12. Срезая углы.

«Люди часто говорят, что надо срезать угол. Ага, это то, чем я занимался в этих лесах все годы. Говоришь: „срезать“, а на самом деле получается самый сложный способ, как добраться до места. Одна из наиболее важных аксиом геометрии — и я очень серьезно к ней отношусь — сообщает нам, что кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая. Это очевидно, когда вы смотрите на карту. Однако так бывает, что срезая угол, ты тратишь больше времени. Но ведь нужно же еще и наслаждаться лесами, растущими между дорогами и тропами, по которым идут нормальные люди. Даже если заблудишься — не страшно. В конце концов, это все твой опыт, твой личный опыт». Вольф, пробирающийся через Каньо-Негро

В возрасте десяти лет я осознавала, что не хочу прожить всю свою жизнью в городе, где я росла, или вообще в любом другом городе. Более того, когда я покинула эти края в позднем подростковом возрасте, я поклялась, что никогда не буду жить в густонаселенном южном Онтарио, предпочитая северные леса, скалы и глубоководные озера канадского севера. Так что с поговоркой «Никогда не говори никогда», которая так и крутится в глубине моего сознания, я согласилась написать эту книгу в моем доме в Гамильтоне, промышленном городе со множеством зданий из красного кирпича, в перенаселенном сердце южно-центрального Онтарио. Большего отличия от Монтеверде, чем Гамильтон, не найти во всем мире. Но даже здесь, в городских джунглях, если вы блуждаете по бетонным дорожкам, все равно вы увидите зеленые глаза матери-природы, сияющие сквозь туманную дымку.

Когда в 1990 году я начала переписывать эти истории с диктофона, мысль о том, что мы с Вольфом в один прекрасный день превратим эту коллекцию воспоминаний в книгу, казалась весьма амбициозной. Мы часто шутили и смеялись по этому поводу. Мы, как две бабочки, летаем по саду, порой очень близко, даже чувствуем дуновение воздуха на своих крыльях от крыл друг друга. Но мы редко оказываемся на одном листочке надолго. Вообразить, что мы могли бы быть настолько дисциплинированными, чтобы вместе написать мемуары, было бы нереально. И хотя мы смеялись над этим, но именно возможность написания книги позволила моей матери отвечать на вопросы своих друзей, чего это ее дочь ежегодно летает в Коста-Рику. Ее вера в мою способность действительно завершить эту книгу была одновременно и ободряющей и обескураживающей.

На протяжении многих лет семейство Гиндонов привыкло к тому, что я хожу за Вольфом. Хотя в начале нашего проекта был период притирания. Однажды я приехала в дом Гиндонов в поисках Вольфа, который только что вернулся из очередного похода в лес. Он привыкал говорить в черную коробочку, а я пыталась ему внушить, что не надо вести запись своего рассказа рядом с водопадом, надо пожалеть все-таки бедного транскриптора, который едва мог разобрать его голос на фоне какофонии падающей воды.

Я вошла в дом и поздоровалась с Лаки и Бенито. Они смотрели на меня с выражением, которое можно описать как нечто среднее между раздражением и усталостью. Я спросила, что они думают о проекте — моем и Вольфа. Они тогда посмотрели на обеденный стол. Я с интересом последовала их примеру и увидела посреди стола наш драгоценный диктофон, как будто ждущий, подобно старому репродуктору в гостиной, что сейчас вокруг него соберется семья, и все будут слушать сводки с фронта.

Бенито покачал головой и, обратившись ко мне, ответил: «Как будто нам мало, когда папа здесь, что мы слушаем его с утра до ночи. А теперь он уходит в лес с диктофоном, который вы ему дали, и разговаривает там сам с собой. Потом он приносит его домой и говорит: „Эй, вы должны это послушать“. И вот теперь мы слушаем еще и его бормотание на ленте. Кей, я думаю, что ты, наверно, разбудила зверя».

Пока я собиралась с мыслями, как на это ответить, — то ли мне извиниться, то ли выступить в защиту своей идеи — как Лаки и Бенито разразились типичным для семейства Гиндонов хохотом. Его звук для меня является такой же характерной для Монтеверде частью, как и печальный крик кетцаля или далекий крик обезьяны-ревуна. Семья Вольфа была рада мне и терпела мое вторжение в их жизнь, возможно, полагая, как полагали и мы с Вольфом, что мы никогда не сможем закончить книгу и рассказать читающей публике об их жизни.

Годы шли, кипа расшифрованных страниц росла, и я начала по-настоящему понимать, что это мой долг. Я просто обязана закончить этот проект. В первые годы нового тысячелетия я заметила, что здоровье и дух Вольфа слегка пошли на спад. Тогда я действительно почувствовала, что часы тикают. Но я боялась начать, ошеломленная грандиозностью задачи и ощущая собственную неуверенность в том, что смогу правдиво изложить историю жизни Вольфа. К 2002 году, когда у Вольфа начались боли в суставах колен, когда ходить ему стало трудно, когда стала заметна его депрессия, мой внутренний голос больше не давал мне успокоиться. Я поняла, что за дело надо браться серьезно. Я понимала, что мне надо начать превращать специфичный язык Вольфа во что-то понятное для читателя. И делать это надо не откладывая, пока мы оба живы. И уже нельзя считать как само собой разумеющееся, что мы вечно будем в этом мире. У нас появилось больше времени на совместную работу после того, как Вольф официально ушел на пенсию в 2003 году. И хотя на протяжении многих лет наш труд периодически тормозился, мы все-таки нашли время, чтобы реализовать наш проект. Что я поняла в процессе работы, так это то, что при написании книги невозможно срезать угол и пойти укороченным путем. Истории ложились на бумагу только благодаря повседневной настойчивости, и в них — слово за словом — раскрывалась суть этого человека, которого мне посчастливилось называть своим другом.

Джордж Пауэлл, Эладио Круз и Вольф Гиндон в 2002 г.

Эта книга — не рассказ о герое или знаменитости, триумфах или неудачах, святости или нравственности. Напротив. Это история человека, чью жизнь можно охарактеризовать убежденностью и противоречием. Большую часть своей взрослой жизни Вольф занимался незамысловатой и тяжелой физической работой. Его рассказы — это истории тех часов, дней, недель и лет, которые он трудился на земле, часто в одиночку, иногда рядом с другими суровыми мужиками и женщинами. Трудился в условиях далеко не комфортных. Зачастую — под дождем и в холоде, зачастую — в жаре.

Вольф не считает свою работу чем-то необычным, хотя его природное смирение идет рука об руку с его страстной верой в то, что он делает. Когда вы сидите напротив него на квакерском собрании в Монтеверде воскресным утром, он выглядит точно так, какой он есть на самом деле — простой человек со скромными средствами. Он чистый, аккуратный фермер в рубашке гуаябера пастельных расцветок, с закрытыми глазами, весь в своих мыслях или с морщинками в углах прищуренных глаз, когда он приветствует знакомых и соседей. Но его тяжкий труд в лесу — это большая часть легенды о Вольфе. Ведомый сильной духовной интуицией к цели, полной человеколюбия, Вольф идет туда, куда зовет его сердце.

Вольф всегда был лидером своей бригады мачетеносцев. С самых первых дней существования заповедника в 1970-е годы, когда он прорубал пограничные линии в лесу, до покупки участков земли и геодезической съемки в конце 1980-х годов для Лиги сохранения, в годы роста туризма и увеличения числа пеших походов в 1990-х годах Вольф всегда был впереди. Он никогда не покидал дом без своего надежного клинка. Опытный дровосек, он всегда был готов сдерживать силы буйных побегов растительности. Он был неутомим и не задумывался о том, что условия работы тяжелые, или что можно потеряться в джунглях. Он всегда с удовольствием шел вперед, прорубая маршрут для других. Он очень серьезно относился к своей работе, но мог легко разразиться хохотом, когда все шло не так. Вольф был энтузиастом, когда дело доходило до прорубания путей в мокрых, густых, диких зарослях.

Есть только несколько выносливых людей, которые много проработали с Вольфом, проведя сотни часов на бесконечных тропах: Эладио Круз, Хосе Луис Кембронеро, Александр Молина, Лукас Рамирес и сын Вольфа Томас. Вольф износил много пар резиновых сапог, потерял или сломал очень много мачете и фонариков, а также посеял несколько диктофонов. На протяжении многих лет и на тропах длиной во много миль его сопровождали старые и новые друзья, волонтеры и важные чиновники со всего мира и, конечно, работающий на износ его собственный ангел-хранитель. Еще несколько лет назад он спокойно проходил больше, чем любой из них. Ну, кроме, может быть, ангела. Сейчас Вольф уже не столь быстр, но виной тому его изношенные колени и неизбежный процесс старения. Теперь время от времени его можно увидать присевшим на пенек у края тропы. Он остановился, чтоб передохнуть и оглянуться назад с гордостью за проделанные им дела.

