ГЛАВА 9.

Крысы пробираются в повозки, корабельные трюмы и даже котомки, путешествуя вместе с людьми и расселяясь по всему свету. Там же

— Ы-ы-ы!

— М-м-м…

— Ы-ы-ы, ы!

— М-м… у-у-у…

Несколько щепок Рыска пыталась постичь смысл этих звуков, потом наконец догадалась открыть глаза и поняла, что хозяин избы безуспешно пытается растолкать лежащего с краю Жара.

С краю?! Рыска приподнялась на локте, заполошно шаря взглядом по полу.

— А где Альк?

Вор тоже сел, как от щелчка кнутом. Проклятый саврянин, до чего довел — от одного его имени сон прочь улетает, будто колодезной водой окатили!

Мужик, порядком разозленный «беседой» с нахальным гостем, изумленно глядел, как парень с девушкой лихорадочно перетряхивают тулуп, шапку и башмаки. Жар даже на четвереньках к печи подполз, заглянул под нее.

— Эй, тварь, ты там?!

Немой боязливо попятился. В подпечье и ребенок бы не поместился, к тому же половина ниши была заложена поленьями.

Рыска уже не на шутку перепугалась — а вдруг крыса собака придушила или хозяин походя пришиб и выкинул, не посчитав нужным сообщить об этом гостям?! — но тут дверь распахнулась и вошел Альк. Косы заплетены, подвернутые штаны в брызгах — видать, мыться ходил, а то и купаться. За ним вбежала собачонка, преданно виляя хвостиком.

— Как ты себя чувствуешь? — косо глянул на девушку саврянин.

Рыска, опешив от такой заботы, шмыгнула носом и с радостным изумлением обнаружила, что он вовсе не забит.

— А… да ничего вроде. — Девушка сглотнула. Горло тоже не болело, пересохло только.

— Может, и моим здоровьем поинтересуешься? — Жар плечом стер с носа пыльную паутину, чувствуя себя круглым дураком.

— Зачем? И так вижу, что не сдох. — Альк равнодушно переступил через его согнутую спину, без спросу снял с гвоздя хозяйское полотенце и вытер мокрое лицо, потом скомкал и бросил на лавку. Рыска поспешила подхватить его и повесить на место, заискивающе улыбнувшись хозяину. Тот не разделял ее дружелюбия и, видя, что гости более-менее пришли в себя, снова начал их выпроваживать, мыча и попеременно показывая на дверь, потом на свой висок и ладонью поперек шеи.

— Это у него голова болит, что ли? — Жар выпрямился, сердито показал саврянину кулак.

Альк ответил презрительным оскалом:

— Так, что хоть вешайся?

— Это он сейчас весчанского голову позовет, и тот нам по шее надает, — перевела более догадливая Рыска.

Немой радостно закивал и вдохновенно повторил пантомиму.

— А запасной голова у них есть? — поинтересовался саврянин.

Хозяин поумерил пыл, тем не менее продолжая неумолимо теснить гостей к выходу.

— Ладно-ладно, уже уходим! — поднял руки Жар. — А до Рогатки далеко?

Мужик на пальцах показал — десять лучин и еще пять.

— Эх, пролетели мы с торжищем, — тоскливо сказал вор. — Если б всю ночь шли…

— Что ж не шел? — Альк заглянул в горшок на столе, но новой картошки там, увы, не появилось.

— А ты?

— Это не мои коровы. И не мои торбы. Я вас просто сопровождаю.

— Ой, — спохватилась Рыска, — расписку-то у меня тоже отобрали! Она в кошеле вместе с деньгами лежала!

— Ха. — Саврянин, к огромному облегчению хозяина, наконец переступил порог. За ним вымелись и остальные неприятные гости. Собачонка, спохватившись, взъерошилась и сурово затявкала им вслед (правда, когда Альк оглянулся и пристально посмотрел ей в глаза, смутилась и спряталась за хозяином).

