11. За счастливой звездой.

«Сейчас три часа ночи. Все в порядке. Просыпаюсь, реагируя на зов природы. Подумал, что это облака на ночном небе, но оказалось — это всего лишь Млечный Путь. Сегодня все звезды вышли на небо, потому что им негде спрятаться. Я совсем не знаю, о чем думает моя жена в этот ночной час. Только знаю, что думает она обо мне: где меня носит. И это много значит. Знание этого заставляет меня быть аккуратным на тропе. Я высоко ценю тот факт, что мы друг с другом. Так что я скажу вслух и громко: «Милая, я люблю тебя». Надеюсь, что эти слова достигнут ее. И я уверен, что достигнут, потому что верю в силу мысли, иначе я бы не стал беспокоиться и о чем-то там думать». Вольф в гамаке возле дома Эладио в Пеньяс «Только ночью, когда уже улягусь в постель, я начинаю думать и задаваться вопросом, почему он еще не вернулся. Каждый шорох мне кажется шумом двигателя его пикапа. Сколько раз, когда он не приходил домой вовремя, я задавалась вопросом: „Когда, когда я должна начинать волноваться?“ Пережив многое, я все больше и больше склоняюсь к мысли, что у Вольфа есть очень хороший ангел-хранитель. Сколько раз случалось, что он в попытке срезать углы и сделать путь короче уходил в такие дебри, что выбираясь оттуда, тратил на дорогу гораздо больше времени, чем если б он шел нормально! Поэтому я всегда говорю, что его ангел-хранитель заботится о нем и, по крайней мере, знает, где находится Вольф». Лаки на ферме Гиндонов

В 1998 году, после смерти моих родителей в ожидании грядущей продажи нашего семейного дома, я чувствовала себя как бы отброшенной назад. Мои родители обеспечили существование моей эмоциональной базы, благодаря чему моя цыганская душа, ощущая себя в безопасности, с легкостью отправлялась путешествовать. Ведь независимо от того, где я жила и что со мной происходило, я знала, что у меня есть дом. Теперь моими ближайшими родственниками остались лишь сестра Мэгги и ее муж Том. И жили они за тысячи километров от меня, в горах штата Вашингтон. В поисках нового ощущения стабильности я окружила себя наиболее успокоительными средствами, известными мне: музыкой, смехом и любовью.

Для меня музыка всегда была инструментом исцеления. Когда я была больна раком и с трудом поднималась по лестнице, то могла протанцевать всю ночь, не обращая внимания на одышку и тающую силу. Мои родители любили музыку, и в нашем доме всегда звучали мелодии — по радио или на проигрывателе. Они уговаривали мою сестру и меня учиться играть на пианино и петь в хоре, но мы обе предпочитали отжигать буги вместо этого. Побывав в Коста-Рике, я быстро поняла, что здесь много возможностей для танцора. Сальса в местном ресторане или деревенский танец в доме для собраний — на ваш выбор. Для тех, чей дух может быть поднят песней, Монтеверде — панацея.

Квакерская община часто подпитывается энергией музыки. Хотя квакеры проводят свои собрания в тишине, они собираются вместе еще и для того, чтобы спеть, поставить музыкальный спектакль и сплясать сквэр-данс. С самого начала тикос, как зовут себя сами костариканцы, приходили на эти танцы и присоединялись к веселью со своими гитарами. Они развлекали собравшихся своими мелодиями. На протяжении многих лет в этом регионе существовали образовательные программы, в рамках которых молодых и старых учили играть на самых разных инструментах. Музыка всегда была в почете. В 1990-х годах община стала поддерживать ежегодный музыкальный фестиваль в Монтеверде, на который с 1992 года съезжаются лучшие таланты из богатого цветника культур Центральной Америки. Все латиноамериканские ритмы представлены тут: классика, джаз, калипсо, нуэва-канчион и многое другое.

Музыканты многих стран, оказавшись в отпуске в этом районе Коста-Рики, очарованные этой гостеприимной атмосферой, порой желают доставить удовольствие себе и окружающим. Тогда им предлагают сыграть на одной из потрясающих концертных площадок — на вершине горы. Я близко познакомилась с музыкой Коста-Рики в девяностые годы, особенно в 1998 и 1999 годах, когда на волонтерских началах заведовала домом, в котором музыканты останавливались во время фестиваля. Будучи частью этого праздника, я расширила свой музыкальный горизонт, познакомилась с совершенно новыми для меня танцевальными па и восстановила свой дух, превозмогая боль от недавних потерь.

Семья Гиндон также понимает ценность музыки и смеха. И то, и другое часто звучит в их доме не только в целях моральной поддержки в трудные времена, но и для взаимного общения. Они считают, даже если ты не знаешь языка своего собеседника, общение с ним возможно через мелодию, ритм, смех и даже слезы. Хотя у Вольфа всегда был своеобразный и несколько путанный разговорный испанский (как, впрочем, и английский), у него никогда не возникало проблем в общении с людьми. Его харизматичная улыбка — это простой язык общения, который понятен всем. Смех — это не только символ личного благополучия, но и коллективный двигатель к миру во всем мире, и, как минимум, от него становится всем светлей.

Что касается любви, вскоре после смерти моей матери я увлеклась очень интересным и талантливым человеком. Однако по мере роста моей влюбленности росло и мое понимание того, что он борется с собственным психическим заболеванием. Большую часть времени я не могла понять, что происходит у него в голове. Хотя он был очень интересным и принес большую радость в мою жизнь, я вскоре почувствовала его ненормальность. Мне стало понятно, что человек этот идет трудным, нелогичным путем. Он страдал от недостатка серотонина, и это приводило его к жизни, полной недоразумений и сложных взаимоотношений. Я очень уважаю людей, которые противостоят своим демонам и получают помощь. Я глубоко сочувствую их семьям и партнерам, которые пытаются идти и дальше по этой непростой дороге совместной жизни. Я многому научилась, пока сама шла по этой ухабистой дороге, в частности, поняла силу терпения, любви и терапевтическую природу смеха.

Когда я познакомилась с Вольфом в 1990 году, он уже в течение примерно шести лет принимал литий для лечения биполярного расстройства. Он иногда уходил в длительные ночные походы с нерегулярным питанием и сном, что нарушало его литиевый график. Я помню, он неустанно двигался в том первом походе через Пеньяс, прямо как большая мышь. На ночлеге в хижине Поко-Сол он с удовольствием выходил на улицу, когда чувствовал необходимость полюбоваться на луну. Арт, Марийка и я были такими уставшими, что едва слышали его стоны. Но трудно было полностью игнорировать бормотание Вольфа, приготовление кофе и его хождение по нашим ногам, когда в темноте хижины он тихо пробирался, спотыкаясь о наши конечности. На рассвете мы упустили возможность увидеть двухметрового ботропса, который ел агути. Мы не смогли быстро подняться, когда слышали крики Вольфа, призывающие выходить на дорогу, куда он отправился с соседом ранним утром. Вольф вернулся в хижину, когда мы уже одевались, пожурил нас за наше опоздание и начал кипятить воду для «утреннего нектара».

Арт Педерсен, Вольф и Марийка Михайлович около Поко-Сол. Февраль 1990 г.

Мы заметили изменение в поведении Вольфа, когда любовались красотой влажного зеленого пейзажа с чашками вкусного кофе в руках. После ночной активности он выглядел гораздо менее оживленным. Он то смеялся, когда изъяснялся в своей любви к Поко-Сол и мечтал о будущем региона, то, свернувшись калачиком на полу в позе эмбриона, причитал по поводу каких-то своих ошибок в прошлом. Он был эксцентричен в своем поведении, и это было и смешно, и тревожно. Его харизматическая энергия была притягательна, но его увлекательные рассказы часто прерывались внезапными вспышками гнева или печали. За его быстро меняющимися эмоциями трудно было угнаться.

В то время я ничего не знала о маниакальной депрессии, но часто сталкивалась с ней позже. Химические дисбалансы и расстройства личности случаются повсеместно в обществе. К счастью, тех из нас, кто страдает депрессией, шизофренией, обсессивно-компульсивным поведением или маниакальными эпизодами, больше не требуется изолировать, как мать Вольфа. Теперь существует множество лекарств и разных методов лечения. Первым шагом на этом длинном, трудном пути излечения является признание поведения как иррационального, или бредового, или самоуничижительного. Помимо этого первого непростого понимания, наряду с соответствующим лечением, безопасную среду обеспечивает поддержка семьи и сообщества. В такой среде пострадавший может сам справляться со своими психологическими препятствиями. Даже и в этой ситуации вы, в конечном счете, находитесь один на один с вашей борьбой, и сила терпения должна исходить изнутри.

В течение большей части своей жизни Вольф жил отдельно от матери. Любовь и ощущение стабильности он получал от своего отца, тети Мэри и сообщества квакеров. Он не понимал состояния своей матери, но всю жизнь он нес груз неопределенности, опасаясь того, что и он может страдать от подобного недуга. До самой середины его жизненного пути у него не было никаких признаков собственной маниакальной депрессии, и его действительно иррациональное поведение стало заметно в 1970-х и начале 1980-х годов. Тогда он был вовлечен в работу по защите леса и занимался администрированием заповедника туманного леса.

Биполярному расстройству обычно сопутствует наличие невероятного количества энергии. Вольфу нравится двигаться, и он постоянно в движении. Однако ему не очень удается заканчивать проекты. Как правило, зная, что он не завершит начатое дело, он не торопится его и начинать, потому-то его дом выглядит недостроенным и по сей день. Работа в лесу, на тропах — когда все время идешь вперед и видишь результат налицо — является отражением приложенных усилий. Такая работа, которой конца и края не видать, идеально подходит для него. Когда Вольф вспоминает жизнь до того, как ему был поставлен диагноз, то говорит, что труднее было окружающим его людям, чем ему самому. Когда я спросила, что помогло ему в трудные времена, я думала, что в ответ услышу что-то о его вере, его семье или его работе, а он ответил без затей: «литий».

«В те времена я не сильно парился, чтобы реагировать на происходящее вокруг меня. Я все делал так, как делал всегда, ничего не меняя, и меня это не беспокоило, в отличие от моей семьи. Мне было все равно, кто и что думал обо мне и о том, что я сделал. Это мое дело, прав я или нет. Так было, когда я думал, что могу рассказывать свои истории, которые я считал смешными, а они никому не были нужны. Мое видение того, что казалось смешным, было явно ошибочным. Я слишком много болтал, порой нес чушь и плохо спал ночами.

