ГЛАВА 23.

Крысы любят играть друг с другом, хотя дружеские потасовки нередко оканчиваются царапинами и проплешинами. Там же

«Дрова» наконец занялись, и дым-туман сменился ровным солнечным жаром. Высохшая трава распрямилась, в ней зажурчали кузнечики, и загудели над цветами дикие пчелы. Ноги коров выжелтило пыльцой: всадники ехали по бездорожью, вдоль неизвестной речушки, почти сплошь заросшей тростниками. Гитара и котелок бренькали в лад.

— Но в саврянскую столицу… — нудел Жар. — Это ж далеко как!

Рыска молчала, хотя при мысли о стране, населенной одними Альками, ее прошибал холодный пот. Однако с ролью гонца девушка смирилась безропотно. Во-первых, цель наконец-то была правильной и по-сказочному героической, во-вторых, другой ей Хольга не предложила.

— Всего-то три-четыре дня от границы, если по прямой.

— А до границы сколько?

Альк козырьком приставил ладонь ко лбу, скользя взглядом по бликующей под солнцем воде. Речушка почти наверняка впадала в Рыбку, и саврянин как раз прикидывал, стоит ли держаться ее и дальше, не слишком ли петляет.

— Вряд ли больше. Может, уже завтра вечером к переправе подойдем.

— Так близко?! — вырвалось у Рыски.

— Вы договоритесь вначале, далеко или близко, а потом нойте.

— Я не ною, — поспешно возразила девушка. В детстве ей казалось, что Саврия находится на краю света, а то и за ним — какой свет такую дрянь вытерпит?! Впрочем, тогда для Рыски и Макополь чем-то сказочным был. А выяснилось — обычный грязный городишко, по сравнению с Зайцеградом чуть ли не веска. — Просто запуталась, где мы.

— Мы от границы далеко и не отходили, двигались вдоль нее, немного забирая к югу, — смягчился Альк. — От Мириных Шахт до Рыбки всего десяток вешек было. А отсюда с полсотни, не больше.

Рыска вспомнила, как вместе с мальчишками улюлюкала и выкрикивала дразнилки вслед проезжавшим через Приболотье белокосым, и в животе скрутился новый клубок страха.

— Нас в Саврии тоже камнями зашвыривать будут, да? — обреченно спросил она у Алька.

— Поменьше рот разевай, никто и не догадается, что ты ринтарка, — отмахнулся тот.

— А Жар?

— Мольцов, как и путников, в любой стране уважают. А если вдобавок блаженным прикинется, вообще прекрасно будет.

— Двое блаженных на компанию многовато будет, — не остался в долгу вор.

— Ничего, я как-нибудь попытаюсь вас уравновесить.

— Благослови тебя Хольга, убогий, — смиренно ответил Жар, осеняя его знаком Богини.

«Святость» оказалась куда лучшим оружием против ядовитого языка белокосого, чем попытки перещеголять его в острословии.

— Кончай ты эту несчастную Хольгу поминать! — не выдержал Альк. — Нашел корову отпущения.

— Да оно прилипчивое, как не знаю что, — со смешком признался вор. — Как целый день наблеешься: «Храни тебя Хольга, во имя Хольги, Хольга с тобой…», так потом само с языка слетает.

— Ты уже не в молельне, отвыкай.

— А образ?! — шуточно возмутился Жар. — Мне же и в Саврии мольца изображать придется!

— Изображай глухонемого мольца.

— Ы-ы-ы ы-ы ы-ы, — торжественно, легко переводимо возвестил вор, повторяя знак.

Альк махнул на него рукой, впервые на Рыскиной памяти оставив последнее слово не за собой. То ли настроение у него было благодушное, то ли у сплоченных общими невзгодами приятелей имелись привилегии по сравнению с нанятыми за сто златов попутчиками.

— Ты рад, что возвращаешься в Саврию? — спросила девушка, посчитав, что первое предположение более правдоподобное.

