ГЛАВА 31.

В день травли чужой крысы все члены стаи относятся друг к другу раздраженно и недоверчиво. Там же

Жар сидел у костра нахохленный и злой. Челюсть у него опухла и ныла, даже цигарку смолить больно. После мизантропа не очень-то и хотелось, но больше делать было нечего — с руганью нарезать круги у входа парень устал. К тому же зловредные саврянские комары разделяли отвращение Алька к курению и с недовольным писком вились за пределами дымного кокона.

Путник относился к ожиданию куда спокойнее. Сначала листал маленькую пухлую книжицу в потертом переплете, потом достал из сумки перо с чернильницей и стал что-то дописывать в конце, чутко вскидывая голову на шум. Но тот приходил большей частью с реки, невидимой за деревьями, а не из пещер.

— В тайной службе, что ль, подвизаетесь? — без особого интереса спросил Жар, щелчком отправляя окурок в костер. Комары взвыли от восторга. — Отчет им кропаете?

— Нет, — рассеянно ответил путник на оба вопроса. — Это для себя. Ну и для Пристани, когда будет что показать.

— А чего строчите-то? — Подглядеть вор не пытался: все равно читать не умеет. Эх, Рыска ж сто раз предлагала научить… Если все обойдется, то непременно согласится! Сам попросит! Лишь бы обошлось…

— Наблюдения.

— Гляжу, много уже наблюли?

Крысолов усмехнулся.

— Это мои заметки о путничьем даре, — пояснил он. — Предположения, откуда он берется, размышления о его сути, смысле и цели. И… исключения.

— А Альк с Рыской у вас навроде крыс у лекаря? — прозорливо заметил Жар. — Сдохнут — значит, слишком густо снадобье заварил?

— У крыс нет выбора. А у твоих друзей — есть. И я не мешаю им его делать.

— Угу, только убить грозитесь, если ошибутся, — мрачно поддакнул вор, забывчиво хлопнувший по комару — и несчастной челюсти.

— Если бы ты видел то же, что и я, то предпочел бы пресечь саму возможность ошибки.

— А сейчас не боитесь?

— Боюсь, — со вздохом признал путник.

— Но верите в своего ученика? — предположил вор. — Что он все сделает правильно?

— Верить в Алька?! — Крысолов в шуточном ужасе закатил глаза. — Это все равно что верить в ураган, нашествие саранчи или лично Сашия. Я верю только, что он сделает. А дальше нам остается только молиться.

— Но что в них с Рыской такого особенного?

Путник отлистнул книжку на несколько страниц назад, задумчиво поглядел на разворот, не читая, а будто размышляя: просто не ответить или ответить и убить, чтоб никому не разболтал.

— Она не пытается подчинить себе «свечу» даже в мыслях. А он добровольно одалживает ей свой дар. Видно, поэтому их связка и обрела такую силу. Удача, как и птица, не любит сидеть в клетке. Сколь бы высоким ни был потолок, для свободного полета ей нужно небо. — Путник одобрительно двинул бровями, обмакнул перо в чернила и принялся записывать красивую мысль.

— И чего, такое впервые за всю историю Пристаней произошло? — не поверил Жар. — Все путники жадно вцеплялись в эту треклятую «свечу», а она так же яростно противилась?

— Нет. — По лицу Крысолова скользнула тень. — Не впервые. Думаешь, нам самим нравится терять учеников и друзей? Мы уже веками ломаем головы, как этого избежать.

— А что тогда мешает вам лепить путников-«свечей» по обоюдному согласию? Или боитесь, что такие ученики живо вас с трона скинут?

— Ты забываешь о еще одной заинтересованной стороне.

— Какой?

Путник молча положил перо между страницами и пробежался пальцами по бедру — будто маленькими шустрыми лапками.

* * *

На ночлег работники укладывались поздно, прежде в это время уже третьи сны глядели. Ветер уволок с острова дым, но тревожный запах остался. Гореть-то тут больше нечему, камыш — зелень одна, ивняк тоже в самом соку, от закатившегося уголька не займется. Да и откуда угли после сена? Пламя стеной стояло, а на его месте только два черных пятна осталось. Но поди объясни это свербящему внутри червячку.