Но я никогда не проявлял насилия. Злые языки рассказывают, что я угрожал кому-то мачете, когда у нас с этим человеком возникли разногласия во время работы на дороге к Пеньяс-Бланкас. Не было этого! Что было? Я перерезал постромки у телеги, доверху нагруженной жердями, вывозимыми с участка, прилегающего к заповеднику. Хотя этот участок был частной собственностью соседа, я понимал необходимость защиты заповедника. Возница решил, что я ему угрожаю. Я бы никогда не сделал что-то подобное серьезно, с дурными намерениями. Я просто показывал свое неудовольствие.

В конце семидесятых годов у меня начались проблемы с Тропическим научным центром. Они мне все время твердили, что Центр не зарабатывает никаких денег, что члены общины Монтеверде должны более активно участвовать в работе во благо заповедника. Сотрудники Центра работали очень много, а платили им очень мало. Я активно и много работал как администратор, но решения не давались мне легко. Так получилось, что я больше не мог работать с доктором Тоси, моим боссом, который требовал от меня больше, чем я мог сделать.

В то же время у Лаки были серьезные проблемы со здоровьем, и ей очень нужна была моя поддержка и внимание. А мне было очень трудно справляться с тем, чем я тогда занимался. Мне всегда казалось, что я сделал то, чего я не должен был делать, или — еще хуже — что я не сделал того, что должен был сделать. Вот так и с Лаки: я чувствовал, что должен был отвезти ее к врачу, но я этого не делал. Однажды, когда она нуждалась в лечении, наш сын Берто отвез ее в больницу в Сан-Хосе. Это надо было сделать мне, но я был не в состоянии принять решение. Наверное, я был в депрессии, хотя я и не думал, что у меня депрессия. Меня всегда учили, что плакать вполне допустимо. И я могу заплакать без затруднений, хотя в тот период я не знал, то ли мне плакать, то ли что-то делать еще.

К 1982 году я уже не мог справляться с заповедником. Какие-то несущественные проблемы в моей голове преображались в размерах и казались огромными. В конце концов, под контроль все взяли мои дети. Одним утром, помню, возвращаюсь я из заповедника, а они меня ждут. И говорят, что мне нужна помощь. Говорят, что, дескать, «твое поведение не вполне рациональное, и ты нуждаешься в медицинской помощи», поскольку такое мое поведение оказывало сильное влияние на Лаки. Я всего не помню, что они мне там говорили, но я помню их обеспокоенность. И я сказал: «Хорошо, хорошо, я поеду в Сан-Хосе».

Так что Центру потребовался кто-то другой. Доктор Тоси сказал: «Поезжай и получи эту самую помощь, в которой ты нуждаешься. Не беспокойся об остальном». Для меня это было большим облегчением. После гложущей меня тревоги и чувства вины за то, что я не смог выполнить свои обязательства перед заповедником и моей семьей, знание того, что мне будут платить, пока я получаю медицинскую помощь, было очень важно для моего душевного спокойствия. В 1983 году мой сын Бенито, который время от времени работал с биологами, взял на себя некоторые из моих обязанностей в заповеднике. Тогда Тропический научный центр нанял Висента Уотсона, чтобы заменить меня, и большую часть года он этим занимался. Лечение заняло не так много времени, но казалось, что прошла вечность, прежде чем я снова почувствовал себя нормально и вернулся к работе.

В общем, я искал помощь медиков, и диагноз был сразу поставлен частным врачом неправильно. Он прописал мне снадобье, из-за которого я не мог расслабиться и уснуть, а потом он еще прописал мне снотворное, чтобы противостоять искусственно созданной бессоннице. Лекарство было выбрано неверно, и у меня была плохая реакция на него. Появилось ощущение страха. Мы были в Сан-Хосе у Берто. Я помню, как моя дочь Хелена хотела, чтобы я прогулялся, но я просто не мог выйти. Я чувствовал, если выйду за ворота, то произойдет что-то ужасное, и я никогда не вернусь.

Когда Лаки была в больнице, я не хотел ее навещать. Я просто не мог усадить себя в машину, чтобы поехать и навестить ее. Но однажды меня посадили-таки в машину, и мы отправились к ней. Когда мы были в больнице, я думал, что мы оттуда никогда не выберемся. Я был уверен, что Берто никогда не сможет нас вывести из этого здания. Это был просто страх. Все это были плоды воображения. Теперь-то я знаю, что все случилось потому, что лекарство было неправильно выбрано.

Меня никто никогда не положил в больницу, чтобы проконтролировать дозу, отсюда и такая реакция организма на первое лечение. Лекарство было очень дорогим, и нам оно все равно было не по карману. К счастью, мы нашли психиатра в больнице Кальдерон Гардиа, который помог мне выбраться из этой ситуации. Поскольку этот второй врач входил в систему социального обеспечения, все расходы на посещение и лечение были покрыты моей страховкой. К концу 1983 года я стал принимать литий и вернулся к работе.

На этот раз мою дозировку контролировали. К счастью, меня так и не положили в больницу. Все равно я был против госпитализации. Мне очень повезло, что доза моя как была, так и остается такой же, как и в самом начале, и результаты отличные. К 1984 году я снова работал в заповеднике в качестве со-директора вместе с Джованни Белло».

У Лаки были свои болезни, в том числе киста матки, из-за чего она страдала от болей во время менструального цикла. На шестом месяце ее пятой беременности ей сделали экстренную операцию по удалению кисты, которая весила двадцать фунтов и содержала три литра жидкости. Врач был обеспокоен тем, что она не сможет носить ребенка до окончания срока. Однако три месяца спустя в их доме в Монтеверде родился мальчик, которого назвали Карлос — здоровый, как и остальные семеро из восьми их детей. Даже врач понимал, что в спасении жизни этого ребенка в большей степени повинно небесное вмешательство, нежели талант хирурга.

В начале 1980-х годов, когда болезнь Вольфа достигла кульминации, Лаки страдала от фиброза матки. Каждый месяц она истекала кровью и становилась все слабее и слабее. В этот период Вольф проходил курс неправильного лечения и не мог ей помочь. Сложные проблемы, с которыми она столкнулась в те годы, часто не ощущая поддержки со стороны мужа, усиливали обиду Лаки на то, что Вольф любит лес больше, чем ее.

«Он полюбил лес с первого взгляда, и когда первые искатели приключений начали ходить в Пеньяс-Бланкас, Вольф был с ними. Мы все шутили тогда о вдовах Пеньяс-Бланкас. Нам было нелегко, потому что мужчины уходили на шесть или семь дней, и мы были предоставлены сами себе. Вольф не только ходил в Пеньяс, он еще возил свиней на рынок в Алахуэле. У меня на руках были младенцы и маленькие детки, поэтому я вся была в заботах, и просто должна была привыкнуть к тому, что Вольфа нет.

Когда Вольф вырубал леса для наших пастбищ, я слышала, как работает бензопила и падают деревья. Я слышала визжание бензопилы, а затем шум падающего дерева, и потом — тишина. Сердце мое всякий раз останавливалось, и я замирала до тех, пока я не услышу, как бензопила снова начинает работать. Он много рассказывал о ситуациях, когда дерево повисало на соседних ветвях, или бензопилу зажимало, или ветка просвистывала буквально рядом с головой. Так что все эти жуткие картины у меня были постоянно в голове. Я думала, что же буду делать, если с ним что-то случится. Я никогда не училась доить коров, никогда не работала в молочной промышленности. Есть много вещей, которым, наверно, я должна была бы научиться, или хоть как-то побольше обращать на них внимания. Обычно я начинаю думать обо всем этом ночью. К счастью, теперь я более расслаблена, чем раньше.

Когда Джордж задумался о заповеднике, то они с Вольфом исходили всю округу пешком, пытаясь определить границы. Джордж был молодым человеком, у него не было детей, он был полон энергии. И с ним еще вот Вольф, тоже полный энергии. Они оба были неугомонные. Бывало, возвращаются они с работы и так и продолжают разговаривать, а семья вообще никак не включена в этот процесс. Мальчики наши тогда занимались дойкой. Я никогда не слышала, чтобы ребята говорили, что им это не нравится, а я никогда не спрашивала их. Это было в начале 1970-х годов, и большинство наших детей уже подросли к тому времени. Тонио и Мелоди были самыми маленькими — девяти и шести лет — и им не досталось его внимания. Вольф всегда был хорошим отцом, бросал все, чтобы сделать что-то со своими детьми. Его занятость была потерей для самых маленьких, когда он начал работать в заповеднике и практически не бывал дома. Они его не видели и не сделали много чего хорошего, что можно было бы делать вместе с отцом.

Я считаю, что Вольф принес свою семью в жертву заповеднику. Заповедник стал его единственной навязчивой идеей. Он отдал ему все свои силы, а также наши деньги. Он покупал запчасти, оборудование и инструменты для заповедника. Если им нужны были какие-то вещи в приюте, он их покупал. То же самое с инструментами. Он их «давал на время», и они почти никогда не возвращались. У Вольфа была высокая степень ответственности, но ему никогда не платили приличной зарплаты. Мало того, что мы потеряли мужа, смотрителя и отца, так ведь и денег не хватало, чтобы компенсировать эту потерю. Никогда у него не было приличной зарплаты. Другие люди, включая биологов, просили за Вольфа, обращаясь к Тропическому центру. Ноль реакции. Вот это действительно причиняло боль ему, и мне от этого тоже было больно.

Много лет спустя зарплата стала получше, стала в большей степени регламентирована, были выплаты компенсаций и премии. И было понимание ситуации в случаях, когда ему нужно было обратиться за медицинской помощью и покинуть Коста-Рику на длительный период времени. Мне пришлось изменить свое отношение и принять тот факт, что Вольф делал то, что ему нравилось. Это было важно.

Мне потребовалось много лет, чтобы понять, что эта ревность, которую я ощущала по отношению к заповеднику, не была здоровой. Это разрушало мою жизнь. Я не могла его изменить. Вольф всегда был общительным — человеком коллектива. Он вкладывал свою энергию во множество общественных дел. Но когда он начал работать для заповедника, то надо сказать, он там не для семьи выкладывался, не для общины или для квакерского собрания. Он уходил в лес, и вся его энергия уходила туда. Будучи совершенно несправедливым к нему, я все пыталась держаться за эту другую часть его характера. Мне пришлось учиться быть более независимой, уходить от зависимости. Поэтому я стала делать что-то для коллектива, для нашей общины.

Когда Вольф впадал в свое маниакально-депрессивное состояние, нам всем было трудно, особенно до того, как мы поняли, что же это было. В самом начале у него наступал такой период примерно раз в год, но мы же не знали, что такое с ним происходит. Оглядываясь назад, теперь-то мы понимаем, что он становился гиперактивным каждый год приблизительно в одно и то же время. Он всегда сердился, когда кто-то каким-то образом мешал его работе в заповеднике.

