13. Все тропы ведут к дому.

«Рассвет в стойле быка. Конечно, единственный бык этого пастбища — лишь в его названии. Ну, может, корову или две тут еще можно увидеть. Этой дорогой я сам ходил к месту работы и с работы — в течение всех тех лет, что работал в заповеднике. Я много чего видел на этой открытой вырубке: агути, питающихся семенами, скунсов и лис по ночам, проходящих оленей, обезьян и коати, биологов, ищущих животных, и время от времени мне попадалась пара двуногих тварей, внимательно вглядывающихся в глаза друг другу. Я бы сказал, что все леса в мире связаны. Идите по любой тропе и рано или поздно вы попадете в чей-то лес. И все тропы ведут к дому. Я никогда в этом не ошибался. Я знаю, по этой вот тропе я приближаюсь к своему дому». Вольф, приближаясь к ферме Гиндонов

Жизнь моя была замечательной. Я родилась в любящей семье, у меня всегда было право выбора. Меня поддерживали в том, что я выбирала — будь то правильный или неправильный выбор. Чем старше я становлюсь, тем больше я ценю свое везение. Я остаюсь здоровой и сильной, хотя рак нанес урон моей семье. Кроме моих родителей и меня, еще и моя сестра боролась с раком, но, к счастью, как и я, она победила. Мы с Мэгги благодарны за каждый день, который встречаем бодрыми и здоровыми, прекрасно понимая, что любой рассвет может принести и тучи на наш горизонт. Я уверена, что из-за того, что нам пришлось пережить, мы стали в большей степени полны сострадания, чем могли себе представить.

Но после того диагноза, поставленного шестнадцать лет назад, я слишком часто получаю напоминания, что жизнь не обязательно справедлива или добра, скорее, она — вещь хрупкая, и все может поменяться в мгновение ока. Иногда нам только и остается держать дракона за хвост, когда тот крутит, вертит и бьет этим хвостом во тьме. Если судьба благосклонна, вы будете жить, чтобы рассказать, как оно все было. Кроме того, что я жива, еще одной наградой за победу над раком явилась возможность подбадривать других людей, тех, кто сталкивается с опасной для жизни болезнью. Счастливая история победы жизни над смертью — утешительный напиток, и я всегда рада поделиться им.

Одной из моих самых больших удач был тот поход с Вольфом в 1990 году и еще та пара кружек пива, выпитых с Артом и Марийкой, во время распития которых нам пришла мысль выдать диктофон Вольфу. Еще одна удача — жить достаточно долго для того, чтобы переложить на бумагу его устные рассказы, записанные на тот самый диктофон. Благодаря маленькой черной коробочке, которую Вольф носил в рюкзаке, мне удалось незримо пройти с ним его маршрутами по тропическому лесу. И теперь я могу поделиться этими историями с вами. Многие люди находят, что речь Вольфа, его бормотание и невнятный говор — все это трудно понять. К счастью, я способна разбирать его речь и, кроме того, я глубоко уважаю человека, который вложил душу в тропы, по которым мы с ним прошли.

Марийка Михайлович, Вольф и Кей с папайями и гибискусами отмечают день св. Валентина в Пеньяс-Бланкас. 1990 г.

Он человек, который счастлив в джунглях независимо от причины, почему он там, — исследования ли его туда привели, рутинный ли обход, поиск ли приключений, или, может, он просто захотел послушать тишину в святилище природы. Большая часть населения Земли живет в городских условиях, и многие люди не чувствуют зова дикой природы, не говоря уже о признании нашей всеобщей потребности в здоровой окружающей среде. Одна женщина как-то сказала мне, что для нее дикая природа начинается там, где заканчиваются заасфальтированные тротуары. Многим нравятся городские парки, и это тот объем дикой природы, который их устраивает. А кому-то нужно идти поглубже в лес, где единственным звуком цивилизации является далекий шум реактивного самолета, летящего высоко в небе, где грязь на одежде — это, скорее, награда, а не причина для огорчения. Я всегда считала, что если от вас пахнет дымом костра, то для меня это знак того, что вы живете правильно. Тем, кто далек от таких взглядов, трудно понять, почему Вольф и другие подобные ему люди проводят столько времени в жутких условиях, в совершеннейшей дыре.