Особенно неспокойно почему-то было Цыке. Уж он по-всякому ложился: и на спину, и лицом к костерку, и задом, но Саший продолжал щекотать его соломинкой. Попеременно вспоминались то лица побитых и обкорнанных саврян, когда их плот отпихивали от берега, то стоящая в воротах Фесся — зареванная, растрепанная, чем-то неуловимо на них похожая. Может, незаслуженной обидой на него, Цыку?

Батрак сердито ударил кулаком по скатанной в трубку безрукавке, заменявшей подушку. Не надо ему ни сена, ни тсарской милости, как-нибудь и так проживет! Лишь бы домой поскорее отпустили.

Мимо, насвистывая, прошел йожыгский возница. Рожа у него была довольнющая: до пожара, с милостивого разрешения знаменного, успел кинуть в телегу несколько охапок сена и прикрыть рогожкой, чтоб не разлеталось. Только оно и уцелело. Остальные глядели на мужичка кисло, с завистью, хотя пара-тройка тючков все равно бы их не утешила: вот целый стог — это да! Возница же радовался малому и в конце концов огреб-таки по шее, под предлогом: «Спать мешаешь, окаянный!».

Спустя лучину Цыка наконец начал задремывать, но тут его внезапно дернули за рукав.

— Чего? — вскинулся батрак, приняв неслышно подкравшегося человека за вора.

— Тихо ты, — шикнул Мих, и Цыка с изумлением заметил, что друг как будто вовсе не ложился. Или собраться успел, вплоть до объемистого мешка за плечами. — Уходить отсюда надо. Я нашел, где белокосые лодчонку в камыше спрятали, — чернобородый кивнул в ту сторону, — припасов в обозе хватанул — тех, хо-хо, что нам весь месяц не докладывали… Ты со мной?

— Ты что! — испугался Цыка. — Если поймают — повесят!

— Вот еще! Кто ж рабочую скотину вешать станет? Плетей дадут, и все.

— Тоже не мед…

— Паутиной замажешь — подживет.

— А кольца? — тряхнул рукой батрак. На тсарских харчах да работах он похудел, и железяка легко крутанулась на запястье. — По ним же сразу беглого признают!

— Я одного кузнеца поблизости знаю, расклепает.

— А толку? У тсеца же записано, где мы живем.

— Значит, не будем больше там жить.

— Да ты что! — Цыке показалось, что друг совсем рехнулся. — У меня жена, ребенок…

— Вернешься тайком и заберешь.

— А дом недостроенный, а скотина? Не, я не могу… — затряс головой батрак.

— Ты что, совсем дурак? — разозлился Мих. — Не понимаешь, чем пахнет?

Цыка потянул носом:

— Сеном горелым.

— Скоро мясом горелым запахнет! Неладное что-то знаменный мутит, будто нарочно нарывается. А караула почему-то не выставил. Только у самой переправы.

— А зачем еще где-то? Куда мы с острова денемся-то?

— Мы — никуда… А вот белокосые на нас, думаю, крепко осерчали.

— Так все по закону же! Остров наш, и сено нечего было жечь…

— По бумажному! — перебил Мих. — А по человеческому… — Чернобородый устало махнул рукой. — Ладно, пес с тобой. Один пойду. Не выдашь хоть?

— Да ну тебя! — Цыка напоказ отвернулся на другой бок.

— Ладно, бывай. — Мих с досадой хлопнул друга по плечу и отошел так же беззвучно, как и появился.

Батрак понял, что теперь точно до утра не заснет. Уходить, ишь ты! Бывшему наемнику легко говорить: вскинул мешок на плечо и все хозяйство с собой унес. А им, весчанам… Взгляд упал на сладко сопящего Колая. Вечно смеялись над ним, презирая за трусость и прикрывающее ее хвастовство. А выходит, и сам Цыка такой? Да нет, это ж разные вещи! Бояться даже по мелочи рискнуть — и тсарского приказа ослушаться!