Случалось, что Вольф не мог справляться сам с собой, не говоря уж о заповеднике. У меня такое случалось, что я сама была на грани нервного срыва. Я признавала тот факт, что заповедник в нем нуждался. Тропический центр рассматривал вариант поселения кого-то в заповеднике. Поэтому я подумывала, может, нам всем переехать туда, если это будет способствовать снятию стресса у Вольфа и улучшит его психическое состояние. Тогда мы еще не понимали, что происходит. Я рада, что мы так и не переехали туда, потому что переезд не решил бы проблему, но был бы очень сложным мероприятием.

Рецепты, выписанные первым врачом, привели к ухудшению состояния Вольфа. Увидев, что ему стало хуже, я настоятельно призывала его увеличить дозу, а это сделало бы его поведение еще более иррациональным. Он не хотел принимать литий. Когда он болел, то не хотел признавать, что болен. А принятие таблеток было бы признанием того факта, что он болен. Вольф не хотел признавать, что у него что-то было не так, опасаясь, что всю свою оставшуюся жизнь может провести в психиатрической лечебнице, как его мать. Вольф выразил готовность принимать литий только после того, как мы прошли через полгода чистого ада. И ему сразу же стало лучше.

Его кризис и мой собственный кризис здоровья совпали по времени. С нами были наша дочь Хелена и ее муж Тим. Их присутствие придало нам сил. Они нас сильно поддержали. Последний раз болезненное кровотечение случилось у меня в Монтеверде. Я потеряла сознание и чуть не попала в больницу в это время. Но Вольф уже был на правильном лечении. К тому времени его самочувствие стало получше. Он привез меня в больницу в Пунтаренасе, где мне сказали, что нужна гистерэктомия. Врач, обходивший пациентов, предупредил меня, что после нее у меня больше не будет детей. Я сказала ему, что мне исполнилось пятьдесят два года, и у меня восемь детей. К удовольствию других пациентов в палате доктор был сильно впечатлен и ушел, не сказав ни слова. Это были лихие годы, семидесятые и ранние восьмидесятые. К счастью, семья объединилась, стала сильной. Это провело нас через все испытания».

Лаки — яркий, творческий человек, активный член коммуны Монтеверде. Как и Вольф, она хороший рассказчик, и ее увлекательные истории были опубликованы в «Семейных альбомах Монтеверде» к всеобщей радости. В 1972 году она начала брать уроки в арт-классе, открытом двумя художниками, приехавшими из США, Роном Томлинсон и Биллом Куча. Эти двое приехали в страну учить искусству детей в школе, но, кроме того, они давали мастер-классы местным жителям. Лаки стала известна благодаря своей графике — мелко детализированным изображениям леса, исполненным пером и тушью. Она устроила свою личную выставку в 1988 году. Поскольку ее рисунки имеются во многих домах Монтеверде, то больше людей могут видеть графику Лаки и начинают искать автора, чтобы купить ее работы. Теперь она проводит свое время, насколько позволяют обстоятельства, в рисовании, стараясь перенести тонкую красоту окружающего мира на бумагу. Она наслаждается жизнью.

Чтобы сказать, успешна ли была их жизнь, Лаки и Вольфу достаточно только посмотреть на своих детей. Сами они, едва повзрослев, начали семейную жизнь вдали от своих родственников, оставшихся в Соединенных Штатах. Они полагались лишь друг на друга и на общину, когда воспитывали своих ребят в те трудные годы. Они вырастили восьмерых детей, каждый из которых — энергичный, общительный. И еще их дети — очень творческие личности. Обладающие таким же чувством юмора, как и их родители, они буквально нашпигованы многочисленными историями. Они славятся своими проделками, не скупятся на шутки и смех. Гиндоны — одна из самых приятных и уважаемых семей в Монтеверде. Вольф гордится ими всеми и каждым в отдельности, и это заметно, когда он рассказывает о них.

«Альберто, или Берто, как мы его называли, был нашим первым ребенком, родившимся в мой день рождения в 1951 году в Соединенных Штатах. Он был назван в честь моего отца. Большую часть своей жизни он провел в Коста-Рике и женился на костариканке, Норме Хевез. Берто получил степень бакалавра изобразительных искусств в Университете Коста-Рики в Сан-Хосе, а затем продолжил обучение, чтобы получить звание мастера изящных искусств. Он специализируется на бронзовой скульптуре. Несколько лет он работал в национальной газете La Nación, отвечая за макеты и оформление. Он занимался искусством с использованием компьютерных программ, а еще он создавал карты. Берто вернулся в Монтеверде в конце 1990-х годов. Он работал с местным биологом Брюсом Яном, а также применял свои компьютерные навыки в Институте Монтеверде. Он всегда оставался членом нашей квакерского собрания. Альберто и его жена расстались в 2004 году. Он на какое-то время переехал в США и женился там на своей подруге юности, Анджелине Нидии Гетенс, никарагуанке. Я знаю, что он хотел бы вернуться в Монтеверде, и это в его планах. Но вообще-то, все знает лишь Господь, который еще не поделился со мной своими знаниями.

Альберто надеется вернуться к своим корням и к общине, которую он любит. Они с Анджелиной планируют построить свой дом на семейной ферме. Он хочет заняться скульптурой и живописью, а еще — вместе с Лаки, своими братьями и сестрой — создать в Монтеверде семейную галерею семьи Гиндон. Альберто качает головой, когда говорит о Вольфе, вспоминая уникальное чувство юмора своего отца.

«Мы очень рано поняли, что папа был уступчив, если дело касалось дисциплины или получения разрешения на что угодно. Если мы что-то делали не так и знали, что наказания не миновать, то предпочитали идти с признаниями к нему, а не к маме. Поскольку разрешение на то, чтобы сходить, скажем, в гости к другу, они должны были дать оба, то мы всегда начинали с отца. После него мы уже могли бы сказать маме: «А папа уже сказал, что можно!» Они не всегда ладили, потому что папино чувство юмора было подчас своеобразным, и шутки не всегда уместны.

Мы никогда не знали, что он еще отколет смеха ради. Как-то в воскресный день мы играли в бейсбол на поляне, где обычно паслись коровы Говарда Роквелла. Папа был вне поля, пытаясь поймать все, что летело в его сторону. Мяч эффектно зафинтилили высоко в воздух. Когда он летел прямо к отцу, он вытащил обе вставные челюсти и, широко раскрыв их, поднял над собой, пытаясь поймать мяч ими. Он его так и поймал, между прочим, и все долго потом вспоминали эту шутку.

По субботам в Монтеверде обычно устраивались вечера сквэр-данса. Список фигур стандартизован и одинаков во всех клубах сквэр-данса. Мы все выросли, умея делать и досадо, и дип, и дайв. Танцевали мы в школе — под живую музыку, или под старые пластинки. Понятно, что последовательность фигур сквэр-данса заранее неизвестна. Их произносит или напевает под музыку так называемый коллер. Папа часто бывал коллером, а если нет — ищи его на танцполе. В какой-то из вечеров он лихо отплясывал, и в конечном итоге его партнером стала мама. Отец скинул ботинки и поскакал вместе с ней, прыгая прямо по скамейкам вдоль стен в то время, как она двигалась променадом рядом. Он закончил танец тем, что оторвал ее от пола, сделал гигантский свинг, чем привел всех в изумление. Такого рода выходки со стороны отца заставляли маму краснеть».

Томас был первым сыном Гиндонов, родившимся в Монтеверде в 1953 году. Он ходил с Вольфом в лес и очень похож на своего отца, с таким же беспокойным духом и потрясающей энергией. Он женился на Линди Макссон в 1975 году, и они создали свою собственную молочную ферму, купив участок у тети Мэри и дяди Уолтера. Хотя Томас отправился в бизнес-школу в Сан-Хосе, его детская любовь к лесу не исчезла. Он рассказывает свою собственную историю, как это любит делать каждый из Гиндонов.

«Я рос в лесу. Мои братья Карлос, Антонио и я проводили в лесу большую часть времени, стараясь ходить туда как можно чаще. После того, как мы выполним свою работу на ферме, конечно. Мы постоянно были заняты строительством небольших шалашей и походами по лесу, мы залезали на деревья и раскачивались на лианах. Спокойно ходили по грязным грунтовым дорогам. Я рос босоногим мальчишкой и до десяти лет практически не носил обувь. Особенно мне нравилось время, которое мы проводили с папой и мамой. Мы отправлялись в поход или рубили деревья и расчищали пастбища, играли в бейсбол или волейбол, и они оба играли с нами.

В те дни я был наблюдателем за птицами, но другого типа. Мы часто носили с собой рогатки. Нашей любимой птицей, по которой мы стреляли, был изумрудный туканет. Мы не чувствовали особой вины, убивая их, поскольку они были разбойниками — разоряли гнезда. Получается, мы защищали других птиц. Нам еще нравилось делать ожерелья из их клювов. В те годы в лесах водились большие стаи, по шестьдесят или семьдесят туканетов в стае. Нынче ты едва ли увидишь пятнадцать птиц вместе или того меньше.

Мне было около восемнадцати лет, когда тут возник заповедник. Я работал с Джорджем, папой и с Эладио, расчищал тропы и помогал при геодезической съемке. Сначала работа была приятной, потому что я постоянно находился в лесу. Но что касается охраны, я не слишком много думал об этом. Мне казалось странным не трогать то, что казалось хорошей землей для земледелия.

Я проработал около года в заповеднике, и мне надоело. Это была такая работа, когда вас никогда нет дома, когда вы пытаетесь разжечь костер, а дрова мокрые, и все такое прочее. Тогда мы с Антонио начали работать над нашим владением в Пеньяс-Бланкас, которое мы купили у папы и Маркоса Варгаса. Вот тут я проводил все свое свободное время. В том месте было около десяти семей, которые пытались именно там жить и трудиться. Мы с Линди тогда думали о создании школы. Тогда я разочаровался в идее заповедника, поскольку его администрация оказывала давление на местное население, стремясь закрыть дорогу в Пеньяс. Мы вложили деньги в дорогу, а теперь нам говорят, что вы не можете ее использовать.

В восьмидесятые годы Пеньяс-Бланкас тоже стал заповедной зоной, и мы, в конце концов, продали нашу собственность заповеднику. Ко мне осознание необходимости сохранения дикой природы, наконец, пришло в конце 1980-х годов, когда я работал в Институте Монтеверде. Именно тогда я узнал об исчезновении видов, о том, что это происходит во всем мире.