На улице оказалось не утро, а ближе к полудню. Облака так и не разошлись, но дождем больше не прыскали, и земля успела высохнуть. Северный ветер унес уже ставшую привычной жару, Рыске было зябковато даже в рубашке и штанах — особенно при виде бледного полуголого Алька с недовытертыми каплями воды на груди и плечах.

— Что — «ха»? — настороженно потребовал уточнений Жар.

— Это значит, что ваших проблем на одну больше, а моих — на одну меньше. — Саврянин вышел за калитку и уверенно повернул налево.

Бабки, судачившие на лавочке у общинного колодца, примолкли, как вспугнутые лягушки, но стоило компании чуть отойти, как за спиной снова раздалось оживленное «бур-бур-бур».

— Ничего себе грибочки! — Жар от возмущения перешел на подзабытый при Рыске жаргон. — Втюхал нам гнилое мочало, а сам шайкой прикрылся и в кусты?!

— А если бы вас уже после обналичивания ограбили, тоже я был бы виноват? — отбрехивался Альк вяло, не пытаясь оторваться от спутников.

— А кто нас с мышеловкой подставил?!

— А я вас просил туда соваться?

Разговор свернул в прежнюю колею, как Рыска уже знала — закольцованную.

— И что нам теперь делать? — жалобно спросила она, даже не пытаясь переспорить Алька.

Саврянин пару щепок шел молча, делая вид, что не замечает ее умоляющих глазищ и вообще их дороги совпадают совершенно случайно, потом смягчился:

— Идти в Рогатку. По-моему, это все-таки не лишено смысла. Вдруг воры не успеют продать коров за сегодня.

— А может, их вообще не туда погнали, — мрачно возразил Жар. — Мало ли кругом весок-торжищ…

— Туда, — уверенно сказал Альк. — И думаю, это вовсе не воры. Просто кормилец ткнул пальцем знакомому жулику — мол, хозяева этих уже не вернутся, продай да поделимся. А Рогатку я знаю, там за скот хорошую цену дают, потому что рядом лесопилки и песчаные карьеры. Надо ж на чем-то это добро вывозить.

Рыске стало чуть полегче. Цель была, надежда — тоже, а значит, все не так беспросветно. Еще бы солнышко выглянуло…

— Тебе не холодно? — осторожно спросила девушка у Алька.

Тот пожал плечами:

— Лето как лето. В Саврии и похолоднее бывает.

— Но это же не значит, что можно ходить в одних штанах!

— Предлагаешь их снять?

Рыска, не успокоившись, обратилась к другу:

— Жар, может, отдашь ему рубашку или кафтан?

— Вот еще! — взъерошился вор. — Ему ж тепло, сам сказал.

— Ничего ему не тепло, вон вся спина в гусиной коже!

— Пусть сам попросит. — Жар демонстративно застегнулся под самое горло.

— Успокойся, я твою вонючую рубашку и так не надену. — Альк шевельнул лопатками, пытаясь согнать предательские мурашки.

— Давай я тебе свою отдам, а сама Жарову возьму, — настаивала девушка. Не то чтобы она так радела о здоровье белокосого, но подозревала, что простуженный Альк будет еще гадостнее Алька здорового. Впрочем, главное, что бросать Рыску с Жаром он вроде не собирался. Девушка сама не понимала, на кой ей сдалась компания саврянина, но при всей Альковой непредсказуемости с ним было спокойнее. Пусть белокосый постоянно втравливал их в неприятности, но вытаскивал из них тоже он. Главное — подловить момент, когда первое и второе уравновесятся, и тогда уж расстаться навек!

Жару Рыскино предложение совсем не понравилось. Ясно, что оставить подружку нагишом он не сможет и придется раздеваться. Насмешливый взгляд саврянина поверх Рыскиной головы заставил вора стиснуть кулаки — похоже, Альк готов был согласиться, даже если и вправду не мерз. Но ответить не успел. Позади раздался приближающийся скрип, громкие веселые голоса, щелканье кнута и низкое, гортанное мыканье волов. Рыска и Жар машинально сдвинулись к обочине, Альк остался стоять, развернувшись лицом к двум приближающимся возам.