Промаявшись еще с десяток щепок, батрак почуял, что его беспокойство дошло до Живота — прихватило. Проклиная про себя Сашия, он натянул башмаки и нарочно пошел не к ближним кустам, а в дальние, на другой стороне островка, чтобы проветрить голову. Там и воняло поменьше.

Караулов на этом берегу действительно не было, хотя батраку показалось, что тсецкие костры горят ярче обычного. Будто маяки. Поворачиваться к ним голым задом Цыка отчего-то постыдился, зашел поглубже в кусты — и башмак неожиданно увяз в рыхлой земле. Кротовина, что ли? Батрак раздвинул ветки, давая дорогу лунному свету. Да нет, тут, похоже, лопатой поработали. Клад?! Цыка там-сям ковырнул носком — неглубоко зарыли, что-то твердое прощупывается. Вот уже и забелело на дне ямки…

Батрак присел на корточки и копнул поглубже.

* * *

Без факела стало совсем худо. Пришлось брести почти на ощупь, даже плесень не везде росла. Плевуны, правда, больше не встречались: то ли уже улетели на охоту, то ли в этой части подземелья их не водилось. Зато развилок тут было столько, что Рыска почувствовала себя запутавшейся в мочалке блохой. Проще, кажется, взять кирку и продолбить колодец вверх.

Девушка наконец нашла одну из Райлезовых стрелок, свеженькую, беленькую, но Альк отрицательно качнул головой:

— Туда нам точно нельзя.

— Почему? Ловушку-то мы уже миновали!

— Сомневаюсь, что она здесь одна. Давай в соседний ход. Рыске захотелось заскулить от обиды, словно перед ее носом захлопнули найденную с таким трудом дверь. Ноги подкосились — опять это бесконечное блуждание впотьмах?!

— Альк, — виновато прошептала девушка, чувствуя себя настоящей — как там на воровском языке? — «тележкой», причем груженной камнями и с квадратными колесами. — Я очень-очень устала… И так пить хочу…

Саврянин, не рассердившись, сразу остановился.

— Я тоже. Давай передохнем. — Альк вытянул руку, нашаривая стену, и присел возле нее. Отцепил от пояса баклажку. — Только все не выпивай, неизвестно, сколько мы тут еще пробродим.

Рыска радостно вцепилась в воду и тут же выхлебала половину. Потом спохватилась, набрала полный рот, чтоб растянуть наслаждение и отмочить горло, и вернула баклажку. Альк сделал всего один глоток и повесил ее на место, попутно наткнувшись на оттопыренный карман.

— Есть хочешь?

Девушка с мычанием кивнула, поперхнувшись водой и чуть ее не выкашляв.

— На. — Саврянин вытащил краюху. Она изрядно помялась, но сейчас Рыска обрадовалась бы и горсти крошек.

— А ты?

Альк хотел отказаться, но при запахе хлеба желудок решил, что самое страшное уже позади, и требовательно заурчал. Девушка, не дожидаясь иного ответа, разломила краюху пополам.

От еды (хотя сколько ее там, Рыска бы сейчас и целую ковригу умяла!) на душе стало повеселее, а вот тело, наоборот, окончательно сдалось. За три дня погони ни Альк, ни Рыска толком не спали и даже не отдыхали, и чем дольше они сидели, слишком обессиленные, чтобы даже говорить, тем меньше хотелось вставать. Девушка как-то незаметно привалилась к саврянину боком, потом и голову ему на плечо опустила. Почувствовав, что подруга начинает обмякать, Альк тоже сдался, придержал ее рукой и лег. Рыска тут же свернулась клубочком, судорожно вжимаясь спиной в живот саврянина.

— Холодно-то как… — пробормотала она, не открывая глаз.

Вспомнилось, что разбойник говорил о «дружке», закоченевшем и умершем после ночи на этих камнях, но как-то вяло, неубедительно. Она же с Альком. Он не даст ей пропасть.

Саврянин, не ответив, крепче прижал ее к себе. Он тоже дрожал, но усталость оказалась сильнее холода и разума.