— Не знаю, — честно ответил белокосый. — Никогда не понимал этого идиотского стремления издохнуть на родине.

— Что ты, не говори так! — испугалась Рыска.

— А ты желаешь упокоиться исключительно в ринтарской землице? — Альк повернулся к девушке, прищурился, будто переводя на нее прицел заряженного ехидством арбалета. — Хотя правильнее было бы бросить тебя в Рыбку…

— Я про то, что ты помирать собрался!

— Все мы когда-нибудь умрем, — равнодушно пожал плечами саврянин. — А некоторые даже в муках.

— Но ведь не прямо сейчас!

— Откуда ты знаешь?

Рыска испуганно закрутила головой по сторонам, пытаясь понять, откуда подкрадывается беда.

— Перестань! Если говорить о смерти, то можно ее накликать.

— Какая жалость, что нельзя накликать, скажем, деньги, — саркастически посетовал белокосый.

— Альк, я серьезно! Ты что, уже не надеешься найти Райлеза?!

— Я надеюсь, — саврянин криво усмехнулся, — отвезти письмо до того, как он нас найдет.

* * *

На главной (она же единственная) площади Йожыга было необычайно людно, и народ все прибывал.

— Чего там? Убили кого? — испуганно допытывался пьяненький мужичок, хватая за рукава окружающих.

— Не, — сжалился над ним такой же красноносый и помятый, только пока трезвый. — Пророк в город пришел. Сейчас вещать будет.

— А-а-а, — разочарованно протянул мужичок, но остался поглазеть и послушать.

И без того худой, за недели странствий бывший приболотский молец высох, как посох, на который опирался. Нестриженая борода и нечесаные волосы космами торчали в стороны, ряса обтрепалась в махры, на босых, исцарапанных тернием ногах ярко желтели длинные ногти. Но уверенности в себе и своих речах у него только прибавилось. Еще бы, раньше весчане от него отмахивались, насмехались, заглушая глас Хольги, а теперь толпы народа ходят следом, заглядывают в рот, ловя каждое слово, молят заступиться за них перед Богиней… Поневоле поверишь в свою избранность.

Поблизости тревожно переминались стражники: если бы «пророк» хулил власти или подстрекал к беспорядкам, они давно отволокли бы его в тюрьму. Но молец не разменивался на мирскую суету. Его беспокоили только души, и он так дотошно следовал заповедям Хольги, наизусть цитируя священную книгу, что подкопаться к нему было сложнее, чем к самой Богине. Даже денег, что удивительно, не просил.

— Люди, покайтесь! — взывал пророк с такой глубокой убежденностью, что вера наполняла и чужие сердца. — Близок час расплаты за грехи ваши! Выйдут реки из берегов, дабы смыть с земли скверну, выползут твари ночные из нор и пожрут младенцев в колыбелях, дабы прервался род человеческий… Пока не поздно — одумайтесь! Отриньте дурное! Кто будет добр и бескорыстен, честен и трудолюбив, благочестив и богобоязнен, тот спасется! Злодеи же и предатели, лжецы, лентяи и воры в муках сгинут во мраке, а равнодушных пожрет бездорожье…

В молельне, возможно, это прочувственное воззвание не произвело бы такого впечатления, однако слухи, бежавшие впереди пророка, распахали и щедро унавозили почву для рассеваемых им слов. «А из Подзамка его наместник выставил! — шушукались в толпе. — Небось скрывают правду от народа…» — «И-и-и, это еще что! В Зайцеграде сама Хольга свой лик с висельного помоста явила и такое предсказание сделала, что только держись!» — «А в Голубином Крыле, слыхали? Крысы тамошнего наместника вместе с камзолом сожрали!» — «Тю, дура, эта сплетня давно плесенью поросла! И не в Крыле это было, а в том же Зайцеграде — видать, крепко на него Богиня прогневилась!» — «Да не врите, жив он! Мне сам начальник стражи вчера сказал!» — «Вот и я о том — скрывают правду!» — «Ой, лю-у-у-ди, а что я вам сейчас расскажу! Мой свояк гонец, он только лучину назад из Подзамка…».