— Ну чего дорогу загородил, белокосый? — остановив волов, спокойно, но без особой приязни осведомился вожак, крупный мужчина в соломенной шляпе и ярко-зеленой рубахе, правивший первой упряжкой. На каждой телеге лежало несколько мешков и сидело по пять человек, все как на подбор: рослые, широкоплечие, бородатые, с толстопалыми мозолистыми руками.

— Подвези до Рогатки, добрый человек, — ровно сказал Альк, глядя вожаку в глаза. Тот так же уверенно и неспешно оценил саврянина, потом его компанию и лениво поинтересовался:

— А что нам с того будет?

— Охрана, — коротко ответил саврянин. — Путь долгий, лес глухой. Мало ли.

Мужики переглянулись — и обидно захохотали.

— Поди лучше к разбойникам наймись, от нас защищать, — посоветовал вожак, наклоняясь вбок и поднимая здоровенный топор на длинной изогнутой рукоятке.

Прочие мужики не остались в долгу, и обе телеги ощетинились лезвиями, как огромные стальные ежи. «Можно таких в сказку запустить, — машинально подумала Рыска. — А герою тогда копье надо, длинное и тонкое».

— Мы — потомственные лесорубы, — пояснил вожак. — К Хольгиному Пупу лес валить едем, тсарский подряд. Пшел с дороги, белокосый!

Рыска, не дожидаясь Алькова ответа, вцепилась ему в руку с одной стороны, Жар — с другой. Тело саврянина напряглось как струна, но вырываться он не стал. Лишь презрительно бросил:

— На кой вам топоры-то? Боднули разок, дерево и упало.

Мужики заворчали, как стадо разбуженных медведей. Один, самый обидчивый, даже привстал, собираясь перекинуть ногу через борт:

— Щас я эту крысу двухвостую…

— Сиди, — одернул его вожак, снова берясь за вожжи. — Нашел с кем связываться. Х-хо, пошли!

Волы послушно налегли на ярмо. Троице пришло посторониться: заступать им путь было все равно что катящемуся с горы валуну. Только и осталось сердито и обиженно провожать лесорубов взглядом.

— Эй, девчонка! — неожиданно окликнул Рыску возница со второй телеги. — А это не ты, случаем, третьего дня сказку с помоста травила? Про сиротку?

— Я, — зарделась девушка и, повинуясь наитию, выпустила Алька и поспешила за лесорубами.

— Молодец, — одобрил возница. — Я чуть живот не надорвал слушаючи. Хотел даже монетку кинуть, да, пока стоял, какая-то сволочь кошель срезать успела!

Теперь «польщено» потупился Жар.

— Что, правда та самая? — заинтересовался еще один мужик. — То-то гляжу — мордашка знакомая… Только тогда ты побойчее была, воробьем по помосту скакала!

Вожак тоже придержал волов и обернулся:

— Сказочница? — Взгляд лесоруба потеплел. — Хм… А вот сказочницу мы, может, и взяли бы. Дорога длинная, скучная…

— Так возьмите, дяденьки! — взмолилась обнадеженная девушка. — Я много еще всяких баек знаю! А вот он, — Рыска кивнула на Алька, — на гитаре играть умеет!

— Не умею, — огрызнулся саврянин, подходя, впрочем, поближе.

— Я же слышала!

— Ну тренькал в кормильне по пьяни… — нехотя, словно бы даже смущенно сознался Альк.

— Так умеет или нет? — подозрительно уточнил вожак.

— Умеет-умеет, просто стесняется!

— Не стесняюсь. — Саврянин набычился еще сильнее.