После непонятно скольких щепок муторного, ознобного полузабытья неожиданно стало чуть-чуть теплее. И еще чуть-чуть. Холод постепенно сменился прохладой, потом теплом и даже слабым жаром, будто под пуховым, хорошенько подоткнутым одеялом. Дрожь утихла, Рыска даже начала распрямляться, и хватка Алька ослабла. «Все-таки замерзли, — подумала девушка, скатываясь в сон, словно по ледяной горке: ни за что уже не зацепиться, как ни старайся. — Говорят же, что перед…».

Но ей было уже все равно.

* * *

Казалось бы — сколько там той Рыбки! Паром всего лучину идет. Правда, по прямой, идвижет его колесо с впряженным волом, а то и двумя.

Вскоре молец понял, почему савряне так почитают святого Трачнила. Стоило остановиться перевести дух, как река сносила бревно вниз и оттягивала к середине. Потом стемнело и вообще стало непонятно, где чей берег, — пока пророк, молитвенно сложив руки и закрыв глаза, взывал к отвлекшейся, видимо, Хольте, бревно успело крутануться на месте. А то и не раз.

Туго приходилось не только посланнику Богини — мимо, никем не управляемый, проплыл плот, на котором, связанные спиной к спине собственными отрезанными косами, сидели трое саврян. Пророк попытался обратиться к ним с проповедью о покаянии (ведь хороших людей Хольга так не накажет!), но получил на редкость богохульный ответ и оставил грешников Сашию. Времени осталось мало, надо успеть спасти тех, кто сам этого хочет.

Когда на реку окончательно легла тьма, а на веру мольца тень сомнения, впереди внезапно забрезжил огонь костра и надежды. Пророк с новыми силами ухватился за верный посох, и спустя пару лучин онемевшие ноги наконец уткнулись в дно. Оно оказалось пологим, до сухой земли оставалось шагов тридцать. Молец попытался встать и кувыркнулся с бревна, тут же уплывшего в сторону.

— Кто здесь?! — На шум из темноты вынырнул караульный с факелом. Вначале потрясенно попятился, увидев лохматое чудище, выбирающееся из воды, потом узнал ползущего на четвереньках пророка и разочарованно сплюнул:

— Опять ты!

— Хольга привела меня на эту землю, — важно ответствовал молец, опираясь на посох и наконец поднимаясь. — Значит, я ей здесь зачем-то понадобился!

— А нам ты на бычий корень не нужен! Проваливай отсюда, нечего людей своим бредом смущать!

Услышав разговор, к берегу подошли еще двое тсецов.

— С кем это ты тут? О, знакомая борода! — Пожилой вояка был настроен более добродушно: его мать всегда подкармливала нищих и убогих, «дабы Хольга не ниспослала нам такой же судьбы». Сам тсец в это не верил, но привык относиться к вечно толкущимся у крыльца блаженным со снисходительным сочувствием. — Ну, какие там вести от Богини? Скоро она, Лучезарная, нас осияет?

— Близок, близок час расплаты! — охотно поддакнул пророк. — Покайтесь до перекрестка, убийцы, ибо за ним поворотов уже не будет!

Караульный отчего-то вздрогнул и еще раздраженнее предложил:

— Надо знаменному сказать.

— Будить его из-за какого-то блаженного?

— Ага, блаженный — столько народу переполошил! Говорят, у него уже и в Саврии ученики есть, дурость-то куда заразнее ума!

— На переправу его вытолкать — и вся недолга, — предложил третий тсец, сонный и скучающий. — Пусть себе топает в Йожыг.

— Куда ж он пойдет-то среди ночи? — возразил пожилой. — Вон закоченел весь, трясется. Окочурится еще по дороге. Пусть хоть обсохнет у огонька.

Третьему тсецу, по большому счету, было все равно, и пророк враскорячку, будто между ногами у него до сих пор зажато бревно, заковылял к костру, что-то бубня под нос.

Караульный зло поглядел ему вслед и, опустив факел, внимательно всмотрелся и вслушался в темную реку.

