас Серый уже не голоден. С набитым брюхом, плещется в теплой ванне.

А вот кое-кто, тащивший на горбу полутонный секвенсор, остался один в пяти километрах от дороги. Мокрый, холодный и до ужаса голодный.

Стас вздохнул, заставил себя отложить кусок пиццы. Подошел к столику с планшеткой.

Вышел в сеть, подцепил на хвост парочку прокси-адресов. Нацепил гарнитуру и набрал номер службы спасения.

На первом же гудке наушник ожил. Металлический голос предложил выбрать нужный регион.

Стас назвал Мордовию. В трубке щелкнуло – и тут же в ухо рявкнул злой женский голос:

– Да! Вы позвонили в службу спасения! Сообщите, что с вами случилось… – Маленькая пауза. – И где вы находитесь! Вы звоните по защищенному ай-пи-каналу! Я не могу сама определить ваше местонахождение!

Вот и замечательно, что не можешь. Только зачем так орать?

Стас поморщился, чуть оттащил от уха наушник и постарался говорить мягко:

– У нас тут ничего страшного не случилось, просто…

– Послушайте, у вас что-то случилось или вы просто так хотите поболтать?!

– Я не пострадал, – Стас все еще старался говорить спокойно. – Но лишь потому, что мне очень повезло! Я на шоссе Москва-Саранск. Только что чуть не попал в аварию. Мне навстречу…

– Номер машины!

– …бежал розовый слон.

На этот раз в наушнике стало тихо-тихо.

Уж не отключилась ли тетенька? На планшетке вроде бы индексировалось, что связь есть, но… На всякий случай Стас постучал по наушнику. Может, контакт отошел?

– Кто двигался по встречной полосе? – переспросила тетенька. Теперь, когда она не орала в трубку, оказалось, что голос у нее почти приятный.

– Слон. Розовый. Бежал. Мне. Навстречу. Еле его объ­ехал. Чуть не вылетел с полосы. У нас тут мокро…

– Гм… Вы много выпили?

– Что, простите?..

– Вы пили сегодня? Принимали препараты, побочным действием которых могут являться…

Стас закрыл глаза, беззвучно чертыхаясь. Дьявол! Дьявол, дьявол, дьявол!

Нет, в принципе, все правильно. Ее можно понять. Слоны, вообще-то, это такие здоровые животные, которые в средней полосе особенно не водятся. Разве что в зоопарках.

Но оттуда они убегают довольно редко. Потому что их немного. Это не кошки или собаки, которые водятся в каждой третьей квартире.

А уж модифицированных розовых слонов вообще по пальцам одной руки. Во всей России. Так что та тетенька может даже не знать о том, что они существуют…

Черт возьми! Надо было раньше думать! Эх, тормоз, тормоз… Еще, не дай бог, сочтут за розыгрыш. Едет мужик, выпил пивка, делать нечего, а хмель в голову – хуже шила в заднице… Ну и решил развлечься.

Посмеются, припугнут штрафом и пошлют подальше.

А Алике еще долго будет бродить по лесу, пока не выйдет на дорогу или на нее кто-нибудь не наткнется. Голодная и грустная. Словно ее предали…

Дамочка все перечисляла и перечисляла. Теперь женский голос не только успокоился, но и обрел явно издевательские интонации.

– Я не пил! – вклинился Стас в перечисления. – Травку не курил. И галлюцинации меня посещают не чаще двух раз в год. Я чуть в кювет не угодил! Остановился и сразу же набрал ваш номер. Вот, стою сейчас на обочине!

Стас закрыл глаза, вспоминая. Просека, дорога, шоссе… Какой был первый знак?

– Поворот на Снегири, вон знак стоит! А галлюцинация проломилась через придорожные насаждения и сейчас бредет через поле к лесу. Я его прекрасно вижу. Розовый слон, только очень грязный, словно его специально в грязи валяли… Кстати, над дорогой пару раз пролетали военные вертолеты, очень низко над землей. Ничего не случилось?

– Вертолеты? Разве они еще летают? Кажется, еще вчера все должно было кончиться… Подождите…

В наушнике стало тихо, потом где-то очень далеко, словно дамочка далеко отодвинулась от микрофона, раздались женские голоса. Что-то про то, кого именно вчера искали и всех ли нашли…

Ага. Слухи растут и множатся.

Ладно, крючок закинут. Теперь не подумают, что это был розыгрыш подвыпившего водителя.

Теперь надо вовремя закончить разговор. И так, чтобы не вызвать подозрений.

– Алло! Алло! – поспешно сказал Стас. – Я вас не слышу! Алло! Да что ж такое сегодня!

И, пока женщина не успела вернуться к микрофону, дал отбой.

Все. Можно есть пиццу без угрызений совести.

Ну, почти…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Все-таки разморило. Уснул.

Хорошо, хоть додумался воду выключить. Горячая ванна потихоньку остыла, холодок разбудил.

Стас встал, заглянул в зеркало. Кажется, гель подейст­вовал. Серебро с волос отслаивалось, отходило… Стас вытащил затычку из ванны, включил душ и еще раз промыл голову.

Снова заглянул в зеркало. Не обманул парикмахер. Подействовал его гель, хотя одноразовый пакетик и был совсем крошечный…

Стас вылез из ванны, покопался в шкафчике для белья. Нашел огромный махровый халат, закутался в него.

Машинка все гудела. Значит, спал совсем немного. Да и в крошечном окошке над зеркалом темно. Если небо и начало светлеть, то едва-едва. При свете, бьющем в стекло изнутри, и не рассмотреть.

Ну и слава богам. Есть еще одно дельце. Надо все же выяснить, что творится в Старом Городе.

Стас прошлепал в комнату, подцепил планшетку и присел на диван. Осторожно, стараясь не разбудить Серого. Свернулся калачиком в углу и дрыхнет, как сурок. Сколько же может спать-то, а?..

Но Серый почувствовал. Открыл глаза, поднял голову, встал на четвереньки. Поглядел на планшетку, улыбнулся1 – и на четвереньках перебежал поближе к Стасу. Заглянул в экран.

– Серый, ну тебя только не хватало… Шел бы ты лучше свою стеклянную сиську сосать, а? Вон, смотри. – Стас ткнул пальцем в угол.

Треть стены была выложена видеопанелями. Неплохой экранчик получился.

Но Серый не соблазнился. Уселся рядом, привалился на руку и, полузакрыв глаза, уставился на экран.

Ладно, черт с тобой, шерстяной… Стас накидал хвост из прокси.

Набрал адрес “Долматинцев войны”…

Потом “Полосатых орлят”.

Потом зашипел сквозь зубы.

По-прежнему идеальная чистота, разве что без запаха хлорки! Ни одной души. Что у них там творится?! Неужели в самом деле всех в Старый Город согнали?!

Или, может, какой-то начальник в очередной раз решил бороться с неизбежным – и всех военных, заглядывающих в эти чаты, таскают на ковер? Так что ребята просто сменили адрес для трепа, потому тут теперь и пусто?

Может и такое быть. Уж лучше бы это, чем…

Ладно, будем надеяться. Значит, меняем хвост из проксей… Сооружаем новый… Где там наша “Нова К”? Есть работа, милочка. Будем искать, куда сбежали наши языкастые вояки.

Стас открыл программу и снова прошипел ругательство.

Посреди привычного серого экрана выскочило красное окошко тревоги. Сработали ловушки. Кто-то копал инфу на Крысолова.

Ловушки элементарные, как и все гениальное, – липовые странички, которые обязательно скачает тот, кто будет собирать информацию на Крысолова. Стандартный способ, но надежный.

Конечно, иногда странички скачивают и совершенно посторонние люди, клюнувшие на эти подделки под тупое сетевое самовыражение людей, которым на самом деле совершенно нечего сказать… Иногда их скачивают поисковые машины.

Но когда за один час посещают тридцать из семидесяти таких ловушек… Раскиданных по самым разным ключевым словам, у которых общее только то, что они так или иначе относятся к парню по кличке Крысолов…

Это значит, что ищут именно Крысолова.

Стас открыл иконку, просмотрел подробнее. Та-ак… Искали массированно, но непрофессионально. Как и будет искать человек, который проводит такие поиски первый или второй раз в жизни. Все запросы с одного адреса.

Правда, прокси… Без связей и специальных программ, постоянно сканирующих сеть – сразу и не выяснишь, простая это прокси или за ней есть еще и еще, целый хвост… Но если и хвост, то всего один.

Сразу ясно, что искал один человек. Который раньше с Крысоловом особенно не пересекался, раз интересует не что-то конкретное, а все-все-все.

Кто же?

Искали неумело, через один хвост. Явно не профи. И уж, конечно, не гэбэшники. Этим чего искать, когда у них и так есть куда больше, чем можно нарыть в сети, – папочка Старого Лиса.

Тогда – кто?

Кого Крысолов заинтересовал так, что семнадцать часов назад этот кто-то не поленился сесть за компьютер и потратить несколько часов, чтобы более-менее разобраться с профессиональной поисковой программой. Потом зарядить ее ключевыми словами, нацелив на поиски одного человека, и отправить перелопачивать сеть?

Чтобы потом черт знает сколько часов проглядывать нарытые материалы, корректировать поиски и снова разбираться с нарытым в сети…

Нешуточный интерес, похоже. Значит, что-то можно и найти. И попытаться отыскать Крысолова уже в реальности…

Кто?

И зачем?

Час от часу не легче.

И черт бы все побрал, даже некогда анализировать выловленные запросы! Некогда вычленять, по каким ключевым словам искали, в каком именно порядке шли запросы, – а значит, как этот кто-то представляет себе Крысолова, где мог пересекаться… Уже рассвет. И надо пошустрее двигаться, чтобы попасть в Старый Город раньше, чем дороги запрудят и подмосковные трудяги, спешащие на работу в Пригород, и лимитчики, осевшие в Старом Городе.

Если придется стоять в пробках – это значит маячить на глазах и привлекать внимание дорожной полиции… Так можно угодить вовсе не в Старый Город.

* * *

– …на сетевой бирже Пригорода цены идут вверх, несмотря на ночное время. Цена квадратного метра в центре Старого Города достигла пятидесяти шести новых юаней. По заявлениям аналитиков эта тенденция будет только крепнуть, по мере того как…

Стас выключил радио, чтобы не гундело. И откуда только набирают дикторов с такими мерзкими голосами…

Все равно ничего нового. Все, что нужно, было прямо тут, перед глазами – впереди на дороге.

Поначалу на дальних подступах к Пригороду все выглядело как обычно. Ничего особенного. Все так же, как и неделю назад, когда приходилось каждую ночь корректировать марш крыс, пусть и по соседней трассе.

Но потом, когда в зеркале заднего вида зажглась желтая полоса, авангард восхода… Когда до восточных секторов Пригорода осталась сотня верст, а до центра Старого Города на пятьдесят больше, стало ясно, отчего цены на недвижимость в центре Старого Города подпрыгнули в семь раз и шустро маршировали все выше и выше.

Больше всего это походило на бегство.

Только обычно бегут из города. Сейчас же бежали в город. И одни военные. “КамАЗы”, “Уралы” с молодцами, державшими стволы между коленками. Военные модификации “норок” в камуфляжной раскраске, тяжело осевшие, набитые боеприпасами под завязку. Колонны “Кутузовых” – с пехотой в бронированных нутрах и с башенками многоствольных пулеметов на плоских платформах…

Дорога сплошь запружена машинами с черными номерами. Но однообразием и не пахнет. Судя по индексам зон, в Старый Город сгоняли солдатню со всей европейской России. От Подмосковья и Казани до Оренбурга и Сталинграда. И можно спорить на что угодно, с севера к Пригороду шли машины с зональными индексами от Новгорода и Питера до Архангельска и Карелии.

Штатских почти не видно, одни военные. И все равно больше всего это напоминало бегство – с неразберихой, руганью, нервами.

Обычных дорожных патрульных на постах не видно. То ли спрятались от греха подальше, то ли их вообще распустили по домам. У каждого поста, на каждом крупном перекрестке – по паре джипов камуфляжной раскраски и военные регулировщики.

Сержанты. В гарнитурах, с планшетками в руках и с самым зверским выражением на лицах. Похоже, сутолока длится уже не первый день. И чем дальше, тем хуже, и конца-края всему этому не видно.

До гражданских машин никому и дела нет. Тут бы со своими, камуфляжными разобраться. И дело даже не в том, чтобы проконтролировать колонны по предписаниям и маршрутным планам. Водители, дьявол их подери! Да Серого за руль посадить – и то он вел бы лучше!

Оно конечно, на войне правила дорожного движения как бы и не нужны. Но сейчас-то вся эта армада идет по вполне цивильным дорогам. И, что хуже всего, по дорогам, радиально сходящимся в одно место. Так что чем дальше, тем плотнее…

По левой полосе прошел вперед “КамАз”. Стас напрягся. Не дай бог, если…

“КамАЗ” нырнул на правую полосу. “Кутузов” впереди, подрезанный, затормозил резче, чем надо. Моторы у “Кутузовых”, может, и ни к черту, зато передача и гусеницы тормозят так, что дай бог любой гоночной “итальянке”… Вездеход почти встал. Прямо перед носом “норки”.

Стас беззвучно оскалился и врезал по тормозам. Где-то внизу взвизгнули шины, тело привычно дернуло вперед. Сидящего внизу, на резиновом коврике Серого дернуло вперед-назад. А как там бедная первая рота крыс в кузове?..

Хорошо, что задний “Кутузов” отлип на пару десятков метров, его водитель среагировал с запозданием.

Слава богам, что он почти спит. Если бы не спал за рулем и не отстал на эти двадцать метров, бронированный нос “Кутузова” вбил бы “норку” в передний вездеход.

Стас лишь беззвучно чертыхнулся.

Вслух ругаться уже не хотелось. Надоело. Устал. Всю дорогу повторялось одно и то же.

Впереди показался перекресток. Пара задерганных сержантов проверяла лредписания и темпы передвижения. Сбивая их напрочь.

Получился лишь затор. “КамАЗы”, “Кутузовы”. Высыпавшие из них солдаты, кто по малой нужде, кто размять ноги, кто раздобыть сигарет. Крики офицеров, вопли сержантов, рев двигателей, ругань шоферов-недоучек, которые не смогли бы быстро разъехаться и в пустом поле, что уж про этот затор говорить…

Слава богам, колонна “Кутузовых”, из которой никак не получалось вырваться, на этот раз не стала тормозить. Пошла влево. На разделительную полосу никто внимания не обращал. Ну и нам не больше всех надо. Вместе с колонной Стас обогнул сутолоку на перекрестке по встречной полосе, потом ввернулся вправо.

Что же в городе-то творится? Там, куда вся эта армада стекается?

Стекается не для того, чтобы прогуляться по окраинам и разъехаться обратно…

Чтоб их всех не по одному разу! Неужели во всем КГБ не нашлось ни одного человека, который бы врезал по рукам этому Рубакову? Шиза растет и крепнет? Ура-настроенцы решили завалить Старый Город трупами, но, кровь из носа, взять его – и черт с ними, жертвами, у нас китайских иммигрантов по два миллиона человек в год, так что можем себе позволить? Так, что ли?

Только в чем дело-то: все равно не выйдет. То есть, конечно, трупами-то генералы Старый Город завалят, если захотят. Это в их силах. Но вот очистить город от крыс…

Господи, разве мог ты создать таких уродов и тупиц по своему образу и подобию? Нет, Господи. Это клевета и наговоры священников. Они же все сатанисты на самом деле – иначе отчего всегда во всем черном?

Только бы успеть вытащить Арни до того, как вся эта мясорубка закрутится…

* * *

Когда из-за горизонта выпрыгнуло солнце, стало еще хуже. На глаза словно упала какая-то пелена. Мозг буксовал, терял сцепление…

Все это чертова привычка последних двух недель жить по ночам! Вот и выработался условный рефлекс. Восход солнца – как сигнал засыпать. Глаза просто слипаются.

Стас встряхнулся. Слава богу, указатель с дымящейся чашкой!

Включил правый разворот, вжал гудок – да так и оставил на нем левую руку на несколько секунд. Теперь, после часов, проведенных в пробках, вся врожденная тактичность уснула. А может, вообще испарилась. Давишь себе и давишь, ревя на всю округу, и ни малейшего внутреннего дискомфорта.

И все равно ни фига. “Кутузов”, шедший сзади, как шел сзади почти впритык, так и идет. Проснулся, чтоб его…

Стас открыл окно и замахал рукой. “Кутузов” наконец-то понял, что от него требуется. Чуть сбавил, отстал.

Стас вывернул на обочину, сбавляя ход. Метрах в пятидесяти виднелся съезд. Через кусты просвечивала стоянка с камуфляжными джипами, за ними виднелась покрытая красной черепицей крыша.

Пополз вперед, по обочине. А мимо, к Пригороду и Старому Городу, проносились военные машины… Господи, сколько же у нас военных-то, оказывается… И на этот раз генералы взялись за дело серьезно.

Ладно, не надо паниковать! Три года назад все тоже выглядело серьезнее некуда. И цены тоже порядочно взлетели.

А чем все кончилось? Тем, что ребята как шли маршем, так и прошли от Кольцевой до Садового кольца – через те районы, где обитают дикие крысы, никем не управляемые, разрозненные и потому не опасные…

Тремя колоннами вошли в центр города, дошли до Красной площади. И тут “друзья” Арни ударили им в тыл своими отборными отрядами. Пока элитные полки маршировали по поверхности, крысы подземными коммуникациями шли им навстречу – в спальные районы. И ударили по штабам и прочим раздолбаям, которые даже посты выставить не удосужились. Сидели валяли дурака, думали, их согнали просто для галочки, а воевать будут элитные, которые в центр города отправились…

А те элитные в бой так и не вступили. Вообще. Только сунулись за Садовое кольцо, как их дернули обратно. Спасать тыловых раздолбаев… Элитные отряды, натасканные на штурм крыс, бросили на муторные спасательные работы, для которых они не предназначены. А крысы уже не воевали. Так, мелкими группками показывались на глаза, имитируя атаки, дергали штурмовую элиту, выматывали ее, затягивали наведение порядка в тылу…

Ну а уж когда начали поступать сводки о потерях… На повторный поход в центр Старого Города генералы не решились.

И судя по тому хаосу, что царит на дороге, будет просто повторение того же самого.

Жаль ребят, конечно. Но они знали, в какую армию нанимаются…

Только почему же “друзья” Арни не отзываются? Почему даже не поменяли сообщение на автоответчике?..

Так. Хватит! Соплями делу не поможешь. Хватит спать наяву. Зачем приехали? За кофе. Значит, пошли пить кофе и поехали дальше. И пошустрее!

Стас свернул, съехал вниз по насыпи. Затормозил. Небольшая стоянка напрочь забита военными джипами. Все “сахалин-крейсеры”, с иголочки, новенькие.

Ну да еще бы не с иголочки! Эти джипы только числятся внедорожниками, а по жизни катаются исключительно по асфальтированным дорожкам штабных центров армий. Ну, может быть, еще в областные центры. Когда полковничьи женушки выбираются за покупками.

Только штабные могли позволить себе вот так вот встать посреди всеобщего людского потопа и неспешно попивать кофе. Потому что, по большому счету, для настоящего дела они на фиг не нужны.

Все настоящие вояки, которым и придется топать в тяжеленных чушках, а в плечо до синяков будет молотить приклад “калаша”, сейчас трясутся в кузовах, на жестких скамьях, боком по ходу движения. Испытывают потрясающие ощущения каждый раз, когда зазевавшийся водитель бьет по тормозам…

Посередке между четырьмя огромными динозаврами в камуфляже блестела на утреннем солнышке изящная двухместная “итальянка”, черная и претенциозная. Как городская девица в мини-юбке среди неотесанных солдафонов. И кажется…

Стас на миг прикрыл глаза. Было в этой машине что-то знакомое… Где-то видел. Где? Такие “итальянки” не такие уж частые гости в наших северных краях…

Наверно, одна из любительниц"приключений приезжала в такой. Та, с сережками-спиральками… Как же ее… Жаль, номера не видно. Пятый “сахалин-крейсер” приткнулся с краю стоянки, перегородив въезд на стоянку и закрыв номер заинтересовавшей Стаса машины.

Ладно, черт с ним! И с номером, и с хозяйкой этой итальянской красотки. Для любовных свиданий сейчас не самое подходящее время.

Если что и нужно кроме кофе и сандвичей, то вовсе не нежные женские руки и прочие выпуклости-впуклости, а немного информации о том, что же творится в Старом Городе. Хотя бы какие у них планы.

Стас приткнул “норку” сбоку от пятого “сахалин-крей-сера”.

Свернувшийся калачиком и сладко посапывавший Серый открыл глаза и приподнялся, насколько ему позволяли прикованные к низу сиденья лапы.

– Нет. Не приехали. Терпение, шерстяной, терпение. До Москвы еще пилить и пилить, особенно с такими пробками.

– Ы-ы-о? – донеслось из-под полотенца, повязанного на морду.

– Блин, вот ведь счастливое созданье, только одно и нужно… Будет, будет тебе ыва-ыва! Сиди тихо, я сейчас приду. Надо кофе перехватить. И чуток информации. Если повезет…

Крошечная забегаловка была набита возбужденной болтовней.

Все четыре столика заняты.

Были еще столики на втором этаже. Винтовая лестница в углу делала пол-оборота и выходила на веранду вдоль задней стены домика. Но и там виднелась спина какого-то мужика. Правда, в штатском.

Ладно. Мы не гордые.

Стас прошел к стойке.

Там скучали два сержанта, оба с простыми лицами и чернотой под ногтями. Похоже, водители тех вылизанных “крейсеров”. Мест за столиками хватило только для звез-дастых чинов, их лейтенантиков-адъютантов и ординарцев.

Буфетчик глянул на Стаса и нахмурился. Похоже, неожиданный прилив клиентов уже измотал его. Радость от сверхприбылей сменилась раздражением от крикливых и возбужденных солдафонов…

– Удачного дня. – Стас осторожно улыбнулся. – Кофе. Покрепче.

– Сливки, сахар?

– Нет, просто кофе. – Стас улыбнулся пошире. Не то чтобы от этого лавочника нужно было чего-то добиться, нет. Так, на всякий случай. По привычке. Почему бы и нет? Люди – они ведь тоже животные. Первая сигнальная и у них есть. – А пирог какой-нибудь есть теплый?

Буфетчик, сдрвно бы помимо воли, тоже чуть улыбнулся.

– Есть. Брусничный и с яблоками. Яблочный только из печки.

– О, здорово! Давайте шарлотку! – Стас улыбнулся еще шире и, по привычке, какой-то частью сознания отметил, что и у бармена улыбка стала шире.

– И с собой еще кусочек не завернете? И пару бутербродов с сыром? Ох и достали мы, путешественнички, сегодня вас, а? Валим и валим…

– Да ладно… – нахмурился бармен сквозь улыбку. – Чего там… Сейчас все сделаем в лучшем виде…

Поставил тарелочку с большим куском яблочного пирога – и вправду румяным, пышущим теплом и запахом свежего хлеба. Ушел в заднюю комнату, кликнул какую-то Глашу.

Стас пригубил кофе, откусил шарлотку и покосился на сержантов, уныло скучающих над стаканами чая и хмуро косящихся на офицеров за столиками – те-то могут себе позволить больше. И по ложечке коньяку в кофе, да и просто по рюмашке. Чего благородный напиток на стальные ложечки мерить…

Жаль, они лишь водители. Хотя… Что-то же они слышали? Все разговоры волей-неволей ведутся при них.

Вот тот, рыжий, вроде должен быть поразговорчивее. Вид у него попроще. Деревенский вроде бы. Это хорошо – они добрее.

Стас наконец-то поглядел на сержанта прямо, улыбнулся…

Но так и не заговорил. Что-то было не так.

Что-то не так. Еще бы понять что… Стас потихоньку огляделся.

Ага.

Ясно, что не так. Пока приглядывался к сержантам, кого бы разговорить, буфетчик уже его самого разглядывает. Тоже этак потихоньку и незаметно. Вот кинул быстрый взгляд куда-то под стойку. Не видно, что у него в руках. Высокая стойка закрывает.

Та-ак… Неужели-таки объявили в розыск? Вот и доулыбался.

Но надо продолжать. Розыск не розыск – а улыбка все равно помогает разговору.

– Что-то не так?

Буфетчик глянул куда-то назад-наверх – в сторону веранды. Снова посмотрел прямо. Улыбнулся, словно помимо воли. Вздохнул.

– Да как бы… Тут какое дело…

– Да ладно, мне можно. – Стас добавил в улыбку уверенности, этакого покровительственного оттенка. – Я человек добрый, но служивый. – И теперь чуть серьезнее, с тихой гордостью за контору и причастность к ней: – Гэбэ. Надеюсь, не по нашей части?

У буфетчика на миг взлетели брови. И опустились.

– Ага… – Буфетчик покивал. – А я – то думал, что тут не так… Вот.

Бросив взгляд на сержантов, а потом в сторону веранды – теперь в этом не было никаких сомнений, – положил на стойку фотографию.

Лицо, которое не раз видел в зеркале. Только злое, очень злое. И еще – волосы и брови выкрашены в стальной цвет.

– Это ведь вы, да?

Стас, будто невзначай, взял фотографию. Потер пальцами краешек. Да, глаза не обманывали. Фотобумага высшего качества. Слишком хороша для принтеров дорожной полиции. А кто бы еще развозил такие фотографии по придорожным закусочным и отелям, если бы пустили в розыск? Сами гэбэшники такими мелочами только в фильмах занимаются.

Значит, не полиция. Но если это не по линии государства, то…

Стас усмехнулся.

Ну да. Конечно. Вон, на заднем плане – длинное здание, похожее на ангар. Одно из стойл вокруг плаца. Это новая ферма. Из окна первого этажа лабораторного корпуса. С телефона Бавори.

– Да, я… – Стас прищурился и похлопал ногтем по фотографии, будто только что вспомнил, где это было. – Ну да, точно. Помню-помню… Такое забудешь, как же. Как куклу выкрасили. Словно ариец какой-то. Белокурая бестия, чтоб их всех… Да?

Буфетчик расплылся в облегченной улыбке.

– Ага. Я вас сразу узнал, но сначала сомневался. А вот когда вы вот так вот нахмурились – понял, что это вы. Это шутка такая, что ли? Мужик-то, который мне ее дал, так он тоже из гэбэ.

Стас ухмыльнулся.

Тоже из ГБ… Это сильно.

Хотя чего удивляться-то? Кем еще представляться, чтобы у буфетчика даже желания не возникло проверить корочки или номер мобильного, по которому предложено звонить, если узнает человека?

– Зар-разы… – сказал Стас. – Хохмачи недоделанные, блин… Это у нас так звездочки обмывают. Придурки… Высший класс считается, когда дело до патрульных доходит… Рыжий такой был, да?

– Нет, не рыжий. Да он еще здесь. Вон. – Буфетчик кивнул вверх, на веранду.

Стас покосился.

Виднелась только спина. И, словно почувствовав взгляд, человек обернулся.

И на миг зацепился взглядом. Взгляд не просто скользнул по лицу – зафиксировался. Быстро, но четко. Профи.

– Ага, он, – тихо сказал буфетчик. – С ним еще женщина. Лицо все в пластырях…

Человек на веранде снова мельком оглянулся. Но наткнулся на взгляд и тут же отвернулся. Зато из-за его спины появилось лицо. Женское.

С этими бесподобно рыбьими глазами, прозрачно-водянистыми, все в пластырях и перекошено от ярости.

Бавори, черт бы ее драл! Вот почему среагировала тревога “Новы К” на сетевых ищеек! Ну конечно! Она, кто же еще! У Графа досье и так было, да ему и искать-то ничего не надо. Он Крысолова знал, еще когда тот Крысоловом не был. А совсем недавно нанимал Чистюлю. Потом получал от него отчет.

Да Графу и не, до того сейчас. Ему бы с разбежавшимся зверьем разобраться. С гэбэшниками, которые этих зверей ловили. Одно дело прикормленные областные и совсем другое – из центрального офиса.

Бавори верно смекнула, что помогать в поисках зверей бесполезно. После такого дрессировщики Графу долго не понадобятся. Ему бы теперь общества надзирателей избежать… Хотя этого-то он, наверно, избежит. Это же не его зоопарк, а “Пурпурной Гретхен”. Просто сменит фирму и направление перспективных разработок.

А вот Бавори… Она-то точно работы лишилась. А кроме того, у нее теперь не только свободное время появилось, но и повод. Притом какой! Даже целых два. На обеих щеках. Нет, есть еще и третий, на костяшках пальцев…

Деньги-то у нее есть, и от шрамов она избавится. Но это лишь от тех, что на щеках. А вот те, которые на изувеченном самолюбии?

– Ага, она… – буркнул буфетчик и на всякий случай старательно отвернулся от этих водянистых глаз. Взял салфетку и стал натирать и без того сверкающую чистотой столешницу.

Так. Только не паниковать.

Первое побуждение – хлопнуть о стойку купюрой, подхватить пакет с бутербродами и рвануть прочь!

Нет, так не пойдет. Это несколько неуместно в обществе полутора десятков военных. И, между прочим, на дороге их тоже полно – и военных, и гэбэшников…

Бавори рванулась из-за стола к лестнице, но незнакомец схватил ее за плечи и удержал. Тот еще амбал, но не без мозгов. Тоже сообразил, что не стоит устраивать разборку здесь.

– Вы с ними правда приятели? – осторожно спросил буфетчик.

– Коллеги, – мрачно ответил Стас. – К сожалению… Не обращайте внимания. Так, мелочные размолвки… Попали в мелкую аварию, она была не пристегнута… Ну а я как бы виноват.

– А-а, – протянул буфетчик. – Бывает.

– Да уж… Ладно, спасибо за шарлотку. Очень вкусно.

Стас медленно – так медленно, как только смог, – расплатился, взял пакет с бутербродами и пошел на выход. Изо всех сил стараясь идти медленно.

Терпел до тех пор, пока, звякнув на прощанье, не захлопнулась дверь. Все, хватит приличий! Если у того парня вдобавок к мышцам, сообразительной голове и рубленому лицу есть еще и пистолет с глушителем… Нет, он-то, может, стрелять и не будет – он, похоже, с мозгами. Но вот кто поручится за Бавори?

Стас рванул к “норке”. И успел добраться до нее прежде, чем – уже далеко за спиной – еще раз звякнул колокольчик двери.