Жар его понимал: как же, отпрыск благородных кровей, мастер клинка и косы, без пяти щепок путник, а его соглашаются взять только потешником-струнощипом, в довесок к девчонке, и еще клянчить приходится!

— А этот, поди, песни поет? — ухмыльнулся лесоруб, переведя взгляд на вора.

— Добрые люди, — проникновенно сказал тот, прижимая руки к груди, — вы нас только подвезите, я вам еще и станцую! Позарез в Рогатку надо!

— Ладно, уговорили, — рассмеялся вожак. — Садитесь. Только если дорога в гору пойдет и волы встанут, слезете и толкать будете! И еды у нас в обрез. Девку еще покормим, а вы сами себе харч ищите.

Рыска, просияв, ухватилась за борт, и ее с хохотом подсадили в четыре руки. Жар вскочил сам, в ту же телегу, Альк в следующую. Уселся сзади, с самого краешку, но лесорубы все равно сдвинулись вперед, стремясь оставить между собой и саврянином как можно больше места. Впрочем, Альку это было только на руку.

* * *

На ярмарку голова не попал и следующим утром. Стражники, отсмеявшись над подвязанной поясами осью, проводили недотеп до места сбора — большого пустого амбара, обнесенного высоким забором. В обычное время там хранили строевой лес, пол был густо усыпан сухой корой и щепками. Встретивший весчан молодец в тсецкой шапке веселиться не стал, а страшно наорал на голову: мол, издеваться над батюшкой-тсарем удумали, да за такое вас всех в кандалы и на рудник! Пришлось отдать ему муку, чтоб смилостивился, а дождавшись рассвета, побегать по Макополю в поисках умельца, который быстренько заменил бы ось.

В обед, когда телега стала как новенькая, а кошель головы печально съежился, выяснилось, что молодец никакого отношения к приемке работников не имеет и был оставлен просто за сторожа. Поглумившись над доверчивыми весчанами, он вскинул на плечи дареную муку и до возвращения головы был таков.

Настоящий хозяин шапки, толстый добродушный тсец с седыми висками, об этой истории так и не узнал, а мрачность головы его не удивила — тут все такие были.

— Что, не хочется на родное тсарство батрачить? — весело упрекнул толстяк, роясь в бумагах. — Ага-ага… вижу. Мих, Викий и Колай. Кто тут есть кто?

Весчане нестройно назвались. Цыка замешкался, чуть не проговорившись.

— А этот, бородатый?

— Наш молец, господин. Увязался вот, отговорить не смогли… — залебезил голова, опасаясь, что ему всыплют еще и за этого, Хольгой стукнутого.

— Молец? — благосклонно глянул тсец. — Да еще доброволец? Ишь ты! Что ж, пускай едет, ремесло нужное — благословить там кого или отпеть.

— Отпеть?! — побледнел Колай. — Чего это вдруг — отпеть?

— Я — Хольгин посланник, — приосанился молец. — И пойду указанной Ею тропой, даже если она раскалена добела и усыпана терниями!

— А какие он проповеди читает — вообще заслушаетесь! — льстиво заверил голова чуток опешившего тсеца.

По счастью, молец посчитал ниже своего посланничьего достоинства тратить на них свое красноречие и умолк.

— Ишь ты, «отпеть», — продолжал бормотать Колай, — типун ему на язык! Надо ж было такое сказануть!

Цыку больше встревожило другое слово.

— А куда ехать-то? Нам говорили, в Макополе работать будем.

— Скоро узнаете, — уклончиво ответил тсец, выписывая голове бумагу, что люди, коровы и телега приняты в полном порядке. — Страна большая, крепкие руки везде нужны. Все, человече, иди, дальше не твоя забота!

Голова поклонился, сунул свернутую трубочкой расписку в рукав и коротко, неловко распрощался с весчанами — будто с уже чужими.

— Фессю мою проведай! — не сдержавшись, в последний миг окликнул его Цыка. — Скажи, что у меня все хорошо, пусть не тревожится!

— Проведаю, передам!

