ГЛАВА 8.

В ненастную погоду крысы делаются вялыми и сонными, отсиживаясь в глубине нор. Там же

По уму, следовало обойти «Очаг» по большой дуге, однако там осталось все имущество друзей. Вещи — Саший бы с ними, но без коров далеко (а главное, быстро!) все равно не уйдешь.

Пришлось рискнуть.

— И где? — мрачно спросил Альк, глядя на значительно оскудевшую коровязь. Теперь там стояли всего две коровы, рыжая и белая, с таким же теленком-сосунком. Заячьи бои закончились, гости разъехались.

— Может, хозяин в коровник перевел, — неуверенно предположил Жар. Сараев при «Очаге» не было.

— Нет, — отрезал видун. — Ждите здесь.

— А ты куда?

Саврянин, как всегда не отвечая и не проверяя, послушались ли его, направился к воротам.

Друзья переглянулись и — откуда только силы взялись! — кинулись за ним.

— Альк, погоди!!! Давай лучше…

Хлоп! Дверь, подло захлопнутая проклятущим саврянином, больно саданула Рыску по колену, а Жара по носу. Внутри кто-то возмущенно воскликнул — похоже, вышибала; грохнул об пол стул.

Вор, гнусаво матерясь в зажатый ладонью нос, подергал за ручку двери, но та не шелохнулась. По-видимому, от толчка упал на крюки запор — нарочно замыкаться, отрезая путь к отступлению, Альку не было резона.

— Если там опять сидит наместник… — в ужасе прошептала Рыска, закусывая ноготь.

Жар ударил дверь плечом, но только посадил на него еще один синяк. Бревенчатый забор в полтора человеческих роста пинать тем паче не имело смысла. При желании в «Очаге» можно было держать вражескую осаду, используя росшую во дворе ель как вышку.

Вор подпрыгнул, пытаясь достать до верха забора и подтянуться, но подточенная тяжелым днем ловкость ему изменила. Только в смоле испачкался — бревна оказались сосновые, свежие. Оставалось лишь прильнуть ухом к щели и молиться.

Вышибалу Альк просто отпихнул в сторону, рукой в лоб. С другим таким наглецом немедля завязалась бы драка, но страж разглядел гостя и изумленно отвесил челюсть: все были уверены, что на земных дорогах они этого саврянина уже не увидят.

— Ну? — поинтересовался белокосый беспокойник, обводя комнату тяжелым взглядом волка в овчарне.

В кормильне, где и без того было тихо и грустно (сегодня здесь не праздновали, а опохмелялись), стало очень тихо и грустно.

— Д-да, господин? — проблеял кормилец, машинально поднимая с ближайшего стола тарелку с недоеденной кашей и начиная с нажимом протирать ее полотенцем. Хозяин каши этого даже не заметил, тоже таращась на саврянина. — Ч-ч-чего изволите?

— Коровы наши — где?

— Ну, похоже… это… Боюсь, украли их, — с содроганием признался мужик.

Альк чуть сдвинул брови, и кормилец понял, что боится не напрасно.

— Кто?

— Да откуда ж мне знать, добрый человек? — залебезил мужик. — Вот только что глядел в окно — стоят, отвернулся — уже нету. Мы ж по закону за скотину отвечаем, только покуда хозяева в кормильне сидят, а чуть расплатились и вышли… Уж не обессудь, но тут вам не бесплатная коровязь на целый день…

— Кто? — холодно повторил Альк, удивительным образом вкладывая в это короткое слово все свое отношение к подобным законам и людям, за них прячущимся.

Кормилец с надеждой уставился на вышибалу. Тот отвел глаза: саврянин ему здорово не нравился и сам по себе (было в нем что-то звериное, хищное), и из-за бродящих по городу слухов. Может, сам уйдет, по-хорошему?

— Слушай, парень, не кипятись, — миролюбиво сказал вышибала, протянув руку к Альковому плечу, но белокосый так на нее поглядел, что она сама отдернулась. — Мы правда не знаем, кто твоих коров свел. Видели только, что по дороге на Рогатку, там завтра ярмарка будет. Если поспешишь и к утренним торгам успеешь, может, и отобьешь.

Альк сузил глаза, отчего тарелка как живая выскочила у кормильца из рук и ускакала под стол, чудом не разбившись. Вышибала обреченно потянулся к мечу.

— Козлы, — презрительно проронил саврянин, развернулся, откинул запор и вышел, оставив дверь нараспашку.