«Создание пограничных линий вряд ли будет рассматриваться как какая-то выдающаяся заслуга, но я считаю эту работу чем-то вроде искусства. Цель на сильно пересеченной местности всегда одинакова: выбрать лучшее место для проведения линии разделения между участками. Земля тут холмистая, и местность, в самом деле, очень пересеченная, с ручьями, бегущими тут и там. Заросли в джунглях очень плотные, и обзор никакой, поэтому вы прокладываете путь. А часто бывает так, что сталкиваешься с препятствием, и надо начинать сначала. Скалы и упавшие деревья встают у вас на пути. Конечно же, мы стараемся в интересах доноров, которые доверяют нашей работе, а также ради тех людей, которые проделали геодезические измерения. Мы стараемся, как можем. Таким образом, перед теми из нас, кто расчищал границы и тропы, всегда стоит задача сделать линии границ как можно более прямыми, что на самом деле невозможно.

В 1973 или около того Джордж, Эладио, Томас и я сами сделали разметку первых участков земли, приобретенных для заповедника туманного леса. В период между открытием заповедника и первой официальной съемкой, проделанной Тропическим научным центром в 1983 году, не было вообще никаких нанесенных на карты границ. С самого начала закупки производились в соответствии с карта де вента, документом, который имел каждый владелец, и на котором очень примерно был указан размер участка. Это была единственная информация, которая имелась в нашем распоряжении, когда мы работали, прокладывая границы. Мы отправлялись в лес с оборудованием. Когда решали, что находимся в правильном месте с учетом информации, указанной на этой карта де вента, тогда выбирали какое-то логичное место, откуда начинали проводить измерения. И работа закипала. Часто бывало, что мы работали вдали от дома большую часть недели, возвращались домой, чтобы обсохнуть, и снова уходили обратно в лес. Это была одна бесконечная работа. Делать ее было непросто из-за сложной местности. Нам приходилось работать с такой информацией в документе, которая редко совпадала с тем, что мы видели в лесу.

В 1983 году Тропический научный центр в стремлении определить внешние границы заповедника и его фактический размер провел большую работу по съемке. Эта работа охватывала и новые участки, которые были куплены в верхних частях Пеньяс-Бланкас, и также земли, уже созданные в Бриллианте и Эль-Валле. Также были проведены измерения тех 554 гектаров сообщества Боскетерно, которые были как бы отодвинуты в сторону в первый год после их покупки.

Перед приездом группы землемеров Джованни Белло, Элизар Меджиас и я прошли через новый раздел той местности, на которой надо было провести измерения. Это было на южной стороне реки Пеньяс-Бланкас. В таком регионе, в котором не то что охотники, а, я бы сказал, даже господь Бог не разберется. Мы там ходили кругами по своим же следам, пытаясь миновать самую сложную местность, пройти через которую было практически невозможно. На этом диком участке леса, граничащем с заповедником на юге, не было проложено никаких пограничных линий. Они никогда не были даже установлены. Когда прорубались пограничные линии, мы называли их «резиновыми границами», ибо мы растягивали их куда могли, для того чтобы включить правительственный лес, если знали, что владельцев нет.

На эти крутые склоны никто никогда не предъявлял никаких претензий. Но их все равно надо было включить как объект съемки. Идея заключалась в том, что эта земля была никому не нужной, почти недоступной. Если заповедник купит землю вокруг нее и соединит участки, то тогда мы могли бы защищать все это пространство. Лес, в свою очередь, будет защитой верховьям реки Пеньяс-Бланкас. Невозможно поверить, но, в конце концов, две заявки-таки были сделаны на этой ничейной земле! Впоследствии люди, которые подали эти заявки, отозвали их, поскольку им было слишком сложно расчистить эти участки и подать требования в соответствии с законом.

Я занялся этим вскоре после выхода с больничного. Зная, что работа будет чрезвычайно сложной, сказать по правде, я искренне надеялся, что дело будет сделано до того, как я вернусь в заповедник. Такой был план. Но я вышел на работу, когда пришли геодезисты. Я знал, что рубка просек на этой большой территории будет очень медленной. Геодезисты будут следовать за нами, дыша нам в шеи, когда мы будем пытаться разобраться, куда же идти.

В бригаде геодезистов было по меньшей мере человек десять, а иногда и того больше. Им помогали ремонтные бригады заповедника, то есть, я и Элизар. Съемки проводились в ноябре. Поскольку это самый сырой и часто ветреный месяц, я считаю, что это была глупая затея — пытаться сделать такую работу в ледяном лесу. Мы с Элизаром прорубали путь сквозь растительность, пытаясь определить маршрут для команды геодезистов через глубокое ущелье. Геодезисты хотели сделать самую трудную часть работы в первую очередь, хотя мы говорили им, что мы еще не провели никакой разведки, не прорубили никаких тропинок. Мы просто не были готовы. Но они решили идти своим путем, а мы начали с долины Пеньяс-Бланкас, взяв курс на юг. Мы пересекли реку и поднялись на те холмы, через которые идти было очень трудно. Там был большой каньон. Мы все шли тропами тапиров, полагая, что хоть одна из них приведет нас в такое место, где мы сможем этот каньон пересечь. Тем не менее, тропы просто исчезали, и все тут.

Когда дело дошло до замеров, инженеры желали, чтобы линии были максимально прямыми. В одном месте они должны были пристреливать своим прибором через каньон шириной около километра, с красивым водопадом, падающим вниз по одной из стен. Чтобы пристрел был четким, не должно быть ни облаков, ни дождя, поэтому нам пришлось два дня ждать хороших условий для съемки. Такая работа наверно остается незамеченной, но мы на нее потратили много времени и сил. А также были вынуждены провести несколько ночей в лесу, о которых я даже не вспоминаю.

Попытки быть впереди геодезистов создавали невозможную ситуация для Элизара и меня. На ночь мы обычно шли по два-три часа до дома, в то время как геодезисты оставались в ближайшем приюте. Они начинали работу прямо рядом с избушкой, в которой ночевали. Мы же возвращались утром со свежим хлебом, мясом и другими припасами. Остальная еда была заботой Джованни, который доставлял ее, насколько мог, на лошади. Всего за неделю большая команда геодезистов съела двадцать с лишним килограммов бобов и под пятьдесят кило риса. Доставка продовольствия в этой геодезической съемке была не самым последним по важности делом.

В некоторых местах нас задерживали облака, в других местах работа стопорилась по причине отсутствия четких линий. Через несколько дней после наших зигзагообразных линий геодезисты устали и были в замешательстве. Примерно на четвертый день мы с Элизаром подумали, что неплохо справились до трех часов дня. Но когда геодезисты догнали нас, то сказали, что они больше не проводят съемку. Они объяснили так: «Вы, ребята, то идете на восток, то иногда на запад, а иногда и на юг. Мы не будем делать съемку по таким линиям». Мы ответили: «Дайте нам время, и мы скажем вам, по каким линиям следует проводить съемку». Но они решили, что перейдут на более простой участок на вершине Бриллианте, где были пастбища и расчищенные тропы, и где внешняя граница была уже определена.

Я отвечал за компас — инструмент, в который Элизар просто не верил. Около десяти дней съемки мы пытались работать вслепую в облаках. В таких условиях лучший маршрут определить было невозможно. Мы проложили путь к ручью и перебрались через валуны. Поднялись на вершину по другой стороне и обнаружили хорошую свежепрорубленную тропу, которую мы сделали накануне. Мы ее просто прошляпили и, считай, потеряли день. В ту минуту Элизар, стоявший рядом, просто хмыкнул, но позже он сказал-таки Джованни: «Это был последний раз, когда я шел за Вольфом и его компасом».

Через пару дней у меня появился новый коллега, Марио Мендес. До этого он работал с геодезистами. Мы походили вместе и провели небольшую разведку, пока не нашли то, что искали все это время — тропу тапира. Она вела из Бриллианте от хребта вниз и шла к тому месту, где мы начали работать, а потом перестали, до Пеньяс, возле реки Аранхуэс. Наконец, мы смогли закончить просеку, по которой геодезистам можно было пройти.

Мы были очень довольны проделанной работой. Закончив с просекой, направились обратно в приют, чтобы геодезисты узнали, что мы нашли пересечение. Ну, а когда мы добрались до этого самого приюта, никого там не нашли, только записку. Геодезисты упорно потрудились, открытые всем ветрам, промокнув под дождем. Даже на длинных, прямых, хорошо прорубленных просеках им пришлось нелегко. Их бригада остановила свою работу, сделав все, что смогла в такую непогоду. Они уехали домой, с удовольствием покинув тропический туманный лес, надеясь вернуться в более благоприятный сезон.

Итак, примерно через три недели работы в мокром лесу геодезисты ушли. Больше не было бы работы, столь необходимой для тщательного проведения геодезической съемки. В Сан-Хосе геодезистами было принято решение, что размежевание будет завершено путем создания трех точек на топографической карте и проведения прямых линий, которые их соединят. Это и станет границей на официальной карте собственности.