За воротами амбара голова стащил шапку и утер ею потный лоб.

— Что ж, хлев сгорел, зато и крыса с ним, — вслух подумал он. — Эй, пацан! Медьку хочешь? Покажи, где тут поблизости кормильня почище да подешевле!

* * *

Отрабатывать проезд языком оказалось очень весело, хоть и тяжело. К вечеру Рыска так устала, словно в огороде горбатилась. По счастью, Жар помогал, тоже байки травил, давая подружке передохнуть. Лесорубы при близком знакомстве оказались мужиками хорошими, простыми и добродушными. Они сами с удовольствием трепали языками, рассказывая о своих семьях и жизни, и, несмотря на первоначальные угрозы, в обед поделились со «сказочниками» немудреной снедью. Толкать увязшую в грязи телегу пришлось только один раз, и то лесорубы сами справились, со снисходительными усмешками оттеснив Рыску с Жаром в сторону.

Беспокоил девушку только Альк. Нет, с лесорубами он больше не заедался. И вообще никак себя не выказывал, что насторожило не только Рыску.

— Он у вас больной, что ли? — подозрительно спросил ее вожак на вечернем привале.

До темноты добраться до Рогатки не удалось, но друзей это не огорчило — рыночные ворота все равно откроются только утром. Если встать с последней звездой и резво прошагать оставшиеся пять-шесть вешек, то как раз к началу торгов успеют — выспавшимися, бодрыми хорошо из воров пыль выколачивать.

— А? — Рыска оглянулась. Альк сидел на отшибе, нахохлившись и как будто не замечая ходящих по поляне людей, хотя глаза у него были открыты. — Нет… Ну разве что на голову, — осторожно добавила девушка.

— Он и на возу так всю дорогу просидел, — присоединился к разговору возница со второй телеги. — Будто чучело, только губы иногда шевелятся и пальцы стискиваются.

— У него… неприятности, — уклончиво ответила девушка.

— Ладно, лишь бы не заразно было, — сплюнул вожак, отходя.

— Эй, сказочница, — окликнул девушку один из лесорубов, сваливая возле костра такую охапку хвороста, что хватило бы быка зажарить, — ты птицу щипать-потрошить умеешь? У нас тут пара курей припасена.

— Умею… — рассеянно отозвалась Рыска, не сводя глаз с бледной фигуры под деревом. — Сейчас, погодите щепочку!

Пока мужик вытряхивал из мешка возмущенно кудахчущих птиц и одним движением обрывал их протесты, девушка окунулась в сумрак на краю поляны. После жаркого, жгучего дыхания костра он показался особенно промозглым. И роса на траву уже выпала — или так с утра и не просохла.

— Альк!

Саврянин повернул голову, только когда Рыска дотронулась до его плеча. Оскалился:

— Чего тебе?

— Ты в порядке?

— Нет.

— А что случилось?

— Все. — Альк снова уставился в пустоту.

Девушка, неловко потоптавшись рядом, присела на корточки. От саврянина веяло холодом и отчуждением, как от гранитной глыбы. Зато и бояться-стесняться камня было как-то глупо.

— Пойдем к костру, а? — заискивающе предложила Рыска. — Лесорубы кулеш варят.

— Меня все равно не угостят.

— Я с вами поделюсь, — щедро пообещала девушка.

Альк покосился на костер. Жар вовсю балагурил с лесорубами, успев выклянчить у них краюху хлеба и кость от копченой свиной голяшки, покрошенной в варево. Мяса на ней почти не осталось, но погрызть вприкуску с хлебом тоже немалое удовольствие.

— С тобой поделюсь, — поправилась Рыска.

— Не надо. — Саврянин непроизвольно сглотнул и отвернулся.

— Ну хоть погреешься! — Ответа девушка не дождалась и, слегка раздосадованная, собралась уходить, но вместо этого неожиданно для самой себя спросила: — Слушай, а ты правда раньше… не убивал?