Большинство заповедников предлагают удобные, ухоженные тропы для людей, которые хотят только слегка ощутить вкус дикой природы. В заповеднике туманного леса, где большинство туристов не рискуют идти за пределы, очерченные тропами Треугольника, самое сильное влияние человеческого присутствия ощущается лишь на очень маленьком участке леса. Деньги, собранные с посетителей, и их поддержка для постоянной защиты района компенсируют негативные последствия, вызванные их присутствием. Но гораздо важнее то бесценное духовное омоложение, которое они обретают, проводя время среди деревьев.

Вольф в свое время проложил путь для тех, кто хочет отправиться глубже в джунгли. Эту тропу продолжают поддерживать в нормальном состоянии. После более чем пятидесяти лет походов по тропическому лесу при высокой, в общем-то, вероятности несчастного случая, Вольф получил-таки несколько травм. В семьдесят с лишним его тело устает, но разум выше материи. И он продолжает ходить. У него есть несколько шрамов, своего рода отметки его промашек. Но до сих пор не случалось ничего серьезного, что помешало бы ему возвращаться в леса вновь и вновь.

«Мой опыт всегда говорил мне, что чем дольше тянется время без укуса змеи, без неурожая или без ощущения дыхания смерти, тем больше шансов, что это вот-вот произойдет. Но вплоть до 1990 года, то есть за двадцать лет развития тропического заповедника и еще за девятнадцать других лет, проведенных в заботах о защите диких тропиков, у меня случались лишь небольшие порезы. В общей сложности обошлись пятнадцатью стежками, а то и вообще хватило лейкопластыря. Сейчас смешно вспомнить тот день — это было в семидесятых годах. Я расчищал пограничные просеки вместе с Эладио. Мое мачете тогда затупилось, помню, и я отдал ему свой инструмент на заточку. Ну вот, он заточил мое мачете. Я подхожу к бревну, которое выглядело довольно толстым, вдвое толще моей ноги. И я что-то тут подумал, что не смогу перерубить его с первого удара. Но, к моему удивлению, с первого взмаха мачете прошло насквозь и вошло в мое колено. Я наложил платок на рану и заковылял вниз, туда, где находилась Сильвия Смит, наша медсестра. Она прочистила рану и наложила три шва. Так что, можно сказать, историческая ценность заключается как в каждом метре этого леса, так и в каждом шраме на моем теле.

В самый последний день 1990 года я отправился в непростой поход по запасной тропе, по которой старался не ходить с тех самых пор, как заточил свое первое семидесятисантиметровое мачете. В последний день года вот прям обязательно нужно было куда-то бежать и делать все, что не успел сделать в уходящем году, чтобы Новый год уже начать с чистого листа, без забот. 31 декабря 1990 года был тем днем, когда мне лучше было бы оставить свое мачете дома.

В этот прекрасный солнечный день я ждал своих товарищей, сидя рядом с мостом, что возле молочного завода в Монтеверде, и решил подрезать кое-какие растения, которые закрывали мне вид на реку. Я уже заканчивал работу, когда слегка размахнувшись своим верным мачете, чирканул себе по правой ноге, нанеся рану в три дюйма, чудом не задев коленную чашечку. Так получилось, потому что мачете застряло в ветвях и, когда я рывком потянул его, лезвие ударило меня в колено. Можно сделать тысячу отличных ударов мачете, ни разу себя не задев, а потом — один удар, и ты его уже не забудешь никогда.