Когда инженеры завершали создание геодезической карты, они смекнули, что упустили участок площадью около 250 гектаров. Нужно было найти какого-то владельца на этот кусок, чтобы завершить окончательную покупку крупного массива леса. Я заявил, что мы с Элизаром хорошо знаем этот кусок леса, ходим по нему не менее десяти лет. Давайте, мол, нас и назовем владельцами. Мы были бы при этом готовы передать его во владение Тропического центра. Тогда юрист Тропического центра выписал на мое имя документ на владение. Это был единственный участок земли, который я когда-либо пожертвовал Центру. Я чувствовал себя очень щедрым, и это было решением большой проблемы, с которой столкнулись геодезисты при завершении работы над картой.

Когда Лига сохранения начала скупать землю во время кампании «Пеньяс-Бланкас» в 1988 году, задача общения с людьми, живущими в этой долине, была возложена на меня. К этому моменту у Тропического центра уже была карта всего, что им принадлежало. Когда Лига покупала землю, то она настаивали, чтобы для каждой собственности были составлены карты. Это делалось во избежание проблем, которые у них были с Центром в предыдущие годы. Но мы снова не раз попадали в такую же ситуацию. Ни один участок не имел четко обозначенной границы со всех четырех сторон. У участков могли быть три четко обозначенных стороны, при этом зачастую в качестве границы был ручей или хребет. А бывало, что граница проходила и за вершиной холма. Поэтому я делал то же самое, что и всегда: пытался найти наилучший маршрут, где только мог, а потом старался уговорить соседей согласовать границу, которая устраивала бы всех. Лига также наняла геодезиста, который должен был делать размежевание после того, как мы купили землю.

Так что, мы увеличивали площадь наших земель, покупая участки дальше на восток долины Пеньяс. Лига провела геодезическую съемку в 1990 году для того, чтобы определить внешнюю границу приобретенной земли, лежащей за пределами заповедника. В нее включались все мелкие участки, которые были куплены ранее. Это было, кстати, началом Детского тропического леса. И этот участок земли позже стал камнем преткновения и дал начало конфликту между Тропическим центром и Лигой по вопросу администрирования. Геодезическая съемка растянулась на четырнадцать дней. Мы снова побывали в районах, где не могло происходить никакого развития из-за ущелий или хребтов. Но мы порой сталкивались с куском земли, на который кто-то претендовал. Тогда возникала необходимость определить, что именно заявитель считал своим участком. Трудно было найти этого человека. Неясно было, где его искать, поскольку он редко бывал на своем участке. Мы продолжали приобретать землю, и Лиге потребовалось больше года на то, чтобы завершить процесс размежевания. Я надеюсь, что в следующий раз, когда кто-то сможет собрать миллионы долларов на покупку земли, сделка будет проведена более профессионально.

Работа была тяжелой, конечно, но мне это виделось как отличное приключение. Тогда у нас не было GPS, но даже если бы и была, мы, наверно все еще плутали бы там, не понимая, куда ж нам идти! А иногда лучше и не знать. Все это было частью учений по сохранению дикой природы, на которые, вероятно, уходили годы моей жизни. Но это были грандиозные годы.

С начала 1970-х годов, когда мы начали покупать вырубки и владения, отвоеванные у леса сквоттерами, кусочки мозаики тропического леса, таким образом, были собраны по частям во имя сохранения дикой природы. Для меня каждый участок служит напоминанием о человеке или семье, которые или в погоне за приключениями, или ради перепродажи, или в надежде на создание самодостаточного хозяйства подали заявку на участок тропического дикого леса. Хотя многим участкам, которые были приобретены, были даны имена наших доноров, мы не должны забывать и тех простых людей с фамилиями от А до Я, которые сами прорубали тропы и дарили мне и другим путешественникам через Пеньяс-Бланкас свое гостеприимство, наливали нам кофе и доверяли нам свои мечты».

Территория, которую Вольф исходил вдоль и поперек, разделена на две части рекой Пеньяс-Бланкас. В сухой сезон, когда уровень воды в реке невысок, речку можно перейти по камням или в тех местах, где помельче. Однако в течение большей части года переход реки вброд весьма опасен. Число приезжающих в долину туристов и студенческих групп росло. Соответственно, усиливалась и потребность в безопасном переходе реки. Если идти из Монтеверде, то наиболее важными пунктами на другой стороне реки являются хижина Эладио и Одюбоновский центр. На протяжении многих лет между Немецким приютом и хижиной Эладио существовала ненадежная канатная переправа, которая могла транспортировать через бурный поток одного, от силы двух человек. В 1990 году начали реализовываться планы по строительству подвесного моста, ла гамака, который должен прийти на замену небезопасной канатной дороге. Стройка длилась год, и Вольф отдал ей много часов своего труда.

Сейчас начало апреля 1990 года, и я хочу сделать последний комментарий о канатной дороге, которую мы называем пальцерезкой. Канатная кабина была спроектирована плохо. Металлическая клетка, которая заменила первоначальную деревянную кабинку, движется с использованием шкивов и тросов. Человек в кабинке управляет своим передвижением, потянув за веревку. С берега реки надо подняться на деревянную платформу, с которой можно перейти в кабинку. При этом надо крепко держать веревку, а то клеть начнет двигаться сама. Затем даешь слабину веревке, и кабинка поедет, пока не достигнет самой низкой точки на тросе. Затем надо поднять руки вверх над головой и снова тянуть за веревку, чтобы клеть поднялась к платформе уже на противоположной стороне реки. И вот здесь как раз очень легко можно прищемить пальцы между шкивом и тросом, поэтому веревка должна быть как можно дальше от верхнего шкива. Еще нужен надежный тормоз, который держит клетку на месте, пока вы еще не готовы к пуску. Я легко могу вообразить кого-то, кто висит между платформой и кабинкой, болтается, удерживая себя одной рукой над рекой. И этим человеком могу быть я. Вот уж где действительно была бы необходима табличка: «Обращаться осторожно!».

Ну ладно, это мнение только одного человека. Но это устройство нанесло людям больший урон, чем любая змея в Пеньяс-Бланкас, насколько я знаю. Новый вариант пересечения реки, который мы получим, наверняка будет активно задействован, так что игра стоит свеч. Как только мы получим ла гамак, много пальцев будет оставаться целыми.

Мне лично очень нужен был подвесной мост. Я это осознал как-то раз, когда пытался пересечь реку. В середине 1980-х Хосе Луис Кембронеро, Элизар Меджиас и я изучали район позади Лагеря-3. Рано утром по пути домой я предложил им идти вперед, а сам хотел дать крюка и проверить заявку сквоттера в районе Кебрада Портал. Я бы догнал их чуть погодя.

Когда я добрался до реки, мне что-то совсем не хотелось лезть в нее и намокать. Надо оставаться сухим, решил я, и перебираться на ту сторону по канатной дороге, тем более что люлька была предусмотрительно оставлена на моей стороне реки. Тогда кабинкой канатной дороги была деревянная клетка. Я забрался в кабинку и выехал на середину. Взял веревку и начал подтягивать себя к другой платформе. В тот момент, когда я был на полпути и около девяти метров над водой, я врезался в огромную скалу. Хрясь! Деревянная рама кабинки разлетелась на куски, и вокруг меня повисли ослабевшие тросы. В момент удара в мгновение ока взгляд мой упал на естественную красоту бегущего внизу потока, и тогда я подумал: «Всегда ожидал, что рай будет выглядеть точно так же, как Пеньяс-Бланкас».

Мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что я все еще жив. Конечно, я был в шоке, хотя и не осознавал этого. Я мог идти, и чудесным образом ничего не было сломано. Поэтому я решил, что должен взять свой рюкзак и отправиться в ближайший приют. И это был Немецкий приют. Когда я туда добрался, то не знал, что теперь делать: оставаться или уходить домой. Через некоторое время, все еще ошалевший и не вполне осознающий, что происходит, я решил, что все-таки надо идти домой. Тут я обнаружил, что мои шаги были уже не такие размашистые. Стало понятно, что я каким-то образом повредил сухожилие в ноге. Мне потребовалось более трех часов на то, чтобы пройти путь, на который мне обычно требовалось чуть более часа. Когда я медленно поднимался по склону, стало темнеть.

У нас тогда гостил Хосе Луис, и он был уже в нашем доме, ожидая, что я приду еще до наступления темноты. Когда я не появился, он был готов вернуться, чтоб поискать меня. В конце концов, я вернулся домой, и все, конечно, желали услышать от меня, что же произошло. Я говорю им, что, мол, тросы провисли, и я упал на скалу. Сначала они посмеялись, но Лаки быстро поняла, что я, на самом деле, в шоке, и что, сказать по правде, произойти могло все, что угодно. Я воспринял эту историю самым серьезным образом и вот тогда там решил, именно тогда, что никто не должен испытать то, что случилось со мной, отчего я мог погибнуть».