Я считаю, что мы — составная часть природы и должны жить, как часть этой картины мира. Но обычно так не получается, и вот в этом-то и проблема. Я вижу, как все изменилось в моей жизни. Когда я был ребенком, мы расчищали землю, чтобы сделать побольше пастбищ. Когда я впервые начал покупать землю, то мне нравилось, что на участке было немного леса. Я думал, как только начну получать продукцию с расчищенной земли, тогда смогу начать вырубать оставшийся лес и расширяться. Теперь же я считаю, что одной из самых больших ценностей фермы является лес в его естественном состоянии. Старые пастбища зарастают, и вместо того, чтобы смотреть на это и горевать о приложенных напрасно усилиях, я радуюсь возвращающемуся разнообразию. У меня был медленный и постепенный переход от одного вида мышления к другому.

Наша семья действительно прошла через весь процесс сохранения дикой природы, так или иначе изучая самую природу. То, чем занимается каждый из моих братьев и сестер, либо искусство, либо лес. Искусство идет от природы, от ощущения леса вокруг вас. Есть человеческая потребность в мире и спокойствии, в духовном спокойствии, которое вы обретаете, только когда окружены природой».

В детстве Томас боялся темноты, но он преодолел свой страх, проводя время в ночном лесу. Уже взрослым он придумал ночные прогулки. Их идея заключалась в том, чтобы помочь другим людям чувствовать себя вполне комфортно в сумеречном лесу, где всегда можно узреть что-то удивительное, даже если нет фонарика под рукой. Эти прогулки стали регулярной частью программы приезжающих в Монтеверде. В 1980 году у Томаса и Линди появился сын Лерой, первый из череды внуков клана Гиндонов. А в настоящее время их уже шестнадцать. Вольф надеется, что внуки оценят дело его жизни и, возможно, продолжат начатое им.

«У Томаса и Линди трое детей: Лерой, Кейла и Ари. Когда родился Лерой, я подумал: вот наш шанс для первого правнука. Однако только в 2007 году наша внучка Кейла забеременела. Брак Томаса и Линди не выдержал испытания временем, возможно, потому что жизнь в Монтеверде, как и во многих небольших общинах, имеет свои особенности и может быть довольно сложной. Томас женился второй раз в 2003 году. Сейчас он живет в Калифорнии со своей второй женой, Гретхен Шульц, а в 2006 году у них родился мальчик, Джулиан. Томас в глубине своей души очень даже тикос, и я думаю, что он вернется сюда когда нибудь, чтоб доживать свою жизнь в Монтеверде.

Наша первая дочь Хелена родилась в 1954 году. От матери она унаследовала духовность, и еще от Лаки — ее естественный художественный талант. Хелена поступила в Бостонский университет, но ушла оттуда, не получив степень бакалавра изобразительных искусств. В 1984 году она вышла замуж за Тима Кертиса, парня из США, которого она встретила в Монтеверде, когда он преподавал в квакерской школе. У них есть собственный дом — на нашей ферме — где они прожили несколько лет со своими двумя сыновьями Сильвио и Тулио. И Хелена, и Тим очень погружены в работу в квакерской школе, активны в собрании и в нашей общине. Благодаря своим прекрасным талантам Хелена смогла отобразить на холсте потрясающий залив Никоя — вид с нашей фермы».

Хелене непросто быть единственной девочкой на ферме, играть лишь с мальчиками — своими братьями. Ее любовь и близость к природе явно противоречили разрушительным затеям мальчишек, которым только бы в птиц пострелять или дерево завалить. От нее, как от девочки, ожидалась помощь маме, работа с мамой по дому, но она всегда предпочитала быть на улице. Хелена — глубоко интроспективный человек, который страстно говорит, много смеется и передает любовь к лесу своей кистью художника. В 1974 году она поехала учиться в Соединенные Штаты и через три года, когда вернулась в Монтеверде, была удивлена изменениям, которые произошли в ее отсутствие.

«В нашей семье разница в возрасте между старшей группой детей и младшей группой была большая. Мы были почти как две разные семьи. У тех из нас, кто постарше, был папа, которого они видели. Конечно, он всегда был в движении, за исключением моментов, когда останавливался, чтобы поговорить с кем-то. Но все равно он был рядом. Именно он заботился обо всем. Если он сильно рассердится на что-то, с ним и припадок может случиться, но он всегда мог превратить все в шутку. Хотя у папы были только долги, дети и коровы, мы не чувствовали себя особенно бедными из-за того, как мы жили. Он был не прочь потратить немного лишнего и насладиться жизнью.

Когда я была ребенком, не помню, чтобы нам кто-нибудь говорил «будьте осторожны». Учитывая, сколько рисков было тогда, — ведь у каждого были мачете и тому подобные опасные штуки. Я даже не понимаю, как это мы и в самом деле смогли вырасти и остаться живыми. Мы играли на улице, и нашими игрушками были деревья, бревна и еще множество всяких растений. Одними из самых забавных игр, в которые мы играли, были наши травяные дома. Когда дерево выкорчевывают, то трава продолжает расти среди корней и грунта. Она растет из-под земли. Это становится нашей крепостью — эта свежая мягкая трава, растущая около выкорчеванного дерева. Можно было вскарабкаться высоко, там повиснуть на корнях и думать, что ты на вершине мира. Пространство в том месте, где росли корни, вырванные из-под земли, также зарастало травой и становилось рвом. Длинный ствол дерева, лежащий на солнце, создавал поверхность, на которой росли многие виды растений, и это был наш сад. Мы придумывали имена для растений, и многие из этих выдуманных имен — единственные, которые я все еще помню, не зная истинных названий для этих растений. Мы ели все, что считалось съедобным. Фактически наша жизнь тогда проходила на лоне природы, и для меня это было самое лучшее место в мире.

Природа была для меня всем, и все, что было вне дома на открытом воздухе, было мне близко. У меня была одна подружка, которая жила неподалеку, но в основном я зависела от своей матери и братьев. Но мои братья любили стрелять, и это меня очень беспокоило. Я молчала об этом, поскольку была другой. Незадолго до того, как я уехала в университет, папа познакомился с Джорджем и заинтересовался сохранением леса. А мои братья заинтересовались изучением птиц и животных вместо того, чтобы охотиться на них. Это была довольно серьезная перемена. И хотя папа все еще рубил то тут, то там своим мачете, теперь он это делал с другой целью.

Наш папа — идеалист. У него была община, семья и великие идеалы в отношении всего этого. Но фермерская работа не давала возможности достичь воображаемых им идеалов. Это была просто работа на выживание. Отец всегда любил находиться в лесу. Вся идея сохранения лесов для будущих поколений давала ему как раз то, чем он хотел заниматься. Это было большое, важное дело, которое для него многое значило. Когда он сделал этот шаг — ушел от фермы в заповедник — он не шагнул, он прыгнул. Он никому ничего не сказал, у него не было никаких соображений о том, кто теперь будет заботиться о коровах, ничего такого, что большинство людей сделали бы в преддверии больших перемен. Но нельзя сказать, что он не думал и не заботился о семье. Мы заставили его пойти к врачу, когда он заболел, хотя он бы предпочел сбежать в лес. Он нас слушал, потому что, в конечном счете, он заботился о семье.

Когда я была маленьким ребенком, все, что делалось в Монтеверде, казалось мне довольно веселым и идеальным. Все было внове и захватывало. Решения принимались в общине. Казалось, люди ладили. Когда я стала подростком, в конце 1960-х годов, стали заметны трения и расслоение. Я помню, как ходила на собрания общины, и эмоции там были нешуточные. Хотя я не понимала всех проблем, но чувствовала негатив и напряженность. Бывали случаи, когда напряженность в комнате достигала апогея, папа вставал и говорил что-то, что было очень в точку и устраивало всех. Никогда это не было односторонним мнением, и слова его заставляли всех смеяться. Это снимало напряжение и возвращало единство в комнату. Это помогало, хотя не очень способствовало объединению общины. Папа и мама умудрялись не принимать ничью сторону, но они всегда старались найти баланс, чтобы помочь сосредоточиться на обсуждении. Я в самом деле полагаю, что такая их способность была ключевым фактором для дальнейшего существования общины, хотя несколько семейств решили уехать. Талант папы подходить к каждой напряженной ситуации с юмором, вероятно, также помог ему в работе лесным охранником. Когда он общался на неродном для него языке с людьми другой культуры, то использовал смех как инструмент исцеления».

Третий сын Вольфа и Лаки, Карлос, родился в 1956 году. Карлос провел большую часть своей жизни, занимаясь своим образованием в Соединенных Штатах, и он был первым выпускником школы квакеров в Монтеверде, который получил докторскую степень. Это звание ему дали в Школе лесного хозяйства и экологических исследований в Йельском университете в 1997 году. Он женился на Лидиэте Уоллес, девушке из другой семьи в Монтеверде, и у них два сына, Марсело и Серхио. Они живут в Нью-Гемпшире, где Карлос периодически ведет полевые курсы по биологии и тропической экологии как профессор-резидент в Организации тропических исследований. Эта работа время от времени возвращает его в Коста-Рику вместе со студенческими группами и позволяет ему делиться своими богатыми научными знаниями по тропической экологии с начинающими биологами.

Карлос признает, что его квакерский опыт, особенно опыт, полученный от квакерских собраний в Монтеверде, сильно влияет на его работу биолога и преподавателя. Именно поэтому он чувствует сильную связь между своей духовностью и лесом. Карлос учит студентов понимать внутренние связи между людьми и миром природы. Он также работает с местными природоохранными организациями над созданием коммуникации между участками, покрытыми лесом, над созданием защищенных миграционных коридоров, которые связывают природные заповедники с местами обитания, расположенными на территории, находящейся в частной собственности.

«Джордж и Харриетт Пауэллы оказали большое влияние на меня, когда я учился в средней школе. Харриетт преподавала биологию в школе Друзей, а Джордж приходил в школу и делился с нами своими историями о покупке земли для ее защиты. Я начал изучать биологию, которая мне очень нравилась, с мыслью, что мы должны работать над защитой естественных мест обитания. Я любил пешие походы. Мы спускались в Пеньяс, где разбивали лагерь и работали. Когда папа начал ходить по лесу с Джорджем и понимать ценность спасения леса, ну, вот тогда-то для меня все рассыпанные частички мозаики и сложились в ясную картину.