— Верно, совсем эти воры распоясались, — неискренне посетовал вышибала, не слишком стараясь, чтобы быстро удаляющийся Альк его услышал.

— Ужас, — поддакнул кормилец, тоже крепко сомневаясь, что белокосый имел в виду скотокрадов. Но ронять лицо не хотелось никому.

Комната наполнилась шумом, неестественно громким и жизнерадостным: все усиленно убеждали себя и соседей, что ничего особенного не произошло — ну зашел мужик, что-то спросил и вышел.

— Дверь-то прикрой, а то вечереет уже, холодом тянет.

Вышибала, поежившись, подчинился. Хотя ветерок был вполне себе теплым, приятным. Только грозой пах.

* * *

Капли падали на дорогу, как в тарелку с мукой, глубоко проваливаясь в пыль. Это вначале. Потом дождевой узор стал плотнее, пыль прибилась, а намокшая одежда стала липнуть к телу. Закатное солнце медной монеткой лежало на краю окоема, натянув тучи до самого носа, как пуховое одеяло.

— Вот сволочи! — заплетающимся языком ругался Жар. — Чтоб у них руки поотсыхали!

— А сам-то? — напомнил Альк, тяжело, неестественно ровно дыша — если позволить измотанному телу вести себя так, как ему хочется, оно сдастся вдвое быстрее.

— Я ж говорю — сволочи! У своих гребут!

— Надо было записку на седле оставить.

Жар сдавленно выматерился, на Алька в том числе.

— Хоть бы сумки оставили!

— На кой они тебе? Бриллиантами, что ль, набиты?

— Там вещи! — Вор заметно беспокоился: видать, действительно лишился чего-то ценного, а не просто изливал злость на последнюю Сашиеву каверзу.

— Какие?

— Нужные!

— Твоя девка сейчас рухнет.

— Не рухну! — обиженно возразила Рыска и тут же споткнулась. Жар сделал вялое бесполезное движение в ее сторону, Альк, напротив, брезгливо отстранился, чтобы падающая девушка не увлекла его за собой.

Рыска выровнялась сама, даже не заметив благородных и не очень порывов спутников. Те тоже мигом выкинули из головы этот эпизод: цела, и ладно. Все устали как собаки, долгая ровная ходьба помогла беглецам успокоиться, но в то же время вконец истощила силы.

— Все равно не догоним, — наконец здраво оценил ситуацию Альк. — Надо на ночлег становиться.

— Здесь?! — Жар так трагично обвел рукой завешенные моросью поля и перелески, что Рыска, несмотря на все невзгоды, не удержалась от слабого смешка. — Нам даже костер развести нечем! Сейчас солнце сядет, совсем околеем!

— Где-то поблизости жилье должно быть. — Саврянин вообще напоминал вчерашнего утопленника: распущенные волосы, мокрые и оттого кажущиеся серыми, белая, даже с легкой синевой кожа, бесцветные губы. Еще бы, босиком и без рубашки!

— У меня все деньги отобрали, — жалобно призналась девушка. — Без денег не пустят…

Жар, напротив, оживился:

— Что, правда близко?

Саврянин поежился:

— Может, уже вон за тем леском. Три к одному. Пять к одному — за следующим.

Ободренный вор ускорил шаг. Дождь тоже усилился, поняв, что жертвы, которых он собирался медленно, со вкусом пытать до утра, могут улизнуть.

Поселок оказался и не за первым леском, и не за вторым, а между ними, в стороне. Пока дошли по мокрой траве, в башмаках у Рыски и Жара захлюпало по самый верх.

Вор, не в силах больше терпеть измывательства природы, направился к первой же избе.

Альк приостановился, осмотрелся:

— Лучше б нам подальше пройти.

— Какая разница-то? Лишь бы крыша была. — Вор уверенно постучался.

Дверь распахнула дородная, встрепанная и раскрасневшаяся баба с ухватом наперевес. Изнутри так пахнуло теплом и свежими щами, что Рыска чуть не заскулила от голода, как бездомная собачонка.

— Кому там Саший спать не дает? — громко и зло поинтересовалась баба.

— Не дает, мерзавец! — с готовностью поддержал Жар. — Только на Хольгину да вашу милость и уповаем! Пустите переночевать, а? Мы люди мирные, не буяним, не храпим…

Баба заколебалась, опустила было ухват, но тут разглядела Алька.

— С белокосым не пущу, — отрезала она и решительно дернула на себя дверь. Закрыть не удалось — Жар подставил ногу.