Вольф полагал, что его участие в создании подвесного моста будет заключаться в том, что он прорубит тропу до места и, возможно, поможет переносить стройматериалы. Однако его босс Уильям Аспинолл решил, что Вольф должен полностью отвечать за проект. В конечном итоге он стал ответственным за все: за расчеты необходимого, начиная со стройматериалов для двенадцати километров пути, их доставку, контроль над исполнением работ. Эладио Круз и Вольф изучили место строительства и рассчитали, куда установить тросовые крепежи или — как их назвал Вольф — «мертвецы». Он возлагал большие надежды на то, что мост будет завершен к концу года. И это было сделано более-менее в соответствии с графиком.

«Ну, мы его сделали к ноябрю 1990 года. Понятно, что погода скоро изменится. Горы выше отметки 1500 метров были укутаны облаками всю неделю, и я думаю, ни для кого не новость, сколько воды вскоре добавится к тому, что у нас тут есть внизу. В любом случае, если бы у нас был ла гамак, будьте уверены, мост хорошо бы эксплуатировался туристами! Не очень-то много людей идут так далеко, чтобы потом переходить реку вброд. Но я думаю, что с появлением моста число путешественников увеличится. Любой, кто использовал канатную дорогу больше одного раза, воспользуется ею во второй раз только потому, что должен это сделать. Я же предпочитаю перейти реку вброд, если это вообще возможно.

Хочу сказать: очень здорово, что у меня отличный волонтер, Виктория Рич. Она очень хороший ходок. С ней легко работать на тропе. И она хороший друг. Эти три дня были очень легкими для меня, потому что кто-то шел следом, шаг в шаг, не отставая. Вот почему я звал ее «Тень». Она всегда и отобедает с вами вместе, и поддержит моральный дух. Мы в полной безопасности, если у нас такие добровольцы как Виктория. Она просто великолепна.

Двадцать седьмое ноября было непростым днем. Мы пришли по тропе Катарата из Эль-Валле. Нам потребовалось около часа времени на то, чтобы понять, куда делась тропа, после того как она была перекрыта упавшим деревом. Из-за этого мы задержались и пришли к переправе позднее, чем планировали. Река была полноводной, с высоким уровнем воды, и мы пытались пересечь ее в том месте, где я это обычно делаю. Но поток был слишком быстрым. В конце концов, мы нашли место, которое заметила Виктория — выше по течению. Я перешел реку почти полностью, оставались метра два. Это был последний кусок переправы — совсем чуть-чуть до другого берега оставалось-то. Я уже почти дотягивался до него. Там в реке было довольно глубокое место, где поток был весьма мощным. Я туда вступил, и мою ногу зажало между двумя большими валунами, поэтому я не мог уже шагнуть ни вперед, ни назад. Когда я все-таки поднял эту ногу, поток крутанул мою другую ногу сзади.

Я устал, быстро темнело, и силы мои были на исходе, поэтому я предпринял следующее. Я рванулся из потока, понимая, что меня понесет по течению и я проплыву мимо ветки дерева, свисающей с берега. Когда я достиг этой ветки, то был уже мокрый после акробатических этюдов в воде. Я наглотался воды, да и сама вода, бегущая мощным потоком, творила со мной, что хотела. Короче, я ухватился за ветку и вытащил сам себя из воды, оказавшись, таким образом, в безопасности.

Придя к избушке Эладио, я пошел назад к реке с веревкой, чтобы помочь уже Виктории. Там было действительно глубоко, и, если бы не веревка, она бы никак не смогла осилить переправу. Это был длинный и трудный день. Я очень злился на себя. И из-за своей первой ошибки, что пришли мы к переправе слишком поздно. И из-за второй оплошности, в результате которой мы так устали и промокли. И все это из-за того, что я влез в воду сразу обеими ногами, вместо того, чтобы сначала проверить силу потока и глубину. В общем, на остальное я уже даже не обращал внимания.

Это был мой первый и единственный раз, когда я упал в реку. В такую минуту думаешь, что только Господь Бог сможет вытащить тебя, потому что когда сбивает с ног течение реки, то знаешь, что сейчас тебя вода понесет и будет бить обо все эти камни. Кто же еще будет идти за тобой в течение многих дней и после всего этого все еще будет с тобой? Виктория должна бы знать это лучше, и, может быть, она и знает. Претерпеть столько приключений, и чтоб улыбка все еще оставалась на лице — это дорогого стоит. Такая смесь приключений на тропе и на реке — вещь для меня не новая, и я должен был бы все знать и все предусмотреть, потому что я в этих краях не вчера появился.

Когда идешь за таким старым бродягой-путешественником, то всегда есть вероятность влипнуть в историю и вернуться домой поздно. А в темноте все выглядит совсем по-другому. Я обошел все эти места много раз, но не всегда все делаю логично. Например, я планирую свои дела не так, как это рекомендуется в учебниках. Вполне возможно, что учебник не врет. Но иногда гораздо веселее делать все самостоятельно. В общем, все это доказывает мою теорию о том, что у нового подвесного моста ла гамак будет много желающих, и я буду первым.

Теперь мы вернулись на сторону Пеньяс-Бланкас. Она должна быть солнечной стороной в это время. Сейчас шесть утра, но здесь еще есть туман и довольно ветрено. У меня тут есть еще стройматериалы для ла гамака. Думаю, доставить их на место не будет проблемой.

Я перенес свой первый груз от Немецкого приюта до строительной площадки в старом рюкзаке. Приличная нагрузка: два галлона клея и две пластиковые бутылки из-под кока-колы, набитые гвоздями, и много чего другого, кроме вышеперечисленного. Теперь мне нужно бежать назад и забрать металлический прут. Из-за того что по этой заброшенной тропе, по которой я хожу, передвигаться нелегко, на перенос четырехметрового прута полдюйма в диаметре может потребоваться полтора часа. Я постараюсь пристроить его между рюкзаком и плечами. Остальное можно тащить волоком. Здесь периодически идет дождь, ничего особенного, а вот солнце, кажется, полностью исчезло. Река сегодня выглядит довольно спокойной, и я с нетерпением жду возможности спуститься к ней и окунуться на минуту, хотя погода сегодня нежаркая, дует ветерок и стелется туман.

Ребята вчера подтянули все тросы к месту строительства моста. Нам удалось перенести доски на дальний берег, используя канаты, перекинутые через реку. У них на той стороне вроде как все готово, так что они могут начать строить мост с противоположной стороны. Я полагаю, что мост будет готов к Рождеству. Понятно, что предсказывать можно хоть каждый день, но предсказаниями работу не сделаешь. Это все так же неточно, как если бы какой-то хмырь сидел в своем шалаше и ждал перемены погоды. Так что посмотрим, что мы сможем сделать в понедельник, чтобы в конечном итоге построить этот мост до того, как я состарюсь и потеряю энтузиазм.

21 декабря 1990 года. Знаешь, это забавно. Мы говорили о том, что это самый короткий день в году. А я узнал, что в этом дне двадцать четыре часа, как и в любом другом дне. Поэтому я теперь ничего не боюсь: он ведь длится столько же, сколько и остальные дни. Все упирается в наличие хорошего фонарика. Я приготовил рождественский барбекю для всей коммуны, потом выпил не менее шести чашек кофе и съел небольшой кусочек бифштекса, чтобы не упасть, пока иду до ранчо Гиндонов в Пеньяс-Бланкас.

Прошедший день был действительно хорошим, и я кое-что еще сделал для этой штуки под названием ла гамак. Мы добрались туда почти в полдень, хотели нанести смазку на новый трос. Так что дело движется. Я должен был переехать через реку в ведре объемом в десять галлонов. Оно ехало по тросу. То, о чем я давно мечтал, — пересечь реку, не промокнув. Ну, поездка по тросу была легка, когда скольжение шло вниз. Понятное дело, что в обратном направлении надо тянуть самого себя веревкой, переброшенной через блок. Ты сам как бы мертвый вес. Так что пока не советую ехать в гору. Но это было здорово.

Я очень доволен этой штукой, которую мы наладили. Стоило туда съездить, конечно, чтобы посмотреть, что уже сделано, и как замечательно работают там ребята. Но что там делает начальник охраны, контролирующий строительство подвесного моста, я не знаю. Конечно, если охранник ходит по мосту, то и мост становится частью охранного хозяйства. Сейчас я не думаю об инженерной работе и строительстве моста кем-то, у кого нет опыта, вместе с бригадой, которая не имеет опыта. Скоро появятся новые тропы с обеих сторон, предназначенные для охранных патрулей. Да, дизайн троп — это уже моя забота. Я думаю, что буду этим заниматься в течение следующего года, и с нетерпением жду этого».