Мне нравилась школа, но мне приходилось много работать и быть очень дисциплинированным в учебе, поскольку обучение мне давалось не так легко. Вероятно, самый серьезный урок, который мне запомнился, был преподан мне Джорджем. Он и папа уже создали заповедник, а я приехал на лето домой из колледжа Эрлем в США и работал на нашей семейной ферме. У нас как раз начались проблемы с пекари, которые ели корнеплоды на небольшой грядке в задней части нашего участка. Я знал, что пекари находились под защитой в заповеднике, но здесь ферма. Они безобразничали тут, поэтому я и подумал, что было бы вполне приемлемо подстрелить одного из пекари в обмен на то, что они съели. И такая мера, может быть, отвадит их от нашей грядки с корнеплодами.

Поэтому я взял свой винторез и вышел из дома. И тут мне вдруг попались на глаза пекари прямо на краю леса. Я выбрал одного, выстрелил, и он скатился с края скалы. Я уже направлялся туда, чтобы забрать его, но тут подошли другие пекари. Стоят позади меня, щелкают зубами. Я просто стрельнул в их сторону, чтобы лишь отпугнуть животных. Они дали круга и опять вернулись ко мне. Я выстрелил в одного, бегущего впереди, попал в него, хотя не думаю, что убил его. И вот тогда они, наконец, убежали. Я спустился вниз, слил кровь у убитого пекари, положил его себе на плечи и пошел с ношей на плечах вверх по краю скалы. Я с гордостью нес его домой, а навстречу мне — Джордж, спускающийся из дома.

Он сказал мне пару ласковых, из чего я легко сделал вывод, что он недоволен моим поступком. Он долго не разговаривал со мной после этого случая. Они с Гарриет приходили к нам воскресными вечерами на ужин. Как-то раз, уже через несколько месяцев после моей охоты, Джордж вдруг похвалил жаркое, которым мы его потчевали. Мы не решились сказать ему, что оно из мяса пекари.

Это был последний раз, когда я брал в руки ружье, и это была моя последняя охота. Я все понял. Я узнал, что животные должны были мигрировать на склон на тихоокеанской стороне континента, и возможно я стрелял в тех же пекари, которые были под защитой в заповеднике, где они обитали в другое время года. Я видел, что папа проходил тот же процесс познания и понимания. Из фермеров, использующих рогатки, духовые ружья, а затем винтовки двадцать второго калибра, убивавших все, что можно съесть, мы превратились в людей с биноклями и фотоаппаратами. Теперь мы совершенно иначе смотрим на вещи. Теперь я других учу тому, как прийти к такому же пониманию.

Если бы я не мог ходить в лес — а после таких походов я как будто молодею и набираю вдохновения — я бы страдал, и исчезла бы духовная составляющая моей работы. Я думаю, что многие люди, приезжающие сюда, как будто заново знакомятся с лесом, и это имеет большое значение. Это надо учитывать и выдвигать как аргумент против идеи не пускать туристов вообще, чтобы природа была полностью защищена. Некоторые районы слишком хрупкие или уникальные, и доступ в такие места может быть разумно ограничен. Но если вы не пускаете людей в лес, то вы теряете ту дополнительную пользу, которая достигается тем, что побывавшие в диких лесах начинают ощущать себя частью природы и уже сами желают защищать ее для будущих поколений».

Когда Вольф начал работать с Джорджем в лесу в начале 1970-х годов, он переложил ответственность за семейную молочную ферму на своих сыновей, работавших там вместе с нанятым работником по имени Диньо Арсе. В течение многих лет зарплата Вольфа в заповеднике была маленькой, ее хватало лишь на покрытие расходов, связанных с работой. Именно ферма давала возможность оплатить счета и кормить семью. Его четвертый сын, Бенито, стал молочным фермером.

«Рождественским подарком для нас в 1958 году был наш сын Бенито. Он родился в перерыве между будничными хлопотами и церемонией обмена подарками в нашей общине. Никто и не мог себе представить, что молочная ферма будет держаться на нем. Этот мальчик — отражение разнообразных талантов своей матери, будь то пение в хоре общины, плетение корзин, составление картин из сосновых иголок или же создание знаменитых сортов варенья, сушка бананов, приготовление козьего сыра и замороженного йогурта. Он вынослив, как перелетная птица, он объехал на велосипеде континентальную часть США, он участвовал в нескольких велосипедных гонках вокруг озера Ареналь здесь, в Коста-Рике. Возможно, его самая большая гордость — неоднократно пройденный на ходулях двенадцатикилометровый марафон, который устраивается в Монтеверде ежегодно!».

Бенито всегда любил животных и планировал учиться на ветеринара. После окончания средней школы он отправился на год в Теннесси, чтобы поработать в тамошней ветеринарной клинике, но вскоре решил, что это не для него, и вернулся на ферму. Обычно сельское хозяйство привязывает человека к месту, а Бенито — человек неугомонный, однако он смиренно несет эту ношу. Он говорит, что он не в обиде, и утверждает, что ему легче, чем многим другим молодым людям. Ему не надо было решать, чем заниматься, как распорядиться своей жизнью, или где он собирается это делать, пока он был на своей ферме.

А в 2003 году Бенито объявил, что уходит из молочного бизнеса и продает коров. Это было трудное решение, но оно было сделано после долгих размышлений. Просматривая свой личный дневник, который он вел с самого детства, Бенито понял, что делал одно и то же практически каждый день, и в свои сорок пять занимается тем же, чем занимался в пятнадцать. Ему нужно было отойти от сельского хозяйства и своих обязанностей в общине, чтобы он мог покинуть дом и познать что-то новое. Избавившись от рутинных хлопот, Бенито воспользовался своей свободой для поездки в Соединенные Штаты, Мексику, Перу и в другие места. Он потихоньку пополнял свой скотный двор козами, кроликами и даже домашней тайрой. Он искал баланс между любовью к ферме и другими своими стремлениями. Вольф может только сочувствовать неугомонности своего сына и очень ценит его огромный вклад в поддержание фермы.

«Бенито — человек, интересующийся многим. Он поработал с несколькими биологами в этой местности и стал экспертом естественной истории региона. Он подобрал кетцаля и ухаживал за ним, а еще за длиннохвостой кошкой, пакой, ленивцами, обезьянами и несколькими другими дикими существами. После того, как он практически всю жизнь провел в заботах о своих животных, а также о нашем молочном хозяйстве, он уходит от фермерства, потому что желает попутешествовать, когда ему хочется. Что бы он ни решил делать, его физическая сила и многочисленные навыки не будут потрачены впустую.

Наш следующий сын, Рикардо, родился в 1961 году. Он поступил в квакерскую школу, а затем в колледж Эрлем в США. Он несколько лет изучал современный танец и вокал, а потом вернулся в Коста-Рику. Рикки женат на местной девушке, Маритце Бадиллье, и у них трое детей: Хейзел, Дэвид и Фрэнсис. Как и его братья, он провел большую часть своей взрослой жизни в лесу, помогая биологам и работая гидом, полный энтузиазма и любви к природе. Орнитологию в Эрлеме ему преподавал Билл Бускирк, и теперь Рикардо — местный эксперт по птицам.

Рики и его семья являются активными прихожанами Церкви Божьей в Санта-Елене, он был рукоположен в священники в этой конгрегации. Он говорит, что квакерство не имеет достаточного акцента на водительство и на писание, и что он обратился к учению другой церкви, будучи уже взрослым. Я бы сказал, что он сохранил приверженность к многим ценностям, обретенным у квакеров, таким как честность и уважение к другим».

В 1987 году Рикардо начал работать гидом, после того как разместил объявления о своих услугах в двух маленьких гостиницах Монтеверде. Это было то самое время, когда безмолвная молитва квакерского собрания стала разочаровывать Рикардо. Поэтому он стал участвовать в служениях евангельской церкви в Санта-Елене, где мог устно выразить свои духовные убеждения. Теперь он музыкальный руководитель там, и эта работа соединяет его любовь к пению с его преданностью Богу.

К своей сегодняшней жизни он шел длинным путем. Его личные метания сначала направили его в Вирджинию, затем в Португалию и, наконец, в Вермонт. В конце концов, он вернулся в Коста-Рику — в свою семью, в свой дом и лес. В пути он нашел свой голос.

«Живя в Коста-Рике, я всегда чувствовал, что здесь, в Монтеверде, я иностранец. У меня светлая кожа, английский — мой родной язык, у меня североамериканские хобби, например, наблюдение за птицами, чем в те годы не стал бы заниматься ни один костариканец. Я не играл в футбол, как некоторые из моих братьев, что их сдружило с местными тикос. Поэтому я всегда чувствовал себя немного странно среди костариканцев и стыдился своего акцента.

Когда я решал, что мне делать в жизни, чем заниматься, у меня выходило два варианта: остаться на ферме и стать молочным фермером или же стать биологом. У меня был бинокль, и я увлекся идентифицированием птиц, а потом решил, что мне нравится орнитология. Это привело меня в колледж Эрлем в Индиане. Там я учился у Билла Бускирка. Это было главным, что тянуло меня в США, но еще было и мое любопытство: мне было интересно, буду ли я чувствовать себя лучше, если стану жить в североамериканском окружении.

Я часто говорю, что одно из лучших открытий, которое я сделал на основе этого опыта, было то, насколько в глубине своей души я латинос. Я чувствовал себя иностранцем в США и чувствовал очень сильное притяжение ко всем, кто были определенно латиноамериканцами — с темными волосами, темными глазами и темной кожей. Я сразу же чувствовал: «Это мой брат, это моя семья, это мои люди». Я понял, насколько я костариканец.

Жизнь в США вызвала эмоциональный кризис, который привел меня к тому, что я отдал свою жизнь Иисусу. Это была серьезная метаморфоза и духовное исцеление. Поскольку я чувствовал, что унаследовал свое духовное призвание от своих родителей, я хотел вернуться и поделиться этой новостью с ними. У меня не было денег, и я позвонил домой, чтобы спросить, могут ли они помочь мне. Я не знаю, где они взяли деньги, но отец купил мне билет на самолет. Тем временем я вернулся туда, где жила моя духовная мать, и меня убедили, что я должен остаться в США. Поэтому я написал своим родителям, и сказал им, что я не вернусь домой. К счастью, в Штатах был Бенито, и он смог использовать мой билет, иначе его пришлось бы выкинуть. А у моих родителей не так много денег, чтобы разбрасываться ими. Мне было очень стыдно, я знал, что подвел их.