Захлопнул дверцу, почти вбил в драйв смарт-карту, щелкнул стартером и наддал газу – в зеркале заднего вида, как кожаные лоскуты, подхваченные порывом штормового ветра, неслась Бавори.

Ее приятель не смог взять с места в карьер на такой скорости. И дело было не в его внушительных габаритах. Ноги Бавори, в сапожках на высоком каблуке, мелькали с дикой скоростью. Движения рук слились в одно черное пятно…

Визжа покрышками, “норка” рванула с места – но Бавори была уже рядом. Зацепилась за ручку. Проехала несколько метров, повиснув на ручке и волоча каблуками по земле, а потом не то подтянулась, не то подпрыгнула – но каким-то чудом вскочила одной ногой на подножку.

И уже не в зеркале, за стеклом, совсем близко ее лицо, пластырь, глаза…

Стас скинул одну руку с руля, взялся за ручку – ох, грубо это, грубо так поступать с женщинами! но как еще справиться с этой фурией? – и сделал то, что в других условиях было бы истым джентльменством. Просто потянул на себя рычажок замка, открывая перед дамой дверцу.

Под весом Бавори, повиснувшей на двери, дверца распахнулась. Бавори сорвалась с подножки, обе ноги опять оказались на земле. Только теперь “норка” уже разогналась. На этот раз устоять и оттолкнуться не получилось бы даже у олимпийской чемпионки по гимнастике.

Бавори тоже не смогла. Вцепилась в ручку цепко, как клещ, но трение сделало свое. Каблуки, цепляясь за асфальт, тянули ее назад. Бавори закрутило, перевернуло грудью вверх, ударило подбородок дверью и наконец-то оторвало от ручки.

Она рухнула вниз, покатилась по асфальту…

Только теперь было уже не до нее. Разгоняясь, “норка” сожрала те полсотни метров, что отделяли стоянку от шоссе – и впереди, перед самым носом, проносились камуфляжные бока. Пролетел “Кутузов”, а слева уже нависал “КамАЗ”.

И в его окне – удивленное мальчишеское лицо. Можно спорить шесть к одному, что у него нет прав. Вообще первый раз оказался за пределами военной части и сразу на таком шоссе…

Стас ударил по тормозам, обеими руками отталкивая от себя руль. И все равно врезало в грудь так, что сперло дыхание.

Но уж лучше так. Понадеяться на реакцию мальчишки за рулем “КамАЗа” – значило совершить последнюю в жизни ошибку… “КамАЗ” проехал вперед, лишь потом тормознул, да и то слишком слабо.

А в зеркале заднего вида появился приятель Бавори. Подбежал к ней, чтобы помочь подняться, и получил тумак.

Бавори сама перевернулась, встала на четвереньки. То ли кожаная одежда спасла ее от шершавого асфальта и переломов, то ли от болевого шока и ярости она не обращала на них внимания, но выглядела совершенно целехонькой.

Стас опять двинул “норку” вперед, вверх по насыпи, на шоссе, в наметившийся просвет.

Бавори и мужик рванули к стоянке. К красавице-“итальянке”.

Вот почему зацепила глаз. Видел. На новой ферме, на стоянке за сторожкой. И если под капотом она такая же шикарная, как снаружи, то тягаться с ней на “норке” будет то еще удовольствие…

Слава богу, минут пять форы, а то и все десять, будет. Сразу выехать на шоссе у них не получится. Храни бог раздолбая, оставившего джип на выезде со стоянки!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Стас гнал “норку” вперед – пытался.

Газовал, постоянно маневрировал, переходя из ряда в ряд, рвался вперед, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.

Шипел сквозь зубы, кляня хаос на дороге. Это в пригороде-то плохо водят, не соблюдая ни правил приличия, ни даже правил движения?! Этих бы критиков да сюда!

Но, как выяснилось, это еще были детские шалости.

Настоящий хаос начался после того, как за окном проплыли вылизанные кварталы восточного Пригорода.

Теперь впереди остался лишь Старый Город. И оттуда, от кольцевой, навстречу шли автобусы.

Гражданских с окраин Старого Города вывозили. На всех автобусах, какие только смогли найти. На допотопных чудищах – грязно-желтых, длинных, с резиновыми гармошками посередине. На древних “икарусах”. На новеньких двухэтажных “новгородцах”, не оставлявших ядовитых хвостов бензинового перегара. Эти – с электродвигателями на водородных ячейках – явно в Пригороде позаимствовали. Тяжелые, набитые до предела. Сквозь окна люди, спрессованные, как сельди в бочке.

И люди шли навстречу по обочинам. И справа, и слева. С сумками, с чемоданами, с баулами, напялив на себя не по сезону теплые вещи…

Эвакуация.

Неужели все-таки химия?

Решили поставить насосы у каждой дыры, ведущей вниз, и гнать туда яд? Чтобы выморить все, что там бегает?

Запрещено это. Запрещено всеми международными конвенциями. И особенно в данном конкретном случае. Это же город, где живут и будут жить, несмотря ни на какие запреты.

Но… Черт бы побрал родных генералов! Никогда не знаешь, чего от них ждать! Конвенции конвенциями, но вполне могут взять да и попытаться вытравить крыс химией. Тихой сапой, не афишируя свои действия, строя невинные глазки международным инспекторам.

Вот почему цены на недвижимость в городе подпрыгнули выше, чем в прошлый раз, и все ползут и ползут вверх?

Но если химия, тогда зачем столько военных – и все в город?

Стас нахмурился. Опустил окно. В кабину хлынула вонь автобусных моторов, поставленных на форсаж. За исключением “новгородцев”, нещадно чадивших бензиновой гарью. Военная техника вообще на дизелях, и практически ни один не отрегулирован.

В горле запершило, словно по глотке продрали шкуркой. Но от сердца чуть отлегло. Сквозь рев двигателей и какофонию гудков слышался треск. Совсем близко за кольцевой стреляли. Значит, не химия? Ведь если химия, то зачем ввязываться в бой?

Но если не химия, зачем эвакуировать людей? Все прошлые штурмы прекрасно обходились без эвакуации. Просто внутри Садового кольца рекомендовали жителям забиться в свои многоэтажные норы, не высовывая носа на улицу и не подходя к окнам…

Теперь машины шли совсем медленно. Правый поток, идущий в город, проверяли.

Стас вывернул чуть в сторону, чтобы видеть, что там, впереди.

Впереди тянулись одни военные машины. Нет, вон и гражданская. Ярко-желтая “норка” с какой-то цветастой эмблемой на боку.

Подъехала к посту, остановилась… Тут же подлетел человек в военном. Сержант, кажется. Водитель вылез. Стал что-то доказывать, но сержант с планшеткой был непре­клонен. Водитель тряс какими-то бумажками, похоже, накладными, но сержант лишь мотал головой. Не открывая рта. Видимо, уже устал орать и охрип.

Гражданских в город не пускают? Полная эвакуация?

Мимо, по крайней левой полосе, пошла протискиваться в город колонна “КамАЗов”, топя все в сизой гари, реве двигателей и беззвучном мате – голосов не слышно, но сопровождающие жесты прекрасно понятны и без всяких слов.

Повод был. Водителя желтой “норки” за шиворот оттащили в сторону, кто-то из военных сел за руль и вклинился поперек колонны “КамАЗов”, сигналя и матерясь на прущих в колонне. Протиснулся сквозь “КамАЗы”, переехал двойную сплошную и вывел “норку” на другую сторону. В ряд автобусов, идущих из города. Иначе на посту вообще не развернуться.

Значит, тотальная эвакуация.

Дьявол… Как нарочно! И что теперь? Вот он, секвенсор, в кузове! Но куда с ним теперь?

Можно было бы пройти в город под землей, через старые туннели. Так же, как выходили полторы недели назад.

Только тогда был батальон. И даже с ним прорываться через полчища диких крыс на подземных окраинах было не сахар. А теперь?

В кузове лишь один взвод. Тридцать душ. Еще четыре личных гвардейца. Этого мало, слишком мало… А Роммель с основными силами на марше, придут сюда – тьфу-тьфу, если по пути не случится чего, – дня через четыре, не раньше. И выдернуть их с марша никак не получится. Точки пересечения по ходу движения не оговорены. И идти батальон будет не вдоль дорог, а кратчайшим путем.

А пройти под землей без Роммеля не получится. С одним батальоном дикие крысы съедят. Но и ждать четыре дня…

Что, если в самом деле химия? И потравят все, что под землей? И крыс, и всех их крысиных королей, и серых кардиналов, – этих “друзей” Арни, – и его самого?..

Серый, тревожно выглядывая из-под кресла, завозился. То ли смрад подействовал, то ли гудки растревожили, но даже этот соня-пофигист встревожился. Лапы скованы, но закрутил мордочкой, пытаясь избавиться от полотенца-кляпа…

– Ну-ка, тихо! Сидеть смирно. Будем прорываться.

Ряд “Кутузовых” впереди тронулся. Видно, все из одной части. Первый проверили на предписание, а остальных даже трогать не стали. Ряд пошел, пошел вперед. Стас двинулся за ними – сразу стало свободно-свободно…

И давешний сержант с планшеткой оказался прямо перед капотом. Красный как рак, с ненавистью глядя сквозь лобовое стекло и безнадежно мотая головой, что-то шипя сквозь зубы. Не слышно, но вполне ясно.

Но тут уж деваться некуда. Надо прорываться.

Стас нагнулся вбок, приспустил левое стекло.

– …ять! Еще один! Вы что, по-русски не понимаете? В город идут только военные. Пошел назад! На разворот…

Сержант закашлялся, весь сморщившись. Связки он еще не сорвал, но был близок к этому.

Так. Спокойно. Главное – не канючить. Дашь слабину и привет. Отправит к чертовой матери. И взятки тут тоже не помогут. Брать взятки за левый досмотр – этого рефлекса у сержанта нет, он же не из дорожной полиции.

И пытаться подмаслить его лучше даже не пытаться. Стоит поставить себя на место просителя, зависимой стороны – и тогда уж точно развернут. Тогда уж никакие уговоры не помогут. И еще хорошо, если не обыщут машину…

Сержант зло смотрел на Стаса. С вопросом. И морщился, сглатывая и пытаясь унять боль в связках.

Стас зевнул и почесал щеку. Лениво осведомился:

– Обалдел, служба? Брови у сержанта взлетели.

Замечательно. Сбили тебя с толку, служивый. Теперь опять молчим. Секунда, две, пока ты обретешь дар речи…

– Ты… – начал сержант.

И Стас тут же взорвался, перехватывая инициативу:

– Где планшетка?! Если хочешь проверять, в темпе, у меня и так уже все почти растаяло!

Сержант опять сбился с мысли. Несколько секунд лишь шевелил бровями и то приоткрывал, то закрывал рот.

Стас терпеливо ждал. Пусть до конца почувствует, что он чего-то не понимает.

– А…

– Ну, долго еще?! – перебил Стас. Главное, не дать прийти в себя. – Давай живо за планшеткой и звони, твою мать! У меня товар портится!

И с чувством, жестко, как вколачивают гвозди, продиктовал десять цифр.

– Это что?.. – уточнил сержант.

– Это телефон! Ну, долго еще?!

– М-мать… Какой телефон?! Какой груз?! Все гражданские – только наружу! Эвакуация, понял?! Полная! У меня приказ!

– А у меня товар. Для забегаловки, где ваши генералы жрать будут, пока все не кончится. И этот товар сейчас испортится. И тогда жрать им будет нечего. И знаешь, из кого будут делать Сидорову козу?

Стас прищурился и наклонился к пассажирскому креслу, вглядываясь в полоску с именем и званием на кармане сержанта. Сержант – почти рефлекторно – тут же поднял руку, прикрывая имя локтем.

– Для забегаловки?..

– Ресторана! Ну, понял, нет?

– Так. – Сержант нахмурился. В его глазах наконец-то появилось осмысленное выражение. Все-таки пришел в себя. – А ты не гонишь случаем, дорогуша?

– Вашу мать! Ты будешь языком чесать или, может, ручками пошевелишь и наконец позвонишь и выяснишь?! Говорю же – телефон! Диктую…

– Стоп! – Сержант вскинул руку. Поднял планшетку. – Не надо. Я тоже могу разных телефонов надиктовать. Что за ресторан?

Умный, зараза…

Ладно, где наша не пропадала?

В конце концов, в жизни случайностей не так уж и мало, если приглядеться повнимательней. Так что… Если в прошлый раз, во время последнего штурма, генералы столовались у Кеши Прапора, почему бы и на этот раз им не столоваться там же?

Можно рискнуть.

– “Коренной москвич”.

Сержант хмыкнул – странное название, да, – но прижал к губам дужку гарнитуры и продублировал в нее. Компьютер распознал устный приказ и что-то выбросил на экран.

– Хм… Есть такой “Коренной москвич”… И даже тендер у него… – Сержант кинул быстрый взгляд на Стаса. – У меня есть их телефон. Не врешь? Если выяснится, что ты мне голову морочил…

– Да звони, звони уже! Позвать Марти, он у них за заказы отвечает… Да быстрее же! Оно же у меня растает да и стухнет, м-мать!

– Марти? А фамилия у него есть?

– Слушай, не умничай, а? Я тебя прошу! Тает же все, вашу мать! Марти он, просто Марти! Они знают. Ну давай же!

– Ну что там? – окликнули сержанта из-за плеча. – Еще один упертый?

Сержант, не поворачиваясь, молча отмахнулся – подожди, не лезь, сейчас сами разберемся.

С прищуром глядя на Стаса, снова притянул ко рту микрофон гарнитуры.

– Алло? Это “Коренной москвич”?.. Какой столик? Эвакуация! Мне Марти нужен… Да, Марти позовите… Нет его? А когда… Это с блокпоста на кольцевой, к вам тут груз идет…

Хмурясь, сержант слушал. Потом дал отбой.

– Ждут, – пробурчал он. – Вроде бы… Что за груз? Ч-черт… Только этого не хватало!

– Мясо, что же еще!

– Мясо?

– Да, мясо! Хочешь посмотреть?

Сержант, прищурившись, разглядывал Стаса.

Не переиграл ли, часом?..

Дьявол…

– А что… можно и посмотреть. Пошли, открывай.

Дьявол, дьявол, дьявол!

Стараясь не коситься на Серого, замершего на резиновом коврике под правым сиденьем, Стас вылез из машины и медленно пошел назад.

Так. Хорошо, что сзади “КамАЗ” тормознул, спрятал “норку” от утреннего солнышка. В темноте сержант ни фига не различит. Только бы запаха крысиного не заметил! Да нет, не заметит. Тут такой дизельный смрад стоит…

Сержант уже стоял у дверей.

Стас распахнул дверь. Привстал на кузов и сделал вид, что пытается включить свет.

– Ч-черт… Опять закис, зараза…

Крысы, молодцы, спрятались. Забились куда-то в конец кузова, за секвенсор. Но крысятиной – этой ужасной смесью запахов сырой шерсти и мускуса – давило здорово. Только бы не заметил…

Стас спрыгнул обратно, махнул рукой внутрь:

– Прошу.

– А свет что? Не работает?

– Ладно! – Стас изобразил смесь обиды и раздражения: – Лучше на свои машины глянь, сын отчизны! Гов-нят так, что хоть сейчас в химоружие записывай…

Сержант придвинулся ближе, вгляделся в темный кузов.

– Ну и где мясо?

– В леднике, где же еще… На тебя смотрит…

Сержант сморщился, сунулся глубже, но не пытался привстать на край кузова. Всмотрелся в ближний бок секвенсора. И вправду похож на ледник. По крайней мере, в темноте, после яркого солнышка…

Сержант вытащил голову из проема:

– Ладно, закрывай…

Стас положил руку на дверцу, но сержант зашмыгал носом. Снова шагнул к проему, опять сунулся внутрь.

– А чем воняет? Стас сглотнул.

– Собачатиной какой-то… – пробормотал сержант. – Словно шерсть сырая… Или падалью какой… Или…

Сержант обернулся к Стасу. И взгляд… Ох, нехороший взгляд.

– Собачатина и есть! – сказал Стас. И осторожно ухмыльнулся. Главное, не переиграть. – Корейская кухня, их узкоглазую маму… С ихней фермы везу, парное.

– А сырой шерстью чего воняет?

Сержант взялся за ручку дверцы и все-таки привстал на край кузова.

Хоть картину маслом пиши: борьба лени и чувства долга. Лезть в темный кузов, пахнущий черт знает чем, и, возможно, испачкаться в темноте кровью от сырого мяса – это сержанту явно не светило. Но, похоже, и чувство долга покоя не давало. Раз надо – значит, надо…

– А чем же еще она вонять должна? – сказал Стас.

Неспешно, опять почти лениво.

Надо выдержать паузу, черт бы ее побрал! Сейчас это важнее всего. Недомолвки держат внимание куда лучше, чем скороговорка. И если что-то и остановит его от проверки подозрительного ящика…

– Они же не разделаны на куски… – нехотя сказал Стас. – Вскрыты, выпотрошены, все такое… Но цельными тушками. Окончательно разделывать надо на месте. Их же не просто убивают, их сначала… Ну ты чего, ни разу не видел, как корейцы собак готовят?

Стас совсем замолчал.

Ну же, давай! Давай клюнь!

Сержант обернулся:

– Как?

– Как… Ну, они их не режут. Они их до смерти палками забивают.

– Забивают?..

Сержант нахмурился. Кинул взгляд на секвенсор, и, похоже, решимости забраться в темный кузов и открывать этот ящик у него поубавилось.

– Ну да. Сначала превращают в живую отбивную. Подвешивают к турнику, чтобы хреначить было удобнее. Ну и начинают. Потихоньку… Сначала по лапам. Не по брюху, а именно по лапам. Чтобы сердце не остановилось раньше времени. Там весь смысл, чтобы сосуды в мышцах перебить и мышцы кровью наполнились. Ну, чтобы сочнее было, мягче. Так что сначала ломают лапы, а по брюху собаку начинают хреначить уже напоследок, когда она и так вот-вот сдохнет…

Лицо у сержанта изменилось. Словно съел сырок, и теперь желудок рапортовал об ошибке.

Сержант спрыгнул с края кузова и с чувством захлопнул дверцу.

– С-суки узкоглазые! Их бы самих палками, ур-родов… Давай проезжай, встал тут!

И, больше не обращая на Стаса внимания, двинулся к следующей машине.

* * *

На первом же перекрестке Стас пробился через встречный ряд автобусов и свернул влево. В кварталы древних, одинаковых, бело-коричневых малоэтажек.

Надо затеряться. От греха подальше.

Но так просто скрыться от глаз военных не получилось.

Первая группка встретилась в двух сотнях метров от шоссе. Двое молодых ребят стояли на тротуаре у открытого люка, курили и изнывали от безделья и солнца.

Но в тень не отходили. Словно сторожили что…

На следующем перекрестке, сразу за углом дома, на ступенях в подвал, сидела еще парочка. Дверь в подвал открыта, светится лампа.

Интересное кино…

Для отлынивания от боевых действий ребята выбрали не самые укромные места. Забились бы куда-нибудь внутрь, что ли, чтобы в глаза не бросаться. Но что-то не похоже, чтобы они отлынивали… Тогда что?

Стоят у входов в подземные коммуникации? Так, что ли? Генералы таки решились травить химией все, что под землей?

Но тогда почему ребята без масок? И почему те, у открытого люка, просто стоят и изнывают от безделья, а не заваривают-запаивают, чтобы, когда пустят газ, из люка ничего не поперло сюда, на поверхность?

Чертовщина какая-то…

Слева показались еще двое. Опять стоят на тротуаре, у люка, с отодвинутой в сторону крышкой.

Ладно, сейчас выясним, что тут творится.

Стас сбросил скорость. Переехал через двойную линию на встречную полосу – какие, к черту, правила дорожного движения, когда на несколько кварталов эта единственная машина на ходу, да и весь город, похоже, на военном положении? – и приткнулся к бортику тротуара.

Черт, сейчас бы пачку “Имперских”… Выйти, сунув сигарету в рот, словно решил размять ноги… Дать ребятам прикурить. В армии почти все курят – что в нашей армии еще делать-то?

Иногда даже жаль, что сам не куришь… Ладно! Стас заглянул за спинку сиденья, где тихо шуршал вентилятор. Открыл крошечную морозилку. Дохнуло холодом. Пельте-элемент холодил на славу. Хорошая привычка не экономить на комплектации.

Стас вытащил бутылочку газировки, открыл дверцу и спрыгнул на землю.

Служивые подозрительно косились. Стас старательно не обращал внимания. Словно вообще ничего не замечал. Медленно, словно случайно семенил в их сторону, целиком погрузившись в борьбу с пробкой, которая никак не желала отвинчиваться. Наконец пшикнула, выбросив излишки давления.

Кажется, вон тот белобрысый облизнулся… Хорошо… И гимнастерки расстегнуты почти до пупка… Ладно, прорвемся и без курева.

Стас задрал голову и опрокинул в себя бутылку, гулко глотая, словно век не пил. Не хочется, но надо, надо.

Опорожнив половину, счастливо отдулся, утер рот.

И наконец-то заметил облизывающихся ребят.

– Привет, служба! Чего на солнцепеке паритесь?

Солнышко и вправду припекало. Ночи холодные, еще утром передергивало от холодка, а вот поди ж ты, разгулялось. Небо чистое, без облачка. Да посреди черного асфальта, да между высоких домов, отрезавших малейший ветерок… Да еще лужи от ночного дождя… Воздух влажный, тяжелый… Здесь, вне кабины с кондиционером, здорово парило.

Брюнет неопределенно пожал плечами. Белобрысый оказался разговорчивее. Мрачно буркнул:

– Служба…

– А-а… Бывает… – Стас еще раз глотнул воды. – Не жарко?

Поднял перед собой бутылку:

– Холодненького хлебнуть хотите? Принести?

Белобрысый радостно кивнул. Следом и брюнет.

Стас вернулся к машине, открыл морозилку, бросил туда полупустую бутылку, взял две целых. Последние, но тут скупиться не пристало.

Спрыгнул на землю. Медленно пошел к служивым – торопиться не стоит, не стоит…

– Во палит… А тут еще на кольцевой привязались, прямо на въезде. Чуть обратно не развернули. Чего в городе вообще творится-то? Чего вы тут жаритесь?

Стас отдал бутылочку. Сначала одну, неразговорчивому брюнетику.

– Да люк караулим, – сказал белобрысый, глядя на вторую бутылку. – Следим, не пробегают ли под нами крысы…

Стас протянул ему бутылочку. Теперь можно. Главное, первые фраза-две. Разговорить сразу, а не потом затевать разговор, когда утолят жажду.

Белобрысый вмиг свинтил крышку и припал к бутылке. Черненький не отставал. Стас лениво, от нечего делать опять заговорил, пока они булькали:

– А чего его караулить-то? Крысы они же в центре, в Кремле живут, а тут так, только детей пугают… Белобрысый оторвался от бутылки:

– Да нет, их здесь полно. Там ребята, – он кивнул на провал люка, – когда чистили, крыс много было… Теперь штурмовики ушли дальше, – он кивнул куда-то на запад, в сторону центра, – а мы тут, чтобы…

Он осекся. Уставившись куда-то за плечо.

Стас медленно – совершенно случайно, ясное дело! – оглянулся.

Из ближайшего домика, из тенька, вынырнул лейтенант. Шел сюда. И лицо…

– Эй, я не понял! Что за разговорчики в строю? Я сказал, в люк смотреть, а не трепаться! В чем дело? – Это уже не им.

И кроме раздражения теперь еще и подозрительность.

– В чем дело, гражданин? Почему отвлекаете личный состав от служебных обязанностей?

– Да я не отвлекаю. – Стас улыбнулся. Как бы смущенно, но старательно задирая левый краешек губ, словно улыбка шла из глубин души. – Я просто не пойму, что в городе творится… Там стре…

– А вам и не надо понимать. Русским же языком объявлено: полная эвакуация! Кольцевая в ту сторону. Держите прямо, не промахнетесь. Еще вопросы есть?

– Да он не на выезд, – осторожно вклинился белобрысый. – Он к центру, он только въехал…

Стас старательно удерживал на лице улыбку, но лейте­нант продолжал хмуриться и буравить взглядом.

– К центру? Зачем?

В голосе не осталось и тени вежливости. Уже не подозрительность – уже допрос, презрительный, почти сквозь зубы.

Ох как хочется поставить на место этого сосунка, только-только вышедшего из училища! Но нельзя, нельзя.

– Да мясо у меня… Наша забегаловка не эвакуируется, она ваших генералов кормить будет…

– Где это?

– Да “Коренной москвич”, пять кварталов от Садового…

– И вы туда едете?

– Ну да, куда же еще… Говорю же – мясо…

– То есть вы туда едете и не можете им позвонить и узнать, что творится в городе?

Умный, зараза… Стас потихоньку, бочком-бочком, попятился к “норке”.

– Да они сами ничего не знают… Стрельба вокруг, ни черта не понять, говорят… Ладно, поеду я. Тает все…

– Подождите! Я сейчас вызову машину, вас сопроводят. Обеспечат безопасность.

– Да ладно… – Стас поставил ногу на подножку. Медленнее, медленнее! Не паниковать! – Спасибо, конечно, но чего вас лишний раз дергать, служивые… Как-нибудь разберусь…

Все еще выглядывая наружу, присел на краешек сиденья, лениво потянулся к ручке дверцы.

– Стоять! – Лейтенант двинулся следом. – Я сказал подождите! В городе эвакуация, несанкционированное передвижение гражданских лиц за…

Стас захлопнул дверцу и тронулся, не дожидаясь, пока лейтенант доберется до кабины и заметит, что под правым сиденьем сидит Серый.

В зеркале заднего вида лейтенант пристально смотрел вдогонку “норке”. Потом снял с пояса и поднял к лицу рацию. Губы задвигались…

Угу, как же! Машину сопровождения, обеспечить безопасность… Все понять нереально, слишком далеко, чтобы прочесть по губам. Но, кажется, одно словечко улавливается, уж больно характерное: “мародер”.

Черт возьми… Если привяжется военная полиция, то это будет не то, что на въезде – измотанный и задерганный сержант. Эти уж проверят по полной. И груз, и личность. И внакладе не останутся. Секвенсор и Крысолов в одной “норке”. И еще модифицированная обезьяна и взвод крыс. Неплохо, да?

Да уж. На этот раз Акелла промахнулся так промахнулся… Перехватил информации, называется… Ч-черт…

Тот лейтенант, похоже, настырный. Вдруг правда науськает военную полицию и те отправят машину на поиски мародера?

Город пустой, словно вымерший. С новенькой машиной не затеряться. А в кузове – секвенсор и взвод крыс… И Серый еще в кабине.

Надо быстренько выгрузить это все. А потом уж пробираться в центр. Чтобы не быть привязанным к машине, чтобы можно было в любой момент бросить ее и уходить на своих двоих под землю. И ловите, голубчики…

Точно. Выгрузить, прорваться в центр, найти цивильных крыс, выйти на “друзей” Арни и сказать им, где секвенсор. Взять Арни, а с этим чертовым секвенсором они пусть сами корячатся. Берут и тащат его сами, куда хотят.

Значит, так. Затеряться. Выгрузить секвенсор. Потом в…

Ч-черт… Справа опять солдаты. Еще одна сладкая парочка. Тоже над открытым люком, тоже изнывают от палящего солнца и безделья, покуривая и конечно же с любопытством глядя на редкую машину да еще штатскую.

Все запомнят. И что за машина, и откуда ехала, и куда ушла. Если военная полиция двинет следом, наводчики найдутся… Блин, выгрузишь тут незаметно секвенсор!

Ладно, спокойно… Спокойно, не давить на газ! Не нужно будить лишнее подозрение. В гости к военной полиции торопиться не следует.

Так, давайте спокойно и разумно. Похоже, ребята стоят у люков. У входов в подземные коммуникации. Но не везде. Люков гораздо больше, ребята стоят лишь у некоторых.

Еще бы понять, как они их выбирают, эти чертовы люки… Может, там, где больше всего коммуникаций? Где вероятность выхода крыс больше всего? Так?

Значит, нужно место, где сеть подземных коммуникаций довольно простая. Где мало жилых зданий. Место, где нет крупных производств… Но такое, где можно спрятать сек­венсор.

Где свободно и раздольно, но не явный пустырь…

Ага. Есть такое место. И даже недалеко.

Стас свернул влево, во дворы. Дорога узкая, но именно это и нужно. Попетляем между домами, авось и затеряемся, если все же начнут искать мародера и “норку”.

Только бы по пути на патруль не нарваться. С толковым офицером, готовым открыть огонь без долгого трепа по рации, без всех этих согласований и выпрашиваний разрешения у начальства…

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Стас сбросил скорость, повернул.

Где надо прятать ящик с ценностями? Так, чтобы если на него и наткнутся, никому и в голову не придет, что это что-то ценное?

Правильно. На помойке. Но только не в городе, который зачищают от крыс, а крысы, как известно, просто обожают все эти помойки и заброшенные пустыри.

Так что помойки не годятся. Место должно быть такое, которое проверили – быстро, без труда, для галочки, – и тут же забыли о нем. Такое, где крыс бояться не стоит, потому что подземных коммуникаций минимум. Место обжитое, довольно цивильное, но в то же время довольно изолированное, такое, где идеальным порядком и не пахло…

Ну, что у нас там с воротами?

Не заперты. Прекрасно.

Стас добавил газу и въехал за ограду Выставки. Тихо и пустынно. Наверно, самое тихое и пустынное место из всех заселенных окраин Старого Города еще до эвакуации. Сей­час же вообще ни души.

Десятки гектаров заасфальтированных площадей, десятки павильонов, сотни ларьков поменьше…

Так, еще один поворот по этой вот аллейке, теперь направо. Деревья, домики по краям дороги расступились, остались позади – и стало свободно-свободно, почти как на берегу моря… Первая из череды трех площадей, расположенных одна за другой.

Слева, справа – лавочки, лавочки, лавочки. Стас опять свернул и поехал по правому краю. Медленно, придирчиво оглядывая ларьки.

Не вывески, не стены – нет. Сейчас самое важное – как у них сделаны входы. Сколько ступенек, какой высоты… Это куда важнее вывесок и цвета стен, когда внутрь ларька надо затащить полутонный ящик.

Ага. Вон тот подходит вроде… Стас остановился. Заглушил мотор, открыл дверцу, прислушался.

Тихо.

Очень тихо. Только далекий, едва различимый треск стрельбы и шум ветра в ушах. Площадь длинная, метров четыреста – есть где разгуляться.