Конечно, были в толпе и те, кто глядел на кликушество пророка как на представление с ряженым. Но делиться правдой с народом не собирались — все равно не поверят.

— Кого я вижу! — раздалось за плечом у путника.

Видеть окликнувший мог только затылок, но семи совместных лет в Пристани было достаточно, чтобы один с легкостью узнал спину, а другой голос.

— Добрый день, Райлез, — не оборачиваясь, безмятежно отозвался наставник. — Чего тебе надо?

Бывший путник, оскорбленный таким пренебрежением, схватил его за плечо, рывком развернул к себе и с вызовом заявил:

— Я вам… тебе больше не ученик!

— Верно, — благодушно отозвался путник, глядя на него как на забавную, хоть и кусачую козявку. — Ты мне теперь никто.

Лицо Райлеза исказила судорога, будто его пнули ниже пояса. Да, не ученик. Но и не равный. Даже не соратник. Просто видун, зачем-то прицепившийся на улице.

— Врешь, — с ненавистью прошипел он, отдергивая руку. — Ты ведь тоже его ищешь.

— С чего ты взял?

— Тебя ведь недаром прозвали… — Райлез сглотнул. Он тоже изменился, и тоже не в лучшую сторону: осунулся, зарос щетиной, зрачки даже в покое непрерывно расширяются и сжимаются. — …Крысоловом.

— Недаром, — спокойно согласился путник. — Но тебя это не касается. Оставь Алька в покое. Крыса не спасет тебя, а только усугубит безумие — особенно когда сдохнет и тебе понадобится новая. К тому же я все равно буду вынужден ее отобрать: Пристань лишила тебя права на «свечу».

— Ты не просишь его отпустить, — внезапно разухмылялся видун. — Значит, я прав.

— Я просто вижу, что это бесполезно. — Крысолов снова отвернулся к помосту. Увы, он слишком хорошо понимал, что произошло. Райлез в одночасье потерял все: крысу, путничье звание, полученное с таким трудом, уважение окружающих и любовь родственников — а с ней источник существования. И к сосущему чувству пустоты, как у лишенного выпивки пьянчуги — бичу всех «бывших», — добавилась навязчивая идея, что если он вернет «свечу», то вернется и все остальное. — Забавный мужичок. Вот почему, интересно, толпа так истово верит во всяку чушь? Он же не говорит ничего особенного. Просто стращает общими фразами, а люди уже сами накладывают их на действительность…

Райлез не поддержал перемены темы. Точнее, был уже неспособен воспринимать что-либо, кроме завладевшей его рассудком мании.

— Я докажу, что достоин быть путником, — лихорадочно пообещал он, переходя от бравады к мольбе. — Только помогите мне его поймать!

— А кто, по-твоему, путник? — заинтересованно глянул на него Крысолов. — Любой человек с крысой?

— Видун со «свечой», — поправил тот, слегка сбитый с толку. — И не любой, а лучший!

— Нет, Райлез, — разочарованно вздохнул наставник. — Именно человек. Стань для начала им — а потом, может, «свеча» тебе и не понадобится.

— Но вы же сами меня выбрали! — запальчиво напомнил видун. — Тогда, значит, было за что?!

— Было, — согласился Крысолов. — Но ты сломался. К сожалению.

— Ах вот, значит, как у вас это называется? — снова заскрипел зубами Райлез. — Сломался — и все, выкинуть на помойку?

— Отстранить, — невозмутимо поправил путник, продолжая любоваться ужимками «пророка». — Калечному тсецу тоже нечего делать в войске, согласись?

Райлез порывисто наклонился к уху путника и зашептал, ощутимо брызгая слюной:

— Вы же все равно его убьете. Так лучше отдайте мне! Я… я буду очень благодарен. Все что угодно. Деньги. Услуги. Любое… поручение.

— Лучше я его убью. — Крысолов, поморщившись, отстранился.