Альк едва заметно вздрогнул, словно Рыске удалось прочесть его мысли, но вместо прямого ответа сварливо сказал:

— А кого я, по-твоему, должен был убивать? И когда, где? В родительском замке? Или в Пристани? Может, по городским переулкам с дубиной промышлять?

— Ну для первого раза у тебя совсем неплохо вышло, — осторожно заметила девушка.

— Не у меня. — Саврянин резко встал и, не дожидаясь Рыски, пошел к костру.

* * *

Первое, что сделали новые хозяева, — наклепали каждому работнику по железному браслету на левую руку. Кольцо было топорное и увесистое, из плохого пористого металла, зато с оттиском ринтарского герба.

— Это вам вместо знака отличия, — пояснил тсецкий кузнец. — Гордитесь!

Цыка со смешанными чувствами покрутил на руке теплое еще кольцо. Хорошо хоть не ошейник надели. Тоже, если подумать, знак отличия — вопрос только, медаль на нем висит или цепь.

— Что ж, драться сподручней будет, — утешил себя Мих, сжимая и разжимая огромный кулачище. Вокруг засмеялись: такими без браслета приложить — перед глазами гербы закружатся.

Переметив работников (кольца избежал только молец, хотя он как раз набивался в «отличники», требуя «очистительных мук для грешной плоти»), начальство подобрело и отпустило их до утра погулять по городу. Не по доброте душевной, а, как понял Цыка из случайно подслушанного обрывка ругани, из-за чьего-то головотяпства, не обеспечившего новичков ни едой, ни ночлегом.

— А кто к рассвету не вернется — кольцо снимем, — пообещал пожилой тсец, грозно выкатив глаза, но все равно никого не напугав. Молодежь так и вовсе расхихикалась.

— Не расклепывая, — пояснил поигрывающий молотом кузнец, разом придав угрозе вес.

Присмиревшие мужики разошлись. У Миха с Цыкой было по горсти меди, и они решили отметить последний вольный день пирушкой, предусмотрительно отделив по нескольку монет и запрятав в лапти.

— Куда пойдем? В «Жареную белку»? — Батраки неплохо знали Макополь, часто ездили сюда с Сурком на рынок.

— Давай лучше в «Кота и кринку», там по вечерам девки пляшут. Гля! — Мих вздрогнул и толкнул Цыку в бок.

— И чего? — не понял батрак, подняв глаза на городскую стену, но ничего интересного там не заметив.

— Стены-то залатаны. И башенки новые насажены.

— Э… Ну да, — подтвердил Цыка.

Городские укрепления отстроили на совесть: тут тебе и высокие зубцы, за которыми можно спрятаться от вражеских стрел, и площадки для баллист или котлов со смолой — пока пустые. Кое-где еще стояли леса, но с виду надобности в них не было. Раньше батраки не обращали на это внимания — ну чинят и чинят, только глядеть надо, чтоб камень или шмат замазки на голову не упал, — а стройка, оказывается, шла полным ходом.

— А зачем тогда народ из весок выдернули, раз все уже готово?

— Повезут же куда-то. — Цыка попытался почесать под браслетом, но палец туда едва пролезал, пришлось подвигать самим кольцом. — Может, в столицу. Если Макополь к этому времени обновили, то ее тем более должны были. Ох, не нравится мне это…

— Вы чего там шепчетесь? — вмешался Колай. — Мне тоже интересно!

Цыка с Михом тоскливо покосились на увязавшегося за ними весчанина.

— Да так — городом любуемся.

Говорить с Колаем о чем-то серьезнее погоды батракам не хотелось. Опять начнет ныть, жаловаться на судьбу и предвещать всякие беды, а по делу — никакого толку. Ему бы к мольцу в служки, вот парочка бы вышла! И прогнать неловко, свой все-таки, и любой чужой в компании получше будет.

Одна надежда, что удастся споить и засунуть поглубже под стол.