Серый, поводя ушами, тоже прислушивался. Потом замычал сквозь полотенце. Неразборчиво, но требовательно.

Стас нагнулся, сдернул кляп.

– Гырыга! – тут же выдал Серый и задергал прикованными лапками. Намекая и требуя.

– Ладно, не рычи.

Стас отстегнул наручники. Серый распахнул дверцу и выпрыгнул из машины. Блаженно потянулся, встал на все четыре лапы, тут же поднялся на две, опять потянулся, хрустя суставами и постанывая от наслаждения…

Стас тоже вылез из машины, обошел ее. Открыл заднюю дверцу. В нос ударил запах свалявшейся шерсти.

– На выход!

Из-за ящика секвенсора полезли крысы.

Вылезали из темноты, выпрыгивали из машины – и замирали. Пристав на задние лапы, озирались, щурились, нервно дергали ушами… От слепящего солнца, от непривычно огромного, пустого, ровного, закатанного в асфальт пространства, где все на виду.

Или они проголодались? Чего так носами шмыгают? Ладно, потерпят. Тут сейчас не до еды.

Надо пошустрее выгрузить ящик – и дальше, в центр Старого Города. Проскользнуть через стягивающееся кольцо ударных групп. Быстро. До того, как вояки перейдут Садовое кольцо и начнется бойня.

Тогда не то что “друзей” Арни разыскать – вообще ничего будет не понять. Где военные, где дикие крысы, где цивильные – ни черта будет не понять. Запросто можно будет или под пули угодить, или в засаду цивильных крыс.

Под горячую лапу. Они же не все знают, кто такой Крысолов и что его беречь надо. Да даже если и знают – в азарте боя, в неразберихе… Нет уж. Лучше успеть до того, как все это начнется.

Стас поднялся на ступеньки ларька и потянул дверь.

Хм… Даже не заперто. А внутри…

Н-да. Пол в обрывках оберточной бумаги, какие-то куски драного картона. В углу катакомбы из прилавков и шкафов для товара – сдвинуты в угол кое-как, валяются.

Грудой.

Ладно, сойдет. Не магазин же открываем.

Стас вышел обратно на крыльцо и до предела распахнул дверь. Повозился с фиксатором, закрепляя.

Вернулся к машине и открыл вторую заднюю дверцу. Залез в кабину, развернулся и, поглядывая в зеркало заднего вида, стал сдавать к крылечку. До упора, пока сзади не звякнуло и не захрустело – правая дверца “норки” впечаталась в открытую дверь ларька.

Ничего, со стороны левой дверцы осталась щель, протиснуться можно. Главное, что теперь верхняя ступенька под самым днищем, можно затащить секвенсор внутрь во­локом.

Стас заглушил мотор.

– Лейтенант! Построение!

Спрыгнул на землю. Вздохнул. Блин, что ж за жизнь такая… Опять с этим ящиком корячиться. Туда-сюда, туда-сюда…

* * *

Утирая локтем лоб, Стас присел на секвенсор.

Последняя ступенька оказалась точнехонько под днищем, получился почти один уровень – и все равно. Не такое уж это легкое дело волочить полутонный ящик по шершавым плиткам.

Крысы помогали как могли. Даже Серый увлекся общей возней и помогал в меру сил. И все равно ноги и спина мелко дрожали от усталости.

А вот Серому, похоже, понравилось. Разошелся так, что до сих пор не успокоится. Все вышагивает и вышагивает из одного угла в другой, совершенно по-человечески сложив лапы за спиной. Еще и взгляды кидает…

Подозрительные какие-то взгляды. И вообще…

Мордочка не то чтобы веселая и воодушевленная – нет, задумчивая какая-то. Словно задачку какую-то решает. Или на что-то решается. Опять ыву-ыву потребовать – за посильное участие?

Рановато. Это ведь только начало. Предварительный этап. А все главное и самое трудное впереди.

Для начала – сообразить, как лучше пробраться подземными путями в центр. Желательно так, чтобы избежать встреч и с группами зачистки, и с дикими крысами. Остается надеяться, что диких крыс хорошо потрепали и теперь в центр можно будет прорваться и с одной ротой – батальона-то все равно нет…

Ладно, хватит жевать сопли! Надо выстраивать маршрут и двигать. Время не ждет. Стас потянулся к рюкзаку с аппаратурой за планшеткой.

И тут же Серый решился. Подошел, коснулся руки… Встал глаза в глаза. И выражение… Смущенное какое-то. Все-таки ыву-ыву потребовать решил?

Да нет, слишком уж смущен. Словно гадость какую-то сделал и вот решил покаяться. Сам, пока не обнаружили и не задали трепку по полной программе, – ну, чтобы вроде как засчитали явку с повинной.

Только чего такого он мог выкинуть? Все время на виду был. А в машине и вовсе с кляпом и пристегнутый за лапы сидел.

– Серый, ты меня пугаешь…

Стас усмехнулся, но Серый помрачнел еще больше. И наконец-то решился. Созрел, чего бы он там ни хотел. Открыл рот…

Но так ничего и не сказал. Замер.

Стас тоже.

Откуда-то издали – но куда четче, чем далекий треск выстрелов, – басисто загрохотало, будто далекий гром.

Черт возьми… Не гром, конечно. Небо чистейшее. Солнце так палит, что даже в ларьке через двойные грязные стекла все равно от света глаза режет. Да и грохот никак не прекращается.

Вертолет. Тяжелый, военный.

Только бы не сюда! Если пройдут над площадью и заметят одинокую машину… Новую, не похожую на хлам, который могли просто так бросить… Да рядом с лавочками, хозяева которых эвакуированы…

С виду мародерство чистой воды. Ларек пустой, да. Только этого им сверху не видно. И если решат пресечь…

Только бы не сюда!

Серый, крысы тоже замерли, прислушиваясь.

Но грохот не стихал. Медленно, но нарастал. Может быть, вертолет пройдет и не прямо над этим местом, но край площади зацепит. И вся площадь будет как на ладони. Вместе с ларьками и машиной.

Стас метнулся наружу. Крысы рванули следом, путаясь в ногах.

– Стоять! Держать позицию! – крикнул Стас. Махнул рукой на Серого: – Охранять!

Протиснулся-продрался – не до царапин и синяков сей­час! – между левой дверцей “норки” и стеной ларька, вскочил в кабину и завел мотор.

Черт с ней, с машиной. Пусть обнаружат, но только не рядом с этим ларьком, в котором спрятан секвенсор! Да лучше бы эта “норка” вообще в тартарары провалилась! Теперь из-за нее накрыть могут!

И, похоже, накроют. Рев сотрясал все вокруг. Вертолет шел на малой высоте и точно сюда. Прямо к площади. Похоже, тот лейтенант все же раскрутил маховик поисков.

Стас отъехал от крыльца, развернул “норку” и, утопив педаль газа, погнал к главному входу Выставки, набирая скорость. Высокая и широкая арка – единственное место, где можно спрятать машину.

Вертолет вынырнул слева, прошел над машиной. Накренился и пошел на разворот, чтобы зависнуть над площадью.

Стас зашипел сквозь зубы. До арки каких-то двести метров! Еще бы десяток секунд, и ни один комар носа бы не подточил!

Сквозь рев винтов с неба громко щелкнуло, и раздался совсем уж оглушительный голос:

– Остановитесь!

Поставленный на полную мощность громкоговоритель резонировал, как корпус дешевого телевизора. Голос шел как из жестяной бочки.

– Немедленно остановитесь! Открываем огонь на поражение! Немедленно…

В зеркале заднего вида на левом боку вертолета распустился оранжевый цветок. Слева от “норки” асфальт брызнул десятком черных фонтанчиков.

Руки на руле дрогнули, “норку” бросило в сторону, но Стас выровнял машину. И, не убирая ноги с газа, держал курс под арку.

Если остановиться сейчас – все, уже не уйти. А под аркой, возможно, еще будут шансы. И уйти самому, и увести вертолет подальше от ларька с секвенсором. Потом бросить машину, и пусть они ей подавятся. В пылу погони вояки едва ли сообразят, что раз машина пустая, то это не мародеры, а значит, причина убегать была иной и неплохо бы обыскать здания по соседству, чтобы понять, что же эта машина здесь делала…

Бок вертолета снова расцвел огненным цветком. На этот раз на поражение – замолотило по кузову “норки”. Пробивая крышу, стенки, пол, встряхивая и раскачивая…

Сверху упала тень от арки.

А впереди, в проходах между колонн – турникеты-вертушки из металлических трубок.

Стас успел лишь скинуть с руля левую руку, дернул рычажок ручки, толкнул дверцу наружу…

Наискосок по груди, словно решил разрезать тело на части, ударил ремень безопасности. И тут же ударило по лицу, по голове. Мощно, тяжело, словно прыгнул с высокой вышки, но недокрутил и вошел в воду со слишком большим отклонением от вертикали…

* * *

Хорошая привычка не экономить на комплектации и всегда, когда есть возможность, заказывать вариант с подушками безопасности.

Сколько был без сознания? Миг? Пару секунд? Минуту?

Стас выпутался из ремня безопасности, из медленно сдувающейся подушки. Толкнул дверцу.

Петлям сильно досталось, но все же дверца распахнулась. Это потому, что была открыта при ударе. Если бы стояла на замке – все, привет, Харон. Дверь бы заклинило намертво, а самого замуровало между сиденьем, подушкой безопасности и искореженной рулевой колонкой.

Это только в фильмах после лобового удара резво выбираются через вылетевшее лобовое стекло… А в реальности там и искореженный раскаленный капот, и трубки турникетов наверняка с рваными, острыми, как нож, краями… Да и выбраться из подушки безопасности не так уж легко. Облепила, как сеть.

Стас вывалился в дверцу. Ноги запутались в подушке, и он упал ладонями на асфальт.

Хорошо не головой. В ней и так гудело. А сквозь этот гул – вполне реальный рев. Сквозь опоры арки зеленел вертолет. Снизился, почти сел на площадь перед входом на Выставку. С правого бока выпрыгнул человек в камуфляже и тяжелом бронежилете, за ним еще один…

Стас вырвал ноги из кабины, из тенет подушки безопасности. Поднялся и побежал назад, обходя машину. Асфальт под ногами колыхался и норовил сделать подножку. Да, неслабо ударило… Чертовы турникеты…

До лавки с секвенсором и крысами таким ходом не добраться. До нее двести метров. А до ребят в камуфляже – всего сотня. И бегут они куда веселее.

Да и догонять им не надо. Доберутся до арки, а там – посреди пустой площади – как на ладони. Профессионалу промахнуться трудно, только если очень постарается.

Значит, налево. По внутренней стороне арки, вдоль примыкающего к ней домика, потом сквозь левую линию павильонов, в рощицу. И дальше, дальше…

На сером высохшем асфальте вымершей площади разноцветные мазки. Два серых, рыжий, бело-черный… Четыре крысы неслись сюда.

Личная гвардия решила, что приказ “сидеть тихо” не для нее? Или сообразила, что он устарел. Наверняка Скалолазка или Лобастый забрались на подоконник и видели все, что произошло на площади.

Только шли они не к хозяину. Не забирали вправо, чтобы встретиться там, куда бежал. Нет. Шли прямо под арку. Решили задержать…

– Ко мне! – крикнул Стас. – Ко мне!

Рыжик, Скалолазка, Ушастик послушно забрали вправо. Но Лобастый мчался прямо, почти летел над асфальтом серой стрелой…

До самой арки, до турникетов и застрявшей в них “норки”. А там высоко подпрыгнул, словно кролик, решивший выпрыгнуть из травы повыше, чтобы осмотреться.

Только видел он все прекрасно, конечно. Не в траве, а на ровном асфальте. Нет, он не хотел что-то увидеть – он хотел показать себя.

Ребята в камуфляже, бежавшие к арке, тут же рухнули на колени и вскинули автоматы к плечам – словно парочка пловчих-синхронисток. Две короткие очереди слились в одну.

В метре перед Лобастым асфальт брызнул крошкой. Если бы бежал вперед – уже не бежал бы. Уже катился бы по асфальту, распоротый пулями…

Но Лобастый не собирался нарушать приказ. Он не атаковал, лишь припугнул. Чтобы знали, что впереди не только человек, но еще и модифицированные крысы. Да не дурные, прущие на рожон, а осторожные. Которые запросто могли затаиться между колоннами арки. Или чуть дальше. За любым стволом дерева, за любым углом…

Сбил охотников с карьера на мелкую рысь. Молодец. Только чтобы его риск не был напрасным, надо бежать.

За последнюю колонну арки, за пристройку-магазинчик, к символической полоске зеленых насаждений…

Ничего, что в ней не спрятаться. Ничего! Это здесь она символическая. Но дальше, через километр, где-то там, слева, должен быть Ботанический сад – прилизанный, но все же кусочек леса.

Здесь, на окраинах Старого Города, полных темного асфальта и грязных домов, куда теплее, чем на природе. Да и дождей здесь, кажется, не было. А значит, в саду будет сухо. Следы велики останутся, то не четкие.

Да и ребята в камуфляже вовсе не следопыты. На другие дела их натаскивали. Так что в Ботаническом саду будет где спрятаться.

Если удастся туда добраться…

* * *

До ограды сада – на мощном постаменте неплохое чугунное литье – оставался всего квартал.

За оградой чернел лес. Весна, как и последние лет десять, обрушилась на город внезапно. Мировое потепление еще не превратило тайгу в плантации кактусов, но вот смена погоды стала резкой до безумия. Еще две недели назад здесь кружился снег, лужи по ночам покрывались ледовыми стеклышками, а деревья стояли растрепанными метелками.

Но сейчас солнце палило нещадно. На земле не осталось и следа луж. А лес за оградой был не то что в почках – кое-где уже распускались листья.

Там, в этом зазеленевшем лесу можно будет затеряться. Быстро и легко.

Только до него еще квартал, а за ним дорога.

И с перекрестка на дорогу выкатил грохочущий “кутузов”. Встал, задний люк отлетел на землю, и посыпались солдаты. Двое залезли на броню, остальные разошлись вдоль улицы.

Умело, черт бы их драл. И дорога, и все проходы между домами на подступах к ней просматриваются.

А сзади, перекрикиваясь, еще два отделения. Прочесывают этот угол. Оторвался от них немного, но теперь, похоже, нагонят…

Путь вперед, через дорогу и в сад, перекрыт.

Справа широкий и длинный газон. Сунешься – и те двое, что остались на броне, обязательно заметят…

А сверху широкими кругами барражирует тот чертов вер­толет. Обложили по всем правилам.

Молодец Лобастый. Там, у арки, сбил военных с хода. Да только одного не учел. Простому мародеру, пожалуй, дали бы уйти – машину расстреляли, так что ничего он не вывезет. А самого его ловить… Много чести! И так его уже наказали, лишив машины.

Но это мародера. А вот человека с отрядом крыс, тех самых крыс, от которых и вычищают город, согнав сюда солдат со всей центральной России… Нет, такому уйти не дадут.

А уж если успели подключить гэбэшников, которые прекрасно знают, что единственный человек в городе, которого слушаются крысы, некто Крысолов… Тот самый Крысолов, на которого личный зуб у самого главы ведомства…

Но, с другой стороны, если бы не Лобастый, то взяли бы уже там, у арки. Или сразу пристрелили.

В любом случае все. Приплыли. Не уйти.

Надо отпустить крыс. Они будут драться до последнего, защищая, но какой от этого прок? Пусть хоть кто-то спасется…

Стас пополз назад, за угол – и в руку ткнулся прохладный нос. Тут же тихо пискнуло.

– Что? – Стас обернулся.

Лобастый приподнялся на задние лапки и закружился. “Асфальт”. “Решетка”. “Вниз”. “Вход”.

– Нашли решетку водостока?! Где?!

* * *

Из решетки дохнуло сыростью, смрадом – это там, в центре, где людей нет, подземелья не пахнут, – но сейчас для него не было запаха слаще: он нес надежду.

Только тяжелая, зараза…

Стас поднатужился, рванул еще раз. Со второго раза решетка отошла вверх. С металлическим скрежетом, изо всех сил сопротивляясь и цепляясь за асфальт. Но все же сдвинулась.

– Вперед!

Крысы скользнули в провал, где-то внизу зашлепало: разбрызгивалась вода. Неглубоко, но лучше все же по лестнице. После ослепительного солнца проем – пятно черноты, ничего не разглядеть. Стас сел на край, нащупал первую ступеньку…

– Здесь! Вон он! Стоять!

Стас оскалился – черт возьми, каких-то пары секунд не хватило, чтобы разминуться! – и соскользнул с края дыры, поджав ноги и выставив руки.

Прыжок крыс отложился где-то в подсознании, и ноги сами собой выбрали момент, когда должен был состояться удар. Распрямились, амортизируя…

Может, спешка так подействовала, но только ноги спружинили на миг раньше, чем было надо. Распрямились впустую, не найдя под собой опоры – и тут же по пяткам ударило. Тело бросило вперед – туда, где должна кончаться лестница, где обычно два острых края…

Стас пригнулся, конец лестницы впился в плечо, но кевларин спас. Соскользнуло. Разве что синяк, но уж лучше синяк… Левая рука ударилась о стену, проехалась по сырому бетону – и стена врезала по скуле.

– Сюда, сюда! – голосили сверху, уже в два голоса.

Юг, где тут чертов юг?! Надо к центру!

Солнце там, шло оттуда… Стас развернулся, пригнулся, выставил перед собой руки, чтобы не разбить голову, и побежал. Вокруг ни черта не видно. Словно непроглядный провал люка раздвинулся и накрыл собой весь мир…

Под ногами разлеталась вода. Сверху, по асфальту, тяжелый топот “чушек”, еще какие-то голоса. И гораздо ближе:

– Сюда, сюда! У кого “ночка”?

Только этого не хватало! Нет, ребята, о приборе ночного видения уговора не было!

Стас вытащил “хек”, пошире открыл рот и, не оглядываясь, – не на поражение, так, для галочки, только чтобы отцепились! – выстрелил за спину.

В забранном в трубу пространстве грохот от выстрела был такой, словно это был не “хек”, а крупнокалиберный миномет. Теперь ничего не видно и не слышно… Только смрад в носу и сталь под пальцами.

Сталь обратно в кобуру – и дальше, вперед! Пока сзади не прилетела сдача из раскаленных кусочков металла!

То ли уши еще не отпустило, то ли у ребят в самом деле сдуло пыл, но поутихло. Воплей, призывающих шустро лезть вниз и мчаться в погоню, больше не слышно.

Ну и слава богам. Здесь, внизу, все пойдет куда лучше. Здесь если и не как дома, то уж как на малой-то родине точно. Стас потянулся рукой назад, за рюкзаком с планшеткой и тепловизором…

И остановился.

Пальцы схватили пустоту, а потом уперлись в кевларин плаща. Рюкзак остался в ларьке. Вместе с планшеткой, со всей аппаратурой… А тепловизор и вовсе сломан. Еще два дня назад.

Стас облизнул пересохшие губы. Оглянулся.

Позади, метрах в сорока, висел столб света. Мириады крошечных пылинок скользили в воздухе, разбрасывая падающий из люка свет во все стороны… А вот впереди ничего не видно. Ни-че-го.

И если двигаться дальше к центру под землей, придется двигаться в кромешной темноте. Без фонарика, без планшетки, в которой планы всех подземных коммуникаций. Без этих карт добраться до центра и не запутаться…

Трудно.

Если вообще возможно.

Но выбор… Есть он, этот самый выбор?

Если военные поймают и свезут к гэбэшникам, мало не покажется. Съедят не хуже диких крыс. За секвенсор, одно лишь обладание которым уже преступление, прилично полагается. А тут мало что секвенсор на руках – так еще и переправлял его. Да не куда-то, а в центр Старого Города. В самый рассадник модифицированных крыс, вышедших из-под контроля…

За такое повесят на тебя не только всех дохлых собак, но и всех живых крыс…

Стас присел на корточки. Шепнул:

– Ко мне!

Зашуршало, но ни черта не видно. Нет, видно. Едва блестят бисеринки глаз. Четыре пары. Ждут приказа.

Смогут они найти дорогу к центру?

Глаза потихоньку привыкали к темноте. Уже не только бисеринки глаз, но и мордочки различить можно. Собранные, но не испуганные. Вот уж кто никогда не боится. А если и боится, то ни за что не покажет это своему хозяину. Который для них, наверно, как бог.

Трусоватый бог, а?.. Без планшетки и тепловизора уже и не бог, а так, мелочь пузатая с претензиями…

Сможет личная гвардия вывести к Садовому кольцу?

Главное, добраться до него. А там уж встретят цивильные крысы, их регулярные отряды и патрули. Выведут на “друзей” Арни.

Смогут гвардейцы довести до кольца?

Но даже если и смогут… Как быть с дикими крысами? Что четыре крысы – пусть и прекрасно обученных – смогут сделать против стаи из сотни неумелых, но агрессивных родственничков? А ведь тут иногда и тысячные стаи встречаются. От такой не то что не отбиться – не убежать… Заживо обглодают, лучше всяких пираний.

У водостока звякнуло. Кажется, лестница. Осыпались крупинки песка, гулко бултыхаясь в воду.

– Да не буксуй, лезь! – донеслось оттуда. – Прыгай – и очередью, у него пистолет!

– Ну вот и прыгай, раз такой умный… А если там крысы?

– Нет здесь крыс. Чистили тут уже, два часа назад.

– Ну вот сам и лезь, если так уверен!

– Есть там крысы, – еще один голос. – С этим. – Короткая пауза, как раз на то, чтобы кивнуть на открытый водосток. – С ним крысы были.

– Не надо никуда лезть! – новый голос. Запыхавшийся, но решительный.

Сержант или лейтенант подоспел?

– Уйди от водостока, я сказал! Вон там дальше должен быть люк, по этому же коллектору. А в ту сторону должен быть еще один водосток. Значит, ты стоишь здесь, вы двое в ту сторону, ты со мной к тому люку. Перекрываем, пока он не успел их пройти! Ну, живо!

Стас беззвучно выругался. Чтобы тебя за заднюю лапу, такого сообразительного!

– Вперед, – шепнул Стас. – Вперед, быстро!

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Шум верхнего мира слабел, слабел и наконец совсем пропал, растворившись в шуме брызг от шагов, в звонком стуке капель, сочащихся с потолка, в длиннохвостых эхах всего и вся, длящих и длящих каждый звук.

Юго-восток… Это куда же идем-то?

Куда-то вдоль Выставки?

Это если ничего не перепутал и туннель в самом деле идет на юго-восток…

Пискнуло.

Стас остановился.

– В чем дело?

Ч-черт…

Похоже, потеря планшетки и планов подземелий еще не самое худшее. Как общаться с крысами в полной темноте? Они же только пищать умеют. Это не членораздельная речь. Речь у них заменяет “пчелиный” танец. Но в темноте…

Можно, конечно, заставить Лобастого общаться на “да” и “нет”. Один писк и два.

Но это сколько же возможностей придется перебирать? Впереди может быть и рытвина, и провал, и завал, и поворот, и развилка…

Но и это еще куда ни шло. В конце концов, можно сделать остановку и тупо перебрать все варианты. А вот если впереди дикие крысы? И действовать надо быстро?

Впереди еще раз пискнуло. На этот раз явно Скалолазка. Нетерпеливые эти барышни, хоть в человечьей шкуре, хоть в какой…

Да и Рыжик с Ушастиком тоже нетерпеливо шлепали хвостами по воде. Это на человека теснота и темнота давят. А для них это – как возвращение домой. Лучше только прогулка по колбасному складу.

Стас сунул руки в карманы плаща. Обертка от шоколадки. Все.

Так, а что во внутренних карманах штанов?..

Ничего. Да и откуда? Таскать в плаще и неудобно, и опасно – либо вывалится в самый неподходящий момент и разобьется, либо заметит кто-то, кому замечать вовсе не обязательно. Вся аппаратура осталась в рюкзаке. В карманах пусто.

Ни-че-го.

Дьявол…

Об ноги потерлись. Довольно тревожно.

– Стоять, ждать, – скомандовал Стас.

Шагнул в сторону, нащупал боковую стену, привалился к ней. Медленно распрямился, пока не уперся головой в изгиб. Бегать в три погибели, чтобы не задеть головой какую-нибудь торчащую сверху арматурину, не очень-то приятно… Думать лучше спокойно, не отвлекаясь на желание распрямиться.

Так чем же заменить фонарик?

Поджечь что-нибудь?

Но что? И чем?

Блин, ну хоть какой-то источник света, хоть крошку, хоть капельку!

Надо-то совсем чуть! Можно приставить к самой морде Лобастого, и пусть танцует перед источником. Тут зажигалки было бы за глаза! Только нет зажигалки…

Стас сморщился.

Правая рука, ведомая каким-то кусочком подсознания, словно сама собой потянулась под мышку. Пальцы наткнулись на кобуру, и всю правую кисть прострелило болью насквозь: поврежденная связка на руке давала о себе знать.

А кобура-то все равно пустая, “хек” есть только в ле…

– Блин!

Ну да. “Хек”. С лазерным прицелом.

Стас выдернул пистолет из кобуры и включил прицел. На стене засветился тревожный оранжевый огонек. Обычно это был кружок. Но сейчас, в полной темноте, расширившиеся зрачки ловили каждую мелочь. Оранжевый огонек не был сплошным – нет, это скопище мелких, ярких точек. Спеклы, как их называет ученый люд. Микроинтерференция.

Да, паршивый фонарик из лазера… Узкий луч никуда не расходится.

Но это хоть что-то. Для затравки сойдет, а дальше можно и поработать.

Стас вытащил из внутреннего кармана купюру, отодрал угол – белый и прозрачный, чтобы можно было рассмотреть водяные знаки. Послюнявил и прилепил на прицел.

Пятно на стене пропало. Нет, не пропало. Пятно осталось. Только стало большим и тусклым. Едва заметным.

Стас нацелил пистолет под ноги.

Лобастый, Рыжик, Скалолазка… А вон и Ушастик. Едва различимы, но все-таки различимы. Стас присел.

Лобастый сообразил раньше остальных. Подскочил к самому дулу и закружился в крысином танце – но не так быстро, как обычно. Медленно, подчеркивая каждое движение. Словно обучал азбуке пчелиного танца тонкохвос-того крысенка.

“Сорок”. “Разветвление”. “Два”. “Незнакомо”. “Делиться”. Вопрос.

Впереди, через сорок метров, развилка. То ли еще один коллектор вливается в этот, то ли отходит какой-то боковой туннель.

– Что там?

Пируэт. “Посмотреть”. Вопрос.

Не знает…

Ну, это понятно. Здесь крысы не гуляли ни разу. Они ведь только в центре хорошо ориентируются. Там, где можно гулять поодиночке, не опасаясь диких крыс. С цивильными крысами у них было полное взаимопонимание, этакий доброжелательный нейтралитет. А здесь, далеко за пределами Садового кольца, ни черта не ориентируются.

Разделиться надо.

Чтобы не упереться в тупик. Или в обвал. Или не забрести в логово диких крыс. Одна крыса может еще убежать, поняв ошибку – и скорость есть, и темнота для крыс не так страшна. Они же почти как летучие мыши, могут и по эху своих шажков ориентироваться, привыкли.

Одна крыса легко может тут затеряться. Спрятаться, в конце концов. Другое дело – сам. Топот, как от гиппопотама. И ход, как у слепого щенка. И человечиной пахнет. Словно чан свежесваренного кофе посреди изнывающего от голода осадного города. И то, что изнывают от голодной весны не люди, а дикие крысы, ничуть не успокаивает…

Надо разделиться.

– Скалолазка, вперед вправо. Рыжик, вперед влево. Ушастик, двадцать метров назад, прикрывать. А ты, умник, со мной. Готовишь доклады. Все ясно?

Четыре едва различимых кивка.

Стас выключил прицел. Надо беречь заряд. Аккумулятор прицела не вечный. Это не волшебный горшочек, который будет бесконечно выдавать на-гора энергию. Сдохнет, и что тогда? Даже не понять, что хотят сказать крысы…

И в наступившей полной темноте, обострившей слух, где-то позади, в пройденном туннеле зашлепало. Далеко, но тяжело, шумно. Так, как и должны шлепать обвешанные вещмешками, броней и оружием здоровые парни, бегущие в тяжеленных “чушках” по щиколотку в воде.

Только их не хватало! В темноте не побежишь. Можно только брести на ощупь… Медленно. Иначе прозеваешь поворот туннеля или споткнешься обо что-нибудь. Или напорешься на какую-нибудь арматурину, выбившуюся из сгнившей плиты и теперь торчащую, как ржавый шампур…

А вот ребята позади явно не гуськом идут. У них “ночки”. Может быть, даже тепловизоры. Они-то все видят замечательно и бегут споро.

Стас снова включил прицел. Повернул пистолет вперед, поводил из стороны в сторону… Ни фига. Фонарик из прицела не получится.

Света еще хватает, чтобы различить пируэты Лобастого, держа прицел вплотную к нему, чуть ли не приставив дуло к мохнатому лбу. Но на большее… Ничего не видно впереди!

– Вашу мать…

Похоже, приплыли…

Стоп.

Не паниковать. Есть выход. Кажется.

Стас присел.

– Лобастый!

В призраке оранжевого света соткалась тень – морда Лобастого. В глазах-бисеринках по крошечному отражению прицела. И кажется, даже эти отражения – внимательные.

Это хорошо. Сообразительность сейчас не помешает…

Шаг, второй, удар по ноге. Шаг, второй, удар по ноге. Шаг, второй, удар по ноге…

Время замедлилось, загустело, как кисель. Янтарь. В котором застыли допотопные мотыльки и вместе с ними весь мир…

Погоня, кажется, отстала.

Два раза шум позади затихал, но потом опять нагоняли. Теперь, кажется, отстали совсем. Уже часа два как не слышно.

Остались только темнота, плеск шагов, стук капель с потолка – и эхо, эхо, эхо-хо-хо-хо…

А время куда-то пропало.

И только удары по ноге, как метроном. Шаг, второй, удар по ноге. Шаг, второй, удар по ноге.

Не болезненный, но ощутимый. У пятикилограммовых модифицированных крыс хвост в полметра длинной. И куда гибче и сильнее, чем у такой же кошки или собаки. Военное ведомство делало все ж таки.

Каждый удар сам по себе терпимый, но когда четыре крысы, семеня одна за другой, молотят по ноге уже часов шесть…

От щиколотки до колена нога словно онемела.

Шаг, второй, удар по ноге. Шаг, второй…

– Скалолазка, бога твоего крысиного в душу! – взмолился Стас. – Да перейди же на другую сторону, а?