— Что, жалеете своего любимчика? Напрасно. Он сам подставился. Значит, хотел такой судьбы.

— Почему? — удивился наставник.

— Он же саврянин, — презрительно скривился Райлез. — Неужели он всерьез надеялся стать путником в Ринтаре?

— Мы не разделяем учеников ни по расе, ни по полу, — возразил Крысолов. — Нас интересует только дар — единый, как ниспославшая его Хольга.

— Да-да, конечно, — разухмылялся видун: «Так я тебе и поверил!».

Путник пожал плечами. Ему это было без разницы.

— Все-таки попытайся взять себя в руки, — искренне, хоть и без надежды на успех посоветовал он. — Увлекись чем-нибудь. Без разницы: разведением овец, резьбой по дереву, религией. Вон хоть к этому мольцу в ученики попросись, сейчас он и то разумнее тебя. По крайней мере, только живым головы дурит.

Намек на связь с падалыциками-гробокопателями — и откуда только Крысолов узнал? — окончательно вывел Райлеза из себя.

— А что еще мне оставалось делать?! — огрызнулся он. — С голоду подыхать?

— Альк же не подох. А все, что нас не убивает, делает нас сильнее. — Крысолов усмехнулся, вспомнив, как на это же поучение белокосый мигом парировал: «Или калеками». — Иди себе с миром, Райлез. Или ты и меня хочешь ножом в бок ткнуть?

Видун побелел от ярости.

— Я найду его раньше тебя, — срывающимся шепотом пообещал он и, стиснув кулаки, начал выбираться из толпы.

Путник с сожалением покосился ему вслед. Жаль — но не Райлеза, а что нет повода остановить его до того, как оный повод появится. А это, похоже, неизбежно.

* * *

До Рыбки спутники добрались без приключений. К обеду второго дня впереди показалась не только оторачивающая горизонт река, но и прибрежный город. Жар уже предвкушал пиво с раками (какая ж речка без раков, а город без кормильни?!), однако Альк внезапно закочевряжился и свернул с дороги вправо.

— А что это за город? — заоглядывалась Рыска.

— Йожыг. — Саврянин нахмурился. Когда он проезжал тут в прошлый раз, семь лет назад, от крепости оставалось только две башни, соединенные не столько стенами, сколько грудами щебня. Сейчас их снова было пять, пусть не слишком высоких. Разросся и поселок на берегу. Не то чтобы Алька огорчал расцвет соседской державы, но выглядел он как-то подозрительно. По слухам, еще три года назад строительные работы тут велись спустя рукава. А сейчас все города, через которые проезжала компания, будто норовили перещеголять друг друга оборками свежих стен. Лучше бы дороги замостили.

— Да ты что?! — Рыска приподнялась на стременах, чтобы лучше видеть. — Тот самый?

Жар тоже с интересом присмотрелся к «главному герою» любимых в детстве баек. Вживую Йожыг выглядел как тот дедок — маленький, сухонький, скрюченный, но бережно хранимое в сарае копье убеждает в честности его заслуг. Здесь в роли копья выступала крепость, грозно взиравшая на тот берег.

— Ну во-о-от, — разочарованно протянул вор. — А мы в него даже горло промочить не заедем…

— Из речки напьешься, — огрызнулся белокосый.

— Это ж не то…

— Напротив города в нее столько помоев сливают, что не сильно от вашего пива отличается.

— А нормально объяснить можешь, почему тебе туда не хочется? — с досадой спросил Жар.

— Могу, — проворчал Альк. — Не хочется.

Вор тяжко вздохнул, принимая ответ видуна.

— А как мы тогда через реку перебираться будем? Переправа-то от Йожыга налажена, в обход города к ней не подойти. Или что-то с войны поменялось?

— Не поменялось. Но на паром нам все равно нельзя. Это ж приграничье, тут тайной стражи больше, чем обычной, и досмотр на въезде-выезде такой, что даже крысе без тсарской грамоты не проскочить.

— И что же нам делать? — растерялась Рыска.