— Да где ж у него косы-то? — попытался пошутить вор. — Патлы одни.

— Пшли, пшли вон, бродяги! — Баба неумолимо тыкнула в Жара ухватом, сгоняя с крыльца. — Идите к свиньям на постой проситесь, там вам самое место!

— Так мы туда и пришли, — огрызнулся вор, поняв, что дело глухо.

Дверь звучно захлопнулась. Рыска беспомощно обернулась к Альку, снова чувствуя острую вину за поведение соотечественницы, но тот лишь пожал плечами:

— Я же говорил, что в эту избу идти не стоит.

— А куда стоит? — Жар с досадой подумал, что без Алька найти ночлег было бы куда проще. Пусть бы саврянин, не дразня добрых людей, в стогу в поле переночевал — но Рыска, конечно, не согласится.

— Вон ту можно попробовать, — показал Альк.

— А мне вон та нравится, — робко заметила Рыска. — Где желтые цветы у ворот.

— Или эту, — согласился саврянин.

— Пошли! — Второй вариант приглянулся Жару больше, ибо был ближе.

На сей раз стучать пришлось дольше, настойчивее, но дверь все-таки открыли — невысокий щуплый мужичок, у ног которого увивалась такая же мелкая криволапая дворняжка черного цвета.

— Ы-ы-ы? — испуганно поинтересовался хозяин. Собачонка тявкнула куда членораздельней.

— Хозяин, пусти переночевать! — тоном «кошелек или жизнь!» гаркнул Жар.

Немой отчаянно замахал руками и замычал, пытаясь объяснить, что места нет и саврян он тоже не любит.

— А за денежку? — Жар потряс у него под носом тощим, но отчетливо позвякивающим кошелем.

Мужичок на миг замолк, что было единодушно принято за согласие, и озябшая троица ввалилась в избу, попросту сметя хозяина с дороги. Рыска вежливо закрыла за собой дверь.

В этом доме едой не пахло, но по крайней мере было тепло и сухо. Судя по грубо сколоченной мебели, немногочисленной утвари и полному отсутствию безделушек, немой жил один. Смирившись с незваными гостями, он жестами объяснил им, что лечь они могут на полу в кухне, а из еды в доме только вареная картошка, вон горшок дерюжкой укутан.

— А печку растопить можно? — Жар потрогал ее бок — едва теплый, вещи на такой до утра не высохнут.

Хозяин начал было объяснять, что дров мало, в доме и так душно, но глянул на Алька, осекся и уныло махнул рукой. Не то сжалился, не то подумал, что пусть лучше дрова горят, чем изба.

— И молока бы горячего, — неожиданно сказал саврянин, изрядно озадачив спутников — Альк и молоко сочетались примерно как волк и кочан капусты. — С медом и маслом.

Мужичок обреченно кивнул, взял с полки кувшин и полез в подпол.

— Просил бы уж варенухи, — чихнул Жар, возившийся в устье печи. Оттуда шел едкий вонючий дым, но потрескивания пламени пока не слышалось.

— Чудо, если у него хотя бы мед найдется… — Саврянин тяжело опустился на лавку, сложил руки на столе и уткнулся в них лбом.

Но нашелся и мед, и ярко-желтый кусок масла в плошке, и даже несколько луковиц от хозяйских щедрот. Сгрузив все на стол, мужичок вопросительно поглядел на Жара, и тот высыпал рядом содержимое кошеля — один мелкий сребр и куча медек.

— Хватит?

Повеселевший хозяин кивнул, сгреб монеты и ушел в комнату, задернув отгораживающую ее занавеску. Собачонка осталась, с надеждой принюхиваясь из-под лавки.

— Ты в порядке? — Жар ткнул Алька пальцем в выпирающий позвонок.

— Спать хочу, — проворчал саврянин, не поднимая головы. — Ты с печью разобрался?

— Да, горит.

— Запихни туда кувшин.

— Рыска уже ставит. — Вор сел рядом, ковырнул масло пальцем и сунул его в рот. — Ум-м-м, сладенькое!

Повторно снять пробу Жар не успел — Альк выбросил руку вперед и пришлепнул его ладонь на полпути к плошке.

— Ты тут не один.

— И что? Я за него заплатил, могу хоть все съесть! — запротестовал вор, пытаясь добраться до масла второй рукой, но та тоже угодила в плен.

— А откуда у тебя деньги? — спохватилась Рыска. Она прекрасно помнила, что стража не только прощупала каждую складку на одежде, но и башмаки перетряхнула.