Скалолазка пискнула. То ли подтвердила приказ, то ли рассмеялась по-своему. Не понять. Но на другую сторону перешла…

Скрючившись в три погибели, Стас брел по низкому туннелю. Скалолазка бежала теперь справа и через каждые два шага стегала хвостом по ноге. Этакий крыса-поводырь.

Но уж лучше пусть молотит хвостом, контролируя движение, чем споткнуться обо что-то или налететь на поворот.

Сами крысы, набегавшие в этих туннелях в кромешной тьме сотни суток, научились ориентироваться по эху от собственных шажков. Без всякого зрения чувствуют пространство метров на десять впереди себя. И стены туннеля, и повороты, и приближающиеся препятствия…

Только что-то не так.

Этот бег длится уже часа четыре. Даже с учетом всех петляний Садовое кольцо должно было остаться где-то позади.

Должны были начаться патрули цивильных крыс – выдрессированных “друзьями” Арни. Но их нет. Ни одного. А вот…

Удар хвостом вне ритма и тут же еще один удар. “Стоп”.

Стас остановился. Включил прицел “хека”, нашел мордочку Лобастого.

– Что такое?

Пируэты… “Тридцать”. “Поворот”. “Двадцать пять”. “Люк”. “Свет”. “Люди”.

– Опять?.. Черт бы их драл!

Уже не спеша, стараясь ступать по лужам тише, Стас прошел тридцать метров.

Точно, поворот. Не простой, какой-то двойной, этакой загогулиной. Похоже, строители вели два туннеля с разных сторон. И свели, блин…

Впереди на стенах забрезжили отсветы. Стас прошел загогулину и выглянул за угол.

Впереди висел поток света. Люк снят, и в потоке света свисают ноги. Солдат сидел прямо на краю дыры, для устойчивости одна подошва уперлась в поперечную перекладину лестницы.

– … и вот входит эта врачиха в палату, а…

Слушатели заранее заржали, предвкушая.

Стас шагнул обратно.

Дьявол их защекочи… Что происходит?!

По всем расчетам, несмотря на все петляния, наверху уже должен был быть центр города. За Садовым кольцом. Та территория, которую контролировали “друзья” Арни. Эту территорию они не отдавали ни в одном штурме. И не отдадут. Иначе им конец…

Но там наверху ребята. Свесили ноги вниз и травят байки.

И это не первый такой люк. Уже часа два все водостоки, люки и просто колодцы, ведущие на поверхность, – любые пути наверх – открыты и ярко освещены. И голоса, солдаты, грохот гусениц…

Где “друзья” Арни?!

В любом случае надо опять отступать, искагь какой-то лаз, ведущий на юг и не проходящий под открытым люком…

Может быть, из-за этих постоянных петляний давно сбились с курса? И идем совсем не на юг, а куда-то по касательной к Садовому кольцу? Давно оставили его в стороне, и теперь впереди лишь край города, бывшие спальные районы, которые солдаты все-таки очистили от диких крыс?

Оттого и солдаты сидят беззаботно, а “друзей” Арни нет и следа?..

С другой стороны, посты все чаще и чаще, и обходить их все труднее и труднее…

Значит, все же идем в центр?

Но тогда где крысы? Куда подевались все цивильные крысы?!

Иногда попадались крупные туннели – те, что ведут в бывшее метро. Можно бы, наконец, заглянуть в один из таких. Узнать название станции. Сразу все станет ясно.

Но только опасно это. Бывшие станции метро просторные. Наверняка там сейчас штурмовые группы…

Опасно.

Стас выбрался из прохода-загогулины назад.

– Лобастый…

Тихий писк.

Стас включил прицел, нашел светом тельце Лобастого.

– Курс? Пируэт: “Юг”.

– Точно?

Пируэт: “Точно”.

Стас вздохнул.

Человек мог бы ошибиться. Но не модифицированные крысы. Их поворотами не запутаешь. Все откладывается в памяти. Каждый поворот. Причем откладывается точно-точно, с точностью не то что до градусов – до минут и терций. Любой профессиональный астроном обзавидуется такой точности калькуляции углов.

И если крысы уверены, что курс на юг – значит, курс действительно на юг.

Но тогда уже должен быть центр города. За Садовым кольцо. С “друзьями” Арни.

Если только…

Нет, не может быть. Стас помотал головой. Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Лобастый опять закружился. Вопросительный паттерн.

– Все, ребята, привал. Похоже, пора баиньки. Что-то я уже ничего не соображаю… Возвращаемся на поворот, там был сухой пол.

Стас выключил прицел. Об ногу кто-то потерся.

– Пошли, – согласился Стас.

Привычно следуя за контролирующими ударами хвоста по ноге, зашагал назад. Когда хвост застучал часто-часто, остановился. Нащупал руками стену туннеля, угол…

Пискнуло.

– Да знаю, знаю, что тут порожек…

Стас нашел ногами плохо подогнанные плиты, шагнул. Под ногами стало сухо. Еще пара шагов. Теперь можно и присесть.

– Все, приехали. Стоп машина. – Стас стянул с себя плащ, постелил его на боковое закругление трубы и присел, потом осторожно привалился к стене. – Будем ждать ночи. Потом попробуем выйти на поверхность.

Ночью солдаты должны уйти. Если не от страха перед крысами, то хотя бы потому, что ночью солдатам полагается спать. Останутся лишь клюющие носом часовые.

– Дежурство по очереди. Лобастый! Когда стемнеет, разбудить.

Стас закрыл глаза и расслабился. Отяжелевшие от бега ноги поехали куда-то прочь, словно перрон от отъезжающего поезда, куда-то далеко, вниз, прочь…

Стас зевнул, поежился. Запахнул плащ – холодновато стало, однако! – и опять пригнулся, опять скрючился в три погибели. Зашагал дальше.

Еще один час пути, а крыс нет даже и следа…

Ни цивильных, ни диких. Не видно и не слышно. Ну цивильные ладно… Если все же прошли мимо центра и сейчас в спальных районах, то цивильных крыс тут может и не быть. Но дикие-то куда делись?! Не могли же их всех-всех-всех перебить, до последнего крысенка?..

Стас усмехнулся. Кое-кто ведь собирался еще поторговаться, когда достанет секвенсор.

Выяснить, зачем это он понадобился “друзьям” Арни, не хотят ли они сотворить таких уродцев, по сравнению с которыми модифицированные крысы будут не страшнее полевок?

Нет, конечно… Почти наверняка нет.

По всему выходит, что им нужно лишь одно – чтобы их оставили в покое. Просто оставили в покое. Забыли про ярлычок “генетическое оружие” и перестали искоренять…

Но поторговаться все равно можно было бы. Да и кто они, эти друзья? Хотя бы одного, хоть одним глазком… Лучше всего, конечно, этого 1-С.

Да, неплохо бы… Только где теперь те сладкие грезы? Теперь их бы просто найти, этих друзей! И вытащить Арни. Без всякого торга. И убраться подальше. Черт с ними, с легкими деньгами, холеными дамочками из Пригорода, охочими до приключений, и сладкой тишиной и безлюдьем в мире, где вообще-то едва можно протолкнуться и где чтобы один вдохнул, другой должен выдохнуть…

Лишь бы вытащить оттуда Арни. А потом… Да мало ли в Поднебесной зоопарков? И Серого с собой забрать.

Интересно, что с ним. Если военные наткнулись на сек­венсор, ему одна дорожка: в клетки спецпитомника. Но хотя бы накормили, наверно.

А если не накормили, то голодный. Брошенный. Ходит по ларьку, сосет палец и ищет, у кого бы ывы-ывы потребовать. Дальше ларька его не пустят. Ротный тот не дурак, так что…

Где-то впереди простучало по воде – быстро-быстро.

И – резкий писк-крик, крысиный боевой вопль. Рыжик!

Визг боли – уже не Рыжик. Быстрая возня. Резкая, полная невидимых, но злых ударов…

Стас выдернул из кобуры “хек” и включил прицел.

– Лобастый…

У ноги пусто. С другой стороны тоже.

– Лобастый… Нет.

В призрачном, едва заметном оранжеватом свете – никого, ничего. А дальше лишь темнота. Непроглядная, густая.

Лишь какая-то возня впереди, на самом пределе слышимости…

Стас облизнул сухие губы.

Напоролись на стаю диких крыс?

Личные гвардейцы умчались вперед, на крик Рыжика? Приняли бой? Хотя и знали, что это безнадежно?..

Стас выключил прицел.

Только поздно уже. Крысы должны были заметить огонек прицела. И теперь от них не уйти тихой сапой. И сейчас, разделавшись с личными гвардейцами, после краткого пира, дикие твари примутся за основное блюдо. Пойдут по следу, по запаху, по отражениям звуков…

А вот их самих даже не увидеть. И будут рвать по ку­сочкам. Налетая, кусая и отскакивая прежде, чем успеешь ударить. Кусочек за кусочком, в полной темноте. Теряя кровь, слушая шуршание тел вокруг, перестук лапок по лужам…

Сколько там в “хеке” осталось патронов? Есть, правда, еще две запасные обоймы. Одна в левой кобуре, другая в правой. Но все равно. В полной темноте не спасет и ящик пуль…

И если придется стрелять, то одну, на всякий случай, лучше оставить. Уж лучше быстро, сразу…

Стас дернулся – в сторону, к стене! Ноги что-то коснулось…

Не кусали. Лишь стегнули хвостом. Несильно.

И тихий писк. Привычный, знакомый. Лобастый!

Стас сглотнул пересохшим горлом. Присел и включил прицел:

– Что случилось?..

“Крыса. Бежала. Быстро. Рыжик. Ударил”.

– Убил?

Опять едва различимые в темноте замедленные пируэты.

“Нет. Убежала”.

Убежала…

– Всего одна? “Одна”.

Странно… Дикие крысы не ходят поодиночке. Обычно крупными стаями. Реже мелкими. Но почти всегда десяток набирается… Стайные гены, никуда от них не деться.

– Другие были? “Нет”.

– Точно?

“Двигались. Дальше. Пусто”.

– Далеко проверяли? “Сто. Развилка. Два”.

– Два пути?

“Прямо. Так. Лево. Большое”.

Этот туннель идет дальше, а влево широкое ответвление. Хм… Одна крыса… Неужели все же цивильная крыса была? Разведчик? Оттого и одна. Господи, неужели наконец дошли?!

* * *

Ответвление и в самом деле большое. Три шага в ширину. И стены из других плит – гладкие, куда прочнее, чем в том туннеле.

Какая-то жестяная вывеска… Только ничего не различить – слишком мало света. Да даже если бы и был. Кажется, вывеска насквозь проржавела. Краска наверняка почти вся слезла…

Но явно что-то крупное.

Да, похоже, та крыса была цивильная. Из отрядов “друзей” Арни. И значит, где-то там, впереди, отряд цивильных крыс держит позицию. Получает приказы “друзей” Арни. И отправляет им доклады.

Слава богам, дошли!

Теперь главное, чтобы не приняли за солдат. А то сожрут и все. Жаль будет. На самом интересном месте как-никак… Ну, теперь-то этим друзьям Арни не открутиться! Хоть одного-то из них на очный разговор вытянем. Этого их главного, 1-С, наверно, не получится – этот упрется, скорее всего.

Но кого-то, пусть и рангом поменьше, увидим. Не захотят показаться добровольно – можно и бойкот объявить, в конце концов. Ни слова через видеофон. Вынудим. Теперь все козыри на руках.

– Ушастик!

Стас присел. От сплошной темноты в призрачный оран-жеватый свет отлипла тень.

– Иди вперед, медленно. Слушай. Услышишь крыс – тут же назад. Понял?

Тень приподнялась и упала вниз. Тихо клацнули коготки. И темнота приняла тень обратно.

– Рыжик, вперед, дистанция… Лобастый, доклады. Ска-лолазка, сзади.

Стас выключил прицел, убрал пистолет в кобуру. Вытянул руки, пока они не уперлись в проволочную сетку. Нащупал рваные края и пролез внутрь, прикрывая лицо локтем.

По ноге стегнуло. Лобастый был готов двигаться дальше.

– Пошли.

Шаг, второй – удар хвостом. Шаг, второй – удар хво­стом. Ладно, недолго осталось терпеть. Почти пришли.

Удар хвостом сильнее – предупреждение.

Стас остановился, медленно шагнул вперед, еще… Привычный бетон кончился – носок уперся в какое-то возвышение. Небольшое. Гладкое. Кажется, не такое твердое… И неширокое.

Стас двинул ногой вперед. За выступом опять бетон.

Ага. Шпалы.

Похоже, это одна из станций второго метро. Запасной путь или что-то вроде.

Ну, правильно. Друзья Арни должны знать, где лучше всего устраивать подземные форты…

Стас вытянул руку в сторону, шагнул, пока не уперся в боковую плиту. Поводил ногой, нашел край шпалы. В такой темноте лучше идти сбоку, чтобы не спотыкаться об них.

По правой ноге тут же стукнул хвост. Один раз, легко. Лобастый готов двигаться.

– Пошли.

Стас зашагал вперед, по ноге привычно постукивал хвост, как метроном отмечая каждый шаг правой ноги. И на левой, и на правой ноге уже синяки.

Но ничего. Пришли. Базу цивильных крыс нашли, значит, и до логова “друзей” Арни почти добрались. Где-нибудь в кремлевских подземельях они обосновались? Или в каком-нибудь старом бункере? Сколько их вообще? Если…

Стас встал.

Крутящийся где-то на подкорке ритм “шаг-второй-удар, шаг-второй-удар” оборвался. Шаг, второй… Третий… А удара хвостом нет.

– Лобастый?.. – шепнул Стас.

Включил прицел. Присел, нашел темные обводы крысиного тельца.

– В чем дело? Три пируэта.

“Наш. Четвертый. Стоит”.

Это они так Ушастика между собой зовут. Их четвертый. Белоснежка была второй…

– Остановился? Возвращается?

Снова пируэты.

“Идет. Дальше. Медленно. Медленно”.

Рыжик идет дальше, но очень медленно… Ну и правильно, что медленно! Тут спешить не надо, в гости к смерти опозданий не бывает. Молодец, все правильно делает.

– Все нормально, – сказал Стас. – Пошли. Медленно.

Выключил прицел, встал и медленно двинулся дальше, стараясь ступать как можно мягче. Не нужно мешать Ушастику.

Небольшими шажками, почти семеня – зато тихо. По­терпим. Главное, чтобы крысы не сгрызли…

Вместо тихого хлеста по ноге – двойной удар. Резкий, сильный.

Стас встал.

Но не успел включить прицел, как хвост снова ударил. Один раз. “Все нормально, двигаемся дальше”. Только как-то уж очень робко…

Стас включил прицел. В призрачном, едва заметном оранжевом свете – тельце Лобастого. Боком. Куда-то впе­ред смотрит. Нос, глаза, уши – туда, туда, туда… Хвост медленно, напряженно повиливает, едва не касаясь ноги…

Словно готов вот-вот стегнуть – опять два раза, резко и сильно.

– В чем дело?.. – шепнул Стас. Лобастый наконец-то обернулся. “Наш. Четвертый”.

Лобастый вроде бы начал делать еще один пируэт, но остановился. Опять покосился в сторону.

– Что? Что у Ушастика?

Пируэт. Даже не замедленный, а какой-то словно бы нерешительный.

“Стоит”.

И наконец-то решился. Быстро, почти в привычном ритме, словно забыв, что в темноте его танец едва различим:

“Я. Отлучка. Быстро”.

И нырнул в сторону, затерявшись в темноте.

Блин! Научил самостоятельности на свою голову! Убежал – и не позвать его даже. Если Ушастик что-то услышал, то шуметь нельзя. Те, другие, тоже могут услышать…

Остается лишь терпеливо ждать, пока вернется.

Впереди едва различимые шорохи. Крысы могут общаться и в полной темноте, “дополнительным” крысиным танцем – сменяя пируэты на жесты. Становятся нос к носу, и докладчица обстукивает лапками слушательницу: по передним лапам, по задним, по торсу, по бокам – по всем тем местам, какими бы той пришлось двигать, если бы она сама делала этот пируэт насвету.

А может быть, только показалось. Может быть, это всего лишь пульс крови в ушах…

Из темноты вынырнула морда.

– Лобастый… – прошипел Стас. – Что за самодеятельность? Позови Ушастика…

Но из темноты уже вынырнула и вторая морда. Лобастый и сам все сообразил. Привел.

– Что там? – шепнул Стас.

Ушастик привстал на задние лапы, словно собирался начать пируэт, но так ничего и не изобразил.

И Лобастый… Бойкий, всегда готов помочь приятелям поболтать. Но и он не рвется…

Нет, наконец-то решил вступить. Пируэт, пируэт… Не то медленно, чтобы было легче разобрать в темноте, не то…

“Не понимаю. Там. Не понимаю”.

Так что же они не могут передать?

Может, здесь какой-нибудь вагон с химией стоял? Чувствуют запах, но не понимают, что такое?

– Запах?

Четкий и дружный пируэт: “Нет!”.

Та-ак… Не запах. Тогда что?

– Свет впереди? “Нет”.

– Тепло?

“Нет”. Дружно, быстро. И это мимо.

– Электричество? “Нет”.

– Ветер? Сквозняк?

Лобастый – быстрое и четкое “нет”. А вот Ушастик чуть замялся. Тоже “нет”, но неуверенно как-то. Не пируэт, а так, одно название. Промямлил, будто лишь за компанию с Лобастым.

– Подожди, умник, не спеши. – Стас коснулся пальцем носа Лобастого. Перевел прицел на Ушастика. – Что-то похожее на ветер?

Мнется. Мнется, словно “да” много, а “нет” слишком мало…

– Звук? Звук, похожий на ветер?

“Да!”.

Резко, быстро – почти радостно. Словно гора с плеч у Ушастика. И такие же радостные пируэты вдогонку.

“Ветер. Звук. Слабо. Слабо. Слабо”.

Звук, словно ветер, и очень-очень слабый. Так, что ли? Слабый звук? Но почему как ветер?

Ушастик еще подумал и опять закружился в пируэтах, уже не так оживленно.

“Есть. Нет. Есть. Нет. Быстро. Быстро”.

– Звук пульсирует?

Ушастик привстал на задние лапы, но так ничего и не выдал. Мялся.

Мимо. Не пульсирует.

– Звук идет толчками?

Ушастик быстро мотнул мордочкой, привстал на задние лапы и упал на передние. “Да-да!” И еще пируэты. “Быстро. Быстро”.

Звук идет отдельными ударами… Едва слышный звук, который идет отдельными ударами…

Ч-черт!

Удары тихого звука… Это звуковой детектор движения!

Это не цивильные крысы! Это засада на крыс! Чтобы не гоняться за ними по всем подземельям – уйдут раз, уйдут два – и все, залягут в какой-нибудь щели и отыскивай их потом, пуганых-шуганых! – а накрыть сразу.

А детектор заранее предупреждает, когда появятся крысы. Чтобы быть готовыми.

Вот почему та крыса была одна. Стая напоролась на засаду. И встретили их как надо, лишь одна ускользнула. Потому и неслась как очумелая – прочь, прочь, прочь! Даже Рыжика перед собой не почувствовала, пока носом в него не уперлась…

Ладно. И на старуху бывает проруха. Почти попались – но почти не считается. Предупрежден, значит, спасен.

– Молодец, Ушастик, – шепнул Стас. Потрепал за ушами.

Теперь главное быстро убраться отсюда, пока ребята не сообразили, что их эхолокатор и засаду обнаружили и повернули обратно.

– Назад! Быстро!

Стас нащупал рукой стену и побежал, прижимаясь к плитам. Неудобно, но бежать по шпалам в полной темноте еще хуже. Ноги…

По туннелю прокатился ржавый скрежет. Длинный, тяжелый. Словно один здоровый кусок металла проволокли по другому.

И там, впереди, озарился вход в туннель. Рваные проволочные ворота, прямоугольник жестяной таблички… Далекие отсветы за входом в тот узкий туннель, который вел сюда. Беловатые отсветы, много раз отраженные от темных стен, слабые-слабые, но для глаз, привыкших к кромешной темноте, и этого слишком много.

Стас сощурился.

Там, впереди, снова ржаво скрежетнуло и затем ритмично заклацало металлом о металл. Словно по железной лестнице спускались ребята в тяжеленных “чушках”…

Стас попятился.

Грохот стал иным. Все больше был похож на стук железа о бетон, чем на клацанье лестницы.

Все. Металлические удары совсем прекратились. Видимо, все спустились. Донеслась какая-то далекая, обросшая эхом до полной невнятности команда. И к неподвижным беловатым отсветам присоединились – желтые, скачущие… Все нашлемные фонарики уставились в его сторону.

И этих фонариков… Сколько же их там?!

Поверх белых отблесков и желтых проскоков – быстрый черный мазок.

Замер перед ногами. Рыжик. Теперь можно различить без всякого лазерного прицела.

Уже кружится в танце, дрожа от возбуждения. Быстро, забыв про то, что освещение не идеальное и читать движения трудно.

Но так уж устроена лексика пчелиного танца, что сейчас это не важно. На стандартной клавиатуре в самых удобных местах расположены те символы, которые употребляются чаще всего. В пчелином танце из всех используемых движений наиболее четкие паттерны выделены под самые важные сообщения.

“Люк. Сверху. Открыт. Вооруженные люди”.

– Сколько?

“Много”. И, чуть подумав, еще пируэт: “Отделение”. Десять человек…

Много. Сквозь такой строй не прорваться. А в другую сторону… Там, должно быть, еще больше. И уже изготовились к бою. Пристрелялись. Стас присел и зашептал:

– Искать ответвление! Любое! Проход, провал, лаз, щель…

По коридору затопали. Там уже не строились, там уже шли. Ко входу. Сколько там, от входа в туннель до источника света и до люка? Метров сто пятьдесят, судя по грохоту?

Значит, пара минут… Даже если какой-то лаз в этом туннеле и есть, не успеть. Не найти.

Все.

Вот так вот, глупо…

Обхитрив Рубакова, разделавшись с той сладкой парочкой пензенских, раскурочив ферму Графа, добыв секвенсор, уйдя от погони, пробравшись внутрь города, находясь почти у цели – и попасться.

В ловушку для крыс. Как крыса…

Да, это судьба. Шутники боги славно позабавились с парнем, возомнившим себя Крысоловом…

Пискнуло.

Стас обернулся. В беловатых отсветах – Лобастый.

Пируэт, пируэт, пируэт… Тоже быстро: забыл про трудности чтения танца в полумраке. На этот раз паттерны не такие четкие, сообщение не такое простое.

Но адреналин словно включил резервные мощности, и глаза без труда различали все эти па.

“Трещина”. “Две”. “Плиты”. “Между”.

– Где?!

Лобастый рванул в темноту еще раньше, чем слова успели сорваться с губ. Еще минуту назад глаза потеряли бы такой быстрый нырок в темноту, но теперь зрение словно обострилось.

Через десяток шагов Лобастый остановился, подождал, нырнул в сторону и, встав на задние лапы, положил передние на стену.

Стас осветил. Провел прицелом вверх, вниз…

И усмехнулся.

Щель…

Лексика пчелиного танца побогаче словаря Эллочки-Людоедки, но все же не шекспировские кущи. Конечно, тот пируэт можно перевести и как “щель” – особенно если очень хочется.

Но обозначать он может и обычный лаз. Неширокий. Человеку не влезть.

И, похоже, даже если бы смог протиснуться… Из лаза показалась мордочка Скалолазки. Совершенно по-человечески помотала головой. Нет пути.

Лаз никуда не ведет. Просто маленькая полость или нора.

Топот все громче, все ближе.

Времени ровно на то, чтобы сделать то, что еще можно сделать.

– Скалолазка, Рыжик, Ушастик! Влезть!

Стас вытянул руку и ловил пальцами касание их спинок, короткой шерсти, сейчас грязной, но все равно сохранившей мягкость.

Первой Скалолазка. Она не такая самоуверенная барышня, какой была Белоснежка, но все равно лучше пусть будет подальше. Барышни – существа эмоциональные, а здесь нужна будет выдержка. Или, точнее, расчет и самоконтроль…

Рыжик. Полтора года назад маленький, пушистый-пушистый и куда более золотистый. На первых порах походил даже не на крысу, а на какого-то золотистого котенка… Кажется, насупился. Все понял? Но все же подчинился.

Ушастик. Не такой чуткий на нос, зато с таким слухом, что хоть сейчас в преподаватели искусства сценической речи… Замер, почувствовав не то легчайшее прикосновение к шерсти, не то тепло от ладони.

Обернулся, подняв мордочку. Чувствует, что что-то не так.

– Давай, давай. – Стас огладил его за ушами и подтолкнул в темноту норы.

А вот Лобастый и чувствует, и понимает.

Все. И что угодили в ловушку, и что выхода отсюда нет.

Значит, должен понять и еще кое-что…

– В драку не лезть, – быстро прошептал Стас. – Сидеть тихо, ждать, пока все кончится. Потом…

Если честно, то потом лучше сразу же искать цивильных крыс, “друзей” Арни, а лучше самого Арни. Или его Ром-меля.

Но иногда честность хуже жестокости.

– Потом пробирайтесь к дому. Ждите там. Четыре дня. Ну все, пока! Пошел!

Но Лобастый не спешил залезать в щель. Лишь привстал на лапах и глядел своими умными глазами-бисеринками…

Да, его-то не обмануть.

– Спрятаться и сидеть тихо, в драку не лезть. Приказ ясен?

Другим тоном. Жестким.

На этот раз Лобастый шевельнулся. Чуть приподнялся повыше – и опустился вниз. Но медленно. Вяло. То ли подтвердил приказ, то ли так, просто с задних лап на передние переступил…

Приказ понять должен был. Но он не хочет его понимать.

Стас присел, подхватил Лобастого на руки, поднял. Шепнул в шерстяную теплоту мордочки:

– Не лезь. Удержи их. Пожалуйста…

И поднес к пустоте в стыке между бетонных колец. Мордой в нору. Выберется и задом наперед, для крысы дыра не такая уж и узкая. А вот видеть будет куда меньше и так будет лучше. Легче.

Но Лобастый все же вывернулся и забрался в нору задом, ловя мордочкой руку.

Стас коснулся пальцем мягкого носа. Провел чуть дальше, к уже покрытой шерстью горбинке носа, и чуть под­толкнул.

– До встречи…

Прощай, Лобастый.

Прощай, личная гвардия.

Вы были не самыми плохими попутчиками в этой жизни. Если совсем уж честно, то куда лучше многих двуногих. Но всему приходит конец…

Топот стальных “чушек”, усиленный и многократно отраженный стенами, бился в туннеле, словно сюда маршировала целая рота.

Надо отойти. Эту нору не должны заметить.

Стас двинулся в сторону – и тут же из туннеля рявкнуло:

– Движение! Сразу за поворотом! Сорок метров! Ну да, все верно, с детектором движения идут. Значит, и те звуки тоже от детектора. И другой голос, хриплый:

– “Ночка”!

Один за другим желтоватые отсветы пропали. Солдаты переходили на приборы ночного видения. Все правильно. Просто идти удобнее при обычном свете, а вот драться лучше в инфракрасном. Безопаснее. Крысы его не видят.

Через секунду погасли и беловатые отсветы.

Темнота обхватила со всех сторон. Глаза, вспомнившие, что свет все же существует, словно отказали. Темнота казалась чем-то густым, облепившим со всех сторон…

– Гранату!

Хлопок, словно выстрелили из большой хлопушки. И жестяной звук от чего-то небольшого и металлического – полетело-покатилось по бетонным плитам, подскакивая на неровностях. Подкатилось к ногам, подпрыгивая все реже и двигаясь медленнее…

Остановилось. Где-то рядом, но в темноте не видно. Да даже если бы и видел, все равно не успеть среагировать.

Если еще и успеть, то только…

Может быть, пустяк, но все же… На самом деле это не так уж плохо – хоть чем-то отплатить тем, кто любил тебя и служил тебе, готовый, если потребуется, отдать за тебя жизнь.

Пусть даже это окажется пустым жестом, который ничего не изменит.

Стас шагнул назад и прижался спиной к щели, закрыв лаз.

Мир вокруг заполыхал и обрушился. Задавил светом. Тяжело, со всех сторон впихиваясь внутрь через глаза и уши в самый мозг, пронзая насквозь…

Но это был еще не конец.

Перед глазами вспыхивали и лопались пузыри света, опаляя глаза. А где-то справа – вжжж! Визг катушек, шелест рассекаемого воздуха.

Скулы обожгло. Словно два железных комара воткнули стальные носики до самых костей. И рванули кости наружу – выдирая, выворачивая его наизнанку, скручивая… Глаза, лицо, тело, весь мир… Стянули в узел, в комок, в точку – пока не осталось совсем ничего.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Было тепло.

Внизу что-то мягкое. Упругое, но мягкое и сухое.

Даже удобно, если бы не сухость во рту и это неприятное ощущение в запястьях, словно бы сжатых и вывернутых куда-то вбок и назад.

И еще правая скула ноет. Тупая боль переливается, перекатывается между двумя точками, разнесенными сантиметра на четыре. Ну, это тоже понятно. Дистанционный шокер. Выстреливает две титановые нити. Когда впиваются нити в кожу, пропускается разряд.

Неприятно. Очень. Проверено.

Но, по крайней мере, живой.

В голове на удивление свежо. Словно удар световой гранаты и электрошок очистили мозг, как ультразвуковое сверло счищает камень с зубов.

Пахнет знакомо. Легкий древесный запах. Почему-то напоминает дом…

Впереди чуть слышно поскрипывает. Словно кто-то сидит в кожаном кресле.

Только вот открывать глаза пока, может быть, не стоит. А лучше посидеть, прикидываясь дохлым бараном, послушать… Сообразить, куда попал. Что происходит. Какого Ваньку валять…

Если это генерал Рубаков, то еще не все потеряно. А значит, спешить не нужно. Не надо лишать себя последнего шанса. Надо подготовиться. Первые слова – самые важные. Удастся сразу захватить инициативу – тогда шансы будут куда выше…

– Открывайте глаза, Стас Викторович. Открывайте. Я же вижу, что вы уже пришли в себя, – раздался незнакомый голос.

Хорошо поставленный, успокаивающий, этакий доброжелательный… Только неискренний. И, кажется, чуточку торопливый. Самую чуточку, но при этой тщательно выстроенной неспешности и благожелательности – даже эта чуточка заметна. Как крошечное пятно грязи на светящемся от белизны подвенечном платье.