Я заторопился в поликлинику со своим окровавленным порезом на штанине, полагая, что достаточно будет лишь наложить несколько швов. Увы, медсестра, как только всмотрелась в рану, тут же вызвала скорую помощь, и меня отвезли в больницу в Пунтаренас. Моя любящая жена Лаки и сын Берто поехали со мной, позаботиться об оформлении документов, чтоб все прошло гладко. Так что мне оставалось лишь сидеть там в кресле-каталке и улыбаться, пока меня возят туда-сюда. Общий вердикт врачей заключался в том, что меня надо отправить в Сан-Хосе для операции на сухожилии и хряще. Помню, на ногу надели большую шину и вывели меня на улицу. После часа ожидания машина скорой помощи отвезла меня в больницу «Мехико», где мою рану еще раз промыли и осмотрели.

Меня хотели доставить в операционную палату вне очереди, но врачи вдруг спросили, когда я ел последний раз, и после моего ответа изменили свое решение. Мне же никто не сказал, что я должен был блюсти пост, поэтому в 3 часа пополудни я съел бутерброд. За эту ошибку я был наказан: меня припарковали в коридоре до 2 ночи. Вот такой вот Новый год я отпраздновал в Сан-Хосе, наблюдая за тем, как мимо меня провозили других граждан, тоже не попавших к новогоднему столу.

Первый день нового года забрезжил рассветом. Я проснулся в лазарете. Моему взору предстала моя нога, торчащая из гипса, который начинался от моего бедра. Вид из окна был более привлекательный: цепочка гор Центральной долины с вулканом Барва, который как бы напоминал мне, что есть еще один уголок мокрых, пронизанных ветрами горных вершин, на которые мне еще предстоит подняться. С этого момента началось мое месячное заточение — время, проведенное в основном в Сан-Хосе и потраченное на употребление пищи внутрь в условиях нежной заботы, и — никаких походов. Прошло два месяца, прежде чем я смог ходить по холмам и по тропе».

Ему, конечно, повезло, что он никогда не был серьезно ранен или травмирован во время походов по лесу, вдали от цивилизации. Невезение и зачастую плохое планирование приводят к тому, что люди уходят в джунгли и не возвращаются тогда, когда обещали. Вольф участвовал во многих экспедициях поиска заблудившихся туристов. До сей поры все пропавшие без вести всегда были найдены, возможно, голодными, но по большей части живыми и невредимыми. Любому, работающему в заповеднике, знакомо тревожное чувство, которое испытываешь в поиске того, кто не вернулся на базу в соответствии с планом. Всегда задаешься вопросом, а что мы найдем, всегда молишься за счастливый исход. За все годы работы Вольфа в лесу был только один случай, когда люди искали его.

«Как-то в один из последних дней декабря 1992 года я шел в заповедник Монтеверде через заповедник «Санта-Елена». Какое-то время спустя, днем, я находился в районе Ранчо Алегри, потому что была информация, что в той части леса было найдено логово пумы. Я нашел ее следы и немного походил вокруг, а потом решил отправиться домой другим маршрутом, не тем, о котором я говорил Лаки перед выходом в путь. Я знал, что максимум до темноты доберусь до хижины Эль-Валле, и решил, что смогу хотя бы добраться до нее.

Когда я выходил, сияло солнце. Поскольку я не планировал ночевать под открытым небом, то не прихватил сухой смены одежды, не брал еды, фонарик оставил дома. В какой-то момент погода стала портиться, и к вечеру подул холодный сильный ветер. Я добрался до Эль-Валле уже впотьмах и вошел в избушку, отперев дверь ключом, который у меня был с собой. К моему удивлению, свечей в домике не было. Там имелся в наличии газ для приготовления пищи, но в сундучке для провизии остался только один пакет супа Магги. Чтобы не замерзнуть, я воспользовался чрезвычайно тонким пластиковым пончо из моего набора первой помощи, и оно действительно выполнило свои функции достаточно хорошо. Я никогда не пользовался им раньше, так что это была настоящая проверка. Это было лучше, чем «космическое одеяло», которое легко сминается и, возможно, хранит тепло, но так шуршит, когда ворочаешься на лежанке, что невольно просыпаешься.