Создание тропы — это целое искусство. Хорошо спроектированная система троп подводит любопытствующих туристов к захватывающим видам и держит их вдали от мест гнездования. Серпантины, где дорожки идут зигзагами вверх по крутым склонам, не только облегчают путь туристам. Они предотвращают эрозию, ограничивая вертикальный сток дождевой воды, который может легко размыть склон холма. Если тропинка слишком узкая, туристы, естественно, расширят ее, шаг за шагом. Если маршрут плохо обозначен, тогда они проложат свой собственный путь или, скорее всего, заблудятся. Если нашей целью является ограничение воздействия пешеходов на дикую природу, то необходимо, чтобы туристам нравились проложенные нами маршруты.

Сеть тропинок и троп заметно эволюционировала за последние годы по мере того, как число посетителей в заповеднике увеличивалось. Большинство посетителей вполне согласны ходить по тропинкам в Треугольнике. Там можно ходить часами, не сильно удаляясь от входа в заповедник. В самом начале только энергичные путешественники — такие, как Вольф или увлеченные своим делом охотники и биологи — рисковали уходить в глубь леса. С ростом популярности экотуризма менее опытные туристы тоже желают уйти в лес подальше. Для безопасности таких путешественников нужны были тропы получше, с широким выбором маршрутов, богатых на достопримечательности, с разными степенями трудности. Аккуратные плиты из каменных блоков и ступени, называемые «куки», сделанные из половинок поленьев, помогают предотвратить расширение троп вокруг загрязненных мест. В последние годы на эти деревянные «куки» набивали проволоку, чтобы предотвратить скольжение.

С 2005 года в заповеднике стали использовать заменитель древесины. Ступени для троп делали из переработанного пластика, из него же делали окантовку и платформы, а также стенды для информационных знаков. Этот материал, который не должен портиться лет двадцать-двадцать пять, не подвержен плесени и эрозии, не боится постоянной влажности леса и сохраняет тропы ровными. Хотя это и дорогостоящая альтернатива, зато благодаря его использованию ступенькам требуется гораздо меньше внимания и ремонта. Использование этого переработанного продукта также обеспечивает решение растущей проблемы мусора в нашей культуре «одноразовых» материалов и продуктов, весьма распространенной в Коста-Рике.

Хотя Вольф участвовал в разработке большей части троп в этом районе, сам он предпочитает экономить время, следуя по тропе, протоптанной каким-нибудь животным прямо вверх по склону холма, или идет прямиком, подобно тому, как летит какой-нибудь ара, ориентируясь на далекое дерево, как на маяк. Конечно, это не всегда экономит время. Любопытство Вольфа порой оказывается смертельно опасным, что могут подтвердить некоторые его товарищи по походам. Однако у него всегда были и энергия, и желание идти дальше. Что еще более важно, так это то, что у него хватает силы рассудка не паниковать, даже когда он понимает, что потратил много часов, чтобы дать кругаля и прийти туда, откуда ушел какое-то время назад.

В 1970-х годах Вольф начал работать над тропой, которая связала бы заповедник тропического туманного леса с вулканом Ареналь. В поисках лучшего маршрута через джунгли и через крутые хребты он шел по тропам тапиров и существовавшим тогда пограничным линиям национального лесного заповедника «Ареналь». В этом походе он сделал нескольких ошибочных отклонений. Совершая такие походы год за годом, в сопровождении того, кого он соблазнял на этот поход, Вольф, наконец, протоптал тропинку между двумя восхитительными регионами Коста-Рики. Этот поход — как минимум — на два дня. Даже самый быстрый путешественник не одолеет его за день. В пути есть возможность остановиться и разбить бивуак. Есть несколько таких точек на этом маршруте.

«Мне хотелось сходить в Ареналь еще с начала 1970-х годов, когда там строили плотину. Первые три раза я ходил туда в качестве сопровождающего группы североамериканских студентов, приехавших по обмену. В те годы мы могли идти из Монтеверде через Санта-Елену, затем вдоль дороги через Сан-Херардо, затем спускались вниз в долину и завершали свой маршрут на участке, который позже будет затоплен и станет так называемым озером Ареналь. До затопления мы ходили по лесу и по пастбищам и приходили в деревню Каньо-Негро, которую потом перенесли. Мы проходили весь путь до деревни Ареналь, потом садились на автобус, идущий в Тиларан, и ехали домой.

И вот примерно в 1976 году, как только плотина была построена, но шлюзы еще были закрыты, Эладио Круз, двое добровольцев и я решили сходить туда, чтобы увидеть сооружение во всей его красе. Туда мы шли обычным маршрутом, через верхний Сан-Херардо, но вернуться планировали более заманчивым путем через лес. Тем самым мы как бы вверяли свою судьбу топографической карте и компасу и шли от вулкана в юго-западном направлении, в сторону Эль-Валле и северной границы заповедника.

За день мы добрались до строительного лагеря возле плотины позади основания вулкана и там расположились. На следующее утро после завтрака начали подыскивать подходящий маршрут, который привел бы нас к хребту, полагая, что он станет отправной точкой для похода в лес. В этом районе мы думали найти местных жителей, которые указали бы нам, куда идти. Однако мы не только не нашли людей, но там не было и домов. Все дома, кроме одного, исчезли. Они были разрушены в процессе подготовки этой местности к затоплению по случаю возникновения озера Ареналь.

К счастью, в середине дня мы нашли-таки небольшое здание, которое оказалось выше линии затопления. Там жили люди, и один из них сказал, что мы идем в правильном направлении, что мы находимся примерно в часе ходьбы от приюта, где могли бы переночевать. Он также пояснил нам, что на следующее утро мы должны будем пересечь болотистое пастбище и подняться по хребту. На этом хребте найдем пограничную просеку и должны будем идти по ней до конца. «Потом, — продолжал этот человек, — вы должны засечь самый высокий холм и держать курс на него». Больше он нам ничего не сказал. Просто ему говорили, что именно так ходили охотники из Кастильо, местной деревни. Конечно, в своем рассказе он опустил много деталей.

О чем он не сказал нам, так это о дожде, который скоро начнется и будет лить двадцать четыре часа, и мы будем мокрые, как мыши, после нашего ночлега в приюте. А еще он не сказал, что там будут два холма, очень похожие по высоте, и трудно сказать, который из них был повыше. Ну, и третье, о чем наш советчик не упомянул, так это то, что тропы тапиров всегда гарантированно показывают лучший путь вокруг каньонов, о чем мы сами вскоре узнали. Это знание пошло нам на пользу.

На следующую ночь, когда нам казалось, что опять придется ночевать под дождем, мы вдруг увидели свежеспиленное бензопилой бревно. Это навело нас на мысль, что, вероятно, мы находимся вблизи от какого-то лагеря. Мы убрали компас и пошли по протоптанной людьми тропе в приют, который оказался прекрасным местом для ночевки. Там были толстые матрасы и очаг, который нас высушил. А еще там были наранхильи, из которых мы смогли сделать сок. Это был рай. Но мы понимали, что отклонились от нашей карты. На следующее утро мы должны были вернуться на наш первоначальный маршрут, но решили, что не хотим возвращаться далеко, и взяли новый азимут на компасе. На этот раз я со всей серьезностью углубился в карту и сказал своим спутникам, что если мы идем вниз и на юг, то нам пора остановиться, потому что мы ошибались. К обеду я понял, что мы делаем как раз то, чего мы не должны делать. Поэтому мы остановились, вернулись в одно очень приятное место, чтобы там пообедать, и сменили ориентиры. Судя по виду окружающих хребтов, мы приближались к высокому гребню, где должны были наткнуться на пограничную просеку заповедника. На третий день мы завершили весь этот путь и к 4.30 вечера пришли в приют Эль-Валле.

Итак, теперь я знал, что мы можем пройти через великий неведомый лес до самого вулкана. Маршрут Сан-Херардо был, в общем-то, конной тропой, которая проходила через расчищенные пастбища. Кому понравится идти до Ареналя конской тропой? Точно — не мне! Тот первый поход убедил меня, что однажды я сделаю тропу, по которой люди могли бы идти из Монтеверде в Ареналь через эти прекрасные леса. Я ошибся, не пометив место, где мы вышли на пограничную просеку. Это оказалось ходом в лабиринт хребтов. Лабиринт, ведущий в Ареналь.

В 1978 году в Монтеверде приехал англичанин Леонард Берд. Он был квакером, а еще он некогда был мэром одного города в Англии. В молодые годы он был стайером и поехал на Олимпийские игры в качестве судьи. А еще как квакер он очень заинтересовался тем, что Коста-Рика избавилась от армии. Поэтому он приехал в Коста-Рику и, в конце концов, написал книжку под названием «Коста-Рика. Страна без армии».

Каждый раз, когда Лен приезжал, он хотел идти в поход. Особенно он хотел сходить к вулкану Ареналь. Мы сделали два захода и даже близко не подошли к вулкану. В первый раз мы потратили три дня на то, чтобы пройти маршрут, а потом развернулись и вернулись обратно. Первоначальный план провалился. Мы не смогли найти дорогу и не добрались до нужного хребта. Был уже конец марта. И одно дело, если бы мы были сухими. Но мы поднимались в облаках и еще три дня мокли в клубах тумана при нулевой видимости. Поэтому мы не прошли маршрут.