— Да так, — рассеянно отозвался Жар. — Завалялись. Слушай, может, и картошку в печь поставить? Пусть погреется.

— Где завалялись?!

Альк снова подобрал руки под голову, повернул лицо к спутникам и злорадно сообщил:

— В чьем-то кармане по пути из города.

— Жар!!! Ты что, успел кого-то обокрасть?!

— Тихо ты! — цыкнул на нее вор, боязливо оглядываясь на занавеску. — Ну взял немножко… — (Грех было не взять, эти простофили на площади совсем за кошелями не следили!) — Потом верну, честное слово!

— Ты уже гитару вернул!

— Гитару я просто не успел. А теперь ее снова сперли, так что извините.

— Может, на ней лежит проклятие? — вкрадчиво предположил Альк, чей сарказм отогревался вместе с телом. — И коров сперли как раз из-за того, что на седле висела гитара?

Рыска с отчаянием подумала, что проклятие лежит на ней самой. Угораздило же связаться с этой парочкой!

— Я на ворованные деньги есть не буду! — Девушка решительно отодвинула плошку. Сильного впечатления это не произвело, потому что в масле уже зияла проколупанная Жаром дыра.

— Спать тоже? — уточнил Альк.

Рыска замялась. Дождик еще не закончился и, похоже, до утра не собирался. Мелкий-мелкий, а земля успела промокнуть даже под деревьями.

— И не стыдно тебе ему потакать?!

— Нет, — равнодушно ответил саврянин. — Я устал, замерз и проголодался. Пусть ворюга сам с Хольгой за грехи рассчитывается.

— Но если мы закроем на это глаза сейчас, то он и дальше будет воровать!

— Ну и что?

— Это плохо!

— От того, что ты из принципа околеешь в луже под забором, лучше не станет.

Рыска все-таки рискнула бы — но ноги не пожелали поддержать ее благое намерение по перевоспитанию друга. Желудок тоже протестующее ворчал, не понимая, почему его обделяют, если еда и ночлег оплачены из одного кошелька.

Альк снял крышку с горшка и вытащил большую, желтую, облепленную укропом картошину. Собачонка заскулила и положила лапку ему на колено, умильно заглядывая в глаза и виляя хвостиком. Ее вопросы морали тем более не тревожили, а картошечка пахла так вкусно!

Саврянин так поглядел на собачку, словно представлял ее на вертеле, с поджаристой корочкой. Но все-таки отломил и бросил псине кусок картошки, жадно пойманный на лету.

— Ты глянь, ест, — вяло удивился Альк. — Неизбалованная.

— Кому ее тут баловать-то? — Вор шутки ради предложил собачонке четвертушку лука. Та обиженно чихнула и отвернула морду.

«Я — падшая женщина!» — с отчаянием подумала Рыска, глядя, как Жар заискивающе ставит перед ней тарелку, а Альк придвигает масло обратно — разумеется, поближе к себе, а не угождая девушке. Правильно молец говорил: стоит раз оступиться, и покатишься по наклонной. Сначала — кража Милки, потом похищение видуна, потом присвоение коров, потом убийство, потом тюрьма, потом виселица (правда, ее молец упоминал как конечную точку падения, а не промежуточную), а потом Рыска действительно помрет где-нибудь под забором, в лохмотьях и язвах, отвергнутая и забытая всем белым светом… Нет, надо срочно собраться с духом и прервать этот порочный круг!

Девушка шмыгнула носом и, бесконечно себя презирая, вгрызлась в картофелину.

* * *

Телега скрипела то тише, то громче, и тогда все ездоки напрягались, готовые в любой момент соскочить и начать яростно браниться. Но сломанная ось, подлеченная пучком палок и веревочными опоясками (даже голова штаны рукой поддерживал), пока держалась. По-хорошему сидеть бы на телеге не стоило, но впереди уже виднелся город. Едва-едва виднелся россыпью алых точек в темноте. А в тсарском приказе говорилось: приехать. Увидят стражники, что работники рядом с телегой идут — мигом неладное почуют. Вот доберутся до места, отметятся у писаря, тихонечко лубки снимут и — «Вот напасть! Сломалась, проклятая! С чего бы это, а?». И пусть тсарь новую выдает.