Как бы то ни было, я укутался в пончо и хорошо выспался. Непогода буйствовала всю ночь. Разлившийся ручей подобрался к домику очень близко, ближе, чем когда-либо до этого. Утром я не вышел рано, как делал обычно. Мне пришлось ждать дневного света. Фонарика-то у меня не было, и в избушке без окон было слишком темно, чтобы что-то делать. Я смог согреть оставшуюся часть супа на газу. Не торопясь шел я назад, обрубая ветви деревьев, сломавшиеся от порывов ветра и упавшие ночью на тропу. Примерно на полпути поднял с земли какие-то семена, чтобы осмотреть их, и тут понял, что оставил очки в приюте. Я решил вернуться, чтобы забрать их, хотя знал, что меня будут ждать дома рано утром. В общем, до заповедника я добрался к 11 часам утра.

Оказалось, что меня уже искали в той части леса, по которой — как я сказал Лаки — я планировал возвращаться. Все были уверены, что со мной что-то случилось, и я, раненый, не могу сам дойти до дома. Я был совершенно согласен с таким подходом, потому что, в самом деле, такая погода могла сильно помешать человеку, который вывихнул лодыжку, сломал руку, сильно порезался или на него упало дерево, которых много нападало ночью.

Это было событие. Такое случилось в первый раз, чтобы кто-то действительно отправился на поиски меня. Бывали случаи, что я отсутствовал, может быть, даже три дня, и никто не знал, где я, что я. Но на этот раз Лаки была в курсе, что у меня нет надлежащей экипировки, и я не собирался ночевать в лесу, поэтому она подняла людей по тревоге. Так что это было большое событие. В поиске участвовало много людей. Я в своей жизни провел много часов в поисках других заблудившихся, и чаще всего они находились, с ними было все в порядке, и обычно они даже улыбались. Так что я знаю не понаслышке, что значит искать кого-то, кто может оказаться в настоящей беде.

Ну, так случается. Ведь всегда приходится делать выбор на каждом перекрестке, и иногда вы отправляетесь иным путем, чем ожидалось. После всех этих лет, проведенных в походах по пересеченной местности, после ночлегов на полу в удаленных домиках, после того, как я часто возвращался домой одним из коротких путей, никто не может точно знать, где я нахожусь. После этой бурной ночи письмена на стене, как говорится у пророка Даниила, стали особенно яркими. И они напомнили мне, что мне нужно проявлять большую сознательность и думать о том, как мои действия могут повлиять на других. Я все лучше понимаю, что с возрастом у меня увеличиваются шансы попасть в серьезную ситуацию».

После долгих лет размышлений о благополучии Вольфа наступил тот момент, когда Лаки, наконец, не могла сдержать своего страха. Она описывает ту же ночь, как она сама пережила ее. Одна на ферме. За окном буря и холодный дождь стеной.

«Я знала, что у Вольфа нет рации, что он ушел только на один день. Я знала, что у него нет ни фонарика, ни еды, ни рюкзака с обычным набором неприкосновенного запаса. Наступила ночь, погода резко изменилась. Таких ветров у нас тут никогда не бывало, холод невыносимый при нашем-то уровне влажности. Деревья падали, ветки с треском ломались, а его все нет и нет. Я помню, он как-то рассказал мне историю, как ему пришлось ползти по земле в темноте, чтоб не потерять тропу; он плутал в поисках выхода из леса. Я знаю, что он очень изобретателен и может много чего придумать.