* * *

До родного города косари добрались ох как не скоро. Связали их на совесть, а плот выдали совсем махонький, опасно раскачивающийся от каждого движения. Пришлось ждать, пока река сама не вынесет его на мелководье, а потом еще долго распутываться и брести прибрежным дремучим лесом, добавляя к синякам многочисленные царапины.

Зато уж когда добрались…

Ринтарскую переправу со сторожевой башни, конечно, сразу заметили. Как и то, что над ее постройкой трудится не только согнанное из весок мужичье, но и тсецы — в немалом количестве. Да еще Йожыг рядом, который, чуть что, столько же выставить может.

Наместник саврянского прибрежья был человеком разумным и осторожным. Он прекрасно понимал, к чему приведет самовольное решение проблемы, а посему спешно отправил гонца в столицу — что делать?! Остров и башня на нем — Саший с ними, перетерпим, если надо! Но пусть ринтарский тсарь объяснит — что он этим имеет в виду? Нарочно, что ли, нарывается? Так шиш ему: если первым ни с того ни с сего вызов бросит, свои же не поймут. Предыдущие годы тихими были, урожайными, и по тсарскому капризу расставаться с мирной, сытой жизнью ринтарцы не пожелают. Скорей самого старика скинут.

Но гонца ждали в лучшем случае к утру, а косари уже приплыли. И отправились прямиком на площадь, бить в вечевой колокол.

Не то чтобы косы имели для саврян священное или великое значение — стриглись и по болезни, и ради торговли (степняки почему-то не желали иметь дел с длинноволосыми купцами), и особо романтичные парни могли своей избраннице перевязанный косой букет подарить. Но лучше бы обозленные ринтарцы косарей голышом пустили: штаны-то снова надеть можно, а косы еще пять лет расти будут, напоминая о сегодняшнем позоре. Да и не поскачешь с голой задницей перед толпой, воодушевляя ее на месть, застыдишься. А тут — вот оно, наглядное доказательство ринтарской гнусности!

Особенно паршиво приходилось остриженному пареньку. Сынок столичного вельможи, по старинному обычаю отосланный на лето в веску («Чтоб холопы не смеялись, что их господин только покрикивать и умеет, а сам даже косу от серпа не отличит!»), он изо всех сил держался, чтоб не плакать, но лицо все равно было красное, а глаза опухшие. Такое унижение! И от кого — от ринтарского быдла!

Десятка сбивчивых слов, а пуще того — жалкого вида жертв вполне хватило, чтобы толпа поняла, что произошло. И взъярилась так, что ни наместник, ни стража уже ничего не смогли поделать.

* * *

Рыска проснулась от крика. Открыла глаза — и тут же зажмурилась: после плесени факел казался закатившимся в пещеру солнцем.

Стоило девушке шевельнуться, как теплое меховое одеяло начало сползать с нее, распадаясь на клочья и разбегаясь в стороны. Рыска спросонья попыталась его удержать, но оно упругими струйками просочилось сквозь пальцы, а когда девушка сообразила, что это, бояться было поздно — крысы рассеялись по темным углам.

— Ну вы даете, — только и смог выговорить Жар, стиснутый подругой в объятиях. — Я чуть не поседел — думал, они вас сожрали, одни головы из кучи торчали!

Рыска поежилась — от холода, а не отвращения. Спать в клубе крыс оказалось на удивление уютно: сотни живых, теплых, доверчиво льнущих телец, убаюкивающий гул маленьких быстрых сердечек. Сейчас девушка чувствовала себя как-то даже одиноко.

— Как ты нас нашел?

— Да уж пришлось потрудиться! — мигом надулся от гордости Жар, и Рыска поняла, что посеребрить ему голову не так-то просто. К поискам подруги вор подготовился куда обстоятельнее Алька: через плечо у него висела верная сумка, под мышкой зажат пучок смолистых палок. — Сначала ближнюю часть подземелья облазил, потом глубже стал забирать. — Жар хотел добавить «трупы нашел», но рассудил, что девушку вряд ли обрадует напоминание о ее злоключениях.