Покуда переворачивали телегу и чинили ось, покуда чинили ее еще раз через пять вешек, а потом через семь — хотя тогда шли пешим ходом, — минуло и утро, и день, и даже вечер. Мужики устали, проголодались и наговорили о тсаре столько «хорошего», что Сашию полагалось утянуть его на небесные дороги живьем. Особенно зол был голова, безнадежно опоздавший на ярмарку. Придется теперь за ночлег в кормильне платить, иначе мука вконец отсыреет — с севера дул холодный, промозглый ветер, и все, кроме здоровяка Миха, ежились и постукивали зубами.

— Поди, дождь там идет, — уныло сказал Колай. — К завтрему и до нас доберется.

Ему никто не ответил — все и так было ясно.

— Паршивая весна выдалась, — продолжал нудеть весчанин, пытаясь хоть как-то скрасить затянувшуюся дорогу.

— Почему паршивая-то? — не выдержав такого поклепа, откликнулся голова. — Хорошая. Теплая.

— То-то и оно! — оживился при собеседнике Колай. — Даже яблоневый цвет заморозками не побило. Значит, жди их позже, когда пшеница выколосится, и тогда вообще без хлеба останемся. Ох, чует моя печенка, ждет нас новый год Крысы…

Голова суеверно отмахнулся:

— Да ну, в наших краях отродясь такого не бывало! В Саврии еще куда ни шло… да и то, это ж какие холода должны ударить, чтоб пшеница померзла?!

— Можно и не холода, — упрямо продолжал кликать воронов Колай. — Градом разок сыпануть, и готово. Дед рассказывал…

— Нам-то уже без разницы, — хмуро осадил его Цыка. — Какой бы ни был год, а для нас все равно Крыса.

Под днищем хрустнуло. Разговор оборвался. До городских ворот осталось всего шагов триста, ездоки уже видели подсвеченных факелами стражников. Те тоже глядели в сторону телеги — пока вряд ли разбирая в темноте, кто едет, но скрип далеко разносился по дороге.

— А все оттого, — злорадно ввернул молец, — что слишком много грехов на нее нагружено!

— Или слишком много святости, — огрызнулся Мих. — Чего ты вообще за нами увязался, Хольгин служка?

Молец подбоченился, выпятил бороденку.

— Видение мне было, — важно ответил он.

— Так они ж у тебя по три раза на неделю, — с досадой сказал голова. Похоже, к старости у мольца посыпалась черепица не только с молельни. Пора нового у наместника просить.

— Это особое, — возмутился молец, сверкая выкаченными глазами. — Не знамение, а повеление! Богиня Хольга избрала меня своим светочем, указующим путь во тьме людских прегрешений!

«Как путничьей крысой, что ли?» — завертелось на языке у головы, но так с него и не сошло. Ну его — полоумного злить!

— Отправила Она меня в мир, — продолжал молец, упиваясь собственной значимостью, — дабы нес я людям Ее слова, как пастырь в ночи бубенец перед овечьим стадом, отводя его от пропасти и волчьего леса!

Цыка с Михом переглянулись и сдавленно заперхали. В хуторском стаде бубенец вешали на столь же бородатого поводыря, который хоть и поумней овец будет, но, как ни крути, козел.

«Ну и слава Хольге, — с облегчением подумал голова. — Сама нас от этого помешанного избавила. Завтра же письмо наместнику настрочу…».

— Стой, кто идет? — лениво окрикнул стражник.

Мих рывком натянул поводья, и корова так же резко встала. Раздался оглушительный треск (стражники аж подскочили, выхватывая мечи из ножен), и телега просела на задок, раскорячив колеса. Батраки судорожно уцепились за борта, молец, не успев, повалился на спину, задрав тощие ноги.

— Вот напасть, — растерянно пробормотал голова, — сломалась! И с чего бы это?!

* * *

Альк был непривычно тих и задумчив. Сидел, сгорбившись над столом, и покручивал между ладонями дымящуюся кружку. Ладони грелись, молоко стыло.

— О чем вы говорили? — неожиданно спросил он, покосившись на Рыску.

— С кем? — растерялась девушка.

— С моим наставником. Прошлым вечером, возле «Очага».

— Ты видел? — Рыска съежилась, как щенок, застуканный с изжеванным хозяйским лаптем.

Саврянин презрительно искривил губы:

— Я знаю, что он за нами идет. И заметил, какая ты вернулась с улицы. Щеки красные, взгляд виноватый, постоянно оглядываешься, будто боишься, что за тобой кто-то увязался.

— Но ведь ты…

— Я же говорил: я быстро трезвею. И плохо пьянею. Так чего он тебе наговорил?