— Договоримся с кем-нибудь из местных рыбаков. Наверняка ж возят в обход закона, проходимцы. — Альк пришпорил корову.

Напротив Йожыга Рыбка была у́же всего — неудивительно, что тут крепость поставили (даже две, хотя саврянская отсюда была не видна). Чем дальше спутники от нее отъезжали, тем больше отдалялся противоположный берег. Совсем из виду, впрочем, не пропадал: не такая уж она и широкая, граничная река.

— Вплавь, наверное, запросто, — прикинул Жар. — Одежду с оружием на кучу плавника, и вперед.

Альк кивнул. Он в прошлый раз так и переправлялся. Не хотелось светиться перед досмотрщиками, хотя задерживать его тогда у них повода не было.

— А коровы? — тут же озаботилась Рыска.

— В крайнем случае здесь продадим, а там других купим.

— Жа-а-алко…

— Я же сказал, в крайнем. — Саврянин тоже не хотел связываться с обменом животных — и время потеряешь, и ехать на знакомой корове сподручнее, быстрее.

Позади остались две приречные вески, но Альк на них даже не посмотрел. Так близко от города все равно никто не возьмется, побоятся.

Наконец Йожыг скрылся за излучиной, и берега одичали. Редко-редко к воде тропка скатится, и та зачастую звериная. Коровы стали путаться в высокой траве, пришлось пустить их по мелководью.

— Ой, лодка! — заметила Рыска наполовину вытащенный на берег остов, похожий на обглоданный рыбий хребет и черный, как коряга-топляк.

— Угу, осталось весла найти, — пошутил Жар.

На голоса забрехала собака, и, обогнув ивняки, спутники увидели грубо сколоченную из бревнышек пристань, возле которой стояли две хорошие лодки — старая плоскодонка в серебристых брызгах чешуи и новехонькая, узкая, как щучка, только что просмоленная. Выше по склону неровными рядами росла репа. По ее чахлому и неухоженному виду было ясно, что хозяин приземистой, едва заметной с воды избушки живет не с этого.

Поднявшись к дому, спутники увидели хорошо утоптанный и огороженный дворик, почти весь занятый развешенными сетями. Под крышей в пять рядов сохла рыба, зияя выпотрошенным нутром с щепками-распорками. Псина зашлась еще пуще, готовая удавиться на цепи, но отпугнуть незваных гостей. Из избы вышел широкоплечий угрюмый мужик и с вызовом уставился на белокосого, будто не замечая остальных: чего, мол, привел стаю в мои бирючьи угодья?

— Через реку возишь? — без обиняков спросил Альк. — Трое всадников.

Рыбак даже не удивился, только долго, задумчиво жевал нижнюю губу, и без того толстую и отвислую, прежде чем назвать цену. Рыске она показалась огромной, но Альк, подумав, кивнул. С таким начнешь торговаться — вообще откажется везти, еще и заложит.

— Только… это, ночью, чтоб речная стража не заметила, — предупредил мужик, получив задаток и слегка смягчившись. — Если туман ляжет, вообще хорошо будет.

— Ночью так ночью, — согласился саврянин. — Куда подходить?

— Да прямо сюда, — показал рыбак на причал. — Как луна взойдет, так и отчалим. Только морды и копыта коровам тряпками обвяжите, чтоб не мычали и днище не долбили!

* * *

Смеркалось. Небо и вода постепенно перецветали из золота в пурпур, а тот в глубокую темную синь.

— Проклятое комарье! — Жар так хлопнул себя по щеке, что голова мотнулась. Комар, зараза, успел вспорхнуть мигом раньше. — Даже гнус у этих саврян вдвое паскудней нашего!

— Мы ж еще не переправились, — удивленно возразила Рыска, тоже искусанная с ног до головы. Мошкары у реки расплодилось столько, что берег казался затянутым дымкой. Не вся она жаждала кровушки, но даже безобидная мелочь доставляла кучу неудобств: лезла в глаза и рот, укропной крошкой сыпалась в котелок — девушка сначала вылавливала ее ложкой, потом сдалась. Наваристей будет.