Стас открыл глаза… и заморгал. Захлопал глазами.

И в самом деле дом. Переговорная комната. Обшитые панелями стены без окон. Вот откуда этот знакомый запах. Только дверь была всегда открыта, – кого стесняться в пустом доме? – а сейчас плотно прикрыта. И угол зрения непривычный. С диванчика для гостей.

В хозяйском кресле развалился незнакомый человек в гэбэшном мундире. Генерал.

Хотя нет, почему же незнакомый… Видели, знаем. Если не вот так вот, лицом к лицу, в реале, то уж фотки-то видели. И по телевизору иногда мелькал. Как же его…

– Алексей Михайлович, – сказал генерал тем же доброжелательным до приторности, как восточные сладости, голосочком.

И весь он был такой же – прилизанный, правильный, гламурный. Туфли явно не мундирные. Белоснежная улыбка. Очки – два пластиковых листочка без оправы, только золотая дужка поверх носа и направляющие за уши.

И можно спорить на что угодно – минус полторы диоптрии. Как и полагается настоящему интеллектуалу последней волны. Он может, конечно же, легко и быстро исправить себе зрение, довести его до идеального, но вместо этого делает себе именно минус полтора. Идеальная, по мнению врачей, миопия для интеллектуала. Для человека, который много работает с текстами и которому будет куда комфортнее, если при чтении не придется напрягать глаза. Что и будет при минус полутора.

Правда, очки эти не столько для реального удобства, сколько для обозначения принадлежности к касте интеллектуалов последней волны.

Генерал улыбнулся. Старательно, по всем правилам, – аж хочется улыбнуться в ответ.

– Вы уж простите нас великодушно, что мы разместились в вашем доме, не получив на то разрешения?

– Да чего уж там… – сказал Стас.

Вышло хрипло и как-то неуверенно. Ну да еще бы, после суток без воды. Ну-ка, еще раз, поувереннее, а то затравят, как загнанную в угол мышь:

– Не всем в жизни повезло с хорошим воспитанием… Я вижу, вы и без моего разрешения чувствуете себя здесь не так уж плохо.

Генерал держан улыбку.

– К вопросу о хорошем воспитании, Стас Викторович. Если не ошибаюсь, декаду тому назад мои коллеги хотели повидаться с вами. Но вы так спешили, что даже не соизволили уделить им минутку внимания…

Красиво излагает, сволочь. Да, именно на минутку, пожалуй что, и разминулись.

– Это не будет навязчиво с моей стороны, Стас Викторович, если я попрошу вас объясниться, куда именно вы так спешили?

Та-ак…

Это он что, к секвенсору ведет? Они его не нашли, что ли? Странно…

Стоп. Сопли на потом. Это шанс, черт возьми! И нельзя его упустить. А потому – никаких глобальных построений! Ковать железо, пока горячо! Все внимание на генерала, на разговор! Значит: тянем время и валяем Ваньку. Только бы не сболтнуть лишнего…

– Нет, отчего же, – в тон генералу сказал Стас. – На­против. Мне даже приятно, что моя скромная персона будит в вас такой интерес и живейшее участие… В Пензу.

Брови у генерала взлетели – чуть-чуть, едва заметно, на какой-то миг. Генерал мгновенно овладел эмоциями.

Не ожидал, что игра сразу пойдет почти в открытую?

– И зачем же, если не секрет?

– Да нет, почему секрет, Михаил Алексеевич…

– Алексей Михайлович, – прищурился генерал.

– Простите…

Стас постарался сказать это искренне.

Поверит в оговорку? Ему ни к чему знать, что не только у Старого Лиса на Крысолова была папочка, но и у Крысолова есть файлики на всех тех, с кем прямо или косвенно приходилось пересекаться. На Старого Лиса и его подручных, которым приходилось отстегивать, его ближайшее окружение, которое не участвовало в стрижке Крысолова и дележе шерсти, но знало, как стригут и сколько. И, конечно же, на тех, кому при сдвиге колоды придется отстегивать…

Не стоит кичиться осведомленностью. Иногда это очень сильный козырь – утаиваемая информация.

Пусть думает, что дурашка Крысолов ничего не знает о том, кто такой Алексей Михайлович. Ни о том, как попал в КГБ, ни о том, как выслуживался там, ни о том, что был правой рукой Старого Лиса… Дурашка Крысолов всего этого не знает – и не боится так, как должен бы.

Вот пусть Алексей Михайлович и открывает карты и выкладывает козыри, чтобы припугнуть. Авось и выложит что-то лишнее…

– Так зачем же? – неутомимо улыбаясь, повторил ге­нерал. – Если это, как вы говорите, не секрет.

– Какие же между мной и вами, Алексей Михайлович, могут быть секреты? У вас должность такая – заботиться обо всех нас… – Стас пожал плечами. – В Пензе у меня давние знакомые.

– Ага… Знакомые… – пробурчал Алексей Михайлович, косясь на столик рядом с креслом.

Фрукты, коньячок, криво поломанная плитка черного шоколада… Набор чекиста-холостяка.

Алексей Михайлович глянул на часы, нахмурился. Лоску у него убавилось. А скорее всего, это он сам его убавил. Притушил, как газ на плите. Перестал играть в белого и пушистого интеллектуала, мягкого и доброго, лишь каким-то чудом угодившего в гэбэшники…

Оговорка попала в цель? Купился генерал?

Теперь в кожаном кресле сидел другой человек. Куда более жесткий. И, можно надеяться, желающий выкинуть на стол пару козырей?

– Ладно, Крысолов. – Манера говорить тоже изменилась. Холодно, быстро роняя слова. И еще с этакой пренебрежительностью, как барин к холопу, даже не глядя. – Времени мало. Давайте так…

Алексей Михайлович протянул руку, провел пальцем по краю бокала с янтарным донышком. И вскинул глаза. Уже вовсе не доброжелательные.

– Чтобы вы тут голубоглазого ангелочка передо мной не строили, скажу сразу: кто вы такой и что вы такое, я знаю. А чтобы вы в этом не сомневались… Ну, например, вот интересный факт из вашей биографии. Старому Лису вы отстегивали в месяц пять тысяч драконьих шкурок. Я могу рассказать за что. Нужно?

Можешь… Кто бы в этом сомневался, сволочь ты канцелярская.

Но это – внутри. Держать внутри! А внешне… Стас старательно изобразил человека, пришедшего к себе домой и заставшего там новых хозяев. Сглотнул, на миг пошире раскрыл глаза.

И тут же – холодная маска, словно бы поборол удивление. Как бы обрел контроль над собой, но стал скован. Слишком скован. Будто совсем не ожидал, что генерал мог видеть папочку с надписью “Крысолов”…

– Ну что, Крысолов? Достаточно? Про Графа напоминать не надо?

– Не надо… Только если вы про Графа и мои пензенские похождения и так все знаете… Чего вы хотите?

– Я хочу секвенсор. Точнее, хочу знать, где вы его оставили.

– Секвенсор?..

Генерал улыбнулся. На этот раз зло.

– Секвенсор, секвенсор! Универсальный биоинженерный комплекс “Гончар” новосибирского производства, если вам так угодно! Так где вы его оставили?

Так. Чтобы выглядеть правдоподобнее, нужно что? Правильно, искреннее удивление и легкая издевка над тем, кто рассказывает небылицы. Например, вот так:

– Я, конечно, извиняюсь, Алексей Михайлович, но если бы у меня был секвенсор… Нет, вы всерьез полагаете, что я работал бы гарантом стрелок Живодера, если бы у меня был секвенсор? Да у меня у самого был бы десяток Крысоловов на подхвате! Но – увы. Никакого…

– Хватит! – рявкнул генерал и врезал себе по колену. Вскочил с кресла, ощерился. Глянул на часы, опять на Стаса. Теперь уже по-настоящему зло.

– Я вижу, по-хорошему ты не хочешь, Крысолов? Дохлым бараном прикинуться решил? Думаешь, если в начальники нам идиота поставили, – так и всех остальных теперь можно обвести вокруг пальца, как его? Мол, дайте мне три дня на подбивку дел, а потом я к вам сам прибегу?.. Да?!

Эк его проняло… Он сам на место Старого Лиса целил, что ли?

Но это все потом, потом, потом! Складывать башенки из кирпичиков фактов – потом! А сейчас – действовать! Если держаться и дальше линии “ничего не знаю, и уши у меня холодные”, то надо изобразить сдержанное, но явное возмущение. Иначе не поверит.

– Мне кажется, вы забываетесь, господин генерал… – сказал Стас подчеркнуто тихо.

Генерал открыл рот, но так ничего и не произнес. Прищурился, вглядываясь… Губы у него кривились.

– Хорошо, – наконец процедил он. Заставил себя сесть в кресло. Улыбнулся – выжал из себя улыбку. Глаза остались холодными и злыми.

– Итак, любезный Стас Викторович. Вы разнесли к чертовой матери ферму Графа. Сожгли половину корпусов. Превратили площадку в бойню. Остальных тварей разогнали. Зачем?

Поверил?

Или играет?

В любом случае – не расслабляться. И еще – не слишком-то мягко с ним. Не любезничать. Не успокаиваться тем, что о секвенсоре больше ни слова.

Тот, кто про секвенсор действительно ни сном ни духом, – тот после отступления генерала радоваться не дол­жен. Потому что он и понятия не должен иметь об этом отступлении. А вот что он должен – так это быть оскорбленным за безобразную сцену. Очень оскорбленным.

А потому – губы дудочкой и презрительный взгляд:

– Я что-то пропустил, или вы в самом деле забыли извиниться? Господин генерал? Брови у генерала взлетели вверх.

– Хм… Хм… Хм… – Короткие смешки, как уханье. И усмешка. Недоверчивая. Словно не может поверить в то, что услышал.

– Так, Крысолов. – Голос почти веселый. – Ты не забывайся. А то ведь позову пару ребят, и будешь потом месяц кровью истекать… Итак, начнем сначала. Зачем ты разворошил ферму Графа? Только быстро. Я не шучу. В самом деле надоел.

Ну что же… В одном генерал прав. Переигрывать и зарываться не стоит.

А потому на лицо – смирение. Презрительное, но смирение. Покорность перед обстоятельствами, с которыми не поспоришь. Но – все же с достоинством. Иначе не поверит. Это не Рубаков, да. У этого канцелярского проходимца не забалуешь…

– Это наши личные счеты, – холодно сказал Стас. – Вас это не касается, господин генерал. Не касается. При всем уважении к вам лично и вашему ведомству вообще.

Генерал покачал головой. Поджал губы. Глядит как на непонятливого щенка, никак не поддающегося простейшей муштре. Который опять, в десятый, в сотый, в тысячный раз, обделал самый большой и лучший в квартире ковер.

– Крысолов, хватит, а? Хватит дурку валять. Аплодисментов ждешь? Так я не театрал. Я бы, может быть, и поверил. Но у нас есть люди на ферме Графа. Они четко сообщили, что Крысолов приходил не просто так. Не для того, чтобы поквитаться с Графом непонятно за что…

Генерал опустил глаза, потер пальцем край бокала. И тут же вскинул взгляд:

– Напротив. Крысолов приходил на ферму дважды. Первый раз старался сделать все тихо и незаметно… Но не вышло. Тогда уже – лишь тогда! – Крысолов нагрянул на базу с крысами. И разметал ее по кирпичикам. Но опять же не просто так, не ради самого процесса. Вынес секвенсор из лаборатории.

Люди у них есть…

Видеть это могла, скорее всего, только Бавори. Остальные дрессировщики разбежались и забились по углам, а сторожку с записями видеокамер он лично сжег… Но если это Бавори – получается, она не только на Графа работает? Она еще и с гэбэшниками шепчется?

– Точнее, вывез, – продолжал генерал. – На слоне. Розовый слон. Порода московский морозоустойчивый… – Ге­нерал не удержал косой ухмылки. – Сучка. Кличка Алике. Нашли на шоссе у Пригорода… Без секвенсора. Так вот, я спрашиваю: где секвенсор?

Стас заскрипел кожей, устраиваясь поудобнее. Поерзал, выкраивая чуточку времени… и замер.

В голове словно щелкнуло рубильником, залив все све­том. Черт возьми… Это что же выходит? Генерал сказал, что Рубаков, может быть, и купился бы… При таких-то явных следах и показаниях агентов?!

Но Рубаков же не клинический олигофрен. Значит…

Получается, господин генерал ведет свою игру? Часть сведений не пошла выше, а осела у него? И секвенсор ему нужен не как гэбэшнику и патриоту, а как частному гражданину? Чтобы не сказать предпринимателю…

Черт возьми! Так если Бавори его личный агент и эти показания не пошли дальше… если генерал надеется забрать секвенсор себе… тогда он должен был сделать все, чтобы убедить Рубакова, что на ферме Графа была элементарная разборка. Любезный Алексей Михайлович должен был старательно подрезать все ниточки, поволяющие предположить, что на ферме Графа был секвенсор. Правильно?

Но это же все меняет!

Стас вздохнул и сделал официальное лицо.

– Господин генерал, – сказал Стас, – мне надоели эти наветы, да еще в таком тоне. Я требую вызвать моего личного адвоката. И говорить я буду только после предъявления официального объявления. С официально уполномоченными лицами. Например, с генералом Рубаковым.

Генерал замер.

Поморгал.

И, видно, что-то сообразил. Опять ощерился:

– А ты упрямый экземпляр, Крысолов… Думаешь, тебя спасет встреча с Рубаковым?

Сообразил. Ну правильно, не дурак.

– Нет, дорогуша, – сказал генерал. – Этой встречи не будет.

Стас усмехнулся. Уже не играя. Теперь в этом не было нужды.

Все карты открыты. Взятки посчитаны. И результат не в пользу генерала.

Сболтнул лишнего господин генерал. Проговорился, позволив предположить, что Бавори его личный агент, не имеющий к остальному КГБ ни малейшего отношения.

– Что же вы со мной сделаете, господин генерал? Пристрелите? В собственном доме, в моей переговорной комнате? Прямо после того, как допросили меня, на глазах ваших сослуживцев, трудолюбиво подсиживающих вас?

Генерал тоже улыбнулся.

Но не зло. Совсем не так, как улыбается проигравший спор, но все еще не готовый отступить и ухмыляющийся вопреки всем обстоятельствам, назло всему миру… Нет. Улыбка была мягкой.

Похоже, генерал вовсе не собирался грозить всеми карами небесными.

Неужели еще один козырь остался про запас?..

Стас поерзал в кресле. Притупившееся было чувство дискомфорта в скованных руках вновь ожило.

– Ну что вы, Стас Викторович, – очень мягко, почти нежно сказал генерал. – Я вовсе не собираюсь вас убивать. Мы так не работаем. Напротив. Как вы верно подметили, мы работаем, чтобы заботиться обо всех вас…

Генерал прищурился и замолчал, разглядывая Стаса.

Да, какой-то козырь он припас… Еще бы понять какой…

– Как вы понимаете, Стас Викторович, законных оснований задерживать вас у нас нет. Не брать же в расчет ту досадную мелочь, этот несостоявшийся две недели назад разговор с моими коллегами… Всякое в жизни бывает. Кроме того, теперь, переговорив с вами, я уверен, что и – в событиях в Пензе вы тоже не принимали участия…

Генерал замолчал, улыбаясь.

К чему эта старая пройдоха клонит? Не к тому ли, что у них есть серьезная инфа на Живодера и теперь эта инфа всплывет, а отпущенный на все четыре стороны Крысолов будет очень похож на скурвившегося подельника, который и выболтал все это, спасая свою задницу?..

Ладно, черт с ними. Даже если Живодер решит отомстить, на это потребуется какое-то время. Дни. Недели. А надо выиграть всего лишь день. Несколько часов.

Чтобы вернуться на Выставку, пока никто не наткнулся на секвенсор. Пустить взвод крыс по городу: пусть выйдут на своих, вызовут на контакт “друзей” Арни. Отдать им сек­венсор, забрать Арни – и прощай бывший город-герой…

Генерал смотрел глаза в глаза. Взгляд удава. Опять заговорил сладко до приторности:

– Мне остается только извиниться перед вами, увести моих людей из этого дома, являющегося вашей законной собственностью, и принести свои извинения за ошибку, допущенную нашим ведомством.

Он улыбнулся. На этот раз не так мягко.

– От себя же, уже не как генерал, а как частное лицо, добавлю вот еще что… Я дарю вам эти наручники. – Он указал на скованные руки. – И добавлю к ним еще одну пару… Ключей от них не дам, но сделаю один звонок. Милой даме, которая вот уже третий день мечтает о встрече с вами. Мечтает каждую минуту, каждую секундочку. Даме с милыми рыбьими глазами и порезами на щеках, которые вы походя оставили ей.

Стас сглотнул.

– Я уверен, она захочет отблагодарить вас за эти милые штрихи, добавляющие шарма к ее внешности. И думаю, она не останется в долгу. Тем более что обстановка будет располагать. Пустой дом, вы с ней один на один, прикованный к батарее… Если вы думаете, что кто-то станет вас искать, вы заблуждаетесь. Дальше меня информация о вашей поимке не прошла. Рубаков об этом не знает. Если он и узнает о том, что вы всплыли здесь, внутри Старого Города, то лишь через несколько дней. Когда обнаружат ваш труп.

Генерал помолчал. На его лице медленно расплывалось удовлетворение от хорошо проделанной работы.

– Я вижу, на этот раз вы меня поняли хорошо, Стас Викторович. Может быть, вам хочется знать, что же будет дальше? Я сейчас на летучку к Рубакову, а потом вернусь сюда, часа через четыре. Уже как частное лицо… Я думаю, к тому времени вы расскажете, где оставили секвенсор.

– А если не расскажу? Генерал пожал плечами:

– Ну, если к тому времени вы не расскажете… Значит, не расскажете и потом. Поэтому торговаться с вами, когда вернусь, я не стану. Лишь загляну сюда, узнаю результаты. И либо поеду забирать секвенсор, либо пожму плечами и уйду ни с чем. Что ж, невозможно выигрывать всегда…

– И зачем же тогда вам все это нужно?

– Вы думайте не обо мне, Стас Викторович! Думайте лучше о себе! В любом случае, расскажете вы или не расскажете, вы мне будете уже не нужны. И вы опять останетесь с Бавори, один на один в пустом доме. Пока она не наиграется с вами. А я думаю, это случится не скоро… Вы выбираете этот вариант?

Стас поерзал в кресле, мельком покосился на дверь.

Прикрыта глухо. А звукоизоляция здесь… Черт бы ее побрал, эту звукоизоляцию!

Генерал поглядел на часы. Опять досадливо сморщился:

– У меня больше нет времени. Через пять минут я дол­жен вылететь к Рубакову на летучку, этот чертов парад… Научи дурака молиться, он и мраморный пол раскрошит… Решайте быстрее, если не хотите варианта с милой дамочкой-дрессировщицей! Между нами, мальчиками, говоря, я бы предпочел обойтись без нее. Хоть мы с вами и по разные стороны, а с милашкой Бавори как бы партнеры, но… Я бы предпочел цивильный вариант. Без крайностей… Итак? Ваше последнее слово?

Не отводя взгляда, генерал перестал полировать пальцами бочок бокала. Приподнял бокал, глотнул коньяка. Закусил долькой яблока – по комнате повеяло свежестью…

Чистым осенним небом…

Диким чувством свободы – когда за спиной словно растут крылья и ты смеешься, зная, что все по плечу…

Только теперь это чувство свободы, как золотая рыбка в аквариуме за стеклянной стеной. Не дотянуться, не прикоснуться. Уже никогда, похоже. Последнее слово… Будто от него что-то зависит!

Генерал может обещать все что угодно, но когда он получит секвенсор, все его обещания не будут стоить ломаного гроша. Он станет всего лишь нежелательным сви­детелем.

А кроме того, Арни. Если сдать секвенсор генералу, то тогда эти его друзья…

И Белоснежка… Все было просто так, что ли? Даром? Чтобы вот эта вот лощеная морда еще слаще жировала?!

– Ну что же… – сказал генерал. – Я понял. Бесполезно. Жаль…

Генерал опрокинул в себя остатки коньяка, отломил кусочек шоколада и, сладко причмокивая, разжевал. Встал с кресла, подошел к стене. Нагнулся к плетенке из прутьев – чехлу, прикрывавшему батарею.

Вырвал переднюю стенку, швырнул ее в угол. Вытащил из кармана наручники и затянул один браслет на трубе. Подергал, проверяя. Удовлетворенно покивал.

Стас чуть сполз в кресле, переводя упор с бедер и ягодиц на поясницу и спину. Если какой-то шанс и будет, то уж точно последний… Чертовы наручники!

Генерал обернулся. Нахмурился.

– Гм… Стас Викторович… Я вижу, вы все же не хотите сделать все цивильно? Предпочитаете грубости? Воля ваша…

И пошел по широкой дуге в обход гостевого диванчика. На ходу подхватил тяжелый графинчик с коньяком, зашел справа, со стороны подлокотника, уперевшегося в плечо. Не пнуть.

Скрылся за спиной. Стас дернулся влево и вперед, пригибаясь, но по шее, царапая, скользнули пальцы. И воротник врезался в кадык, задирая голову назад.

И даже рук не поднять… Скованы, выкручены назад и влево…

– Что, Крысолов? Не любишь быть мышкой? Ничего, недолго ост…

Дверь осторожно, едва заметно приоткрылась.

– Господин генерал?..

В приоткрытой двери показалось лицо – какое-то виноватое. Словно долго старались достучаться, но все никак. И решились войти без предупреждения.

Янтарное пятно, занесенное над головой, пропало.

– Вон! – рявкнул генерал. – Я же сказал, не входить! Лицо побледнело, но дверь не закрылась.

– Но…

– Вон! Я знаю, что пора! Кочегарьте вертушку, сейчас буду!

Но дверь не закрылась.

– Господин генерал, это из штаба Рубакова…

– Рубакова?..

Генерал появился справа, встал возле подлокотника, пряча за спину графин. Но голову Стаса все так же прижимало к спинке дивана, врезавшийся под кадык воротник душил.

– Да. Просят доставить к ним задержанного.

– Какого задержанного?..

Человек за дверью облизнул губы. Похоже, он переживал не только по поводу входа без предупреждения.

– Его… – Человек указал глазами на Стаса. – Крысолова…

По шее генерала, от белоснежного воротничка, пошла красная волна. По щекам, по скулам, по вискам…

– Кто доложил?

Тихо, едва слышно. Но человек за дверью вздрогнул и на миг отпрянул назад.

– Кто доложил?..

– Никто из наших не докладывал, господин генерал. Эточили кто-то из военных, или через вторые руки… Никто из наших не докладывал… Но требуют его немедленно…

– Куда?

– В головной…

Головной офис… Это, кажется, где-то в Пригороде…

– Срочно, господин генерал, – чуть осмелел человек за дверью. – На вашем вертолете.

Генерал покосился на Стаса. Его губы беззвучно двигались. Беззвучно, но очень выразительно.

– Господин генерал… Воротник перестал жать шею.

– Да, да! Слышу! Тащите его в вертушку!

* * *

Вертолет подпрыгнул, и крыша дома поплыла вниз.

Стас прильнул к иллюминатору, пытаясь взглянуть на­зад, на центр Старого Города. Где-то там светились красные габаритки, желтые фары, белые прожектора упирались в небо призрачными конусами… Там суетились словно в муравейнике из светлячков.

Но вертолет развернулся к центру задницей, набитой редукторами, и пошел на северо-запад. И что там, в центре…

Стас отлип от иллюминатора. Ни черта не успел рассмотреть. А этот беглый взгляд – так от него только хуже.

Такое чувство, словно они до самого центра, до самой Красной площади дошли – причем не прорвались с одной стороны мелким отрядом, а именно дошли. Со всех направлений, регулярными колоннами.

Но ведь этого же не может быть…

Не может быть. Там должны быть цивильные крысы, которыми командуют “друзья” Арни. Сами эти чертовы “друзья”. И Арни с ними…

Генерал сидел на кресле напротив и не спускал с него глаз. Мрачных, холодных. Злых.

Осмысленно злых. Нацеленных, как две торпеды на беспомощный сухогруз. Похоже, там, за этими пластиковыми лепестками очков и серыми глазами, уже были готовы варианты, учитывавшие эту нежданную встречу с Рубаковым…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Пригород наплыл справа и сбоку – мешанина окон, подсвеченных шпилей, неоновых вывесок, огромных рекламных щитов…

Слева вынырнул центральный офис КГБ. Странная конструкция – не то поставленная на бок молотилка, не то ощипанный Пентагон: от круглой центральной башни звездой расходятся пять длинных корпусов. Тридцать семь огромных этажей-звездочек.

В центре крыши башенка лифта, вокруг люди в форме, как зеленые муравьи. На концах лучей – три вертолета, все с лениво вращающимися винтами. Еще два луча свободны, уставились в небо ядовито-желтыми кругами с буквой “Н” вместо зрачка.

Генерал прильнул к иллюминатору, что-то высматривая.

Башенка лифта выплюнула на крышу еще одну группку людей, но толпа вокруг лифта все стояла и к вертолетам не шла. Ждут кого-то еще.

Рубакова? Обычно свита плетется в хвосте. Но когда спешка – ей приходится бежать впереди паровоза, никто ее ждать не будет.

Вертолет пошел вниз, начал пристраиваться к ближайшей свободной площадке, и губы Тоцкого выразительно шевельнулись. Обернулся к пилотам и замахал рукой:

– Нет, нет! На ту!

Вертолет послушно подпрыгнул вверх и пошел в облет здания, ко второй свободной площадке.

Чего это он так посадочной площадкой озаботился? Все-таки что-то задумал, мышь канцелярская?..

Вертолет плюхнулся на круг. Пилот распахнул дверцу. Давешний лейтенант-спаситель тут же пролез между сиденьями и дернул за рукав. Уже отошел от нагоняя, уже не такой бледный, как смерть от сердечной недостаточности.

Снаружи налетели звуки.

Свистели, затихая, винты вертолета. Мерно гудели, прогреваясь, остальные три вертушки. И ветер. Здесь, на высоте, ветер гулял так гулял.

От толпы вокруг лифта отделились двое и побежали навстречу.

– Вот и за тобой, Крысолов, – дернул за руку лейтенант. Но Тоцкий положил руку ему на плечо.

– Не спеши… Пусть Рубаков сначала приедет. Пойдут грузиться, тогда веди… Сразу в нашу допросную. Запереть. Никого к нему не подпускать.

Вот оно как. Не мытьем так катаньем? Надеется, что сейчас Рубаков сам не вспомнит о каком-то там Крысолове, а потом, со всеми этими штурмом и неразберихой, и вовсе забудет? Что такое какой-то Крысолов по сравнению со штурмом Старого Города?

А этот кавардак может длиться и неделю, и две. За это время не то что из Крысолова вытянуть про секвенсор – камень разговорить можно…

Подбежали два сержанта – здоровые, накачанные. Отдали честь. Тот, что пониже, пробасил:

– Это задержанный, господин генерал? Сопровождение.

Ладно, лишь бы Рубаков из лифта вышел. А там уж что-нибудь выкинем… Эх, если бы не этот чертов рев винтов и ветер, рвущий с губ звуки и швыряющий их прочь!

Сержанты двинулись в обход Стаса, но генерал шагнул вперед, загораживая.

– Да, это он. Не спешите, сержант. – Генерал кивнул на башенку лифта, на народ вокруг нее. – Пусть освободится. Нам не нужны неприятности. Мало ли, что ему в голову придет… Лейтенанта оставляю за главного. Если арестованный будет провоцировать, не стесняйтесь. Шокером – и пусть отдохнет еще пару часов. Лейтенант проконтролиру­ет. – Генерал обернулся к лейтенанту: – Понял?..

Слишком многозначительно для такого простого приказа.

– Да… Да! Есть!

Лейтенант, похоже, понял.

Кинул на Стаса косой взгляд. Многообещающий. За все те неприятности, которые доставил своим существованием. С щедрыми процентами. Только дай повод. Малейший предлог.

Ч-черт, вот и кликни тут Рубакова…

А у лифта засуетились. Где-то там, с тыльной стороны, невидимой отсюда, на крышу вышла свежая партия. Вон и Рубаков из-за угла показался. Толпа засуетилась, разбилась на группки. Тоцкий шагнул туда, но остановился. Взял Стаса за локоть.

Там, у лифта, замешкались. Снова сомкнулись. Что-то обсудили, перемешались и опять разбились по группам. Только Рубаков и его группка не пошли к самому крупному вертолету, устроившемуся на левом дальнем луче крыши.

Двинулись к вертушке поменьше – по соседнему лучу. Рубакову что-то говорили, он кивал, что-то отвечал… Кто-то из свиты обернулся. Кивнул Тоцкому, приветственно махнул рукой, призывая присоединиться. Обернулся к Рубакову.

– Быстро! К лифту! – рявкнул генерал.

По лицам сержантов расплывалось удивление – то стой, то беги, что за дела? – но лейтенант уже схватил его за руку и потащил к центру крыши, к башенке лифта.

А Рубаков со свитой шагали по соседнему лучу – к краю. Все больше боком, уже почти спиной. Все меньше шансов, что заметят…

Надо остановиться, привлечь внимание! Как угодно, лишь бы заметил!

Только просто упереться – не поможет. Лейтенант и эти сержанты-дуболомы вмиг спеленают. Врежут шокером по шее – вон, у обоих по длинной кобуре на поясе, – и привет. Рубаков даже не заметит ничего, сядет в свою вертушку и улетит, куда собирался. И потом уже не вспомнит.

А если не сержанты – так лейтенант. У него хватит наглости выхватить шокер у кого-то из них прямо из кобуры…

Группка Рубакова уже на середине соседнего луча – и уже скорее спиной, чем боком. И уходят все дальше.

Если не сейчас – то уже никогда.

Не пытаясь замедлить шаг – наоборот, старательно поймав ритм шагов лейтенанта! прежде чем повести, надо подстроиться! – Стас обернулся:

– Лейтенант, я все хотел спросить! Что с крысами?

– Какими крысами?.. – прошипел лейтенант.

Дернул Стаса за рукав, решив, что тот попытается остановиться.

Но Стас и не думал останавливаться. Лишь ускорил шаг. Лейтенант продолжал сжимать локоть Стаса, невольно сменил ритм шагов, уже не задавая скорость, а подстраиваясь, а тот ловил взгляд лейтенанта:

– Так они убежали?

– Кто?

Лейтенант наконец-то посмотрел Стасу в глаза и нахмурился. Вопросы пробились под панцирь из приказов и служебного рвения. Зацепили.