Рыска сбивчиво, постоянно опасаясь вспышки гнева, пересказала разговор с путником. Жар тоже с интересом прислушивался.

— Ага. — Альк отхлебнул молока, поморщился. Он с детства его терпеть не мог, но от простуды первейшее средство.

— И все? — не поверила девушка.

— Рыска, вот скажи, я дурак?

— Вообще — или в каком-то случае? — осторожно уточнила девушка.

— Давай я скажу! — с готовностью предложил Жар.

— Вообще, — проигнорировал его Альк.

— Если бы ты не признался, что он твой наставник, я бы сама догадалась, — проворчала Рыска себе под нос. У обоих вопросы, как ловушки посреди звериной тропы: и свернуть некуда, и подвоха вроде не видать, а со шкурой уже можно прощаться.

— Чего? — не расслышал саврянин, делая длинный — чтобы разом разделаться с этой пакостью — глоток.

— Нет, ты не дурак, — устало повысила голос девушка. — Ну и?

— Только дурак может убить кулаком корову, на которой ему еще ехать не меньше недели.

— Это ты к чему? — совсем запуталась Рыска.

— К тому, что моя злость ничего не изменит. А значит, нечего тратить на нее силы и коров.

Девушка чуть не выронила кружку от такого заявленьица.

— Совсем недавно тебя это не смущало!

— А я с тех пор еще больше поумнел, — криво ухмыльнулся Альк.

— Да, тебя по голове вчера хорошо-о-о приложили, — снова влез Жар. — Чудо, что не помер.

Саврянин поежился, потрогал ладонью — только почему-то не голову, а живот.

— Помер.

— Какой-то ты слишком прожорливый для беспокойника, — ехидно заметил вор, подчищая последним кусочком картошки плошку из-под масла.

— Ну умер бы, если б не превратился, — поправился Альк.

— И как?

— Страшно, — честно сказал саврянин.

— Грозная Хольга, злорадствующий Саший и все такое?

— Если бы. Там вообще ничего нет. Темнота — и все. — Альк мрачно уставился в опустевшую кружку.

— Откуда ты знаешь? — беспечно возразил Жар. — Ты ж все-таки не умер.

— Может, надо было еще немножко подождать? — поддержала его Рыска. — Зачем Богине открывать тебе Дверь, если ты не собирался в нее входить?

— Проверять мне что-то не захотелось, — огрызнулся Альк и встал, демонстративно обрывая разговор.

Пол в избе был дощатый, чисто выметенный, но его полезной для спины твердости Жар не оценил и, заглянув на печь, сволок с нее тулуп и шапку из неопределенно-бурого меха.

— Надо разрешения спросить… — заикнулась было Рыска, но тут из шапки выпорхнуло такое облако моли, что вор, не ожидавший нападения, с возгласом ужаса ее отбросил.

— Ты еще тулуп встряхни — может, мыши побегут, — посоветовал Альк.

Мыши не мыши, а пара тараканов по полу шмыгнула.

Разобравшись с постелью, Жар дунул на лучину, и в избе стало темно, как в захлопнутом сундуке. Вор на ощупь (ощупь слева с готовностью подвинулась, ощупь справа пнула его в ответ не то локтем, не то коленом) нашел свое место на полу и, как всегда, мгновенно уснул. Рыска ему жутко завидовала. У нее так легко провалиться в сон не получалось, хотя голова уже гудела как колокол, а в глаза словно песку насыпали.

Альк тоже не мог заснуть, но по другой, более обыденной причине.

— Кончай рыдать над своей загубленной судьбой! — не выдержал он.

— Я не рыдаю, — виновато прошептала Рыска, в очередной раз шмыгнув носом. — Я, кажется, простыла… и горло что-то саднит… хоть бы не разболеться к утру.

Альк рычаще выдохнул, и наступила тишина. Но девушку не покидало ощущение, что саврянин, приподнявшись на локте, продолжает на нее глядеть и о чем-то размышлять.

— Хочешь, подправлю дорожку? — Голос у видуна был странный, слегка напряженный, словно он сам не слишком верил в то, что предлагал.

— Какую? — Рыска тоже привстала, пытаясь разглядеть Алька, но к такой тьме и кошка не сумела бы приспособиться. Единственное окошко было наглухо закрыто ставнями.

— Твою. Чтоб не разболелась.

— А ты это можешь? Без крысы?

— Ты ж с лисой как-то справилась.

— Ну… Именно что как-то!