В следующий раз, в феврале 1981 года, когда мы снова попытались совершить этот поход, я подумал, что отлично себе представляю, куда нужно идти. Мы снова вышли при плохой погоде, с еще одним путешественником. Ночь прошла отвратительно, и мы промокли насквозь. Мы не брали с собой палаток, только гамаки, поэтому укрывались под крышей из веток, срубая пальмы и используя их стебли в качестве опоры для шалаша. В ход шли пальмовые листья и листья геликонии. Мы пытались соорудить крышу, надеясь, что дождя не будет. Это было тогда, когда у меня были трудности с рациональным планированием. Я мог смотреть в карту и не понимал в ней ни бельмеса. Поэтому в тот раз мы опять не дошли туда, куда хотели.

Итальянский вулканолог, Андре Борджиа, работавший совместно с Университетом Коста-Рики, впервые приехал в Монтеверде в августе 1981 года. Он тоже хотел сходить к Ареналю. Андре хотелось взять образцы всех слоев извержений с вулкана. Поэтому я сказал, что возьму его и его друга-путешественника к тому месту на пограничной просеке, откуда начинается тропа, ведущая к вулкану Ареналь. Там я просто ткну пальцем в нужном направлении. Он и его товарищ вернулись через пару дней и сказали, что все шло хорошо, пока они не оказались в ущелье реки Каньо-Негро. Они расчищали тропу по мере передвижения по ней, пока не поняли, что попали не туда. Так что им пришлось отложить эту затею на потом.

Я отправился с Андре в его второй заход, и мы удлинили тот путь, на котором они делали расчистку. И мы опять не добрались до вулкана. Наша третья попытка вместе с Фрэнком Джойсом стала первой, когда мы прошли весь путь до конца. Это было в 1982 году. И это стало началом моей тропы на вулкан Ареналь.

Леонард Берд вернулся в наши края через пару лет. Поскольку я как раз незадолго до этого изучил район, то теперь знал, куда идти. Мы, наконец, добрались-таки до вулкана. Мы были вознаграждены последней проведенной там ночью. Палатка наша стояла на пастбище, и мы наблюдали за клубами дыма и пламенем вулкана и слушали его рокот всю ночь напролет.

Прошло много лет, прежде чем у меня появилась возможность снова поработать на этой тропе. В середине 1990-х годов я, наконец, прошел весь маршрут, к своему собственному удовлетворению, — всего-то тридцать километров с ночевкой на полпути. Потом добавили еще и второй лагерь, несколько километров после первого. И он был еще более простецкий, нежели первый. Мы это сделали для людей, которые хотят идти медленнее и оставаться в лесу подольше. Теперь у них были условия для такого неторопливого похода. На сегодняшний день я прошел по этой тропе самостоятельно или с различными спутниками раз тридцать как минимум. Я назвал маршрут тропой тапира, потому что именно следы этих животных — то хорошо видимые, то едва различимые — часто вели меня через труднопроходимые участки по крутым склонам оврагов.

В последние годы я совершил несколько незабываемых походов по моей тропе в Ареналь. Тапировы следы вокруг нее меня действительно обнадеживают. В один из своих походов я заметил, что следы шли по моему пути. Они выходили из Пеньяс и возвращались через район Лагуна Эскондида обратно к реке. Приятно видеть их тут и там между Пеньяс-Бланкас и Каньо-Негро. Так что все тут под контролем. В этом районе близ вулкана я видел белоплечих капуцинов и ревунов, и также случалось видеть коат. Прекрасный кусок тропического леса.

Я очень горжусь тем, что около этой тропы был снова обнаружен вид лягушки, которую не видели в Коста-Рике с 1987 года. В августе 2002 года местные биологи Билл Хэйбер, Уиллоу Жуковски и Марк Уэйнрайт шли по тропе тапиров вместе с Эладио Крузом, Лукасом Рамиресом, моим сыном Рики и со мной. Рядом с участком туманного леса они нашли одну взрослую зеленоглазую лягушку Rana vibicaria и тысячи головастиков. Мне было очень приятно, что эти серьезные биологи потратили время и силы, чтобы отправиться на настоящую туристическую тропу, по которой можно дойти до вулкана за два дня.

1 мая 2003 года я провел группу людей по моей тропе тапира. В группу входили члены моей семьи, сотрудники заповедника и даже бывший директор заповедника Франсиско Чемберлен. За два дня мы поднялись по тропе из Монтеверде в обсерваторию в Аренале. После этого вернулись в Монтеверде на заказанном нами автобусе. Это, конечно, быстрый способ совершить такой поход, — уже на вторую ночь вы спите в собственной постели. А недостатком здесь является то, что вы лишаете себя всех дополнительных прелестей, таких как горячие источники, местный город Ла-Фортуна и многое другое, о чем вы можете узнать только тогда, когда делаете это как в старые времена, передвигаясь пешком и общественным транспортом.

Тропа тапира есть и сегодня, и, похоже, что у нее есть будущее. Это хорошо, потому что все идет правильным путем, то есть, по-моему. Надо было просто идти по хребту и высматривать те переходы, которыми пользуются животные, чтобы перебраться с одного ряда холмов на другое скопление горок. Следуя по этим тропам, вы довольно быстро окажетесь у подножия вулкана, если, конечно, вы не будете рыскать по другим тропам и не уйдете не на тот гребень».

Эладио Круз, член правления Лиги сохранения, добавляет официальное мнение по поводу тропы тапира Вольфа.

«Я работал на тропе, которую создал Уилфорд, и которая ведет к вулкану. Лига и другие сейчас считают сохранение и поддержание ее в должном виде приоритетной задачей. Поэтому, даже когда Вольф уже больше не сможет передвигаться, за тропой будут присматривать и поддерживать ее в хорошем состоянии. У него всегда была идея, что на эту тропу надо пускать группы туристов с рюкзаками. И там уже прошли несколько групп. Теперь эта тропа в лучшем состоянии. А еще Уилфорд хочет, чтобы по ней прошли люди из его общины. Он надеется, что все, кто там побывает, расскажут другим о том, насколько это уникальная и ценная дорога».

Ричарду Бутгейту было восемнадцать лет, когда он впервые приехал в Монтеверде. Его отец, Рой, был одним из первых поселенцев общины, но через несколько лет вернулся в Фэрхоуп, штат Алабама, женился на Элси Арнольд, подруге детства Вольфа, и остался в Соединенных Штатах. В 1990 году Ричард приехал сюда со своими родителями, чтобы увидеть то самое место, о котором ему рассказывали всю его жизнь. В местном ресторане между молочными коктейлями Вольф спросил парня, не хочет ли он пожить в семье Гиндонов и поработать с ним в лесу. В то время Ричард еще не выбрал для себя дальнейший путь в системе образования, поэтому он с готовностью решил использовать эту возможность для жизни, полной приключений, мало понимая, что значит «работать с Вольфом».

В течение семи месяцев Ричард буквально исходил с Вольфом заповедник вдоль и поперек. Все это время он жил на ферме Гиндонов, узнав многое о фермерской жизни от Лаки и Бенито, столь же много, сколько он узнал от Вольфа о лесах. Получив колоссальный опыт в Монтеверде, он вернулся в США и поступил в Нью-Колледж в Сарасоте, штат Флорида, на факультет биологии, и, в конце концов, получил степень бакалавра. Это подтолкнуло его к работе в качестве полевого биолога и потом, в конечном итоге, к специализации в области применения географических информационных систем для департамента охраны окружающей среды Флориды.

«В том юном возрасте у меня была возможность стать «одной из жертв» или, выражаясь по-иному, мне повезло ходить по лесу с Вольфом. В наших походах много чего случалось. Но был особый случай. Его можно назвать «Тот Самый Поход».

То был простой план — отправиться через заповедник в избушку в Эль-Валле, а затем по тропе вниз, к реке Пеньяс-Бланкас. Мы должны были продвигаться по той тропе, которая якобы когда-то существовала, но теперь была утеряна и соединилась с тропой, петлявшей вдоль реки до домика Эладио. Мы решили, что отправимся после обеда и за три часа легко дойдем до Эль-Валле, переночуем там, а затем на следующий день продолжим движение.

Мы вышли с опозданием, не помню, по какой причине, а потом совершенно заблудились. Причина задержки с выходом, вне сомнений, была уважительной, как и все наши причины. Хотя уже наступали сумерки, мы прошли мимо приюта Эль-Валле с ожидающим нас удобным ночлегом и направились к реке по тропе под названием Катарата. Было уже почти темно, когда хорошо маркированная часть тропы исчезла. Нам пришлось буквально переходить от дерева к дереву в поисках контрольных признаков: зарубок мачете, проторенного пути на земле или сломанных веток, всего того, что могло указать нам верный путь. Если бы мы повернули назад, в Эль-Валле, то поход по только что расчищенному пути занял бы у нас лишь несколько часов. Однако мы приняли решение идти вперед. Наши животы были полны, воды с собой было хоть залейся, мачете были остры, фонарики на лбах светили ярко. Так зачем же нам дневной свет? Вперед и только вперед!