* * *

Разговоры у костра постепенно умолкли. Рыска под осипла, да и слушать ее звонкий голосок устали, хотелось чего-нибудь поспокойнее. Кое-кто уже вытянулся на лежаке, но пока не спал, задумчиво глядел на ровное, уютное пламя.

Сытый и подобревший вожак благодушно окликнул Алька:

— Эй, саврянин, может, сыграешь? Или тебя вначале напоить надо?

— У меня гитары нет, — проворчал тот, еще глубже пряча руки под мышки.

— У нас есть! — Лесоруб с готовностью задрал мешковину на одном из возов и вытащил старенькую, облезшую и захватанную до мышиного цвета гитару.

Альк брезгливо принял ее за гриф. Положил на колени, тренькнул по струнам. Удивленно хмыкнул: звук оказался негромким, глуховатым, но чистым и приятным. Похожим на его голос, подумала Рыска.

Заинтересованный саврянин взялся за гитару всерьез, испытывая ее сложными аккордами и переборами, настраивая струны и одновременно разминая пальцы. Потом утвердительно кивнул — не слушателям, а гитаре — и запел:

Закатное солнце зовет за край окоема, Прельщая росписью яркой на облачных грядах: Послушай, парень, зачем тебе жить по-простому, Когда в этом мире полно ненайденных кладов? Когда в этом мире полно нехоженых тропок И девушек длинноволосых, с лукавым взглядом? Ты мог бы правителем стать и героем — мог бы, Чего ж ты цепляешься за этот домик с садом? Прочь, робость и жалость, взят посох, набита сума — Всем нам эта жажда дороги хоть раз да знакома. Но солнце садится быстро; приходят холод и тьма. И те, кто уйти не успел, остаются дома.

— А хорошо, — с таким же приятным изумлением, как у Алька при первых звуках гитары, заметил вожак. В голосе отчетливо сквозило: «Жаль, что саврянин, а то бы больше похвалили». — Давай еще че-нить!

Остальные лесорубы одобрительно загомонили. Рыска отвернулась, чтобы саврянин не увидел, как она сдавленно хихикает: лицо у Алька стало как у благородной дамы, которой домогаются десять простолюдинов, — и снизойти до них честь не позволяет, и деваться некуда, и, чего греха таить, лестно.

— Может, ты «Козу и медведя» знаешь? — с надеждой спросил возница.

Саврянин промолчал, но из-под его пальцев потекла бойкая незатейливая мелодия. Пели хором, прихлопывая и притопывая, даже у Рыски заново голос прорезался. Потом кто-то заказал «жалостливую, для души», потом, чтобы развеяться, завели частушки — сначала похабные, потом очень похабные, но все равно жутко смешные. Девушке даже на лучинку показалось, что она снова на хуторе, засиделась допоздна с батраками.

Наконец вожак спохватился, глянул на звезды и велел всем ложиться, напоследок щедро позволив сказочникам:

— Можете запасные покрывала взять, на возу лежат. И это… кулеш доешьте. Мы утром свежего сварим.

— Спасибо, дяденька! — Рыска была сыта, но мучилась угрызениями совести: Альк, как и говорил, есть из ее миски не стал, да и лесорубы тогда смотрели косо. Может, сейчас согласится? Девушка сняла котел с перекладины и поставила у ног Алька. Кулеша осталось немного, больше на стенках, чем на дне, но одному человеку должно хватить.

Саврянин отложил гитару, потянулся и с брезгливой гримасой, будто оказывая одолжение, взял протянутую Рыской ложку. Лесорубы один за другим засыпали, и над поляной зазвучал новый, куда менее мелодичный хор. Жар тоже подремывал сидя, но мужественно дожидался подружку.

Девушка выбрала и подбросила в костер несколько сучьев потолще, чтоб надолго хватило. Присыпала сверху мелкими, сразу занявшимися и ярко осветившими лица веточками.

— Альк, а откуда ты так хорошо знаешь наши песни?