— Ты молодая здоровая девка, твои шансы заболеть пятьдесят на пятьдесят…

— Целых пятьдесят?! — испуганно перебила Рыска.

— Половина на половину, дур… очка! — в последний момент смягчил приговор Альк, что говорило о крайней заинтересованности в Рыскином согласии.

— А-а-а, — немного успокоилась девушка. Она-то уже успела вообразить, что утром проснется с воспалением легких и Хольга знает еще чего!

— Видун тоже может менять дороги, если вероятность достаточно высока: один к трем, один к пяти… Или хотя бы повысить шансы на нужный ему исход. Мой наставник как-то один к двенадцати повернул, — завистливо сообщил Альк.

— А ты?

— На тебя хватит, — отрезал саврянин, и так злясь, что наговорил лишнего.

— Ну давай, — неуверенно согласилась Рыска. — Надо на улицу выйти, да?

— Зачем?

— Чтоб никто не мешал. Тот путник, что к нам в веску приезжал, всегда в сторонку отходил.

— Погода влияет на судьбы людей куда больше, чем твои сопли. Немому мужику до них вообще дела нет, а это бревно мне не мешает.

Вор осуждающе всхрапнул. Заговорщики притихли.

— И… что я должна делать? — спросила Рыска щепку спустя.

— Молчать!!!

Девушка послушно сжала зубы. Стало слышно, как шелестит дождь и какая-то мелкая живность (но между печкой и Жаром Рыска чувствовала себя в безопасности), лает вдалеке собака да поскрипывает дерево за избой.

Потом шмыгнул носом уже Альк.

— Получилось, — прошептал он со смесью недоверия и восхищения. — Ну надо же.

— А что, могло не получиться? — встревожилась девушка.

— Обычно путникам не удается менять дороги друг друга, — нехотя признался саврянин.

— А раньше ты говорил, что крысы вообще не могут этого делать, только видят!

— И это тоже. — Памятливость весчанки Алька не шибко обрадовала. — Но сейчас-то я человек. Вот и решил попробовать, проверить.

— А что было бы, если бы не получилось? — настаивала Рыска, чуя какой-то подвох.

— Какая теперь разница-то? Лежи и радуйся.

Девушка прислушалась к себе.

— А ничего не поменялось, — разочарованно протянула она. — И нос у меня по-прежнему течет…

— Конечно. Где ты видела, чтоб простуда так сразу прошла? Спи давай. — Голос у саврянина снова стал уверенно-командным. — И постарайся не хлюпать хоть четверть лучины, пока я не засну.

— Хорошо, — пообещала Рыска, поверив Альку и тоже повеселев. Даже горло как будто меньше болеть стало.

Но теперь уже саврянину что-то не спалось. Он перевернулся на спину, заложил руки за голову и с досадой сказал:

— А тот косой так за мое убийство и не поплатился. Сидит небось опять в кормильне, пьет, веселится, хозяину глазки строит. И не достать его уже, далеко отъехали.

— Ничего, его Богиня накажет, — попыталась утешить видуна Рыска.

— Как? — скептически буркнул саврянин.

— Да уж придумает что-нибудь. Пожар нашлет, болезнь или невезение.

— Пфе! Я видал кучу подлецов и ублюдков, которые прожили долгую счастливую жизнь и померли в роскоши, ничуть не раскаявшись.

— Значит, Богиня давала им шанс исправиться! — с пылом подхватила Рыска. — И если они им не воспользовались, то в посмертье не найдут пути к Вечному Дому и будут вечно плутать по бездорожью!

— Тоже мне кара, — еще презрительнее фыркнул Альк. — Да кому он нужен, этот Дом?

— Как это — кому?! — священно возмутилась девушка. — Мне, например! Это место, где всегда тепло, цветут вишни и горит очаг, где тебя всегда ждут…

— Кто?

— Родители, дети, друзья…

— Нет, я имею в виду — кто ждет именно тебя?

Девушка растерянно почесала обстреканную крапивой щиколотку. С отцом она вообще-то не желала встречаться ни там, ни тут, мать сама ее избегала, детьми Рыска еще не обзавелась, а единственный друг, хвала Богине, пока пребывал на этом свете.

— Ну… дедушка, например, — осторожно предположила она.

— И что, он согласится провести с тобой вечность в этой идиллической избушке? Или все-таки предпочтет запереться в ней с омоложенной бабушкой, дабы наверстать последние двадцать лет вынужденно духовного общения?