– Крысы, крысы! Со мной были крысы! Стас чуть замедлил шаг. Самую малость. И, не отрывая озабоченных глаз от глаз лейтенанта, затараторил:

– Когда меня взяли, со мной были крысы. Что с ними? Четыре штуки. Рыжик, Лобастый…

Быстро, захлебываясь, нести что угодно, лишь бы удержать его внимание! Даже хорошо, что можно не выдумывать. Иначе бы пауз не избежать, а этого нельзя, нельзя!

– … Ушастик, Скалолазка! Шли со мной, пока я не попался. По мне врезали световой гранатой, потом шокером. – Стас еще замедлил шаг. И лейтенант, удерживая его за руку, тоже почти остановился, сам того не замечая. – А крысы? Что с крысами?

Напряженно заглядывая в глаза лейтенанту, Стас чуть повернулся. Спиной к краю крыши, к соседнему лучу, по которому шла свита Рубакова. Так заметнее. У кого еще на всей этой огромной крыше скованы за спиной руки?

– Не было никаких крыс вроде… – пробормотал лейте­нант.

Хорошо бы, если так, если личная гвардия улизнула… Только ты едва ли можешь это знать, лейтенантик.

– Точно? – Стас не отрывал взгляда от его зрачков.

Держать! Держать его внимание! На лицо напряжение, вопрос! Надо тянуть время, это единственный шанс, что Рубаков заметит и вспомнит, что хотел повидаться! Иначе…

– Да не знаю я! – сказал лейтенант.

Его взгляд на миг ушел в сторону и оторвался.

Лейтенант тут же нахмурился. Сообразил, что вместо того, чтобы быстро тащить арестованного к лифту, стоит и треплется с ним. Ни о чем.

– Ну-ка пш-шел! Живо! – Пальцы впились в бицепс, рванули вперед.

– Лейтенант…

– Ну что еще?! – крутанулся лейтенант к сержанту. – Тащите его к лифту, неужели не понятно!

– Вон… – Сержант кивнул куда-то за спину. – Зовут…

Стас обернулся.

Свита встала. Рубаков смотрел сюда. Кто-то из его помощников пытался докричаться сквозь ветер и изо всех сил помогал себе рукой, загребая воздух растопыренной пятерней.

– Ну, с-сука… – прошипел лейтенант. Пальцы на бицепсе сжались как клюв. Словно собрались выдрать кусок.

Но смотрел он уже куда-то за спину. И на лице его расплывалась вежливейшая улыбка с отчетливой примесью подобострастия.

* * *

Место опять досталось почетное – глаза в глаза с глав­ным.

– Разочаровали вы меня, Крысолов, – сказал Рубаков. – Мне-то казалось, что мы с вами договорились. А вы…

– Я свои обещания держу, – сказал Стас.

С этакой гордой обреченностью.

Только на нее и надежда. На игру в волка-одиночку. Иначе…

Если Рубакова заболтать не получится и он отправит его обратно в головной офис до окончательного выяснения… Тоцкий тут же приберет к рукам. И теперь уж над генералом не будет висеть угроза, что Рубаков возьмет да и спросит: куда это делся наш дорогой Крысолов?

И Тоцкий этой возможностью воспользуется на сто один процент. Это уж точно. Вон он, через два кресла от Рубакова, но глаза здесь. Холодные, как никелевые монетки, буравят и буравят…

– Держите обещания? – мрачно переспросил Руба­ков. – Почему же вы убежали от моих людей?

– Я ни от кого не убегал, – отчеканил Стас. – Мы договаривались, что я получу три дня на подбивку дел. Ваши люди пришли через двое суток.

– Хм… – Рубаков на миг отвел глаза. – Ну а почему вы потом не вышли на меня?

– Я вернулся, – сказал Стас.

Как можно жестче. Чтобы оскорбленная невинность и уверенность в своей правоте так и лезли изо всех щелей.

– Я пришел сюда, чтобы сделать все, что в моих силах. Но наткнулся на ваших ребят. Спросите у генерала, где я пересекся с вашими людьми.

– Я знаю, я получил его докладную записку…

У Тонкого взлетели брови. Через миг он уже натянул на лицо прежнюю внимательно-добродушную маску верного помощника, у которого просто не может быть собственного мнения, отличного от мнения того, кто тут главный. Но все же был миг, когда его удивление вырвалось наружу. Только Рубаков сидел к нему боком и ничего этого не видел.

– Но почему вы не вышли на меня, на моих людей? – спросил Рубаков. – Если вы в самом деле хотели нам помочь, пришли бы к нам… У вас бы не было всех этих проблем.

– Были бы другие, – отрезал Стас. Обреченно, но с до­стоинством. Этакий непокоренный стоик. – Вместо того чтобы спокойно делать свое дело под землей, я был бы вынужден тащить на хвосте дюжину ваших людей. Это как в разведку на танке ходить.

– Ну, не стоит все же считать нас настолько недоверчивыми…

– Не знаю, не знаю. Пока я был прав. Я где-то так и оценивал степень вашего доверия. – Стас приподнял руки, скованные наручниками.

– Я думаю, этого бы не было, если бы вы пришли сами, а не попались моим людям! – раздраженно прищурился Рубаков. – И если бы вы пришли через трое суток после нашего договора, а не через две недели после истечения данного вам срока!

– Из-за того, что ваши люди пришли на сутки раньше, они спутали все мои планы, – невозмутимо отозвался Стас. – Последнее дело, которое я никак не мог отложить, затянулось.

– Что же это за дело такое, которое растянулось на две недели?

Рубаков позволил себе улыбнуться, хотя получилось это у него не очень. То, что должно было изображать ироничную, исполненную тонкого сарказма улыбку, смахивало на улыбку лубочного Буратино…

А где-то правее – два серых глаза Тоцкого. Напряженные. И едва заметное движение головой: не надо этого делать! Не смей! Не вынуждай меня на крайности!

Но Стас не обратил на это внимания.

Поздно. Тут уж пан или пропал. Полагаться на доброту Тоцкого бесполезно. Уже показал, на что способен. Или доведет гэбэшными спецсредствами до состояния растения со стеклянным взглядом и без единого собственного желания, или отдаст в лапы Бавори. И еще неизвестно, что хуже…

Нет уж! Играть так играть.

Стас не отводил взгляда от Рубакова. Глаза в глаза.

Горько усмехнулся:

– Вот видите…

– Что? – нахмурился Рубаков.

Стас покачал головой, будто подтвердились его самые худшие опасения.

– Это к вопросу о степени вашего доверия…

– Не понимаю.

Стас вздохнул. И холодно, устало, будто из чистой вежливости продолжая разговор, спросил:

– Вы знаете, что произошло под Пензой?

– Под Пензой?.. А, та подпольная ферма по разведению мутантов, с которой разбежалось зверье?

Стас еще раз горько усмехнулся. Этакий суровый волк-одиночка, которому недосуг расписывать собственные заслуги.

– Разбежалось… Два года не разбегалось, а тут вдруг само собой разбежалось…

Рубаков пару раз моргнул, хмурясь, а потом его брови медленно, но верно поползли вверх:

– Так это ваша работа?

Стас промолчал. Первый раз за весь разговор позволил себе потупиться.

Но уж сделал это старательно. И так, чтобы взгляд падал на наручники.

Только Рубаков этого взгляда на наручники не замечал. Вот ведь увалень!

Нет, хорошо, конечно, что сейчас все зависит от него, а не от Тоцкого… Но ведь как-то неловко даже! Словно у голодного щенка кость выманиваешь хитростью…

– Однако вы меня приятно удивили, Стас Викторо­вич… – наконец пришел в себя Рубаков. – Но почему же вы не сообщили мне об этой ферме, если знали о ней?

Это, вообще-то, наша прямая обязанность, разгребать такие гадюшники.

Стас поглядел в сторону, в окно. Сплошная темнота – эвакуированные кварталы Старого Города. Ни одного светящегося окна, ни огонька – ничего, кроме темноты. Но несколько секунд Стас старательно таращился туда.

Не то чтобы ответа не было. Ответ был. Но надо выдержать паузу, изобразить работу мысли и внутреннюю борьбу, этакое желание уйти от ответа – и вдруг, поддавшись импульсу, резануть всю правду-матку…

Стас отвернулся от окна и в упор глянул на Рубакова:

– Знаете, Олег Игоревич… – Стас кисло ухмыльнулся. – Я верю в лучшее, но я не идеалист. Я верю, что вы хотите делать свою работу честно. Но это вы. А насколько я знаю, в вашем офисе осталось полно тех, кто служил под Старым Лисом. И вы лучше меня знаете, как именно они служили.

– Допустим… – нахмурился Рубаков. Бросил быстрый взгляд в сторону Тоцкого.

Стас старательно не заметил этот взгляд.

– Вы знаете, я работал на Графа давно, еще на его первой ферме. На той, где случился пожар. Тогда тоже зверье разбежалось. Три года назад…

– Знаю, знаю… – покивал Рубаков.

– Я видел, как у него поставлена работа с областными гэбэшниками. И знаю, насколько глубоко уходили его контакты. До самого головного офиса в Пригороде. Я не знаю, кто сейчас курирует Пензенскую область…

Рубаков опять бросил взгляд на Тоцкого, на этот раз задержавшись на нем дольше.

Но Стас опять старательно не заметил этот взгляд.

– Не знаю. Но думаю, что организовать такой рассадник, какой Граф устроил взамен старой фермы, было бы нереально, если бы глаза сотрудников ведомства не были зашорены толстым слоем драконьих шкурок. И областных, и тех головного офиса, которые курируют Пензу. И если бы я пришел в ваше ведомство и попытался хотя бы намекнуть на то, что там творится…

Стас тактично замолчал.

– Хм… – Рубаков отвел глаза.

Задумчиво пригладил волосы на макушке.

Ну давай же, увалень! Думай, думай! Найди тот единственный аргумент, который у тебя остался!

Найди! Скажи. И дай поставить точку. Такую, чтобы ты уже не оклемался…

– Ну… – Рубаков задумчиво пожал плечами. И наконец-то нашел этот единственный аргумент: – Вы могли бы обратиться прямо ко мне, Стас Викт…

– Предпочитаю не говорить, а действовать, – отрезал Стас.

И, с гордо поднятой головой, уставился в окно.

Краешком глаза следя за Рубаковым.

Нахмурился Рубаков. Но сквозь эту осуждающую маску – потому что надо! в таких случаях положено хмуриться, тут Российская Федерация, и самосудов нам не надо! – сквозь эту маску – какой-то одобрительный огонек в глазах, ребячливый.

Все. Дело сделано.

Теперь надо ковать железо, пока горячо… Стас мрачно поглядел на свои руки, скованные наручниками.

Ну же, увалень! Сообрази наконец, что это такое и по какому поводу!

Рубаков, смущенно разглядывая Стаса, невольно опустил глаза, следя за взглядом Стаса… Обернулся назад и щелкнул пальцами:

– Пронин!

– Да, генерал?

– Наручники… Ключ!

– Один момент…

По проходу из передней части салона пробрался майор. Тот самый, что две недели назад настойчиво терзал звонок дома.

Тогда это был еще его дом, а не резиденция Тоцкого…

Майор хмуро глянул на Стаса, но наручники снял быстро и аккуратно. Тоже недавно в штабе, из оперативников? Старый сослуживец Рубакова?

Стас потер запястья.

Где-то далеко-далеко в иллюминаторе, на самом горизонте, из темноты вынырнуло светлое пятно. Ч-черт… Похоже, когда взлетали с крыши дома, глаза его не обманули.

Там, впереди, в самом деле был муравейник из свет­лячков. Фары, прожектора… Сотни, тысячи. Что же там творится-то?!

Это же центр города! Там должны быть цивильные крысы!

И никаких солдат! Ни одного! Потому что если там солдаты, это значит, что…

Стоп. Спокойно.

Сейчас все выясним. Теперь, восстановив к нему доверие, Рубаков начнет пытать про крыс. Вот и выясним…

Интересно, как он себе представляет паранормальный механизм влияния на них? Как в дешевых книжках описывают? Я чу-увствую чье-то прису-утствие… Вот ту-ут… Совсе-ем бли-изко… Оно бли-иже, бли-иже, бли-и-иже! Этаким тягучим гробовым голосом.

Так, что ли? С него ведь станется, с этого увальня…

Ладно! Главное, побольше уверенности – почти любая чушь может пройти… И все же надо попробовать его отговорить штурмовать Кремль. Пока не поздно. Это же сколько жертв будет…

И среди людей, и среди крыс. Может, для кого-то они и твари. Для тех, кто без зазрения совести ест бифштексы из телятины и вздыхает о бездомных кошках. Словно мясо для бифштексов не из трупа теленка вырезают, а в парниках выращивают, между салатом и луком…

Пятно света быстро приближалось – да, настоящий светящийся муравейник. Растревоженный.

– Ну что же… Я рад, что не ошибся в вас, Стас Викторович, – сказал Рубаков. – Если хотите, мы можем высадить вас прямо на вашем доме.

– Господин генерал, – тихонько влез из передней части салона какой-то лейтенант. – Лебединский требовал, чтобы вы срочно прибыли на место, пока не начало рассвет…

Рубаков, не оглядываясь, махнул рукой. Лейтенант увял на полуслове.

Стас нахмурился. На этот раз и не думая играть.

– А крысы?..

Что за дурдом? Хотели, чтобы помог с крысами, ловили…

Поймали.

И теперь на фиг никому не нужен?!

Это, в конце концов, даже обидно!

– А что – крысы? – удивился Рубаков. – Вы хотите сказать, что вы их еще чувствуете?

Стас облизнулся. Что он хочет сказать этим “еще чувствуете”?

Рубакова просветили по поводу того, что содержалось в папочке “Крысолов”?

Нет, нет! Если бы просветили, тогда бы наручники остались на руках. И разговор был бы совсем иной.

Тогда что? Неужели они уже потравили крыс химией?..

И крыс, и всех, кто был под землей?..

Но надо отвечать, черт бы все побрал! Надо отвечать, чтобы не вызвать подозрений! Только осторожно. Расплывчато.

– Да… – сказал Стас. – Чувствовал, когда был внизу. Только как-то странно… Поэтому и пытался пробраться в центр. Хотел понять, что же происходит.

– А происходит то, что дело сделано, – сказал Руба­ков. – Мы их выбили. Кремль взят.

– Взят?..

Рубаков довольно усмехнулся:

– Да его даже брать не пришлось. Как мы и думали, дело было в том, что предыдущие штурмы начинались не в то время. Поздней весной или в начале лета, когда крысы уже начинали донимать Пригород. Когда они уже успевали размножиться. А надо было – ранней осенью. А еще лучше – зимой. Как мы и предполагали, их численность в это время куда меньше.

Стас опустил глаза, потер на руке след от наручника. Нет, все же одно из двух: этот Рубаков или дурак, или идиот. Модифицированные крысы живут по пять лет. И их численность колеблется по сезонам не так резко, как у немодифицированных предков, которые теоретически могут протянуть от силы года два-три, но обычно живут год или того меньше. Потому что мелкие хищники тоже должны что-то есть.

– Но, разумеется, не все так просто, – сказал Рубаков. – Грамотный выбор времени штурма – это лишь половина успеха.

– А вторая половина?

– А вторая… – Рубаков усмехнулся. – Доктрина адмирала Дёница.

Дёниц, Дёниц, адмирал Дёниц… Это немецкий подводник, что ли, во Вторую мировую?

– Знаете? – спросил Рубаков.

Стас неопределенно мотнул головой. Что-то у них было, у этих немцев, какой-то хитрый план…

– Дёниц говорил: бить надо не там, где бросается в глаза. Бить надо там, где удобно. Вот и мы подумали: зачем сразу лезть в центр? Не лучше ли начать методично, с окраин? Ломать сопротивление крыс там, где они чувствуют себя наименее уверенно. Бить их там, чтобы потом они присылали туда подкрепления – раз за разом, все новые и новые подкрепления по мере того, как мы будем перемалывать их силы. Перемалывать с минимумом наших потерь. Там, где это удобнее прежде всего нам.

А, вот что за доктрина! Этот Дёниц втолковывал фюреру, что атаковать лучше не конвои. Там, конечно, много груженых судов с ценными грузами, все так, но там много и кораблей эскорта. А англосаксы быстро научились бить немецкие подлодки как тюленей.

Дёниц предлагал топить одиночные суда союзников – пусть даже и пустые. С товаром, без – какая разница? Главное, что потопленное судно уменьшает общее количество грузовых кораблей союзников. Потопленник больше ничего не сможет возить в голодную островную Британию. А построить новый корабль куда труднее и дольше, чем собрать для него груз в сытых Штатах…

– Но насколько я помню, – сказал Стас, – план Дёница до конца так и не использовали…

– Поэтому-то они и проиграли! – воскликнул Рубаков, улыбаясь. – А вот мы использовали. И добились успеха. Два часа назад штурм Кремля закончился, не начавшись.

– Совсем?.. Совсем без боя?..

– Мы начали разведку боем, но никакого боя не получилось. Кремль пуст. Мы перебили всех крыс еще на подступах, пока шли через спальные районы. Шли медленно, вытягивали крыс из центра мелкими партиями. Били, вытягивали, били, вытягивали… И вытянули из центра их всех, не ввязываясь в серьезную мясорубку. Продвигались медленно, зато тщательно перекрывали все подземные проходы. Теперь мы контролируем каждую подземную нору – и ни одна крыса не просочится к нам в тыл… Ну да вы сами все это видели, когда пытались пробраться туда, – усмехнулся Рубаков.

Видел, видел…

И без труда обходил. И если бы не свалял дурака и не полез в крупный туннель, то спокойно дошел бы, куда хотел. Медленно, муторно, но дошел бы.

Цивильные крысы и их командиры, эти “друзья” Арни, не глупее. Они тоже смогут передвигаться по городу, несмотря на все эти посты на каждом подземном перекрестке… Или, по крайней мере, могли бы. Ну, чисто теоретически…

– А подземная часть Кремля? – спросил Стас. – Там должно быть много подземелий. Там тоже никого нет?

– Я же говорю, мы вытянули оттуда всех крыс! Там везде пусто. Мы проверили все коммуникации, все старые подземелья. Никого. Да вон сами смотрите, Стас Викто­рович…

Рубаков кивнул в иллюминатор.

Впереди, из-за носа вертолета, наплывала Красная площадь – расцвеченная фарами, габаритками и прожекторами, как праздничная елка. На ней, на подступах к ней, как в разворошенном муравейнике, суетились люди, вездеходы, джипы…

– Это что?..

– Это парад. Чтобы ни одна щелкоперская собака не посмела потом сказать, что военные корреспонденты сильно преувеличивают наши достижения! Пора положить конец всем этим сплетням, будто кампании по очистке Старого Города затеваются исключительно под выборы, поскольку де иначе нашему президенту никак не переизбраться… Они ведь уже начали! Только и трындят, что для того всех и эвакуировали из города, чтобы гражданские не видели, что реально творится в городе!

Вертолет не сильно, но вполне уловимо задрал нос. За четверть часа вестибулярный аппарат приноровился к наклону пола, перестал его замечать и теперь четко отметил переход с крейсерского хода на зависание.

Крыши домов – черные ширмы среди электрического многоцветья – резко замедлили бег. Вынырнул торговый центр. Сверху все освещено прожекторами, ядовито зеленеют круги со зрачками-бабочками. В салоне засуетились, закопошились. Вертолет еще не сел, но уже открыли люк, и лейтенантик, поминавший Лебединского, уже тащил Рубакова по проходу к выходу…

Стас не стал толкаться, вылез последним.

В лицо ударил свежий ветер и, словно грохот далекого океанского прибоя, шум площади. Там рычали двигатели, грохотали по брусчатке стальные “чушки” солдат, хрипло гавкали мегафоны… Все это сливалось в единое целое, словно это были не отдельные люди, а какая-то стихия, завладевшая Красной площадью. Как наводнение. Или пылевая буря. Или тучи саранчи…

На крыше тоже кипела жизнь.

Тут царил Лебединский. Помощник президента по связям с общественностью гонял штабных Рубакова, как цирковых осликов. Те лишь послушно кивали головами, став кружком вокруг него – уверенного, наглого и лощеного.

Его щеголеватый костюм выигрывал еще больше от соседства с расшитыми золотом, но безвкусными армейскими мундирами. Очки в тонкой стальной оправе – можно спорить на что угодно, что тоже ровно полторы диоптрии. Изумительно ровно уложенные, волосочек к волосочку, бачки… Даже Тоцкий казался рядом с ним неотесанной деревенщиной.

– Все поняли? – вещал Лебединский, не снисходя до выделения кого-то лично из массы офицеров. – Грузитесь обратно, взлетаете и делаете два прохода над строем. Как можно ниже! Мне нужны хорошие кадры! Затем садитесь на фоне храма. Торжественный выход. Сначала армейцы – быстро! Потом комитетчики. Акцент на вас – президент не ошибся с назначением! Принимаете доклад о взятии Кремля. Все четко и аккуратно, мы будем работать в прямом эфире, эти кадры обойдут весь мир! Все ясно? Ну пошли! Быстрее, быстрее! Пока не рассвело! Мне нужны именно ночные кадры! Ночь, время крыс, но даже ночью они теперь не властвуют в центре Старого Го… Москвы, господа! Теперь опять Москвы!

Лебединский движением руки отослал генералов к вертолету и тут же переключился на возившихся с камерой военкоров:

– Вы еще тут?! Я же сказал, вниз, вниз! На второй этаж! План должен быть прямо над головами, чуть выше строя! Из центра жизни, чтобы эта площадь казалась как от Днепра до Волги, а не крошечным пятаком! Быстрее, живо, живо! Через пять минут прямой эфир!

И уже кому-то из снующих вокруг с озабоченными лицами:

– Ну чего они ждут, уже почти рассвело! Где связь с вертолетом Рубакова? Эти…

По ушам ударил рев винтов, вертолет ушел вверх. Журналисты, Лебединский, еще какие-то суетящиеся вокруг него люди устремились в люк, внутрь торгового центра.

Крыша пустела на глазах. До Крысолова, такой важной птички еще пару дней назад, никому никакого дела. Даже обидно…

И Тоцкий, черт бы его подрал, куда-то испарился! Ведь старался же следить за ним! И все же не уследил. Вместе с Рубаковым на вертушке улетел принимать парад или убежал вниз? Чтобы заняться своими делами? То есть не только своими…

Не уследил… Хотя черт его знает, важно ли это вообще…

Теперь.

Если Рубаков задавил крыс – и диких, и цивильных, которыми управляли “друзья” Арни, – где же теперь эти самые друзья? И где искать Арни?..

И вообще, живы ли они…

Людское море внизу успокаивалось. Военные и спецназ КГБ замерли стройными рядами. Тут и там между рядами “Кутузовы”. Не совсем в строгом порядке – с примесью этакого живописного бардака.

Чувствуется умелая рука. Эти тщательно выверенные частички искусственного беспорядка придали всему какую-то живость. Жизненную правдивость. И словно бы увеличили все в масштабах. Если людей и технику выстроить в единый ряд, в строгом порядке, все будет казаться скромнее…

И да – прав Лебединский. Темнота тоже помогает. Утром все будет казаться куда менее внушительным. Утром будет видно все. А сейчас, в резком, контрастном свете прожекторов, края площади теряются в темноте, отодвигаются куда-то далеко-далеко. Множат ряды людей и туши вездеходов. Шеренги уходят в теневые провалы и продолжаются, продолжаются, продолжаются, вдаль и в темноту…

Несколько мегафонов рявкнули что-то почти в унисон. На площадь опустилась полная тишина.

Где-то вдалеке ревел вертолет.

Внизу, на пару этажей ниже парапета крыши, перекликались военкоры.

– Вторая камера, держать восток над домами! А ты чуть ниже возьми… Так… Нет, левее! Эфир!

Пару секунд все оставалось по-прежнему, а потом рев вертолета стал нарастать.

Решили все разыграть как спонтанный доклад?

Этак между делом… К чему выверенные до мелочей формальные парады, если для нашего господина президента это совершеннейший пустяк? Подумаешь, очистил Старый Город от крыс. Ну и что, что другие это два десятилетия сделать не могли… Мужик сказал – мужик сделал!

Театралы хреновы…

* * *

По плану Лебединского все шло до момента самого доклада.

Чеканя шаг, какой-то генерал в военной форме прошел к Рубакову, старательно выполняя все ужимки, положенные парадным протоколом.

Порядочно растолстевший, не привыкший ко всем этим чеканным выкрутасам, военный генерал был похож на петуха. Грязный деревенский петух с парой грязных перьев в ободранном хвосте, но вышагивающий с достоинством холеного павлина.

Наконец-то встал перед Рубаковым, отдал честь и загаркал, непонятно куда спеша и глотая согласные:

– …ин!…ал!…шите!…жить!

А дальше совсем уж непонятная скороговорка. Лишь по общему антуражу и можно понять-расшифровать: что-то про выполненные задачи и взятие под контроль чего-то там сверхважного.

Генерал замолчал и замер, вытянувшись стрункой – этакая разжиревшая струнка, с узлом посередине.

Рубаков не спешил отвечать, держа эффектную паузу.

И вот в этой-то тишине, гулкой и звенящей…

По площади разнесся глухой не то рокот, не стук. Словно где-то далеко за горизонтом чудовищный исполин тряс каменную котомку с валунами.

Только звук шел и не справа, и не слева. Не сзади, не спереди. Не понять, откуда. Словно отовсюду сразу… И все не пропадал, лишь усиливался.

И оборвался коротким треском.

Кусок брусчатки перед замершими в струнку генералами рухнул вниз – как огромная платформа для подъема грузов, у которой лопнул трос. Рухнул ровным прямоугольником в пару соток.

Но неглубоко. Всего метра на полтора. На миг стал виден срез площади: сверху брусчатка, под ней какие-то непонятные слои не то прежних мостовых, не то просто спрессованного древнего мусора… Это все на полметра. А дальше – темная щель пустоты, идущая куда-то вглубь и в стороны, под уцелевшую брусчатку…

Оттуда хлынуло. Обрушившийся кусок брусчатки заполнился темными тельцами, превратился в живой пруд. Там кишело, заполняло, поднималось – и выплеснулось вверх, на площадь.

Крысы сплошным потоком лезли из щелей по краям провала. Сначала на обрушившийся пласт, а с него вверх, на брусчатку. И мчались прочь во все стороны, по всей площади. Освобождая место тем, кто рвался через щель следом…

Самые первые уже у ног солдат, но на людей не бросились.

Прошмыгнули между блестящими стальными “чушками” и понеслись дальше, дальше, дальше… Смешиваясь с выстроившимися солдатами в единое целое, в котором невозможно разобрать, где свои, а где крысы. Не давая ни открыть огонь, ни даже толком рассмотреть, что шныряет под ногами.

И не замедляя живого потока, бьющего из-под земли. Он все вырывался и вырывался оттуда, как бесконечный язык исполинского мухолова – огромный, покрытый густой шерстью черный язык…

Когда на площади раздалась первая автоматная очередь, темное живое море успело растечься-просочиться сквозь ряды солдат до самых краев площади. Крысы уже вырвались и на обе улочки по краям торгового центра.

Следом за первой очередью на площади загрохотало – сразу, много, вразнобой, во все стороны. И даже не столько по крысам – это не те дикие крысы с окраин, которые позволяли избивать себя, как слепых крысят, – сколько по ногам своих товарищей. Просто вокруг себя, куда угодно, лишь бы крысы не достали тебя самого…

И вот тогда крысы начали свою атаку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Звякнули колокольчики.

Стас вздрогнул и вернулся в мир. Снова ощутил себя на крыше бывшего торгового центра. Сидел скрючившись и привалившись спиной к высокому парапету.

Казалось, что все это время руками зажимал уши – но руки уже давно безвольно опустились. Просто там, внизу, все уже стихло.

Наверно, давно. Из-за парапета, с площади, не доносилось ни звука…

Снова звякнули колокольчики. Отчетливо. Значит, не галлюцинация? Стас поднял голову и открыл глаза.

Уже рассвело. Откуда-то снизу в небо били лучи прожекторов, но уже не такие заметные. Небесный свет растворял их, затушевывал.

На крыше никого. Только мерцающие ядовито-желтые круги для вертолетов. Справа, метрах в десяти, открытый люк. Лестница вниз, под крышу торгового центра…

– Внимание! – донесся откуда-то мягкий женский го­лос. – Аккумулятор почти разряжен, для продолжения работы срочно замените его или подключите камеру к сети.

Камера… Ну да. Это снизу, со второго этажа. Там были военные корреспонденты. Снимали парад.

Снова колокольчики. И снова тот же женский голос, только куда более тихий, совсем призрачный:

– Внимание! Аккумулятор разряжен. Передача сигнала на спутник прервана из-за недостатка энергии. Запись видеоматериала приостановлена из-за недоста… – Женский голос затих.

Передача на спутник… Неужели все, что творилось внизу, – все это прошло в прямом эфире?..

Нет конечно же. В прямом эфире это пройти не могло. Куда-то на спутник эти кадры ушли, с него были пересланы дальше, но не в эфир конечно же. Осели в компьютерах военного ведомства.

Стас медленно поднялся, старательно держась спиной к площади, чтобы даже случайно взгляд не упал туда. Пошел к люку, ежась и запахивая плащ. Холодно. Чертовски холодно. И воздух холодный, и без еды уже черт знает сколько…

Вниз. В темное, пыльное здание. Но на выход не сразу. Сначала по центральной галерее сквозь весь торговый центр, чтобы выйти с дальней от площади стороны.

* * *

Ноги сами принесли домой. В бывший дом…

Выбитая дверь лежала прямо в проходе. В холле – грязь, окурки, скомканная пачка “Имперских”. Еще какой-то скомканный целлофан, в углу пара жестянок из-под прохладительного.

Стас прошел к лифту, поднял голову к камере наблюдения…

Ч-черт… Это не поможет. Система безопасности все равно не опознает. Она вообще не действует. Оба диска с программой и настройками, и основной, и резервный, сей­час не в домашнем компьютере, а в рюкзачке. Который километрах в пяти к северу. В ларьке на Выставке.

Стас развернулся и пошел по лестнице.

На четвертом этаже остановился. Заглянул в комнату для переговоров. Столик с остатками трапезы Тоцкого. Сорванный с батареи чехол. Наручников на батарее нет, кто-то снял. Может, сам Тоцкий и снял…

Стас поднялся выше, в квартиру.