— Что, много времени прошло?

— За полночь давно, через три-четыре лучины уже светать начнет! Я там места не нахожу, а они тут дрыхнут! — снова распалился парень. Все живы, все целы, какое счастье! Теперь можно и ругаться. — Трудно было до выхода дойти, что ли?

— Мы заблудились, — виновато призналась Рыска. — Сели передохнуть и как-то нечаянно уснули. А ты сможешь обратную дорогу найти?

— Запросто! — залихватски пообещал вор. — Я, где раз прошел, уже нипочем не заплутаю. Что с Альком-то? Он в порядке?

Девушка обернулась. Белокосый лежал в странной скрюченной позе, почти уткнувшись носом в колени, и Рыска не сразу сообразила, что так спят крысы — не хватает только хвоста, чтоб положить подбородок.

— Альк, — негромко окликнула девушка, присев на корточки рядом с саврянином, — просыпайся!

— Зачем? — вяло отозвался тот, не открывая глаз.

— Жар пришел, он нас выведет!

— Я устал. — Голос звучал на удивление ровно; видно, Альк проснулся одновременно с Рыской.

— Ничего, я тоже еле глаза разлепила, а потом встала — и вроде хорошо, отдохнула немножко!

Саврянин промолчал, и Рыска поняла, что он имеет в виду совсем другую усталость.

— Альк! — уже с испугом потрясла она его за плечо. — Ну чего ты?

— Уходите.

— А ты?!

— Это лучший выход.

— Лучший выход вон там, третий поворот налево, потом второй направо и до тупика, а потом в расщелину сбоку, — показал рукой вор.

— Он там стоит?

— Кто?

— Да, — одновременно спросила Рыска и ответил Жар.

— Вот и отлично. — Альк свернулся еще плотнее. — И мечи мои заберите.

Вор поводил факелом, тревожа, но не пугая клубочки теней с точками-отсветами глаз, выжидательно устремленных на своего тсаря.

Рыске стало жутко. Она обхватила Алька и попыталась приподнять. Саврянин не сопротивлялся, однако и не шевельнулся навстречу, а силенок у девушки было маловато.

— Ну пожалуйста, вставай! Я не хочу хоронить тебя в овраге! — вырвалось у Рыски.

— Чего? — Как бы плохо ни было Альку, любопытство оказалось сильнее. — Почему именно в овраге?

— Ну… поговорка такая есть, — сбивчиво пояснила Рыска.

— Что-то я не слышал, — удивился Жар. — Какая?

Девушка отмахнулась. Объяснять было глупо и некогда.

— Давай я его ногой попинаю, — предложил вор и, не дожидаясь разрешения, потыкал Алька башмаком в спину.

— Что ты делаешь! — возмутилась Рыска, отпихивая приятеля. — Человек умирает, а ты издеваешься!

— Тем более. Ему уже все равно, а я удовольствие получу. — Вор сделал обманное движение, высунул из-за подруги ногу и пнул Алька еще раз, посильнее. — Должок, — злорадно пояснил он. — Сейчас еще и процентов отсыплю…

Саврянин, не выдержав такой щедрости, брыкнулся в ответ и смачно объяснил, какое удовольствие он сейчас доставит дорогому другу, чем и в какое место. После чего все-таки сел, отбросил за спину выбившиеся из кос пряди и протер глаза.

— Ты как? Видишь нас? — с беспокойством спросила девушка.

— Вижу… — Альк осмысленно перевел взгляд с Рыски на Жара и с отвращением добавил: — К сожалению.

— Все, хорош девчонку пугать! Подымайся давай! — Вор обошел саврянина, собираясь ухватить под мышки и поставить на ноги, но тот отмахнулся уже локтем, метко попав Жару в коленную чашечку. — Ой-ё-о-о… Слышь, Рысь, а он тебе правда так нужен?

— А тебе — нет?!