— Почему у тебя каждый разговор на похабень какую-то сворачивает?!

— Это не похабень, а правда жизни. У большинства людей столько друзей и родичей, что они, видать, после смерти лопаются, по сотне домов разрываясь. А если каким-то чудом и соберутся под одной крышей, то через неделю перессорятся, через месяц передерутся, через год разобьются на вражеские лагеря и начнут воевать стенка на стенку, и ты сама плюнешь, соберешь вещи и уйдешь куда глаза глядят!

— Так ведь там будут не все, а только те, кто по-настоящему меня любил!

— О, у меня тоже один такой был! — обрадовался Альк. — Пес Бухлач. До того меня любил, что издох через неделю после того, как я в Пристань уехал. Вот и будем мы с ним сидеть на крыльце посмертной избушки, как два идиота, и выть на луну от тоски.

— Не будете, — с досадой возразила Рыска, — ты своей дороги тоже пока не выслужил!

— И не собираюсь. Лучше уж по бездорожью: новые места, новые знакомства, бабы, выпивка…

— Где? — спросонья встрепенулся Жар.

— На том свете, — любезно сообщил Альк. — Проводить?

Вор проворчал что-то невнятно-ругательное и перевернулся на другой бок.

— Да кто тебе наливать-то там будет?!

— Хорошо хоть насчет баб возражений нет.

— Есть! Это небесное тсарство, а не «курятник»!

— Ну куда-то же они из «курятника» попадают, — зевнув, справедливо заметил саврянин.

— Ты недавно ныл, что Богиня тебя вообще на порог не пустила, а теперь о загробных потаскухах мечтаешь!

— М-гы…

— Чего?

Но Альк уже спал.

* * *

Когда Румз Косой проснулся, за окном уже смеркалось. Званый ужин у судьи давно должен был начаться, но господин наместник запретил прерывать свой дневной сон. До чего же приятно неспешно ехать по улице, зная, что в этот момент судья и его гости сидят за накрытыми столами, вымученно улыбаясь и поддерживая светскую беседу, а про себя проклиная опоздавшего — слишком знатного, чтобы начинать без него. Румз и судья терпеть друг друга не могли, однако не пригласить наместника на прием было неприлично, а отказаться тем паче. Дипломатия, чтоб ее!

Румз откинул одеяло, на ощупь сунул ноги в мягкие кожаные тапочки и, позевывая и почесывая грудь, подошел к шкафу. Удачный денек выдался: и за разбойников награду назначать не нужно, разве что на могильщика потратиться, и от свидетелей избавился. Причем все по закону: покуда власти злодеев злодеями не объявили, нечего добрым людям на них с косами выходить. А то эдак все начнут самосуды устраивать вместо порядочного четвертования!

Тревожил только пропавший труп (а тюремщик клялся, что при нем саврянин доживал последнюю лучину), и стража проверяла выезжающие из города телеги особенно тщательно.

О сорвавшемся (в прямом смысле слова) повешении Румз еще не знал — присутствовать на казни он не пожелал, утомленный бессонной ночью, и, разобрав еще несколько дел, сразу после обеда отправился спать. Будить наместника никто не осмелился, и дурные вести остались ждать, когда он переступит порог комнаты.

А все-таки как-то странно себя путничья община повела. За полночи все разузнала и посыльного прислала. Обычно они запросы чуть ли не по месяцу рассматривают, покуда со всеми не спишутся, а тут такое демонстративное отречение. Видать, что-то с этим непутником нечисто…

Мысль мелькнула и пропала. Замок потряс такой вопль, что глуховатая посудомойка двумя этажами ниже вздрогнула и выронила тарелку.

Ворвавшийся в комнату слуга застал Румза стоящим на коленях возле шкафа. Господин наместник уже не вопил, а с глухим воем пропускал через пальцы ворох пестрых лохмотьев, в которых с огромным трудом угадывались парадные одеяния. Особенно досталось новому камзолу, пошитому специально ради сегодняшнего приема и так богато изукрашенному драгоценными каменьями, что вешалка гнулась под его весом. Несколько мелких сапфиров и изумрудов высыпались из открытого шкафа вместе с тряпьем, но даже навскидку было видно, что большая и лучшая часть камней бесследно исчезла.

Впрочем, не совсем бесследно.

Слуга поднес свечу ближе к столу, к опрокинутой на какой-то документ чернильнице, и увидел несколько переплетающихся цепочек следов, пересекающих столешницу и спускающихся по одной из ножек.