Когда я, наконец, решил вернуться в Коста-Рику, то не говорил своим родителям о том, что приеду, до той поры, пока не оказался в Сан-Хосе. Я чувствовал себя очень неловко из-за того, что давеча сделал. В те годы из Сан-Хосе в Пунтаренас автобус ходил раз в день, а уже оттуда — еще один автобус в Монтеверде. Я отправился на автобусе в Пунтаренас. Когда я приехал туда, то сразу увидел отца, который спустился с горы, чтобы встретить меня. Хотя в США я сбился с пути и, без сомнения, разочаровал своих родителей, папа нашел время, чтобы встретить меня и сказать: «Добро пожаловать домой». Только недавно я осознал, как много это значило, что папа жил в соответствии с христианским принципом прощения и приятия, и я мог искренне поблагодарить его.

Для меня всегда было честью работать в организации, которую основал мой отец. В течение пяти лет я был сотрудником заповедника, а затем на протяжении многих лет я работал гидом. Для меня это большая честь — «поделиться с другими людьми лесом», где отец так много делал для его защиты. Теперь я могу ходить с папой и уже поспеваю за ним, а иногда даже могу опередить его!».

Детство на ферме у двух младших детей Вольфа и Лаки, Антонио и Мелоди, прошло иначе, чем у их старших братьев и сестры. Молочная ферма уже хорошо функционировала. К тому времени, когда эти двое стали подростками, отец работал полный рабочий день в заповеднике. Они оба любили Монтеверде и планировали там остаться, но для Антонио жизнь распорядилась по-иному.

«Наш сын Антонио, родившийся в 1963 году, стал прекрасным плотником и краснодеревщиком. Когда он был подростком, Антонио решительно заявил, что никогда не поедет жить в Соединенные Штаты, как это делали его братья и сестра Хелена. Он вообще не понимал, почему они это делали. А потом, в 1987 году, он женился на Элисон Дорси, молодой американской волонтерке, приехавшей в квакерскую школу. Они отправились жить в Нью-Гэмпшир, где Антонио поступил в ученики к другу — строителю и краснодеревщику. Тонио купил инструменты и, вернувшись в Монтеверде, построил на нашей ферме хорошо оборудованный деревообрабатывающий цех. Брак с Элисон длился несколько лет, достаточно для того, чтобы у нас появилась прекрасная внучка, Ориана. Когда брак распался, он продолжал участвовать в воспитании своей дочери и какое-то время проживал в Соединенных Штатах. Несколько лет спустя, когда он уже снова жил в Монтеверде, Антонио познакомился с биологом из США, Адер Мали и, в конце концов, они поженились и уехали в США, чтобы жить поблизости от ее неизлечимо больной матери. У них теперь растут чудесные близнецы, Скай и Сэм. А живут они в Коннектикуте, где Антонио опять создал деревообрабатывающий цех. На нашей ферме у них остался дом, в котором они иногда бывают, когда это позволяют обстоятельства.

Наша младшая, моя чичи, Мелоди, родилась в 1966 году. Она осталась верна своим корням и живет вблизи от родного дома. Мелоди вышла замуж за Родриго Солано, который был ее очень внимательным учеником, когда она в каком-то году преподавала английский. Он, оказывается, сын одного из моих помощников на ферме. У них две прекрасные дочери, Ноэлия и Наоми. Мелоди была учителем дошкольного отделения и детского сада в квакерской школе после того, как сама закончила ее в 1983 году. Она получила сертификат учителя по системе Монтессори, пройдя курс заочного обучения. Хотя она и преподает в квакерской школе, но является прихожанкой церкви адвентистов седьмого дня. Как и у всего нашего семейства, у нее в душе искусство, любовь к природе и спорт».

Мелоди описывает свое детство как идиллическое, поэтому она никогда не покидала Монтеверде. Она очень ценит такой образ жизни с поддержкой семьи в этой необычной общине, посреди дикой природы. Как и ее отец, она любит пешие походы и верит в важность сохранения дикой природы. Она всегда была осторожной с животными и с детства бережно относилась к зоопарку разных созданий, живших по соседству.

«Я всегда боялась коров, собак, лошадей. Если бы я повстречалась с незнакомой лошадью, то пролезла бы под заборами и удрала бы от нее. Это не значит, что я не занималась животными, я всю свою жизнь была бок о бок с ними. Но Бени всегда держал диких тварей в нашей ванной. Когда приходилось идти туда, то порой там можно было наткнуться на змею, в другой раз там могла быть птица. Я была совсем маленькой, когда одна из наших собак заразилась бешенством. Я была тогда с мамой. Мы увидели собаку с пеной у рта, и маме пришлось ее связать. Я не знаю, как этот пес не укусил ее. В другой раз у Джорджа и Харриетт был раненый коати. И эта тварь имела привычку кусать за пятки всякого проходящего мимо. Вот так один печальный опыт за другим не давал мне ощущения безопасности в обществе зверей.

Тем не менее, мне всегда нравилось бывать на ферме, на открытом воздухе и ходить пешком. Когда я была еще совсем малышкой, мне с отцом всегда было очень весело, и я часто ходила хвостиком за ним. Ему нравилось, когда я забиралась к нему на трактор и ездила с ним. После того как начали создавать заповедник, общения с отцом стало меньше. Но я видела папу, каким он был общительным, счастливым, разговорчивым и щедрым, и люди, казалось, тянулись к нему, даже если они не понимали и половины того, что он говорил. Когда я немного подросла, уже меньше ходила с папой. Каждый раз шла в заповедник с моими братьями. Теперь я старше и хотела бы почаще ходить с отцом. Несколько раз мы с ним ходили тропой тапира в Ареналь. Первый поход был, когда он открывал тропу. Он ходил в этот невероятно трудный поход в возрасте семидесяти лет, а мне было всего тридцать и далось это нелегко. И то был уже его третий поход за месяц, поход по этой же тропе! Я его очень уважаю.

Одна из забавных особенностей жизни в те молодые годы, когда отец работал в заповеднике, заключалась в том, что мы понятия не имели, когда же он появится дома после очередного своего похода в лес. Мы слышали, как он ухал и покрякивал по мере приближения к дому. И мне всегда нравился свежий, земляной запах леса, исходивший от его одежды.

Будучи самой молодой и, вероятно, имея наименьшее представление о том, что с кем происходит в нашей семье на самом деле, я могла расти расслабленно. Моя мать очень умело скрывала свое беспокойное состояние. Даже в худшие дни, когда отец был нездоров, мама всегда умела создать такое впечатление, как будто бы все под контролем. Нам ни о чем не нужно было беспокоиться. Было время, когда она находилась на грани смерти, она теряла кровь и не знала, чем все это кончится. Она позвала Тонио и меня в свою комнату, чтобы сказать нам, что она очень больна, но все будет хорошо. Соседи тогда нашли кого-то, кто смог отвезти ее в Пунтаренас, и, конечно же, она выжила.

Для меня очень много значит то, что даже со всеми удачами и неудачами мои родители дали мне это ощущение покоя. Я так счастлива, что они приехали в Коста-Рику и воспитали нас здесь, в Монтеверде. Теперь я надеюсь, что мои две дочери так же ценят то, что мы живем здесь.

Монтеверде разросся и изменился с годами, но сущность его не изменилась. В основе этой сущности очень много квакерского. Особенно уважение к другим и уважение к тому, что люди разные. Для меня это является основой квакерских убеждений. А еще важно, что мы живем своей верой, и это я видела у родителей. Это не что-то такое, чем они занимаются по средам и по воскресеньям на квакерском собрании, а то, как они живут, их образ жизни. За это я очень уважаю маму и папу, которые именно живут тем, во что верят, изо дня в день. Они всегда были таким отличным примером для меня, что это повлияло на то, как я живу свою жизнь. Самое большое изменение во мне — это мои отношения с Христом, которые раз за разом делают меня тем, кем я являюсь. Я адвентистка седьмого дня вот уже много лет, но в основе того, кем я являюсь и во что я верю, лежит вера квакеров.

Мне всегда нравилось то, как моему папе видится сохранение дикой природы. Я согласна с ним на сто процентов. Мы все являемся частью природы, и хотя у нас могут быть самые разные, порой противоречивые идеи, однако через уважение друг к другу мы можем достичь гармонии. Я уверена, что наиболее наполненные смыслом встречи с Богом у папы были в лесу. Я понимаю это, потому что природа говорит со мной о Боге так ясно, как ничто и никто. Для меня это Его творение, и быть частью этого — действительно большая честь».

Сочетание сельской костариканской простоты и квакерской чувствительности дают в результате умение делать все в этой жизни вежливо и вдумчиво, что было очень кстати, потому что реалии жизни в развивающейся стране требовали воображения, гибкости и терпения. Как и во всех других аспектах жизни, в Монтеверде к воспитанию детей имеются особые требования. В таких сферах, как медицинское обслуживание, спорт, культура и образование, дети первопроходцев полагались на опыт их прошлой жизни, их удаленной окружающей среды.

«Одна из самых запоминающихся историй о воспитании наших детей — это история ежегодной поездки к дантисту для проверки зубов. Для этого мы должны были ехать в Сан-Хосе. К тому времени, когда в семье было восемь детей, это было «ничего себе» приключение. Как правило, в одну поездку мы брали четверых детей, иногда шестерых. Обычно все проходило довольно гладко. В какой-то год вся семья отправилась в Бока-Барранку, недалеко от Пунтаренас, и мы остановились у Чейза Коновера, квакера, который какое-то время жил в Монтеверде. У Чейза была хижина рядом с пляжем, и он предлагал людям, ехавшим в Сан-Хосе или ехавшим оттуда, останавливаться в его домике на ночлег.

Остановившись у Чейза, я брал двоих детей, и мы ехали на поезде к дантисту, а Лаки в это время оставалась с остальными ребятами на пляже. Из Пунтаренаса до Сан-Хосе ходила электричка, и обычно на поездку требовалось около четырех часов. Когда я звонил и бронировал билеты, в ответ слышал: «Да, я думаю, мы можем найти местечко для вас». Мы вставали очень рано, чтобы успеть на поезд, уходящий в 4 часа утра, возвращались в тот же день. Мы сидели на деревянных лавках среди остальной публики. В общем, мы делали так: возили двоих детей к дантисту в один день, и еще двоих — на следующий.

До того как я связался с заповедником, мы всегда чем-то занимались с детьми. Я старался найти какие-то совместные дела, которые были бы и развлекательными, и вместе с тем образовательными. Раньше мы ездили в разные регионы, например, в фермерское сообщество в Сан-Луисе. В то время мы добирались туда пешком, по тропинке, ведущей через скалистый обрыв. Мы делились своими идеями и опытом со знакомыми в Сан-Луисе, особенно с семействами Лейтон и Круз. Наши дети выросли, говоря по-испански, в основном из-за того, что большую часть времени они проводили с соседями-костариканцами, которые научили наших мальчиков играть в футбол. В Сан-Луисе были футбольные команды, в которых числились и наши ребята — Томас и Карлос, а позже и Антонио. Это было действительно хорошее дело, которое нашло свое продолжение в создании футбольных команд в Санта-Елене.