Утром я подумала: скорее всего, он нашел какое-то место, где смог переночевать. Ну, хорошо, думала я, через два-три часа после рассвета он должен вернуться. Поэтому я ждала, зная, что ему нечего есть, у него нет кофе, и полагала, что возвращение домой будет скорым. В середине утра его все еще не было, и я пошла к соседям, Брюсу и Джуди. С ними последними он виделся перед уходом. Хотела узнать, не говорил ли он им о каких-либо изменениях в своих планах. Нет, они ничего не знали. Наконец, я пошла в заповедник. Там было довольно туманное представление о том, куда он мог пойти. Когда я сказала, что он не вернулся, то весть стала распространяться. Удивительно, как быстро бегут плохие новости. Казалось, что внезапно все узнали, что Вольф пропал, и все вышли на его поиски. Люди, кстати, еще долго искали его, даже уже после того, как он вернулся. Но, как я уже говорила, Вольф всегда знает, где он, и что с ним все в порядке. Но именно тогда он понял, что ему действительно нужно думать и о других.

У него тогда еще не было собственного радиопередатчика. Джан Лоутер этим был очень обеспокоен и настаивал на том, чтобы заповедник выдал Вольфу такое устройство. Надо сказать, что я не очень-то верю в эти радиопередатчики. Даже теперь, когда у него есть передатчик, отсюда, из дома, он не может разговаривать с заповедником, ему для этого нужно подняться на холм. Если он сломает ногу в низине, то получается, ему надо будет ползти до какой-то точки повыше, чтобы появилась связь и передатчик заработал. Вполне возможно, что можно подавать какой-то звуковой маячок, и вас смогут найти по этому сигналу. Но это все возможно только до тех пор, пока есть заряд в батарейке. Кто-то, наверно, больше доверяет этим передатчикам, но я не в их числе».

Вольф после этого приключения стал носить с собой радиопередатчик, в большей степени ради своих домашних, нежели для своей собственной безопасности. И заповедник, и Лига стали более озабоченными тем, чтобы кто-нибудь знал четкие подробности о том, что именно и где именно собирается делать Вольф в лесу. Со своей стороны Вольф уже старался не уходить в лес в одиночку. Всегда было много желающих присоединиться к нему, чтобы расчищать тропы и слушать его рассказы за чашкой горячего кофе.

Вольф продолжает оставаться героем историй в тропическом лесу. В 2003 году, несмотря на свои 73 года и на больные колени, он принял приглашение подняться на гору Чиррипо, самую высокую вершину в Коста-Рике, со своим сыном Рики и тремя спутниками: Джимом Ричардсом, Джеффом Блэром и Тимом Сэйлсом. Тим записал очень интересный и острый видеоролик вот о таком событии — историю о воющем Вольфе в тропических горах. Тим, Джим и Джефф являются частью группы счастливчиков. Их, возможно, всего-то тысяча, в их числе принц Филипп, Дэвид Сузуки из Канады и экс-президент Коста-Рики Родриго Каразо Одио, тех, которые шли за Вольфом по тропе и обладают схожим с вольфовским духом приключений и любопытства.

«Врачи сказали мне: «Если хочешь, иди на Чиррипо. Но если твои колени тебя подведут, потом вспомнишь, что мы тебя предупреждали». Врачи не сильно беспокоят меня, поэтому я пошел и не пожалел. Да, я очень хотел бы побывать еще раз на тропе тапира, ведущей в Ареналь. У меня, конечно, уже не было уверенности в том, что намерения мои разумны, и все же я хотел внести такой поход в список своих планов на будущее. Но есть кое-что, о чем я должен хорошенько подумать, если собираюсь продолжать свои походы по этим тропам. А именно: я не хочу, чтобы весь путь меня несли на носилках Эладио Круз или Фрэнк Джойс.