В прихожей по привычке остановился – разуться. Но… Дорогущий, мягкий как плюш ковролин – в рубцах, словно футбольный газон после матча. И следы, везде грязные следы…

Не разуваясь, Стас прошел коридор. В гостиной остановился, морщась.

Несло какой-то кислятиной. Табачным перегаром, по­том… В кухонную арку виднелся стол, уставленный грязной посудой, какими-то бутылками с остатками газировки, пластиковыми коробочками из-под готовых салатов.

Шкаф в спальне распахнут, вся одежда ворохом на полу. Кровать сдвинута, изножье у самой двери. На смятых простынях полосочки и квадратики земли. Засохшая грязь, вывалившаяся из узоров подошв какой-то свиньи, которая спала там прямо в одежде, даже не соизволив разуться…

Стол в кабинете тоже сдвинут, на нем разворошенный компьютер. Со стены снята добрая половина видеопанелей, вьются разноцветные обрывки проводов…

Стас поежился. Не только от холода. Мой дом – моя крепость…

Как-же. Вовсе не крепость это, а какая-то жертва изнасилования. Грубого. Циничного. Группового.

Стас развернулся и пошел вниз.

На первом этаже свернул в тамбур перед крысярней. Остановился.

Если личная гвардия там, то, в принципе, должны узнать по запаху. Но…

– Лобастый? – позвал Стас. Тихо.

– Лобастый! Ушастик! Тихо. Ни звука.

Стас толкнул дверь, вошел. Нащупал на стене выключатель, щелкнул. Комнату залил красноватый свет.

– Ч-черт…

Через всю комнату тянется черный кабель, скрываясь в открытом люке. Стас заглянул вниз. В темном провале перемигивался цифрами экран. Большой, поворотный, чтобы издали были видны все показания… Детектор движения.

Даже если личная гвардия улизнула из той ловушки и пришла к дому, то близко не подошла. Один раз в ловушку с детектором движения уже попались, а по второму разу на одни и те же грабли не наступят. Теперь-то Ушастик знает, что значит едва слышный звук, чем-то похожий на быстрые порывы ветра…

Стас присел и рванул кабель. Внизу с хрустом вылетел штекер. Стас отбросил кабель в сторону, присел на корточки. Сложил ладони рупором, позвал в черную дыру:

– Ушастик! Лобастый! Рыжик!

Послушал. Эхо собственного голоса, медленно умирающее… И тишина.

Стас вздохнул и поднялся.

Ну что же… Если они сюда приходили и наткнулись на детектор…

Что они должны были сделать после этого? Сесть кружочком и подумать о том, где бы их хозяин назначил им встречу кроме дома.

И где бы?..

Конечно, в том ларьке на Выставке. Где валяется секвенсор, ради которого рвали пупки всю прошлую неделю. Потому что есть еще Арни, и его надо вытащить отсюда…

Лобастый должен был сообразить, что надо вернуться к ларьку.

Стас перешел в гараж, щелкнул выключателем…

– Придурки!

Ну кухню засрали, ладно. Ну шкаф обыскали в спальне, видеостену распотрошили, искали чего-то в полостях между крепежами… Но машина-то вам зачем?!

Неужели папочка с ярлычком “Крысолов” так до сих пор и пылится в одном из тайников Старого Лиса? И эти орлы двухголовые искали в машине какую-то паранормальную штучку, которая делает Крысолова крысоловом?

Идиоты.

Нет, хуже. Потому что из-за них и дальше придется двигать на своих двоих.

* * *

Город был пуст.

Ни солдат, ни крыс… Ушли в спальные районы, подгоняя солдат?

Ладно. В ларьке не только личная гвардия, но и Серый и – главное! – взвод цивильных крыс. Которые знают о своих побольше. Повадки, маршруты, явки…

Вот пусть и ищут. Куда проще не искать самому, а выпустить на поиски взвод крыс – сразу тридцать длинных серых щупальцев…

От Садового кольца, правда, далековато. Раньше здесь дикие крысы держали масть. Но теперь-то, похоже, всех диких крыс перебили солдаты. А самим солдатам устроили показательную мясорубку на Красной площади. Смяли, обратили в бегство. И преследовали, не давая сориентироваться и перегруппироваться, вышвырнули из центра и погнали, погнали, погнали…

Нет, прочь эти мысли. Не надо. Все люди смертны. И если кто в этих смертях виноват по-настоящему, так это сами эти желторотые молодцы. Решили поиграть в настоящих мужчин?

Не думать, а выполнять приказы. В глазах – холодное знание жизни и смерти, в крепких руках – игрушки для настоящих мужиков. Так?.. Ну вот и доигрались. Даже здесь, у края Выставки, стрельбы не слышно. А спальные районы отсюда не так уж далеко… Неужели солдат уже за кольцевую вышвырнули?

Стоп! Не думать! Хватит!

Черт, хоть бы личная гвардия была сейчас тут… Путалась в ногах, постегивая хвостами, заглядывала в глаза… Опуститься на корточки, пропустить сквозь пальцы шерсть, почувствовать под руками теплое и живое, умные бисеринки-глаза, полные внимания и того чувства, что им заменяет любовь…

Только где они сейчас? И где Арни? С его умными черными глазами? Сейчас он взрослее, контролирует свои чувства. Но еще год назад его черные глазенки вспыхивали каждый раз, лучась от радости, когда приходил тятя Стас…

Стас остановился, разглядывая ларьки.

Кажется, вот этот. Ну да, точно. Этот. Вот и царапинки на ступенях. Стас поднялся по ступенькам, толкнул дверь…

И замер в дверях. Сглотнул. Оглянулся…

Да нет, все правильно. Та самая лавка. И крысами все еще пахнет. Сидели здесь довольно долго. Обрывки бумаги, разбросанные по полу, впитали их запах и еще долго будут по капельке возвращать его.

Только самих крыс нет.

Ни крыс, ни секвенсора, ни Серого.

Ни-че-го.

Стас шагнул вбок, привалился к косяку.

В принципе, крысы могли бы уйти. У Серого тоже есть ноги. Но секвенсор… Не могли же они утащить с собой полутонный ящик?

Нет, самим им это явно не под силу. Тут кто-то побывал. Опередил. Забрал секвенсор, перебил крыс. И тот взвод, и, наверно, личную гвардию…

Стас закрыл глаза и медленно сполз по стене на пол.

Ну вот и все. От бабушки ушел, от дедушки ушел. От Графа ускользнул, от Тоцкого улизнул… А от судьбы не убежишь.

Арни так и останется в заложниках у этих “друзей”. Если он еще жив… Даже не узнать, что с ним…

Черт возьми, но кто же опередил, кто забрал секвенсор?! Гэбэшники его не брали. По крайней мере, Рубаков о секвенсоре ни сном ни духом, – значит, официально ребята из КГБ его не находили. В частном же порядке… Тоцкий о секвенсоре знал. Но он сам его искал. А потом, после разговора, почти все время был на глазах…

Тогда – кто? Какой-то случайный вояка? Наткнулся на секвенсор, сообразил, что именно перед ним, и втихую прибрал “Гончара” к рукам?

Маловероятно. Для этого нужен очень образованный вояка. И чертовски смелый, чтобы решиться на это. Не говоря уже о том, что дьявольски везучий, раз оказался в нужное время и в нужном месте, да еще с необходимыми возможностями, – ведь надо же было и крыс перебить, и секвенсор погрузить на что-то…

Стас поднялся, прошелся по торговому залу. Следов крови нет. Брали чисто…

Похоже, так же, как и там, в туннеле. Световой гранатой ослепили, а потом шокерами прошлись. И аккуратно выволокли безвольные тушки без капли крови. Так, что ли?

А если кто-то напоролся случайно… Тридцать крыс прозевали, как какие-то солдаты-мародеры гуляют рядом? Не может такого быть. Скорее уж крысы бы их самих тихо сожрали…

Но тогда – кто? Но не мог же секвенсор испариться? Вместе со взводом крыс и Серым?!

Стас вздрогнул, повернул голову. За дверью шоркнуло или показалось?

Нет, не показалось. Там еще раз что-то не то скрипнуло, не то царапнуло. Словно снаружи скребутся в дверь. Кто-то небольшой, вроде крысы… Может быть, дикой…

Стас сунул левую руку под мышку, но наткнулся лишь на пустую кобуру. Ну да. Конечно, пусто. Один пистолет в Пензе остался, второй у гэбэшников.

За дверью опять поскреблись. На этот раз настойчивее. И, кажется, пискнуло.

Стас чуть приоткрыл дверь. Чуть-чуть. Если что, если это в самом деле уцелевшая стайка диких крыс, ни одна не влезет. Разве что крысята. Но с этими разговор быстрый. За хвост – и обратно на улицу, к папам-мамам.

В щель заглянула крысиная морда. Очень интеллигентного вида. Поглядела, сморщилась. Этак чопорно. Словно холеная дамочка поджала губки, потому что ее не впускают внутрь сразу, а держат снаружи и рассматривают, да еще и дверь на цепочке.

На дикую не похожа. Да и всего одна.

Стас приоткрыл дверь шире. Крыса проскользнула внутрь.

– Ты… – Горло почему-то пересохло. Стас облизнулся. – Ты один выжил? Остальных убили?

На крысиной мордочке появилось какое-то непонятное выражение. Словно сбили с толку. Как человека, к которому на улице подошли с вопросом: ты зачем родился?

Крыса медленно, как-то задумчиво приподнялась на задних лапах и сделала два пируэта.

“Один”. “Не понимаю”.

Хотелось кричать, но Стас заставил себя закрыть глаза. Так, спокойно. Надо успокоиться. Считаем до пяти, ме-едленно… Раз… Два… Криком тут не помочь, надо говорить спокойно и четко. Надо понять, что произошло. И потому очень ме-едленно… Четыре… Пять.

Стас открыл глаза… и беззвучно выматерился.

Крысы не было.

– Эй! Тишина.

– Ты где?!

Тишина. Потом какой-то бумажный шорох – в задней части лавки, за перегородкой.

Стас в два шага оказался у входа в закуток. Да, шебур-шало там. Крыса что-то тащила из-под смятых картонных коробок, – видно только хвост и зад, под шкурой перекатывались мышцы.

– Что там?

Крыса наконец-то выбралась. Обернулась, таща зубами небольшой кожух. Привстала на задние лапы, протягивая.

Стас взял. Стандартный спутниковый мобильник. Очень знакомый. Сам покупал для “друзей” Арни.

Попробуем включить… Телефон ожил. Сразу же выдал меню функций, не требуя ПИН-кода.

А позади, в общем зале, тихо открылась и через миг захлопнулась дверь. Стас оглянулся, рванул туда…

Поздно. Крысы не было. Стас выбежал наружу, но ее не было и там.

Остался только мобильник в руке. И он зазвонил.

– Добрый день, – сказала трубка.

Голосом без всякого выражения, неспешно, идеально правильно выговаривая все звуки. Одна из числа стандартных звуковых шкурок для смены голоса или озвучки текстов, – та, что предназначена для сугубо официального общения.

* * *

– Добрый день, – сказал Стас. – Секвенсор вы забрали?

– Да, секвенсор у нас. Вы хорошо поработали, Крысо­лов. Спасибо.

– Что с Арни?

– С Арни все хорошо, жив-здоров. А разве могло быть иначе?

Стас медленно вздохнул, физически чувствуя, как уходит какая-то тяжесть из тела. Жив, бармаглот… Это главное.

– Могу я с ним поговорить?

– Прямо сейчас?

– Да… Он ранен?

– Нет, нет. Перестаньте, Крысолов. Успокойтесь. С Арни все в порядке. Так же, впрочем, как и со всеми из нас, если вдруг вас это интересует.

– Так могу я с ним поговорить?

– Да, он сейчас подойдет, и я соединю вас.

– Скоро?

– Пару минут. Вытерпите?

Голос холодный, и оттого безобидная, в общем-то, ирония – как неприкрытая издевка.

Ладно, черт с тобой… Потерпим, не впервой. Две недели ждали, так что пару минут как-нибудь вытерпим.

– А с моими крысами что? Вы их видели?

– Видели.

– Что с ними?

– Они пытались пробраться по туннелям к вашему дому. Бывшему.

– И?..

– Но в подвале дома установлен звуковой детектор движения.

– И?..

Господи, да что же он тянет-то, как кота за яйца, сволочь рукотворная?!

– Наши крысы следили за домом и подземными подходами к нему. Они встретили вашу четверку. Мои соболезнования по поводу Белоснежки. Мне правда очень жаль.

Соболезнует он… Стас заставил себя разжать зубы. Спокойно, спокойно. За секвенсором он посылал, но все же это не его вина, что Белоснежка погибла. Так что спокойно, спокойно.

– Что с ними сейчас?

– Наши крысы встретили их и объяснили им, что пробираться в дом не стоит. Это опасно, а хозяина там все равно нет. И судорожно искать вас тоже не нужно, с вами все в порядке.

Да уж… В порядке… Если крысы пошли к дому сразу после того, как их хозяина выволокли из туннеля, то в это время ничего не было в порядке! В руках у Тоцкого и “в порядке” – две большие разницы.

А за руками Тоцкого маячили лапы Бавори… Да если бы не случайная утечка информации, вопреки приказу Тоцкого, если бы Рубаков сразу же не заинтересовался, что это теперь с Крысоловом, – все, привет. Их бы хозяин сей­час медленно превращался в кожаные лоскутки! В порядке…

Хотя ладно, что уж теперь. По крайней мере, хоть зря не волновались.

– Где они сейчас?

– Сейчас они у нас. Постоянно пытают моих офицеров, где их хозяин.

– Далеко?

– От Выставки? Да, прилично… Я думаю отослать их в ваш дом. Теперь, после… После неудачного парада там никого нет. Подходы к дому, как по земле, так и по туннелям, охраняют наши крысы. Сейчас это одно из безопаснейших мест в городе. Что скажете?

Дом… Едва ли… Но, по крайней мере, личные гвардейцы знают там все вокруг. Там они будут в безопасности.

– Да, отошлите.

Стас вздохнул.

Ну слава богам. И Арни жив, и крысы целы. Все хорошо. Если не думать о глобальном, о…

Стоп. Не надо. Бессмысленно укорять себя за то, чему ты все равно не в силах помешать. Тем более если это уже в прошлом.

Лучше заботиться о тех, кому можешь помочь. Сейчас.

А тогда все хорошо.

Хорошо. Но чего-то будто бы не хватает…

Стас нахмурился. Что-то не очень важное, но все же зудящее на задворках сознания, как заноза…

Ах да!

– А что с мартышкой?

– Мартышкой?

Блин… Неужели убежал от крыс, дурак шерстяной? И теперь шляется где-то один, в пустом городе…

– Карликовый шимпанзе. Рядом с секвенсором должен был быть. Мальчик, с ошейником. На ошейнике выгравировано имя: Sir Grey. Руки и голова…

– Гм-м…

Покашливание в исполнении холодного голоса-шкурки холодное-холодное. Как жарким летним днем – горсть колодезной воды в лицо.

– Что такое? – спросил Стас.

Молчание.

Стас сглотнул.

– С ним что-то случилось?

– Видите ли, дорогой Крысолов, мне не хочется вас обманывать…

Трубка снова затихла. То ли невидимый и спрятавшийся за шкурку искусственного голоса собеседник подбирал слова, то ли давал время подготовиться. Неужели все-таки под пули угодил?

Или загрызли дикие крысы, когда этому непоседе надоело сидеть у секвенсора и ждать и он вылез наружу и убежал?..

Всего-то две недели знались. Совсем недолго, кажется. И все равно… Мелкий, но забавный. И чертовски вежливый, если судить по меркам шимпанзе. Обычно они куда агрессивнее и себе на уме. А этот был мягкий. Послушный. И дьявольски сообразительный.

Да черт возьми, не в этом дело! Просто он был. Был. И вот…

– Что с ним?

– Мне, право, несколько неловко в этом признаваться, но постановка вопроса не совсем корректная. Со мной все в порядке.

В порядке! Так что же ты., гад, на нервах так играл, чтоб тебя чер…

И только потом, едва пробившись сквозь затопившее душу облегчение до него дошел смысл сказанного.

Стас открыл рот и подвигал челюстью. Как боксер, проверяющий подвижность челюстных суставов после крепкого бокового крюка. Только сейчас едва не были выбиты суставы не челюстные, а мозговые.

– С тобой?.. – медленно выговорил Стас.

– Со мной, – скромно подтвердила трубка.

И затем все встало на свои места.

Все странные совпадения, все бредовые предположения, выползавшие в сознание лишь краешком – потому что привычная логика тут же выкидывала их обратно в подсознание…

Одним махом все собралось воедино, как кусочки мозаики.

И в центре – тот синий “Сахалин” с обглоданными шинами и совершенно случайная встреча с чудом уцелевшим зверьком, черт знает сколько простоявшим на карнизе, отбиваясь от крыс…

Чудом. Как же! Те крысы вовсе не дикие были, а самые что ни на есть цивильные. Лишь притворялись, что хотят его сожрать. С этого-то все и началось…

Стоп. Нет. Не тогда все началось, не в той подворотне неподалеку от Красной площади.

Раньше все началось, еще утром. Когда прихватило сердце у Старого Лиса и на его место назначили Рубакова. И замаячила перспектива скорого штурма Старого Города.

И этот 1-С решил ускорить поиски секвенсора, для чего бы там он ни был им нужен, этот секвенсор. Решил заняться этим делом лично. Чтобы успеть до штурма. Вот с чего все началось… Все это.

Все эти случайности. Все эти неприятности, которые произошли вовсе не сами по себе. Отнюдь.

Это были лишь пришпоривания, чтобы быстрее бежал. Так получается?

Выпотрошенный схрон – прекрасно оборудованный в таком месте, где дикие крысы не должны были на него наткнуться…

Отказ Живодера работать вместе – после того как до него дошли слухи, которым неоткуда было взяться…

И анонимное письмо там, в “Дубовых домиках”. Те два пензенских гэбэшника…

Лишь пришпоривания. Чтобы несся во весь опор. Не останавливался, не раздумывал, а шагал туда, куда направляли маленькие шерстяные лапки…

– Ах ты сволочь…

– Арни уже здесь, – ответила трубка холодным и невозмутимым голосом-шкуркой. – Хотите с ним поговорить?

И через какой-то миг – другой голос. С не самой четкой дикцией, с грубоватым, неправильным выговором – но такой родной и теплый:

– Здравствуй, дядя Стас…

– Привет, малыш. Как у тебя дела?

– Нормально…

Теплый, только чуть скованный. Ну да еще бы! С такими-то “друзьями” за плечом…

Все, хватит! Хватит этих друзей. Увезти его подальше от них. Хоть к черту, лишь бы подальше от таких друзей!

И момент как раз подходящий. Неразбериха здесь будет долго. Крысы, похоже, гонят солдат, не давая им опомниться, до самого Пригорода, а значит, сейчас можно вывезти Арни из города без всяких проблем. Никаких постов на кольцевой сейчас нет.

Только машину где-то добыть надо… Чертовы гэбэшники! Неужели всерьез искали в ней какой-нибудь хитроумный приборчик для управления крысами, этакую дудочку крысолова а-ля модерн?

– Потерпи еще чуть-чуть, – сказал Стас. – Я только найду машину и сразу же приеду, заберу тебя. Все, хватит. Больше не будешь ютиться в подземельях. Уедем подальше отсюда. К Тихому океану, в горнило цивилизации. Будем на пару учиться китайским иероглифам. А, Арни?

– Но…

– Что?

– Дядя Стас… Но я не хочу отсюда уезжать… Стас открыл рот, чтобы сказать, но так ничего и не сказал.

– Мне здесь нравится, дядя Стас, – сказал Арни. – Тут мои крысы. Тут мои друзья. Я… я… Стас сглотнул.

– Арни…

– Дядя Стас, я не уеду отсюда! – вдруг выпалил Арни. И замолк. Потому что сказал это. Главное. То, что сказать было труднее всего.

Стас наконец-то пришел в себя:

– Арни, малыш, подожди, я сейчас приеду и погово­рим…

– Дядя Стас, я все равно не уеду отсюда, – смущенно, но твердо.

Какие-то шорохи, и снова другой голос – та же холодная и невозмутимая шкурка:

– Я позволю себе вмешаться. Пока вы, любезный Крысолов, не наговорили глупостей, о которых потом пожалеете.

– Ты…

– Я понимаю, что вы чувствуете…

– Ни черта ты не понимаешь!

– …но для Арни в самом деле так будет лучше. Вы и сами это поймете, когда остынете. Я в этом уверен.

Вот даже как. Он уверен…

Все, значит. Приехали. Никакой встречи с Арни не будет. Эта шерстяная сволочь просто не скажет, где они сейчас находятся.

Да даже если и знать, где они – что толку? Если не захочет, не пропустит. Повелитель океана крыс… Истинный повелитель. Серый кардинал.

– Крысолов? Вы меня слушаете?

Ладно, уж это-то не в твоей власти.

Стас выключил мобильный. По крайней мере, хоть это еще можно сделать по своей воле.

Да и все равно говорить больше не о чем… Все и так ясно.

Арни для этих “друзей” – лишь крючок. На который можно было подцепить Крысолова, чтобы потом запрячь и использовать. Там, где одного ума мало, нужно человеческое лицо и пара рук.

Использовать. Даже не как Крысолова, а как человеческую особь. С определенными умениями, с определенными психологическими особенностями, с известными слабостями, на которых можно играть, как на этакой арфе из душевных струнок… Дергать за них, как марионетку за ниточки…

Использовать как животное. Тупое, полагающее себя разумным, но на самом деле несмышленое животное…

И вот теперь дело сделано. Вытащили на берег, распороли брюхо, вычистили икру… Зашили, выдрали крючок из жабр и бросили обратно в воду. Но червячка, который болтался на крючке, не отдали. Бережно убрали обратно в банку. Вдруг еще пригодится. Когда рыбка опять икры на­гуляет…

Стас врезал кулаком в пластиковый бок ларька.

Черт возьми!

Самое обидное – это даже не то, что использовали как марионетку.

Но Арни! Арни-то ведь не понимает, что его тоже просто используют! Он же по-настоящему привязался к ним, этим “друзьям”… Может быть, даже полюбил. Считает их своими единственными настоящими друзьями. Такими, которых не бросит ни за что. Даже если дядя Стас, который ему и за папу, и за маму, и за бабушек с дедушками, навсегда уедет из города…

Сволочи.

Ну да что с них взять… Они же почти все из военных лабораторий. А этот-то 1-С уж точно. А какой же еще быть рукотворной твари из военных лабораторий, как не холодной и расчетливой. Других не держим…

Если для этого 1-С дружба и признательность и существуют, то лишь как ярлычки на ниточках чужих душ. За которые можно дергать, добиваясь своих целей.

Все верно. Так и должно быть.

Стас взвесил на руке мобильный, прикидывая, куда бы его швырнуть – так, чтобы уж разлетелся так разлетелся, с грохотом и в крошку…

Трубка включилась. Без звонка, без нажатия на клавишу приема.

Видно, чьи-то умелые пальцы – тонкие и чувствительные пальцы, каким мог бы позавидовать нейрохирург, – покопались в электронных потрохах и что-то там подправили.

– Крысолов, пока вы не разбили аппарат, одну минутку внимания. Это важно.

Ужасно хотелось грохнуть телефон об асфальт, но Стас сдержался.

Еще какой-го подвох?.. Еще не все сюрпризы кончились?..

– Мне ужасно жаль, что вы все так восприняли. Но поскольку моим извинениям вы все равно не поверите, по крайней мере, сейчас, то я скажу лишь одно. Вы проделали огромную работу, чтобы добыть для нас секвенсор. Вы даже не представляете, насколько он нам необходим… Впрочем, не о том речь. Я не уверен, что могу сделать для вас столько же. Но кое-что я постарался сделать.

– Ты уже сделал все, что только мог… – пробормотал Стас.

Не столько для него – глупо ожидать, что слова могут переубедить этого 1-С. Лишь для того, чтобы сбросить напряжение. Пара душевных струнок натянулась так, что вот-вот готова была порваться…

Голос в трубке не обратил на слова внимания. Спокойно и монотонно договорил:

– Постарайтесь быть в отеле “Северный” сегодня около десяти утра. Номер шестьсот пять.

– Что там?

Стас усмехнулся. Интересно, что, по мнению этого 1-С, может значить для Крысолова больше, чем Арни? Неужели деньги? Какая-нибудь очень дорогая побрякушка, завалявшаяся в подземельях Кремля, когда оттуда вывозили все эти гохраны и золотые палаты…

– А вот будьте там, и узнаете.

Связь оборвалась. Без гудков отбоя, без всего. Словно Стас сам оборвал связь.

Но экран светился. “10:00. “Северный”. 605”.

И все пропало, сменившись ярлычком “сохранено в памяти”. Потом растворился и ярлычок, осталась лишь стандартная заставка с циферблатом часов.

Восемь двадцать. Если ехать в этот “Северный”, то надо собираться сейчас. Пока дойдет до спальных районов, пока отыщет какую-нибудь брошенную при эвакуации колымагу, пока заставит ее ехать, пока доберется до северо-западного сектора Пригорода… В упор.

Только стоит ли?

Зачем?

Ничего не хотелось. Хотелось сесть вот тут же, прямо на асфальт. И пропасть. Раствориться. Чтобы не было. Ничего. Ни этого пустого города, ни крыс, ни жгучей, бессильной ярости за обманутого Арни, который считает этих расчетливых тварей своими настоящими друзьями, – и вдвойне, втройне жгучей оттого, что с этим ничего, совсем ничего нельзя поделать!

С Арни ни встретиться, ни поговорить – пока его “друзья” сами не захотят этого и не разрешат. Найти, где они сейчас, – они, контролирующие море цивильных крыс, – невозможно. Не-воз-мож-но.

Но телефон разбивать не надо. Это хоть какая-то ниточка к Арни…

Стас сунул телефон в карман.

Ноги несли вперед, непонятно куда…

Пустынная площадь, арка впереди. Под ней виднелась разбитая “норка”. Теперь ее не скоро отсюда уберут…

Ларьки, ларьки, ларьки… И ни души.

Лишь шум ветра в ушах. И сквозь этот шум…

Стас нахмурился, крутанулся назад – кажется, к шуму ветра примешалось еще что-то позади, не то едва слышные шаги, не то шелест одежды от быстрых движений…

Но не успел. В затылок ударило, с хрустом швырнуло в темноту.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Однако это уже становится мерзкой традицией. Чуть что – сразу по голове.

И руки опять где-то за спиной, прижатые одна к другой…

Нет. На этот раз хуже. Никаких мягких кресел и теплого древесного запаха. На этот раз ничком, и под щекой холодный асфальт.

И еще боль в затылке. И все вокруг как-то колышется, пляшет, словно это палуба корабля или платформа карусели…

И голоса. Кружатся где-то рядом, как мотыльки.

– Соседние ларьки обыскал?

Знакомый, чертовски знакомый женский голос. Бавори.

– Да, – мужской, низкий. Пауза.

– Ничего, – снова мужской голос. Словно извиняясь.

Это тот ее здоровяк-приятель, что ли? Вот куда Топкий так шустро убежал с крыши торгового центра. Предупредить Бавори. И, похоже, еще и радиомаркер прилепил куда-то на плащ. Уж больно быстро они его нашли.

Точно-точно. Вот почему в гараже не осталось ни одного сканера.

Да только теперь-то что – раньше надо было соображать! Пока дома был, пока можно было переодеться и избежать этой милой встречи. Которая, похоже, станет последней. А теперь… Эх, тормоз, тормоз…

– Ну и черт с ним… – голос Бавори. – Пихай его в машину.

– А секвенсор?

– К черту секвенсор! Пихай его в машину!

– Не сходи с ума…

– Пихай его в машину! Пихай его!

– Ладно, ладно… Только не заводись…

Щека оторвалась от асфальта. Тело потянуло куда-то вверх, перевернуло, ноги потащились по асфальту. Стас попытался встать, но ноги тоже оказались скованы.

По макушке чем-то тюкнуло, ноги стало сгибать, за спиной и снизу что-то мягкое, поскрипывающее кожей. В нос – табачный запах. Не очень резкий и с каким-то странным ароматом, не имеющим к табаку ни малейшего отношения. Женские сигаретки какие-то…

– Давай, давай! – прямо в ухо голос Бавори. Стас наконец-то набрался сил и открыл глаза. Перед глазами скользнула бледная рука, кожаный ру­кав… Хлопнула дверца, и тут же тихо заурчал мотор.

– Эй! Стой! А я?

Теперь голос прилетал откуда-то слева, с той стороны, где сидела Бавори. Боковое стекло на ее дверце было приспущено.

К окну справа приник мужской силуэт. Тот парень, что был в закусочной. – Дернул ручку, но дверца была заперта. А потом ручка и вовсе выскользнула у него из-под пальцев – машина рванула с места.

– Стой! Меня же здесь сожрут! Здесь же одни крысы! Стой!!!

– Значит, сожрут… – пробормотала Бавори.

Не оборачиваясь, не глядя в зеркало заднего вида и не переставая давить на акселератор. “Итальянка” мягко, но уверенно набирала скорость, словно решила оторваться от земли. Пулей понеслась по боковым улочкам Выставки, вывернула на площадь перед главной аркой, выскользнула на проспект.

Совершенно пустой до самого горизонта. Ни машин, ни трупов.

То ли военные здесь вовремя успели отступить, то ли этот 1-С и не стремился перебить как можно больше солдат, не желал морей крови, а лишь добивался наибольшего эффекта. И того, что случилось на Красной площади, было уже достаточно. Похоже, дальше военных просто гнали.

Не давая прийти в себя, но и не стараясь извести под корень…

Вокруг было пусто-пусто. Так пусто, как бывало только в центральном районе. Наверно, во всем городе не осталось никого, кроме них и того мужика, брошенного на площади перед ларьком.

Бавори оторвалась от дороги, повернулась.

Убрала с руля правую руку, сдернула с лица полоски пластыря. Скомкала, швырнула под ноги…

Стас невольно поморщился.

Хирурги, конечно, это уберут. Деньги у нее есть, так что уберут. Но это с лица. А в голове-то все, конечно же, останется. И то, как она получила эти следы. И те секунды перед зеркалом, когда впервые…

– Ну что? Нравится?

Можно было бы, конечно, попытаться вывернуться. Поиграть словами и подловатой “техникой влияния”. Обхитрить, успокоить… Но она сама дрессировщик, и неплохой. С ней этот фокус не пройдет.