— Ну если хорошенько привязать к дереву и взять пучок розог…

— Выбирай попрочнее, как для себя. Потому что тебе они по итогу и достанутся. — Альк встал. Отдохнувшим он себя не чувствовал: голова кружилась, во рту пересохло, сердце колотилось как бешеное, вынуждая дышать в два раза чаще. Будто десять вешек без передышки пробежал — и еще столько же сможет, не чувствуя усталости, пока не рухнет замертво. Но друзьям удалось-таки его растормошить, и саврянин сообразил, что оставаться здесь действительно глупо. Подземелье большое, выходов у него много, выскользнуть отсюда мимо путника для крысы не составит труда.

Самого Крысолова Альк не жалел, но рядом был город.

Рыска, не догадываясь о мыслях саврянина, радостно ухватила его за руку. Жар, похоже, что-то почуял, но отложил разборки на потом. Запалив новый факел, вор уверенно двинулся по подземелью. Казалось, он даже все неровности пола умудрился запомнить и не глядя переступал через трещины и камни. Иногда, просто чтобы удостовериться, Жар подносил факел к стене и всякий раз находил пятна копоти — смыть ее гораздо труднее, чем мел, да и заметить непросто. Пятна отличались по размеру, форме и числу, и, хотя уловить систему Рыска не смогла, она явно была — вор шел как по нитке.

Дорога тем не менее оказалась долгой, трудной, и все молчали, сберегая силы. Одним длинным узким походом пришлось идти поодиночке, расцепив руки, и, когда Альк внезапно, уже на выходе, свернул в другую сторону, Рыска заметила это только чудом.

— Альк, ты куда?!

Пойманный за локоть саврянин вздрогнул всем телом и остановился.

— Не знаю. — Голос у него был какой-то отстраненный, словно во сне отвечает, а поутру и не вспомнит.

— Задумался?

— Нет…

Как можно задуматься и пойти не туда, следуя за кем-то, Рыска тоже не понимала. Скорее наоборот — нужный поворот проскочишь, по рассеянности увязавшись за случайным прохожим.

Жар вернулся, поднес факел ближе.

— Ничего себе! — охнул он. — Ты бы хоть глаза открыл, что ли!

— Я все вижу, — тем же неживым голосом возразил саврянин. Веки у него оставались плотно сомкнуты.

— А зачем тогда свернул?!

— Там тоже есть выход.

— Откуда ты знаешь?

— И там, — показал Альк.

Рыска с отчаянием уставилась на Жара. Вор, тоже струхнув, потряс белокосого за плечо:

— Открывай глаза, живо! Хорош чушь нести!

— Я оттуда пришел, — уверенно, даже с легкой обидой возразил саврянин, но все-таки подчинился.

— Ну где твой выход?!

Альк недоуменно уставился на голую стену. Потом перевел глаза вниз — на небольшую, с ладонь шириной, трещину. В ней что-то мелькнуло, но, пока Жар нагибался, исчезло.

Вор замер в неудобной и глупой позе: факел ярко осветил не только трещину, но и пол на три шага вокруг.

Крысы шли следом. Ненавязчиво так, не угрожающе. Просто шли. А сейчас вежливо остановились, ожидая, когда люди наговорятся и двинутся дальше.

Жар медленно выпрямился. Крыс поглотил сумрак, но слух продолжал ловить негромкое шебуршание и попискивание, прежде заглушаемое шагами.

— Ты можешь их прогнать?! — шепотом взмолилась девушка.

Альк покачал головой. Кажется, он даже не попробовал. Веки снова поползли вниз — но не от усталости, а за ненадобностью. Зачем судорожно вглядываться в темноту слабыми человеческими глазами, если можно с легкостью прозревать ее тысячами крысиных?

— Надо скорей выводить его отсюда. — Вор ухватил саврянина за вторую руку. — Авось на свежем воздухе ему полегчает.

Рыска почувствовала, что сама вот-вот свихнется, но двух безумцев на Жара было как-то многовато. Оставалось только закусить губу и, спотыкаясь от спешки, на пару с другом тащить Алька дальше, надеясь, что выход покажется раньше.

Раньше чего, они старались не думать.