— Ну и что? Видать, долетают. У-у-у, чешется как! Чисто змея ужалила. — Вор принялся ожесточенно скрестись, разрисовывая кожу красными полосами.

— Отсосать яд? — иронично предложил Альк, останавливаясь и переводя дыхание. В ожидании ужина саврянин разминался с мечами. Босиком и без рубашки — выстиранные в реке вещи сохли на рогатинах у костра. Клинки порхали так быстро и четко, что комары на белокосого сесть не успевали — рубились на подлете. Доставалось как будто даже тени саврянина, рассыпающейся в клочья и снова собирающейся после его атак.

Рыска заворожено наблюдала за действом. Лицо у Алька было сосредоточенно-застывшее, работало только тело — и как! Смотрела бы и смотрела, спохватываясь, когда на кипящей каше начинали лопаться пузыри, обжигая брызгами застывшую руку с ложкой.

— Спасибо, пока не надо, — вежливо отказался Жар. — Подожду, пока пониже не укусят.

— Если змея цапнет в корпус, то все уже бесполезно, — невозмутимо возразил саврянин. — Только добить, чтоб не мучился. — Альк развернулся и коварно атаковал куст орешника. Побеги-трехлетки ссекались, как лучины, даже без хруста. Саврянин только успевал уворачиваться от падающих макушек. Последним аккордом Альк перерубил центральный ствол толщиной с руку, трижды кряду. Один обрубок подкатился к самому костру, Жар хозяйственно его подобрал и подкинул в огонь.

— Пойди вон на той сосенке потренируйся, — посоветовал вор. — Она горит жарче.

Белокосый покосился на деревце, но решил его пощадить, не пачкать меч смолой.

— Лучше бы с кем-нибудь в паре поработать.

— Ну давай я тоже мечом помашу, — больше в шутку предложил вор, понимая, что его поединок с Альком очень быстро превратится в догонялки.

— С тобой мне неинтересно, — презрительно отбрил саврянин, но в обращенных к спутникам глазах внезапно вспыхнул интерес. — А вот с ней…

— Да ну тебя! — растерялась Рыска. — Я отродясь меча в руках не держала.

— Так подержи. — Саврянин бросил ей тот клинок, что покороче. Девушка даже не попыталась его поймать, и меч, жалобно зазвенев, упал на траву.

— Альк, я не умею… — Рыска все-таки подобрала оружие. Ого, она и не представляла, что эта штука такая тяжелая!

— Неважно. Становись в позицию.

— В какую?

Мужчина похабно ухмыльнулся. Дожидаться пояснений девушка не стала, неуклюже скопировала его позу: правая нога впереди, меч вертикально вверх.

— Руку согни. — Альк шагнул вперед и поправил ее стойку. — Вот так. И после каждого удара возвращай клинок в это положение.

— Зачем?

— Затем, что из него удобнее всего парировать.

— Чего?

— Отбиваться. Гляди, вот основная «звезда»: сверху слева, сверху справа, так же по ногам и тычок в живот. — Альк наметил пять ударов. — Повтори, а я покажу, как отвечать.

— У меня сейчас каша пригорит! — попыталась отвертеться девушка.

— Стоять. — Саврянин мечом загородил ей дорогу. — Жар, помешивай. А ты начинай.

— Я все равно ничего не запомнила!

— Сейчас поработаем, и запомнишь.

— Зачем?!

— Ты разве не хочешь доставить мне удовольствие?

— Не хочу!!!

— Тогда защищайся, не то доставлю силой. — Альк взмахнул клинком. В четверть обычной силы и скорости, но Рыска все равно ойкнула и коряво отмахнулась. Меч зазвенел и чуть не вывернулся из руки.

— Альк, не надо! Я боюсь!

— Чего?