Да и зачем, зачем? К чему?

Вырваться от нее все равно не получится. Со скованными-то руками и ногами…

Не получится. И, похоже, месть будет долгой. В конце будет смерть, это несомненно, но сначала будет месть. Долгая и с фантазией.

Может быть, уж лучше сразу?.. Впереди все равно нет ничего такого, ради чего стоило бы бороться…

Если уж ради чего-то и стоит побороться, так это ради того, чтобы вывести ее из себя. Сейчас, в первые минуты, пока она зла, очень зла, пока обладание тем, что искала три дня без передышки, будоражит, пока кровь бурлит.

Потом, когда она чуть свыкнется с тем, что птичка наконец-то в ее руках, первое возбуждение пройдет и останется лишь холодная месть.

А сейчас, в первые минуты, можно хотя бы попытаться… Пока кровь горяча – довести ее до кипения… Может быть, смерть будет быстрой. Легкой.

– Что молчишь?.. – Бавори сказала это тихо. Почти спокойно. Если бы не ее глаза… Стас усмехнулся:

– По-моему, ты прелесть. Тебе бы еще поперечные стежки удлинить, а потом все раскрасить помадой. Был такой старый клип, про какого-то фетишиста, там у женщин на щеках были шрамы, раскрашенные под улыбку…

С руля слетела и вторая рука Бавори. Вспорхнула, как шустрая птичка – и обе ее руки метнулась, словно голодные вороны…

Стас дернулся в сторону. Закрыл глаза, отвернул лицо, сжался, выставив плечо. Удары сыпались один за другим. В плечо, в бок, в руку, в грудь… А вот когтями по шее – глубоко. Всеми четырьмя когтями, хорошими такими когтями, как у животного.

Машину повело, но удары не кончались. Значит, сумел… Довольно простой трюк на самом-то деле. Не открывая глаз, Стас ждал последнего удара.

Налетев на бортик тротуара на такой скорости, машина и сама взлетит, как птица. И, вращаясь, как потерявшая контроль ракета, влетит в стену какого-нибудь дома…

Удары прекратились. Машина, завизжав шинами, мелко завиляла из стороны в сторону, но все же выровнялась.

Стас открыл глаза.

Сжав руль – пальцы побелели, темно-синие ногти на их фоне были почти черными, – Бавори сверлила взглядом лобовое стекло. Сбросила скорость.

– Сволочь… Сволочь… Сволочь… Распоротой шее было тепло. Тепло от собственной крови. Но где-то сбоку. Ничего серьезно не задето. От такого не умирают.

– Вывести меня из себя решил? – Бавори улыбнулась. Снова повернулась к нему. Глаза расширились, словно она закапала в них по ампуле белладонны. – Нет, мальчик, не получится. Быстрой смерти захотел? Не дождешься. Будешь гнить в клетке. В маленькой клетке, скрючившись в три погибели. И каждый день я буду отрезать от тебя по кусочку и скармливать моей милой Карме. Ты ей понравишься.

Стас перестал закрываться плечом. Поерзал в кресле, усаживаясь удобнее.

В голове было пусто. И в эту пустоту лезли какие-то совершенно дурацкие мысли. Интересно, кто такая эта Карма? Собака?

Вряд ли… Эта спятившая сучка любит крупных зверей, парнокопытных. Но они мясо не едят…

Ах да, у нее же есть баскеры. Там были одни самцы, кажется. Но почему бы не быть и одной сучке? Для дома, для семьи…

Стас поежился.

И постарался говорить сладко. Сладко-сладко:

– Всю жизнь мечтал. Чтобы только я и две милые дамочки. Одна из которых с двумя улыбками. Нет, почему с двумя? Это в том старом клипе было две, а у нашей домохозяйки улыбок будет три…

У Бавори вырвался звук, похожий даже не на крик и не на вопль – какое-то рычание с всхлипом. Руки слетели с руля, метнулись к Стасу.

Но на этот раз Стас не отвернулся и не сжался. Смотрел на дорогу.

Где-то на востоке простокваша чуть расступилась и из нее вынырнуло солнце. Словно чтобы улыбнуться – на­последок…

И в его лучах впереди на дороге блеснули машины. На левых полосах замер какой-то старый грузовик, потертый и грязный. Справа, забравшись одним колесом на тротуар, легковая. Что-то белоснежное, сверкающее в розовых лучах солнца.

Левее грузовика разделительные бортики отрезали от встречной полосы. Справа у тротуара тоже не проскользнуть – автобусная остановка.

Бавори тоже заметила солнечные зайчики. Взглянула в лобовое стекло. Замерла.

Стас почти физически почувствовал, как она принимала решение. Заняться экзекуцией или управлять машиной. Несущейся точно на ту беленькую…

Глаза смотрели на дорогу, а скрюченные пальцы висели в воздухе, все еще тянулись к шее…

Затем ноги вжали тормоз, а руки рванулись на руль.

Вихляя и визжа покрышками, “итальянка” остановилась. В каких-то пяти метрах от бампера белоснежного “пежо”.

За лобовым стеклом виднелся лишь подголовник пассажирского кресла, зеркало заднего вида, а вместо руля и водителя – полоса из трех пластиковых прямоугольников. Большая планшетка, разложенная до предела и установленная прямо на приборный щиток, закрывала почти все лобовое стекло. То ли водитель читал новости, то ли смотрел что-то развлекательное. Ноль внимания. Кажется, даже не заметил, что чуть не погиб миг назад.

Бавори опять не то взвыла, не то зарычала. Рванула крышку бардачка, выдернула оттуда пистолет и вылетела из машины. Обежала капот “итальянки”, наискосок рванула к капоту “пежо”, обходя машину со стороны водителя. Левой рукой дернула дверцу, правой уже впихивая туда руку с пистолетом…

По ушам ударил грохот.

Бавори отбросило от машины. Снова грохот – и еще один невидимый удар ей в живот, от которого Бавори согнулась пополам. Упала.

В окне “пежо” планшетка пришла в движение. Ее очень аккуратно складывали. Наконец отложили на боковое сиденье, и показалось лицо и огромный лоб, переходящий в выбритый череп.

Из машины вылез Чистюля. Шагнул к Бавори. Вышиб пистолет из ее руки, потом, очень аккуратно, носком ноги перевернул ее с бока на спину.

Поглядел.

Наконец сунул свой пистолет куда-то под плащ. Осторожно пихнул Бавори носком, снова перевернул на живот, нагнулся и провел рукой по поясу ее кожаной куртки. Что-то нащупал и выщипнул из пояса, словно блоху.

А может, блоха и есть. Электронная.

Точно. Чистюля достал маленькую коробочку, в каких хранят маркеры, и что-то положил туда. И пошел наискосок, через дорогу к “итальянке”, заходя слева.

Забрался на водительское сиденье. Повеяло чем-то свежим и ягодным, какой-то северной ягодой.

– Чего дурака-то валял? Зачем злил ее так? Вы там, – Чистюля кивнул головой назад, – чуть на дом не налетели, как кобель на сучку… Боялся, что я не получил письма? Или думал, не успею – не найду? Зря. На Чистюлю можно рассчитывать…

Письмо? Какое еще письмо?

Стас молча глядел на Чистюлю.

Рассудок нашептывал, что стало только хуже – Чистюля ведь на Графа работает. А у Графа счетов к нему еще больше, чем у Бавори. Дело даже не в двух сожженных фермах. Граф начнет пытать, где секвенсор. А секвенсор…

Секвенсор теперь у “друзей” Арни. Но рассказать об этом Графу… Про разумную мартышку? Которая следит за новостями? Умеет пользоваться планшеткой? Обвела Крысолова вокруг пальца? И которая на самом-то деле командует всеми крысами Старого Города?..

Не поверят. Ни за что. И значит, стало только еще хуже. Потому что Чистюлю не доведешь до белого каления, как Бавори. Этот довезет к Графу. И там уж мало не покажется…

Но это – рассудок. А внутри, где-то на уровне живота, растягивался, исчезал тугой комок. И где-то за всеми этими рассуждениями крепло ощущение, что мир перестал быть пропастью, в которую можно только падать…

Почему-то Чистюля располагал к себе. По всему выходило, что сейчас он должен работать на Графа, но почему-то не верилось, что Чистюля потащит его к Графу.

Или хотелось, чтобы верилось?..

– Будешь? – Чистюля достал коробочку с жевательными подушечками.

Стас кивнул. Немного никотина синапсам не помешает. Плетутся, как лягушки, на которых два состава разгружали…

Попытался протянуть руку, но протянулись обе. В на­ручниках.

Чистюлю это не смутило. В его пальцах уже была не только коробочка с жевательными подушечками, но и что-то блестящее. Не то ключ, не то отмычка. Наручники упали вниз.

Чистюля вручил Стасу коробочку с жвачкой и кивнул вниз:

– Ноги вытяни.

Стас прижался к двери со своей стороны, развернулся, как мог, чтобы Чистюля достал и до скованных лодыжек.

Упали и вторые наручники. Стас наконец-то уселся нормально. Покрутил запястьями. Вытряхнул из коробочки пару подушечек.

Рот наполнился чудным ароматом той северной ягоды. А может, и не ягоды, может, это память плутует… Но хорошо.

То ли от этой свежести, то ли от никотина, но в голове посвежело. Еще бы понять, что в мире творится. На Графа Чистюля работает? И просто прикидывается добрячком, чтобы проще было выпытать про секвенсор?

Или свою игру ведет?

И еще – о каком письме речь…

Чистюля прищурился, разглядывая Стаса. И вдруг ухмыльнулся. Самым мальчишеским образом.

– Так это не твое письмо?.. Эх ты, дрессировщик! – Чистюля, ухмыляясь, помотал головой, словно не мог поверить. – Так вы что же, так и не вскрылись с этой мартышкой? Так до самого конца и не понял, кто это?

Сотрясаясь в беззвучном смехе, Чистюля опять помотал головой, отказываясь верить.

– Эх, Крысолов, Крысолов… Я-то решил, что ты все понял и вы с мартышкой вскрылись. Письмо-то было от твоего имени, твоей электронной подписью зашифровано…

Стас скрипнул зубами.

Черт возьми! Сволочная мартышка! Так вот почему планшетка норовила разрядиться, даже когда не работала! Как же, не работала… Стоило отлучиться – и Серый за ней, получается, все время сидел, когда мог?

Ну да. Вот отчего эти утренние слабости, когда приходилось его оставлять одного…

А он по сети ползал. Новости смотрел. Кому-то в Старом Городе приказы передавал. Личные файлы изучал. Письма рассылал…

Чистюля перестал скалиться. Сказал вдруг совершенно серьезно:

– Золотое у тебя сердце, Крысолов…

– Ну да! – тут же отозвался Стас. – Золотое. Как клю­чик… И хозяин у этого золотого сердца… Тоже как Буратино…

– Ладно, не прибедняйся. Я же знаю, отчего ты стал Крысоловом.

– Да?

– Да. Знаю я все про твоего Арни…

Стас открыл рот, но так ничего и не сказал.

– Ладно, расслабься… Не заложу. Ни Графу, ни кому еще… Стас наконец-то обрел дар речи.

– Откуда ты знаешь?

– А кому ты фургонами фрукты возил? Крысам, что ли? Это ты Рубаковым можешь рассказывать…

Ну да… Все верно. Фрукты.

А потом его Граф нанял. Дело было в Марго, но Граф наверняка не удержался и рассказал и кое-что еще. Или Чистюля сам из него незаметно выпытал всякие мелочи, которых ему не хватало для полной и окончательной классификации парня по кличке Крысолов. Наверняка Чистюля собирает инфу на всех более-менее значимых обитателей Старого Города…

Ну вот он и узнал. И про пожар, и про то, из-за чего вышла ссора, – про все. И про маленького гориллу, к которому сопливый Крысолов привязался так, будто это не зверь, а маленький человечек…

– Маленький человечек в шкуре чудовища… – пробормотал Чистюля.

Стас вздрогнул. Посмотрел на Чистюлю в упор.

– Да ладно… У меня самого девчонка такая… Девять лет… Никому не покажешь. Все мило улыбаются и сюсю­кают. И поскорее стараются забыть. Она молчит всегда, два слова в день если скажет, и то хорошо. Но глаза…

Чистюля отвернулся, уставился в окно левой дверцы.

Стас сообразил, что не может жевать. Вместо того чтобы двигаться – челюсти до боли стиснуты. Заставил себя расслабить мышцы.

Ага… Так вот почему он влез во все это. Работа работой, но не в ней дело. Даже после письма с предложением неплохо заработать никто не полезет в Старый Город, когда его штурмует армия и где хозяйничают модифицированные крысы…

Стоп.

– Подожди! А ты-то откуда все это знаешь? Ты с ними тоже пересекался? – Стас помолчал, борясь с собой, но все-таки не удержался: – Он тебя тоже использовал как-то?..

Чистюля ухмыльнулся:

– Да нет, Крысолов. Даже не мечтай. Это тебя можно вот так вот… Это ты у нас парень с золотым сердцем. А я так… Погулять вышел. У меня только третий глаз.

– Третий глаз?

– Да. Никогда не видел? На индийских картинках ри­суют. Как изнутри головы идет луч, обшаривает мир вокруг.

– Зрение помимо глаз…

– Да нет. Это для всяких кришнаитов, может, зрение… Зачем мне третий глаз для зрения, когда у меня для зрения и так уже два есть? Нет, третий глаз не для зрения. Для замечания.

Стас шумно втянул воздух. Издевается, гад! Метафоры у него, понимаешь, блин!

Умный, зараза… Пижон.

Но ведь просчитывает-то он все в самом деле здорово. С этим не поспоришь. Так что есть отчего пижонить…

Черт возьми! Да он же еще тогда, две недели назад все знал! Ну да, точно! Все знал еще тогда.

Кто-то вот за две недели ничего разглядеть не смог, а Чистюля уже тогда все знал. То-то он Серому подмигивал как старому знакомому.

Или все-таки врет? Пыль в глаза пускает, пижон?

– Врешь ты, Чистюля. Не бывает таких людей. Но Чистюля не обиделся.

– И людей не бывает, и зверей таких не бывает, – с самым согласным видом кивнул он. – Вообще никого нет… Думать надо, вот что. Думать, а не просто глазами хлопать. И учить матчасть. Учить матчасть надо, без этого никуда.

– Матчасть… Кстати про матчасть. Что такое Один Це? Один дефис Це.

– Это его так зовут?

– Да. Что это?

– Дикие люди… Знаешь, была такая Вторая мировая война? Сто лет назад, с вермахтом когда воевали. Так у них в штабе должности шли по индексам. Один Це – это старший офицер разведки.

Вот, значит, что такое 1-С… Вот откуда взялся Серый.

Точнее, для чего. Стас глядел в лобовое стекло, на укутанное в белесую муть небо.

Наверно, это должно было быть смешно, но почему-то смешно не было. 1-С… Военные биоинженеры были чернушные ребята, должно быть, раз так решили назвать зверюгу, созданную с повышенным уровнем интеллекта. Кодом вермахтовского штабного офицера.

Только жизнь та еще шутница. Уделала тех шутников-самоучек так, что мало не показалось. Им и в страшном сне не могло присниться, что Серый, их пробирочный 1-С, будет работать по специальности. Да не где-нибудь, а в центре Старого Города… То есть тогда еще Москвы…

Если и есть тут что-то забавное, то лишь то, что ничего удивительного во всем этом нет.

Тут даже не нужно большого ума, чтобы понять, как Серый убежал из военных лабораторий. Просто в какой-то момент перестал расти над собой и потихоньку стал “неудачным образцом”. С повышенной охраны его сняли. Но Серый-то и не думал становиться неудачным образцом. Наоборот. Просто стал умнее своих дрессировщиков. Вот и легко перехитрил их. И убежал…

Человек привык думать, что он умнее животных. Привык к этому на уровне мозжечка. И даже когда делает животное, которое должно стать умнее его самого, все равно. Без разницы. Старые стереотипы никуда не пропадают. Лишь отступают, но всегда готовы вернуться.

Это непривычно, даже как-то унизительно относиться к шерстяной зверюшке как к кому-то, кто умнее тебя. Гораздо умнее…

Немудрено, что Серый их одурачил…

Стас сморщился. Их! А какой дурак общался с Серым две недели – и так до самого конца и не понял, кто парадом командует?

А еще…

Стас почувствовал, что краснеет.

Если бы его обхитрил только Серый. Если бы только Серый… А Роммель?!

Крысолов, блин… Вот почему Роммель тогда спал рядышком с Серым, а не с липовым хозяином! Роммель-то ведь все знал. И просто играл. Будто подчиняется большому хозяину Крысолову. А сам, получается, все время умудрялся косить глазом на Серого. И Крысолов, этот великий дрес­сировщик, даже не заметил… Не заметил, что Роммель – крыса! – его вокруг пальца обвел. Как бычка-однолетку…

Тьфу!

Хотя…

Ведь, пожалуй, тогда… В ларьке, когда наконец-то затащили этот чертов секвенсор и присели отдохнуть… Чего Серый метался по комнате, словно места себе не находил? И глядел так странно…

Может быть, он… Как это Чистюля говорит – хотел “вскрыться”? Может такое быть?

Да нет, нет. Не надо судить его привычными мерками. Его разум куда жестче человеческого.

Не надо наступать второй раз на одни и те же грабли. Очень хотелось бы убедить себя, что внутри Серый добрый, белый и пушистый. И что ему, может быть, было даже противно использовать втемную еще более доброго, белого и пушистого Крысолова, такого глупенького и доверчивого…

Стас передернул плечами и выплюнул жвачку в дверной кармашек для мусора.

Так, а у этого 1-С еще же кто-то был, кажется… Он же называл. Как там…

– А Один А? – спросил Стас.

– Штабной офицер оперативного управления.

Штабные офицеры-наци, разведчики-наци… И Рубаков с этой доктриной Дёница. Который тоже наци. Весь свет на этих наци клином сошелся, что ли?..

Стоп. А если…

– Подожди-ка! – сказал Чистюля. – А у них там разве не одна мартышка заправляет?

– Что?..

– Я говорю, при чем тут Один А? У крыс что, не один шимпанзе командует?

– Теперь один. Братишка его умер… По крайней мере,

Он так сказал.

– Умер, значит… А, ну да. Правильно. – Чистюля вздохнул и покивал сам себе. – Секвенсор… Вот, значит, зачем…

– Зачем?

Чистюля выпрямился в кресле. И то ли движения его стали куда резче, то ли еще что-то изменилось, – только вдруг стало совершенно ясно, что разговор по душам окончен.

– Ну что, отошел? – спросил Чистюля. – Пришел в норму?

Блин, вот ведь зараза! Это, оказывается, психологическая поддержка была, а не разговор по душам?.. И ведь вытянул же, вытянул из той серой пропасти, которой казался мир.

Эх, это еще большой вопрос, у кого тут золотое сердце…

– Поедешь на этой черненькой сам или подвезти? – спросил Чистюля.

Стас окинул взглядом салон. Одному, на этой машине… Сейчас аромат этой странной северной ягоды выветрится, и возникнет опять запах кожаного салона, запах духов Бавори и ее тонких сигареток…

Стас передернул плечами.

– Подвези.

– Тогда пошли.

Они вылезли из машины Бавори.

Солнце уже опять скрылось за тучами. А сама простокваша будто бы сгустилась и потемнела. Начало мелко накрапывать. Даже не дождь, а какая-то водяная пыль.

Снова без просвета. И в небе, и вообще… Стас залез в “пежо” и захлопнул дверцу.

– Куда? – спросил Чистюля.

– Домой…

Хотя это уже не дом… Но там, по крайней мере, будут ждать личные гвардейцы…

– Нет! Подожди… – Стас вытащил из кармана телефон. Вызвал из памяти текстовые сообщения. Там было только одно. – В Пригород. Отель “Северный”. Номер шестьсот пять.

– Номер шестьсот пять… – пробурчал Чистюля. – Прямо на шестой этаж подвезти, что ли? – Покачал головой, ухмыляясь: – Да, я вижу, ты в норме…

* * *

Крысы и солдаты словно растворились где-то между кольцевой Старого Города и Пригородом.

Первые люди в форме встретились на въезде в севере-восточный сектор Пригорода. Маленький стандартный блок-пост на въезде. Скучающий постовой у входа – с “калашом” на шее и грустными-грустными глазами. Если бы не чистенькая форма и автомат – вылитый попрошайка…

А внутри Пригорода все было как всегда.

Речки дорогих легковушек, посреди которых острова двухэтажных “новгородцев”. Снующие по тротуарам люди, с головой провалившиеся в свои дела…

Чистюля свернул влево, затормозил. Отель “Северный” ощетинился в белое небо острыми башенками. И основной корпус, и боковые корпуса – узкие, но высокие, острые, ломаные…

Серые с синеватым отливом гранитные плиты облицовки.

Словно какой-то готический замок, а не респектабельный отель в лучшем секторе Пригорода. Арни с его любовью к рыцарям, драконам, подземельям и факелам, такой бы понравился…

Только Арни там, конечно же, быть не может.

Тогда что? Сумка, набитая драконьими шкурками?

Даже думать о них не хочется… Хотя, с другой стороны, пригодились бы. Надо бы Чистюле чего-нибудь подкинуть. Гуманизм хорошо, а денежные отношения надежнее.

– Подожди меня минут пять, ладно? – попросил Стас. Чистюля неопределенно пожал плечами. Он тоже рассматривал арки и шпили “Северного”.

– А что будет означать, если ты не вернешься? Что ваша милость изволили вляпаться в еще одну неприятность?

– Что наша милость сволочь и не пришла сказать спасибо, – ответил Стас.

– Ладно. Валяй. Жду пятнадцать минут.

Внутри отель тоже был готическим – никаких металлических трубок, никаких зеркальных поверхностей, никаких светоизлучающих потолков. Ничего модернового. Карминные ковровые дорожки, массивные панели из мореного дуба, тяжеловесные медные люстры, подернутые зеленоватой патиной.

И тишина…

Кажется, шестой. Да, вон бронзовая табличка и шестерка готическим шрифтом. Стас повернул от широкой спирали лестницы – интересно, падал ли кто-то в этот колодец посередине? так и притягивает взгляд, так и тянет заглянуть, свесившись туда… – и вышел в темноватый ко­ридор.

А может быть, там вовсе и не чемоданчик с драконьими шкурками?

Благодарность – это опять человеческие сопли. Но если у Серого никаких человеческих соплей нет? А только одна холодная логика?

Что нам подсказывает логика?

Что загнанных лошадей пристреливают. Отработал свое – и отправляйся с миром мять небесный пух. Зачем оставлять язык, который может наговорить много интересного? Нет человека – нет проблемы…

Вот и шестьсот пятый. Стас остановился, достал мобильный. Подкинул в руке… Может, это уже не столько телефон – сколько взрыватель? Что может быть надежнее того, когда жертва сама заявляет взрывчатке о своем прибытии и точной дистанции?..

Стас нахмурился и оглянулся. Кажется, откуда-то доносилась музыка – далекая, древняя, но чертовски знакомая. И цепляющая что-то внутри. Может быть, самая любимая из всех древних мелодий…

Слов не различить, слишком тихо, но подсознание достраивало обрывки мелодии, вырывало слова из памяти.

No one sings me lullabies, No one makes me close my eyes, So I throw the windows wide And call to you across the sky…

И почему-то всплыло лицо Марго.

Марго… Не такая уж она и девчонка.

Что, вообще, такое – этот возраст? Что он дает? Опыт?..

Ну, с опытом-то, кажется, только что разобрались, нет? Опытный дрессировщик, называется. А самого… Как новорожденного котенка с разъезжающимися лапами обвели вокруг пальца… И кто – кто, главное!

Ну Серый ладно. Черт с ним, мозгляком. Он для того и был сконструирован, чтобы размышлять категориями мелких пакостей и просчитывать все на десяток ходов впе­ред. Офицер разведки, блин…

Но не заметить, что Роммель слушался на самом деле не тебя, а его?! Это же надо быть последним…

Ладно, теперь-то что. Теперь это уже не имеет значения. Раньше надо было смотреть, а не глазами хлопать. А теперь… Взрослая Марго или не взрослая – это тоже не имеет никакого значения. Теперь.

После того что случилось на новой ферме, это уже не важно. Теперь к Марго не то что на расстояние невооруженного взгляда не подобраться – теперь ее даже не найти.

Хотя Граф держал масть в Пензе, держал крепко и все областные гэбэшники жевали его драконьи шкурки, но все-таки, все-таки. Всему есть пределы. Едва ли две сотни разбежавшихся тварей, запрещенных всеми конвенциями, легко сойдут ему с рук…

Так что без разницы, взрослая она или нет. Все равно ее теперь нет и не будет. Только и осталось тебе, Крысолов, что распахивать окна и кричать в небо. Белесое и равнодушное, как простокваша…

Стас вздохнул, сбросил оцепенение и дернул дверь – будь что будет!

Дверь легко распахнулась – была лишь прикрыта, язычок замка не держал ее. Стас шагнул внутрь…

И замер в проходе.

Музыка, последние аккорды, сладостные и печальные, как порывы ветра осенним закатом, шли отсюда. А на темно-коричневом диване, закинув ногу на ногу, сидела Марго.

На ее лице вспыхнула улыбка. Сначала просто радостная. Затем Марго чуть нахмурилась, и улыбка стала подозрительной. Словно и радоваться хочется – все к этому располагает! – но и опасение гложет, что этот праздник не твой, что вкралась какая-то ошибка и сейчас тебя погонят отсюда поганой метлой…

– Что ты на меня смотришь, будто привидение увидел? Стас прикрыл дверь в коридор. Не привидение, конечно, но…

– Нет, это даже забавно, – сказала Марго. – Можно подумать, будто это не ты сам меня сюда пригласил. Если ты сейчас скажешь, что то письмо, зашифрованное твоей личной подписью, было на самом деле не твое…

Письмо? Опять письмо? Зар-раза шерстяная! Бог из пробирки, блин…

– Я тебя убью, лодочник! – пообещала Марго.

Стас открыл было рот – хоть письмо и чужое, но, возможно, убивать здесь никого не придется, – но телефон в руке ожил трелью.

Стас поднес трубку к уху.

– Да.

– Мне кажется, – сказала трубка официальным голосом-шкуркой, – вы слишком несерьезно относитесь к своей жизни, Стас.

– Да?

– Да. Вам, наверно, кажется, что все обстоит прямо наоборот. Но вы ошибаетесь. Вы слишком серьезно относитесь к каждому отдельному шагу в вашей жизни. К каждому крошечному шажочку. И откладываете важные шаги, опасаясь что-то сделать не так. Словно это черновик, и будет еще одна жизнь, которую можно будет прожить начисто. Но другой жизни не будет. Живите этой. Пользуйтесь теми возможностями, которые вам подворачиваются. Ошибки могут быть. Но все мы делаем ошибки… Надеюсь, я угадал и с третьим письмом.

– А шел бы ты блох выкусывать! – от души пожелал Стас. – Умник…

Трубка помолчала, но связь не обрывалась.

– Сырой и холодный ветер. Унесся вдаль последний красный лист. Весна неизбежна, – сообщила трубка. Стас нахмурился. Какой, к черту, ветер! Какая весна…

А, это же помесь хайку с нижегородским! Сырой и холодный ветер. Унесся вдаль последний красный лист… Весна неизбежна. Стас усмехнулся. Да, действительно, это неопровержимое доказательство прихода солнечных деньков.

– Остряк… – буркнул Стас.

И потом – тихо, осторожно, совсем другим голосом, чтобы не расплескать все то, что хотелось передать:

– Спасибо.

– Тебе спасибо.

В трубке раздались гудки.

– Интересно ты общаешься с коллегами по бизнесу, – сказала Марго. – Что-то срочное?

– Нет… Уже нет.

Стас присел на диван. Ноги тут же налились такой тяжестью, словно неделю без передыха бегал. Хотя стоп, когда нормально спал-то в последний раз? Даже и не вспомнить…

Никуда не хотелось идти, ничего не хотелось делать. И веки…

– Точно ничего серьезного? – спросила Марго все еще напряженно.

– Точно… Меня куда больше занимает другое.

– Что? – Улыбка Марго вдруг почти закрылась, как цветок, испуганный приближением холодной ночи.

– Что кавалер из меня сейчас никакой. У дворового кота галантности больше. На ходу засну. А если и не засну, то буду откровенно тупить.

– Ах это… – Улыбка опять раскрылась. – Да, понимаю… Твои шерстяные друзья больше любят ночь… Ну и черт с ним. Я тоже больше люблю ночь. Значит, подождем, пока выспишься. Я никуда не спешу. – Марго опустила правую ногу на пол. Похлопала себя по коленям. – Ложись.

Взяла Стаса за плечи и притянула. Стас не сопротивлялся. Послушно наклонился вбок, лег щекой на ее колени…

Но так было неудобно. Тогда Стас перевернулся на спину, закинув ноги на широкий подлокотник дивана. И заглянул ей в глаза, уже не отрываясь на всякую ерунду.

– Закрывай глаза, полежи…

Стас послушно закрыл глаза.

На лицо легли легкие, чуть прохладные пальцы. Пробежали по щекам, по лбу, прошлись по волосам, снова вернулись на щеки… Запаха духов не было, и ее едва уловимый запах был таким же легким и нежным, как ее пальцы…

Стас открыл глаза.

– Что-то не так? Слишком костлявые коленки?

– Не без этого, – признал Стас. – Но не в этом дело.

– В чем же?

– Боюсь, теперь надолго я не засну…

Ее улыбка опять изменилась. Заиграла, как листва под тихим ветром. И что-то добавилось в глазах.

– Это хорошо… Но все же закрывай глаза. Пятнадцать минут, и будешь совсем другим человеком.

– Совсем-совсем?

– Не придирайся к словам. Закрывай глаза. Расслабься…

Она провела ладонью, прикрыв веки. Ее пальцы снова, едва касаясь, побежали по щекам, по лбу, по вискам.

Музыка, превратившаяся в едва слышные завывания ветра, пропала – и, закольцованная, вновь родилась писком сонара. Нежный писк стукнул раз. Второй. Третий…

Откуда-то издали, вывернувшись наизнанку в какой-то темной пещере, вынырнуло басистое эхо.

Но синтезатор не испугался и отозвался тихой капелью – и, в такт звенящим перестукам клавиш, кончики пальцев Марго на лбу.

Звуки, касания… Переплелись между собой, соткались в единое. Подхватили, укутали, вобрали в себя – и медленно, робко, нежно повлекли куда-то. Куда-то туда, где…