— Какие это — ваши? — Саврянин отколупнул кусок уже остывшего и загустевшего варева.

— Ну про козу? И про время, которое заканчивается? — Рыска внезапно вспомнила, где впервые ее услышала. — Которую ты в зайцеградской кормильне пел?

— Про козу любой дурак с трех попыток подберет, а слова вы сами пели, я только первую строку «подал». — Альк придирчиво рассмотрел ложку и начал с показушной неохотой объедать с нее кулеш. — А про время — это как раз наша песня. Саврянская. Я ее только на ринтарский перевел.

— Неправда! — Рыска запнулась, поняв, что слова действительно немного отличались. Но музыка точно была та. — К нам в веску прошлой зимой менестрель приезжал, он ее пел.

— Ну, значит, переводили и до меня. Красивая же, правда?

— Да, но она о минувшей войне! — со священным ужасом воскликнула девушка. — Чудо, что наши мужики тебя еще до наместника не побили! Ты нарочно их разозлить хотел, да?

Альк от души рассмеялся, шкрябая ложкой по стенкам котла.

— Детка, ее сочинили еще в позапрошлом веке — один слегка сдвинутый философ, который писал толстые трактаты о смысле жизни, а на их полях — стихи и ноты. Так, между делом. Философ он, надо сказать, был паршивый, нудный и недалекий, но его сочинения сохранились до сих пор и почитаются великой ценностью. Именно из-за полей. Забавно, правда? Истории чхать на то, что ты полагаешь своим предназначением. Она, как сорока, тащит в гнездо все яркое, блестящее, необычное.

— Но напоминать людям о войне…

— Какой войне, Рысь? Где там о ней хоть одно слово? Эта песня о любви. Мужестве. Долге. Почему, интересно, людям нужна война, чтобы их оценить?

— Но он же уходит на войну! — уперлась девушка. Тот менестрель так и сказал: «А сейчас я исполню балладу в память о тех, кто не вернулся из битвы при Йожыге!» Правда, что песня не его, не сознался… — «Заплету я в клинок…».

— Он просто уходит, — терпеливо разъяснил Альк. — В никуда. Может, им родители жениться запрещают. Или она вообще чужая жена и завтра муж возвращается из похода. Может, он что-то натворил и подвергает близких опасности, оставаясь с ними. Может, она помирает от легочной гнили и он делит с ней последнюю ночь…

— Прекрати, — не выдержала Рыска. — Вечно ты все опаршивишь!

— Потому что воина романтична, а жизнь пошла и несправедлива?

— Нет! Война — это страшное горе, и равнять ее с простым уходом из дому…

— Верно — нельзя. Ведь на войну уходят будущими героями, без разницы, погибнут они или возвратятся с победой. Уверенными, что поступают правильно. Знающими, что их ждут, в них верят. Видящими цель: защитить свою семью, дом, огород и лужу под свинарником. Ты можешь сказать то же самое о себе?

Рыска поджала колени к груди, положила на них подбородок и уставилась в огонь. За эту неделю она вообще напрочь запуталась, что правильно, а что нет. Воровать неправильно? А если умираешь от голода и холода, но без денег всем на тебя, такого правильного и честного, плевать? Убивать неправильно? А если иначе убьют тебя? Ох, как же все-таки хорошо было на хуторе: что хозяин приказал, то и правильно. И цели такие близкие, понятные: пол вымыть, суп сварить…

Девушка тяжко вздохнула. Мучился ли подобным выбором древний саврянский философ? Или просто сидел, скучая, над никому не нужным трактатом, прихлебывал пиво и глядел в окошко?

— А кто про «закатное солнце» сочинил? — спросил Жар, все-таки слушавший вполуха их разговор. — Тоже какой-нибудь «не ушедший вовремя» ученый сморчок?

— Нет. — Альк разом поскучнел, бросил ложку в опустевший котел и пошел к возу за покрывалом.