— Ну… — Девушка замешкалась. Конечно, всерьез Альк бить ее не станет, а себя задеть не позволит. Страха перед оружием Рыска тоже не испытывала; убить, как оказалось, и косой можно, и голыми руками. Пришлось со стыдом признаться себе, что самый честный ответ: «Боюсь, что ты смеяться будешь!» Но Альк, разумеется, об этом не узнал.

— Представь, что ты героиня своей сказки, — посоветовал саврянин. — Которая направо-налево чудищ крошит.

— Сравнил! — обиженно возразила Рыска. — Она-то колдовать умела.

— Ты тоже умеешь. Давай, бей меня сюда. — Альк похлопал левой ладонью по правому плечу.

Девушка занесла меч и остановилась:

— А вдруг попаду?

— Не смеши. — Саврянин легко отвел ее неуклюжий удар. — Теперь в левое. Ага. В бедро.

— В какое?

— Какое тебе больше нравится.

Рыска с досадой ткнула его в живот. Попыталась, точнее. Но Альк вроде остался доволен.

— Поняла? — спросил он, когда девушка закончила «звезду».

— Нет!

— Отлично, теперь я нападаю.

Рыска обреченно подняла меч, жалея, что за ним нельзя спрятаться целиком. Но на деле все оказалось не так страшно. Сверху слева — сверху справа — снизу слева — снизу справа — выпад. Знай подставляй клинок, как показали.

Хуже стало, когда Альк принялся коварно менять порядок ударов, ускоряясь с каждой серией. Рыска запуталась, наделала ошибок и вообще перестала соображать, как что парируется.

Саврянин остановился, поморщился:

— Да не на меч смотри, а на меня!

— Как же я его тогда отбивать буду?

— Так и будешь. С тобой ведь я дерусь, а не меч. Ты должна не замечать, а предугадывать удары — по моему лицу, позе, движениям. Меч — это так, краем глаза. Ну и на слух.

— Это как?

— Если звякнуло — все в порядке. А вот если чавкнуло, надо срочно проверять у кого, — серьезно пояснил белокосый. — И чего ты к земле приросла? Двигайся! Когда все тело работает, и рукам сподручнее.

— Там каша не переварилась? — с надеждой покосилась на котелок девушка.

Жар попробовал и сплюнул:

— Середка еще жесткая.

Альк отошел на несколько шагов, поманил Рыску пальцем:

— Напади на меня с разбега.

«Саший с ним, — решила девушка, — потерплю. Скоро он наиграется, разочаруется и отвяжется». Она подняла меч и, стараясь не думать, как это выглядит со стороны, тупо бросилась на Алька, ожидая, что тот остановит ее клинок в клинок.

Но саврянин в последний момент гаденько ухмыльнулся и шагнул в сторону. Рыска проскочила мимо, споткнулась и грохнулась на землю. Хорошо хоть меч выпустить успела, и он отлетел далеко вперед.

— Ты как? — Жар кинулся к подруге и помог ей перевернуться. Падая, девушка выставила вперед руки и теперь тоскливо подвывала, изучая содранные ладони. — Ты, скотина, ногу ей подставил! Я видел!

— Ну подставил, — лениво согласился Альк, покачиваясь с носков на пятки и обратно. Меч в опущенной руке, напротив, оставался неподвижен, будто служил видуну подпоркой.

— А если б она на клинок напоролась?!

— Так не напоролась же. Эх ты, баечница, — презрительно бросил саврянин. — Только языком махать и умеешь. И чего тебе в родном коровнике не сиделось?

Рыска сердито отпихнула Жара и поднялась. Чудище в этой сказке точно было, и теперь ей действительно захотелось хорошенько треснуть его мечом. Пусть даже бесплодно.

— О! — восхитился Альк, глядя, как на него, насупившись и шмыгая носом, надвигается «отважная героиня». — Давай-давай, девка, разозлись как следует! Или ты годишься только на подстилку?

Жар кусал губы, сгорая от желания кинуться на мерзавца и намять ему бока. Но Рыска вроде бы уже и сама справлялась — хотя скалка в ее руке смотрелась бы уместнее, именно с такими лицами весчанские бабы гвоздили муженьков-забулдыг.