Через час после того, как нас окутала мгла, мы совершили ошибку. Тропа вывела нас на большую плоскую местность с многочисленными ответвлениями тропинок с обеих сторон. Дальнейший путь мог идти в нескольких направлениях, поэтому у нас был выбор. К сожалению, выбор был сделан ошибочный.

Первым исчезло хоть какое-то подобие тропы. Потом накрылась батарейка фонарика. Теперь я шел вслед за Вольфом настолько близко, насколько это было безопасно. Он энергично прорубал дорогу мачете, и размах был широк. У него-то был фонарик, но я не хотел рисковать. Третье несчастье, поразившее нас: его мачете, которое выскочило из руки, и улетело, кувыркаясь, в темноту, куда-то во мглу. Вольф опустился на землю и стал ощупывать все вокруг, пока — о чудо — не наткнулся на свое мачете. Наверно было бы лучше, если бы мы потеряли его там. Во всепоглощающей мгле я слишком близко приблизился к Вольфу, или Вольф сделал шаг назад слишком далеко — край его мачете слегка чиркнул меня по лбу. Это было настолько тонкое прикосновение, что мы почти не заметили его, но на самом деле поняли: «Вот это да! Совсем рядом!» В общем, после этого я решил, что смерть от падения меня устраивает больше, чем смерть из-за рассеченного черепа. И я стал держаться на расстоянии несколько шагов сзади от Вольфа.

Мы решили поменять план. Поскольку мы шли под гору, поверхность земли перед нами часто просто уходила вниз, обрываясь утесом. Когда мы спускались вниз вдоль ручья, то услышали какой-то шум. Потом вдруг выяснилось, что это был водопад высотой около 30 метров. Так что новый план состоял в том, чтобы идти по хребту вдоль ручья к его верховью, а потом по нему же идти к большой реке. На часах было 4 утра, мы были в пути уже более двенадцати часов. Из них первые три часа были простыми для нас, остальные же давались тяжело. Шли мы в темноте. Кости болели, осязание притуплялось, как мачете у Вольфа, и наши перспективы были мрачными и тусклыми, как свет, испускаемый его фонариком.

Мы наткнулись на небольшой водопад. Я присел на одно колено, и Вольф встал на него, как на ступеньку лестницы, по которой можно подняться. Я встал и уже руками подтолкнул его дальше, когда его нога уже стояла на моем плече, а другой ногой он искал зацепку на каменной стене. Оттолкнувшись, он оказался на верху водопада. Вольф встал, посмотрел вниз и говорит: «А как ты будешь забираться?».

«Не знаю», — ответил я, но начал подниматься, находя небольшую зацепку для ноги — одну здесь, другую там. В кромешной тьме, с двухпудовым рюкзаком, в резиновых сапогах, наполненных водой, я поднялся по отвесной стене. На самом деле она была лишь немного выше меня, но представлялась мне башней, нависшей надо мной. Мгновение — и я был наверху, лежа в ручье — вода текла по моей груди. Я как-то умудрился взобраться.

С чувством глубокого внутреннего удовлетворения я встал, такой гордый и высокий, и оказалось, что сделал это напрасно. Я совершенно забыл компенсировать тяжеленную рюкзачину у себя за спиной. С той же легкостью и изяществом, с какими я встал, теперь я рухнул назад, на водопад, пролетев метра два. Это случилось мгновенно, и у меня не было достаточно времени, чтобы отреагировать на падение. Но сработал инстинкт самосохранения. Я сгруппировался и благодаря скрученному спальному мешку в нижней части рюкзака избежал серьезной травмы, хотя приземлился прямо на задницу. Лежу я, значит, без движения и думаю, сломал ли я себе что-нибудь или нет. А может, я уже мертв? Вольф однажды рассказывал мне историю о том, что как-то раз ему представился Пеньяс-Бланкас как рай на земле. Ну, а теперь и у меня был свой собственный опыт обретения небес.

Я увидел тусклый свет. Что это? Ангел? Нет, это был всего лишь Вольф со светлым лучом фонарика и своей темной тенью, взирающий на меня сверху. Он спросил: «Ты как там?» «Невероятно», — было бы, пожалуй, правильным ответом. Я поднялся, и мы, наконец, решили остановиться на этом этапе. Вольф спустился обратно ко мне, и нам удалось поспать какое-то время рядом с ручьем, периодически просыпаясь, когда наши ноги вдруг соскальзывали с бережка в холодную воду. Тогда мы подтягивали свое сползшее тело на прежнее место, упирались ногами и снова пытались уснуть.

С утренним светом мы двинули к реке, где разошлись в разные стороны. Я отправился к Эладио самостоятельно, вспоминая тот день, когда я спросил у Вольфа, что же побудило его пригласить меня, болтающегося по свету, апатичного молодого человека, ищущего смысл жизни и набирающегося опыта, остаться и поработать с ним в лесу. Он ответил тогда: «Ты выглядишь так, как будто можешь носить мой рюкзак». У Вольфа есть способность из каких-то мелочей сотворять нечто гораздо более серьезное, чем ты бы мог подумать. Вот и здесь его простое приглашение поработать с ним оказало глубокое влияние на всю мою последущую жизнь».

Человеку, идущему по тропе, кроме физической выносливости и силы разума, требуется много ресурсов для поддержания силы. Один мой приятель как-то попросил меня узнать у Вольфа, чем он питается в лесу. Я рассмеялся и сказал: «Вольф выживает на конфетах и кофе». До недавнего времени, пока ему не поставили диагноз диабета, его карманы были набиты сластями. Понятно, что тот приятель имел в виду дары природы, собранные в джунглях, которые могли бы стать пропитанием для заблудившегося или травмированного путника. Вольфу фантастически везло, что он никогда не был травмирован в глубине леса, и он никогда не признавал себя заблудившимся. Но я все-таки задал ему этот вопрос.

«Первое, что я узнал о природных пищевых источниках пищи, это то, что можно есть цветы гибискуса. В лесу их особо не найдешь, но их много вдоль обочин дорог, вокруг упавших деревьев и заброшенных землевладений. Одним из первых, кто сказал, что их едят, был доктор Този из Тропического научного центра. Они напоминают цветы жимолости. Приятная такая сладость в них. Еще можно есть дикие цветы бегонии, которые несложно найти в наших лесах.

Я всегда ношу с собой мятные лепешки, они освежают. Хотя можно было бы найти какое-нибудь растение из семейства мятовых с такой же свежестью. Но если вы оказались в лесу, где есть нечего, надо искать влагу. Если поблизости нет ручья, или если вы наткнулись на сомнительный источник воды, то влагу можно собрать с лепестков нескольких видов цветов. Кроме того, что на них есть бусинки воды, на лепестках еще может оказаться пыльца, у которой ведь тоже есть пищевая ценность.

А еще есть плод фикуса-душителя, амате. У незрелых плодов вкус довольно вяжущий, не очень приятный, но если найти упавший созревший плод, то он на вкус будет довольно хорошим. Еще один фрукт, пригодный для питания — дикий авокадо. Эти деревья довольно хорошо заметны на возвышениях. Дикий авокадо слегка горчит, но у него высокая пищевая ценность. Конечно, есть сердцевина пальмы и нутро веток у некоторых видов пальм. В наши дни мы выступаем против того, чтобы люди вырубали пальмы, но если вопрос стоит о жизни и смерти, то тут разговор особый. Хотя, понятное дело, срубить пальму без мачете невозможно. А еще я читал о съедобных корнях некоторых растений, но эту тему я никогда не изучал. Если удастся добраться до высоко висящих плодов, например, то можно подкрепиться пассифлорой съедобной, она же маракуйя.

На самом деле в лесу то тут то там есть остатки старых поселений, в которых можно найти заброшенные сады, и, соответственно, такие культуры, как папайя, манго, чайот и даже зеленые бананы. Съедобных ягод маловато. Ягод в любой сезон мало, поэтому даже если вы их найдете, их будет слишком мало, чтобы продержаться, питаясь ягодами. Сапоты еще есть. На краю пастбища Кэмпбелла было дерево, и тикос всегда приходили и собирали его плоды. Они всегда так делали. Если мы о чем-то узнаем, то потом тоже все время так делаем. Иногда попадается совершенно созревший плод, очень хороший. Хотя в лесу обычно эти плоды становятся пищей для животных, потому что те могут их есть еще задолго до того, как фрукты станут съедобными для нас.

Там есть орех, называемый папас, который происходит от дерева панопсиса. Его представители растут по краям вырубок и хорошо плодоносят. Костариканцы научили меня собирать их. А если собрать их много, то можно приготовить тесто и поджарить его. Это настоящие жесткие орехи, их трудно расколоть. Упавшие на землю орехи любят лесные крысы или пекари. Я тоже стараюсь подобрать их, когда нахожу.