Когда дети достаточно подросли, я брал их всех в Пеньяс. Все они рано или поздно сходили туда, где была наша вырубка. Берни, сын Эстона, вместе с моим Томасом ходили туда в поисках приключений, им нравилось охотиться. Они и двое младших, Карлос и Тонио, работали, занимались расчисткой и засевали пастбище. Для них это было развлечение. А еще иногда они отправлялись на прогулку к реке Пеньяс-Бланкас поплавать и понырять.

Хелена и в самом деле была первой женщиной, которая совершила переход на другую сторону Пеньяс. До Ла-Тигра около тридцати километров! Нет сомнений, что она была самой молодой девушкой, совершившей этот переход. Ей было тогда лишь семнадцать. Мы отправились навестить семью Кастро на ту сторону, где расположен Сан-Карлос. Три дочери Кастро, которых я называл паломас4, хотели отправиться в Монтеверде. Они все уговаривали своего отца, чтобы тот позволить им пойти, но он считал, что это слишком дальний путь и слишком опасный. Потому он не давал им разрешения. Но когда молодая Хелена прошла со мной, проделала весь путь от Монтеверде, тут старику Кастро пришлось нелегко. Они на самом деле легко могли бы пройти этот маршрут, потому что работали со своим отцом, сажали траву, доили коров и в основном выполняли ту же работу, что и он. Их сил хватило бы, чтобы пройти этот путь. После того как мы погостили у них в доме, отправились в Ла-Тигра. Мы путешествовали автостопом по дороге домой, проехав по шоссе от Сан-Рамона до Эспарзы на прицепе лесовоза. Мы не могли поехать в автобусе, потому что водитель не пустил нас с нашими рюкзаками. Там не было никакого места для багажа. Из этого рассказа понятно, что в этой стране многое изменилось.

Позже, когда дети стали старше, мы отправлялись на пляжи Тихого океана и жили в палатках в Тамариндо и на других пляжах Гуанакасте. Раз в год мы ездили в отпуск. Эти поездки были важны для знакомства с местным населением, с другими районами страны. Кроме того, мы хотели, чтобы дети научились плавать, чувствовали себя спокойно в глубокой воде, потому надо было познакомить их с океаном.

У нас в Монтеверде дети обычно ходили к пруду, где вода была холодной, как лед. Там Джин Стаки учила их плаванию. Много лет назад, в какой-то из теплых дней, там собралось много детей. Все веселились. Многие умели плавать, но были и такие, кто мог лишь плыть по-собачьи. Там на берегу каждое воскресенье сидел мальчик. Он просто приходил и сидел, так как не умел плавать. Но в тот день он взял и незаметно нырнул в воду холодного пруда. Никто его не хватился, пока все не засобирались, стали уходить и увидели его одежду, оставшуюся на берегу. Получается, что он разделся и вошел в воду. Он, наверно, нырнул и сразу пошел на дно. Вода мутная, не видать ничего. Это было ужасной трагедией для всех, и она только укрепила нас в том, как важно, чтобы дети чувствовали себя в воде уверенно.

Мы побывали в Санта-Розе после того, как это место стало национальным парком. Усаживали наших детей в старый лендровер и цепляли к нему трейлер с нашими принадлежностями для кемпинга. Когда мы ехали по длинной разбитой грунтовой дороге через парк к пляжу, более отважные сыновья ложились на капот, свисая с него. Во время этих поездок дети увидели, как ночью черепахи выходят на пляж, чтобы отложить яйца. Однажды утром мы видели, как недавно вылупившиеся черепахи выбрались из гнезда и ползли обратно к морю. Это был последний раз, когда мы ездили на пляж всем семейством. Дети взрослели и отправлялись на поиски своих собственных приключений.

Мы с Лаки много раз волонтерствовали в квакерской школе, мы отдали ей много-много часов, и все это, чтобы дать возможность детям в общине получить адекватное образование. Это частная школа, и обучение в ней очень дорого для семей, которые отправляют туда своих детей. Заплатить за обучение наших детей нам помогла наша община. Это правда. Наши дети, посещавшие эту школу, получили очень, очень, очень мало нашей финансовой помощи. Все, что они имели, поступило от выращивания телят. В каком-то возрасте я позволял им выбрать телочку, уход за которой станет их обязанностью. А, когда они закончат среднюю школу и будут нуждаться в деньгах для своего будущего, они смогут продать подросшую корову. Ее куплю либо я, либо кто-то другой. В какой-то момент они узнали, что соседские дети получают деньги за молоко, которое дает их корова. Я не давал своим детям денег от продажи молока. Они начали спрашивать, почему это им не платят за коровье молоко, и почему им придется продавать свою корову, и только тогда они получат свои деньги. Они заподозрили, что в этой сделке есть что-то подозрительное.

Хелена и Рики были, наверно, единственными, кто заработал немного денег на своих коровах, но заработок был невеликий. Большинство тех, кто хотел продолжить учебу, нашли финансовую помощь через стипендии. С Карлосом все было немного по-иному. Он был исключительным учеником и хотел учиться, поэтому ему удалось получать стипендии на всем протяжении своего университетского образования, включая один год аспирантуры. Он попал в Йель через программу, специально разработанную для помощи латиноамериканским студентам. В то время это было новое дело — подготовка исследователей окружающей среды. Карлос выиграл от того факта, что был из тропической страны и хотел изучать биологию тропиков. Были программы, которые помогали иностранным студентам, но наши дети также являются и гражданами США, а поэтому могут регистрироваться как костариканцы или как североамериканцы.

В 1970-е годы, после того как мы прожили в Коста-Рике более двадцати лет, мы с Лаки решили отказаться от нашего американского гражданства. В то время мы не могли иметь двойное гражданство. У нас уже было наше гражданство Коста-Рики, и мы не собирались возвращаться для постоянного проживания в США. Однако большинству из наших детей удалось получить двойное гражданство в соответствии с законами нынешнего времени. Они пользовались этим преимуществом для путешествий, получения высшего образования и работы в Соединенных Штатах.

Мое образование — только школа. Сельскому хозяйству я учился у моего отца, равно как и многим другим навыкам, таким, например, как ремонт машин и механизмов. Я многому научился у костариканцев, когда мы вырубали леса под сельскохозяйственные угодья, а затем расчищали разграничительные линии и строили укрытия-приюты на охраняемых территориях. Тогда же у меня была возможность работать и многому научиться у биологов, которые проводили здесь свои исследования. Мне было очень приятно, что несколько наших детей учатся в колледже. Карлос — единственный, кто пошел в докторантуру, и у Альберто ученая степень аналогичная степени магистра. Я полагаю, что единственное, за что я могу получить диплом — за мою жизнь в целом и за умение избегать неприятностей. И, думаю, это уже само по себе неплохо».

Дети семейства Гиндон под влиянием учебы в школе квакеров выросли любопытными, открытыми и вовлеченными в жизнь общины людьми. Каждый из них выбирал свой собственный путь — как в религии, так и в образовании — впитывая различные религиозные традиции. Сначала обитателями Монтеверде были американские квакеры и костариканцы, в основном католики. В наши дни в общине проявляют активность и адвентисты седьмого дня, и баптисты, и евангелисты, и свидетели Иеговы5. Влияние квакеров остается заметным в планировании общины и общественном взаимодействии.

В Центральной и Южной Америке есть квакерские общины. Многие из них порой получали поддержку и финансирование различных квакерских собраний США. Евангельская ветвь квакерства активно распространяла свою религию во всем мире. Но есть собрания, такие как в Монтеверде, которые являются традиционными, с молчаливой молитвой. Они более внимательно следуют принципам учения, заложенным Джорджем Фоксом. Существуют международные комитеты, которые связывают собрания квакеров по всей Америке и во всем мире. Именно через них Вольфу и Лаки удалось попутешествовать, когда дети Гиндонов подросли и покинули отчий дом. Так им удалось поведать об опыте Монтеверде всему миру — через участие во многих конференциях в качестве членов Американской секции Всемирного комитета Друзей.

«Мы с Лаки в 1977 году познакомились с квакерами Латинской Америки — когда нас пригласили в качестве представителей нашего собрания на конференцию в Уичито, штат Канзас. В Уичито есть университет, которым управляют евангельские квакеры с пастором. Они занимаются миссионерской деятельностью. Евангельские квакеры проделали большую работу, особенно в Африке, Центральной и Южной Америке. На этой конференции они свели нас, традиционных квакеров, живущих в Латинской Америке, с другими квакерами, также двуязычными — из Мексики, Гватемалы, Боливии и Перу. Этот съезд был важен тем, что открыл путь для включения в дальнейшем квакеров Латинской Америки в более крупную Американскую секцию Всемирного комитета Друзей.

После мероприятия в Уичито стали проводиться ежегодные слеты. В конце концов, я стал руководителем Американской секции, всегда представлял собрание Монтеверде на этих мероприятиях. Сразу же возникла проблема перевода. Потребовалась экспертиза и опыт двуязычных квакеров. Особенно помогла инициатива одной женщины, которая хотела ввести перевод на собраниях в последующие годы. Она настаивала на том, что необходимо получить соответствующее оборудование и провести тренинги для переводчиков. Это дало возможность понимать друг друга каждому участнику.

Позже в Никарагуа, Перу и Боливии появилась проблема призыва в армию в этих странах. Представители квакерских собраний этих стран обратились к нам за помощью в поисках альтернативной службы для своих детей вместо призыва. Наш комитет помог им поставить вопрос о пацифизме перед властями, и мы поддерживали их в этом процессе.

В начале 1980-х годов я стал представителем Американской секции Всемирного консультативного комитета Друзей (FWCC). Я смог посетить Кению, Канаду, Голландию, Германию и Японию и побывал на многочисленных собраниях по всей территории Соединенных Штатов. Миссия FWCC заключается в том, чтобы облегчить общение и понимание между различными ветвями квакерских объединений, у которых могут быть разные способы проведения молитвенных собраний.