Альк по-прежнему без труда отбивался, а потом и перешел в нападение — не выходя, впрочем, за рамки ударов, которые показал девчонке. Сверху… сверху… снизу… сверху… Рыска пятилась, но не ошибалась, пока не осознала, что происходит. И тут же, разумеется, сбилась.

— Вот, уже намного лучше, — невозмутимо отметил Альк, опуская меч.

— Ну надо, — охнул Жар, — да ты прирожденная воительница!

— Прирожденная видунья, — ухмыльнулся саврянин. — Попробуем еще раз?

Но Рыска яростно замотала головой, посасывая сбитую в кровь костяшку. Пар она уже спустила, втрое потяжелевший меч тянул ноющую руку к земле, а такое внезапное и наглядное проявление дара здорово ее ошеломило.

— Ладно, на первый раз хватит, — смилостивился Альк, забирая меч. От саврянина резко пахло потом, левая коса расплелась, и волосы прилипли к мокрой спине, заставляя саврянина ежиться от каждого движения. — Эх, давно толком не тренировался, потерял форму…

Жар хотел сказать что-нибудь язвительное, но посмотрел на саврянина и передумал. Если такая форма была потерянной, то с найденной он, пожалуй, давил бы врагов одним мизинцем.

— Выходит, любой видун, даже наша Рыска, может запросто одолеть опытного воина? — Вор, спрятав кисть в рукав, снял котелок с огня. — Зачем тогда вообще учиться всяким мудреным махам, тренироваться потом по пять лучин на дню?

— Затем, вороватый ты наш, — саврянин по колено зашел в реку и принялся ополаскиваться, горстями плеская на себя воду, — что, прежде чем достать из-под нужного наперстка горошину, надо ее туда положить. Чем лучше путник сражается сам по себе, тем выше его шансы на победу и тем проще ими воспользоваться. Никого бы она не одолела, пусть вначале правильно меч держать научится. Да и чистой «звезды» в настоящем бою не бывает, это так, развлечение для новичков. Едва выучат — тут же воображают себя мастерами клинка. К тому же твоим противником может оказаться другой путник. — Альк вернулся к костру и принялся одеваться. — Эй, а где мой второй носок?

Тщательный поиск в траве под рогатинами ничего не дал.

— Он небось в костер упал и сгорел, — злился белокосый, — или ворюга его нарочно скинул.

— Вот еще! — Жар вроде бы засек краем глаза что-то такое, но сам вредительствовать не стал бы. Носок был дорогой, тонкий, купленный вместе с камзолом. Вспыхнул небось в момент. — Значит, судьба у тебя такая — босиком ходить.

— Что, ты и башмаки мои спалил?

— Да вон они стоят, отвяжись. Давайте лучше ужинать, у меня уже живот сводит! — Жар первым запустил ложку в котелок, до самого дна — и с возгласом омерзения поднял на ней что-то длинное, слизкое, собравшее на себя треть каши.

— О, мой носок! — обрадовался Альк.

Вор размахнулся, и мерзкая тряпка шмякнулась рядом с саврянином.

— Закрепить уже не мог нормально, придурок?!

— Да это ты его локтем сбил, когда кашеварил! — Альк отодвинулся: от носка шел горячий пар, расползалась крупяная гуща. — Ты глянь: откипятился, беленький стал…

— Нашел чему радоваться, — с досадой сказал Жар. — Что жрать-то теперь будем?

— А ты каши уже расхотел? Из-за какой-то тряпки?

Вор сглотнул слюну. В Рыскиных сказках герои варили похлебку даже из лаптей, и вполне себе съедобно получилось, но чтоб из носка!

— Если б он мой хотя бы был… — с сожалением проворчал он.

— Да, твой наверняка наваристей, — поддакнул Альк. Сам, впрочем, есть кашу тоже не стал, а мутить новую было уже некогда: на черной воде появился серебристый мазок луны.