Другая проблема в деле сбора диких продуктов питания такова, что некоторые из них нуждаются в обработке, иначе их нельзя есть. Например, зеленые бананы. Эладио как-то взял сердцевину пальмы и слегка ее приготовил, что придало другой вкус, отличающийся от того, когда ешь ее сырой. Если добавить приготовленную сердцевину пальмы к приготовленному рису, то получится отличное, вкусное блюдо. Но вы должны знать, с чего начать, а это не всегда так просто, как кажется.

Важно иметь с собой маленькие свечи и водонепроницаемые спички. Если поблизости есть пальма, то в волокнистой части ее ствола имеется небольшое количество смолы, и это способствует разгоранию пламени. За многие годы мы узнали об одном или двух видах древесины, которые хорошо горят. Первый вид — очень красное и очень твердое дерево сангре-де-торо6, которое довольно широко распространено на возвышенностях. Самое горючее дерево называется канфин, что с испанского переводится как керосин. У этого дерева желтая древесина, и я видел, как пиломатериалы из него использовались около Сан-Херардо. Хотя само дерево я видел только однажды. Если вы сможете найти в лесу сухие ветки, они могут быть не самым лучшим горючим материалом, все зависит от типа дерева. Но и они могут оказать услугу.

Самая большая проблема, однако, заключается в получении влаги. Можно долго идти без пищи, но без воды далеко не уйдешь. Я как-то осознал, когда сам был в походе, что при обезвоживании ваши действия становятся иррациональными. Вы принимаете ошибочные решения, полагая, скажем, что можете добраться куда-то, а это вообще и пробовать-то не рекомендуется. В состоянии жажды вы не в курсе этого, и такое поведение может привести к фатальной ситуации. Со мной был случай много лет назад: я поднимался в гору около шести часов кряду — без воды. Я не думал, что будет какая-то проблема, но сбился с пути. В конце концов, я добыл немного воды и смог вернуться на правильный путь, однако извлек для себя из этой истории ценный урок.

В тропической низменности иногда можно рассчитывать на получение воды из лозы. Мне это удалось один раз, затем я видел это еще раз. Как-то раз в Корковадо из лозы набрали целый литр воды. Здесь, повыше в горах, мы можем попить из ручьев. Их довольно много, и мы вполне можем рассчитывать на их чистую воду. Однако из большой реки, типа Пеньяс-Бланкас, я бы отважился пить, только если бы был в отчаянном положении. Скорее всего, вода из реки вызовет диарею.

Несколько лет назад у нас была возможность все это проверить. В 1997 году я был в национальном парке «Барбилла», на атлантической стороне Коста-Рики, с парой моих любимых попутчиков, Джимом Ричардсом и Марино Серра. Мы планировали уйти в ночь и вернуться на следующий день. Ночью был страшный проливной дождь, и ручьи, которые мы когда-то переходили легко, теперь наполнились водой из реки и стали непроходимыми. У нашего гида была веревка, но она мало помогала. Течение было столь сильным, что о переправе нечего было и мечтать. Поэтому нам нужно было найти какое-то безопасное место, чтобы встать лагерем. Мы прокантовались там три ночи, потому что река так и не успокоилась. К счастью, поблизости от нашего лагеря была чистая родниковая вода. Гид наш пошел в лес и вернулся с охапкой пальмовых волокон от срубленной пальмы. Мы смогли разжечь огонь и готовили рис, которым питались в течение трех дней. У нас было с собой достаточно еды, но мы нормировали прием пищи.

В конце концов, кто-то перешел на другую сторону реки. Нас искали, предполагая, что мы, вероятно, оказались в ловушке. Утром пришли снова, уже с веревками, которые удалось перебросить через реку и перетащили наши рюкзаки, а затем и нас. Гид срезал V-образные ветки, мы к ним привязали веревки и переместились на другую сторону бурного потока. Жили в совершеннейшей сырости две ночи. Я схватил страшнейший грибок на ногах. Чтобы избавиться от него, ушло много времени.

Начнем с того, что у нас было много еды, поэтому мы были в порядке. Во всех моих приключениях, если я где и застревал, у меня всегда был запас еды. Обычно я ношу с собой хлеб и сыр, еще консервы тунца — всегда на одну банку больше чем надо. Костариканцы берут с собой такие лепешки из кукурузной муки, обернутые кукурузными листьями — тамалы. В первые годы нашего пребывания тут мы обычно носили с собой немного мяса и, скажем, картошку или рис, чтобы приготовить. Но самое лучшее — конфеты. Они много не весят, но зато дают много энергии. А для энергичного человека нет преград. Если добавить несколько хороших чашек нашего вкусного доморощенного костариканского кофе, то нет той силы, которая бы вас остановила. Как шутил мой старый друг Хосе Луис Кембронеро: «Мой кофе был настолько крепким, что мог идти сам по себе». Преувеличение, наверно, но кто знает. Всякое в жизни случается.

У меня есть правило: бери с собой больше еды, чем надо. На всякий случай — вдруг понадобится. И не ешьте ничего из плодов дикой природы, если не уверены, что это не ядовито. Ошибиться опасно. Лучше сначала попробовать небольшой кусочек. Не исключайте вероятность того, что придется есть всякие гадости, которые вы никогда бы и не подумали принимать в пищу, например, насекомых. Я давно понял, если планирую срезать углы и искать прямые пути, то нужно быть готовым к чему угодно».

Вольф прославился своими срезаниями углов и поисками кратчайших путей. Он никогда не боялся отправиться в путь в любой час дня или ночи, порой в неизведанном направлении, один или с товарищами. Он пришел к открытию, что срезание углов и кратчайшие маршруты часто оказываются самыми живописными маршрутами, а иногда — хотя и нечасто — самыми быстрыми.

«Помню, в 1969 году, вскоре после закрытия шахт в Пеньяс, я собирался спуститься вниз и немного поработать на нашей ферме у реки. Мы перетащили туда пиломатериалы, которые забрали с места расположения демонтированного Лагеря-4, и я хотел завершить наложение сайдинга на нашу избушку. Что очень сильно рушило мои планы быть на собрании совета директоров молочного завода. Оно должно было состояться на той же неделе в большом городе Сан-Хосе. Для меня было важно присутствовать на нем, поскольку мы должны были провести собеседование с человеком, желающим стать дистрибьютором нашего сыра в регионе Месета Сентраль. Поэтому я чувствовал, что мне надо идти на это мероприятие, хотя надо было закончить и свою работу.

Я знал, что если пойду до Пеньяс, а потом оттуда в Монтеверде к тому времени, чтобы успеть на автобус до Сан-Хосе, тогда не успею закончить обшивку стен в намеченные сроки. Глядя на карту, я вдруг смекнул, что Сан-Хосе находится прямо к юго-востоку от моей хижины в Пеньяс, приблизительно в 100 километрах от моего дома. Так что, будучи в Пеньяс я, считай, проделал уже почти четверть пути! Значит, вместо того чтобы добираться через Монтеверде, что заняло бы два дня, я подумал, что уложусь в один день перехода из Пеньяс, плюс поездка на общественном транспорте. Прибуду в Сан-Хосе как раз к началу встречи.

Сказано — сделано. Я обшил избушку сайдингом, заночевал в ней, а на рассвете отправился в путь. Направился по старой тропе в сторону Сан-Мигель. Пять часов спустя был на шоссе возле Сан-Хосе-де-ла-Тигра, где я когда-то поймал автобус в полдень, как мне казалось. Я прибыл вовремя, но выяснилось, что в тот день был только один автобус. Он прошел в 5.30 утра, и другого не будет.

Так что у меня не было иного выбора, кроме как продолжать свой пеший поход. Я надеялся, что смогу проехать в одном из грузовиков, которые, случалось, довольно часто проезжали по шоссе. Становилось все жарче, и лишь несколько машин проехали мимо. Короче говоря, я прошел еще пять часов на дороге, придерживаясь своего маршрута в направлении Сан-Хосе. Когда я приближался к перекрестку с главной автомагистралью во Флоренсии, мне послышалось, что приближается грузовик, и я рванул бегом к перекрестку. Наудачу это был автобус, который я умудрился остановить в последнюю секунду. За проезд до Сьюдад Кесады с меня потребовали пять колонов. Только мы туда приехали, как я увидел готовый к отправлению последний в этот день автобус на Сан-Хосе. Точно Господь был на моей стороне в этот день. Второй автобус — еще двадцать четыре колона за проезд до большого города. Автобус прибыл на место за час до начала собрания.

Я думаю, что это была самая дешевая поездка в Сан-Хосе, которую я когда-либо совершал. И еще я в первый раз прошелся по Авенида Сентраль в резиновых сапогах! На следующий день я долго ехал домой по шоссе. Это было уже не так интересно. Но опыт научил меня не бояться срезать углы. У меня есть абсолютная уверенность в том, что я непременно доберусь до места назначения, и, вероятно, быстрее, чем, если идти проторенной дорогой».