Я состоял в комитете шесть лет. Свой первый подобный опыт я получил в Торонто, в Канаде, но будучи человеком новым, я еще не понимал правил игры. Утром, когда надо было входить в курс дел, со мной связался человек из зоопарка Торонто. Он когда-то бывал в нашем заповеднике туманного леса и сейчас предложил отвезти меня в зоопарк. Он был сотрудником проекта и выращивал лягушек в неволе, чтобы вернуть их потом в дикую природу. Он хотел показать мне свое учреждение, поскольку была заинтересованность в получении образцов золотых жаб для своего проекта. Тем утром квакеры должны были вводить меня в курс дела, а я был с животными. Поэтому с самого начала работы в комитете отношения были слегка натянутыми. Вскоре я осознал важность каждой минуты нашей напряженной повестки дня и после этого первого заседания стал относиться со всей ответственностью и серьезностью к своей должности. На каждой конференции, на которой я оказывался, я встречался со старыми друзьями и знакомился с новыми людьми. Мое участие предоставило мне возможность побывать в уникальных местах. Для меня это была большая честь — участвовать в мероприятиях Всемирного консультативного комитета Друзей и представлять там наше собственное собрание Монтеверде.

В течение 1980—1990-х годов Монтеверде активно участвовал в деле помощи беженцам из Никарагуа и Сальвадора, где шли гражданские войны. Двое наших квакеров, Молли и Мигель Фигерола, посетили эти страны, взяв с собой медицинские материалы и школьные принадлежности. Создавалось множество проектов, которые помогали церквям функционировать, а гражданам собирать деньги. Они помогли сотням сирот в Гватемале, собрав пожертвования, как в нашем регионе, так и на международном уровне, и доставив собранные средства по назначению. Молли и Мигель были представителями нашего собрания в этой работе уже несколько лет. У них был уникальный способ работы с отдельными лицами, в том числе с властями. Многого удалось достичь зачастую ценой попадания в разные опасные ситуации. Молли была голландкой и много лет работала учителем. Она свободно общалась, по меньшей мере, на пяти языках. Мигель был выходцем из Испании и сам подвергся политическому преследованию, поэтому знал, как общаться с людьми, живущими в условиях репрессивных режимов. Никто в нашем собрании не мог быть столь же эффективен, как они, и мы высоко ценили их вклад.

В нашем собрании Монтеверде у нас бывали свои разногласия. Мы независимое собрание, и решения по поводу того, что мы собираемся делать, принимаются консенсусом. Например, вместе мы решили, что нам нравится петь перед молитвенным молчанием, вместе пришли к решению, что не отторгаем учителей, которые являются гомосексуалистами, и что мы будем на волонтерских началах принимать участие в общественных проектах. Школа управляется комитетом от собрания. Решения по любой теме могут зависеть от жителей и людей, которые нерегулярно приходят на собрания, но являются частью общины. Я думаю, что такая открытость позволила нам выжить и способствовала духовному росту. Вряд ли нам все это удалось бы сделать, если бы мы были закрыты для людей, не являющихся квакерами, или новых соседей, присоединяющихся к деятельности нашего собрания. Нам приходилось обсуждать, анализировать и достигать консенсуса по многим-многим вопросам, и порой не всем нравились изменения.

Многие люди симпатизируют нашим принципам. Я думаю, что здесь, в Коста-Рике, люди, как правило, пацифисты, хотя они могут ввязаться в драку в любую минуту — в баре или по дороге домой. Ну, наверно, здесь, в Монтеверде, это возможно в меньшей степени чем по стране. Наша философия заключается в том, чтобы приветствовать тех, кто приходит на наши собрания и принимает участие в наших мероприятиях независимо от того, являются они квакерами или нет. Хотя у нас не было много новообращенных, на наши собрания приходили новые люди. И местные жители отправляли своих детей в нашу квакерскую школу. В течение нескольких лет в школе квакеров учились более девяноста детей».

Гиндоны обычно всегда участвуют в любом общественном мероприятии в Монтеверде. Их можно найти на концертах у стола с выпечкой, они ведут сквэр-данс в Доме собраний, выступают в самодеятельном театре и участвуют в кофейнях при школе. Часто их можно увидеть на обочине дороги с биноклями в руках, как они указывают приехавшему гостю на какую-то птицу. Их художественные работы украшают большинство зданий, и их смех слышен на любом мероприятии.

Каждую пятницу после обеда Лаки можно найти среди участников совместной игры в скрэббл — еженедельного мероприятия в Монтеверде с 1950-х годов. Обычно эти игры проходили в доме Дороти Роквелл, но после смерти Дороти в 2004 году они проводятся в других домах. Когда Лаки не сидит на собрании комитета, не занята сбором средств или не угощает семейство и друзей в своем доме, вы найдете ее в лесу, с карандашом в руке и раскрытым альбомом на коленях.

«Я всегда думала о себе как о матери, полагая, что в этом моя роль. Я вкладывала все свои силы в детей. Но в семидесятые годы, когда Вольф стал больше заниматься Заповедником, а у детей была уже собственная жизнь, я начала заниматься искусством. Для меня это было стартом новой жизни. Я думаю, что это было настоящим облегчением и для Вольфа. Я нашла то, к чему могла бы приложить свои силы. Теперь мы оба идем в лес, но по разным причинам. Он уходит в поход, а я ухожу, чтобы сесть и стать частью леса. Мне это нравится. Теперь мы живем гораздо спокойнее».

Семья и община дали Вольфу достаточную поддержку, чтобы он следовал своим мечтам и внес вклад в защиту окружающего леса. Его мысли охватывают все Монтеверде, но с годами он держится ближе к дому.

«Я думаю, что жизнь — это намного больше, чем просто блуждания по лесам, болтовня с самим собой и россказни всякие. Самое важное дело, в которое я когда-либо был вовлечен, это воспитание семьи. Из всего того, чем мы с Лаки занимались, наибольшее удовольствие приносит нам общение с детьми, с их мужьями и женами, с нашими внуками.

Все наши дети работают над различными интересными проектами, многие из которых реализуются в этом регионе. Обучение наших детей и влияние нашей общины побудили их найти дело своей жизни, которое, в свою очередь, является ценным и полезным для более широкого сообщества. Выбрав определенные ценности и заботы, дети с возрастом стали понимать, что у них есть разные возможности. Если они вложат свою энергию в дело, то тогда смогут жить жизнью, приносящей удовлетворение и радость.

Наш дом — это центр нашей семьи. Но у детей есть свои дома здесь — на нашей ферме или рядом. Даже те, кто живут в США, имеют дома здесь, в Монтеверде. К счастью, они довольно часто возвращаются. Они по-прежнему вносят свой вклад в деятельность общины, например, в школе, а также и в благосостояние нашей семьи.

Я полагал, что сделаю дом и хозяйство достаточно прибыльными, до такой степени, что дохода будет хватать на наем помощника. И поэтому у меня всегда в мастерской был помощник. Я хотел, чтобы и у Лаки был кто-то в помощь, как у меня. Чтобы кто-то убирал дом или стирал, или что-то еще такое, что она хотела бы. Но жена предпочитала все делать сама. Дети, конечно же, много работали, пока росли. Но шесть мальчиков и только две девушки — такой набор не очень-то помогал в хозяйстве. Для Лаки, наверно, было бы лучше с шестью девочками и двумя мальчиками. Я пользовался тем, что мои ребята взяли на себя работу с молочной продукцией, когда я сам ушел работать в заповедник. Но Лаки делала все остальное, буквально все.

Больше всего я сожалею о том, что мне так и не удалось закончить строительство дома. Комната Лаки для шитья так никогда и не была доведена до ума. Удивительно, что я, наконец, собрал душевую кабину. Но есть еще так много разных незавершенных проектов. Я думаю о них и говорю о них дома. Я о них думаю, когда езжу в Сан-Хосе. Иду по своим тропам в лесу и думаю о том, что же мне еще надо сделать дома. Теперь мне уже и не нужно быть в заповеднике так подолгу, но я все равно думаю о тропах, хотя знаю, что должен пускать свою энергию на домашние заботы. Пока я бороздил просторы лесного заповедника, термиты поедали стены деревянного дома, и это дает мне еще одно оправдание, чтобы не начинать работу. Теперь я просто подожду, пока они не съедят все, и ждать этого осталось недолго.

Вы только взгляните на искусство Лаки, оцените ее перфекционизм. Единственная причина, почему она будет плакать, — недостроенный дом. Она плачет из-за разочарования. Я сужу по кроссвордам. Лаки начала разгадывать кроссворды давно, когда у меня были проблемы. Она совершенно искренне признается в том, что кроссворды были единственным, что держало ее разум в норме. Она билась над ними, чтобы расслабиться, чтобы заниматься чем-то, что не имеет никакого отношения к остальному миру.

Лаки всегда говорила, что если собираешься что-то сделать, то делай это хорошо. Человек сам должен направить свои максимальные усилия в меру своих способностей. Нельзя сказать, что кто-то другой заставлял вас делать то, чего вы не хотели делать. Мы сами несем ответственность за свои собственные дела. Поэтому я согласен с тем, что я отвечаю за все сделанное и не сделанное, о чем приходится сожалеть. Я также верю, что Бог никогда не дремлет. Наверное, он уже услышал все мои оправдания.

В нашей семье царит разнообразие — тут и баптисты, и адвентисты, и молчаливые квакеры. Но мы люди сообщества — все мы. Гиндоны — мы всегда такими были. Смех — большая часть нас. Мы смеемся так, что готовы ко всяким неожиданностям. У моего отца было колоссальное чувство юмора. Он многому научил меня на своем примере и понимании. Не думаю, что я был столь же талантлив, как отец, но кое-что я узнал. Я узнал, что нужно быть очень осторожным, когда дети малы. Вы должны следить за тем, что вы говорите и делаете, потому что если они узнают, что вы сказали им ложь, вам придется туго. Доверие восстановить очень трудно.

Я также полагаю, что это даже хорошо, что мы думаем неодинаково и делаем все по-разному. Хорошо, что у Лаки есть свои интересы, что она сильная творческая личность. Хорошо, чтобы кто-то нажал на тормоза, а то я опять убегу в лес, все время размышляя о заповеднике, о защите дикой природы и о том, как лучше управлять всем этим. Без идей и влияния Лаки я бы увидел меньше того, что вокруг меня, и меньше думал бы о себе.

«Я горжусь нашей семьей. Я горжусь каждым из моих домочадцев. Не думаю, что успех дел в общине — это целиком моя заслуга. Но я уверяю, что заслуга Лаки заключается в том, что она пережила все взлеты и падения этих пятидесяти семи лет вместе. И я благодарен, что моя счастливая звезда все еще сияет».

Семья Гиндонов в 1994 г.: Лаки, Альберто, Томас, Хелена, Карлос, Бенито, Рикардо, Антонио, Мелоди, внучка Наоми Солано, Вольф. И зашедшая в гости паукообразная обезьянка.