И именно им придется нести меня. Я часто в шутку говорил Лаки, что если получу травму в лесу, то рассчитываю на то, что Эладио найдет меня, а Фрэнк продумает всю логистику доставки меня в цивилизацию. Фрэнк был молодым студентом-биологом, когда приехал в Монтеверде в семидесятых годах. Он много поработал на добровольных началах в заповеднике. Ему нравилось ходить и патрулировать со мной. Он с жадностью изучал все, что нужно было знать про лес. Он один из тех волонтеров, которые вернулись обратно. Он стал хорошим биологом в Монтеверде, продолжая и здесь свое образование, стремясь получить докторскую степень по зоологии, чего и добился в 1990 году. Он также много работал в Лиге сохранения. Для меня он был надежной опорой и прекрасным другом. Я видел, как он реагировал на чрезвычайные ситуации и полностью отдавал всего себя, чтобы их разрулить. Я знаю, что, если кто-нибудь сможет помочь мне в трудную минуту, это будет Фрэнк. Нет никаких сомнений в том, что я всегда буду рассчитывать на Эладио и Фрэнка. Моя дружба с этими двумя выдающимися людьми и мое уважение к ним росли неуклонно в течение тех нескольких сотен часов, которые мы провели вместе в лесу. И после тех нескольких тысяч чашек кофе, которые мы выпили вместе и которые поддерживали нас в движении.

Всякий раз, когда я иду в лес с разными спутниками, я вижу все немного по-разному. У меня бывало много хороших попутчиков, и я видел много серьезной работы, сделанной добровольцами на тропах заповедника. Когда у меня есть время, то, прежде чем загрузить какого-то энтузиаста делом, я лично убеждаюсь в том, что есть много замечательных людей, готовых к нелегкому труду. Заповедник сильно выиграл от людей, вложивших в него свою энергию, была ли она направлена на поддержание в порядке старых троп или на очистку новых. Если бы я был более организован, если бы у меня было больше времени, я мог бы использовать этот ресурс более эффективно. Как бы то ни было, часы и дни, проведенные с этими амбициозными помощниками, будь то работа или походы, сдружили нас и были очень продуктивными. Я часто вспоминаю своих спутников по именам, число которых росло по мере знакомства. Вот эти имена: Шадоу, Королева, Блейзер, Золушка, Проппер, Текс, Френчи, Арт, Марино, Ричард, Джефф, Большой Джим, Перенниал Луис С. и, конечно же, Кей, и многие другие, чьи имена мой старый мозг не может вытащить из своих извилин. Вот какая честь мне выпала.

Мне не надоедает ходить по одной и той же старой тропе, и причина кроется в том, что всегда есть вероятность встречи с новыми людьми и, возможно, с парочкой-другой животных. Конечно, мы все животные, но у некоторых из нас просто больше ног, чем у других. Однако теперь я хожу медленно, и мои колени беспокоят меня, поэтому нынче это уже не так просто, как бывало раньше. Теперь я не поспеваю за другими, и мои спутники вынуждены поджидать меня. Так что теперь это уже не так легко и весело, как было когда-то. Поэтому надо идти одному, не откладывая на потом, но, конечно, мне нельзя этого делать. Теперь со мной часто ходит мой сын Бенито, который носит мой рюкзак, что позволяет мне идти по тропе.

Люди часто спрашивают меня, не страшно ли мне в лесу. Нет! Я чувствую себя там совершенно в своей тарелке. Чего мне сильно не хватает, так это хорошего попутчика, с кем можно было бы поговорить, живого человека, а не этой маленькой черной коробочки диктофона. Но приятно вспоминать о тысячах часов, когда я шел один, иногда по дороге, иногда по лесу, здесь и там. И мне нравятся походы в темноте, когда резкий контраст черных силуэтов с ночным небом отличается от сложных узоров и многочисленных оттенков зеленого, которыми наполнен лес днем. Ночью все звуки другие. В тишине ночи я не столько осознаю или вижу движение вокруг себя, сколько слышу. Когда я в лесу, я осознаю, насколько малы мы и насколько велик мир. Я вот сейчас слышу крики кинкажу, и это еще одно подтверждение тому, что я не одинок».

После Вольфа никто не провел столько времени в диких лесах вокруг Монтеверде, как Эладио Круз. Он родился в Сан-Луисе и подростком познакомился с общиной квакеров. Еще в молодости Эладио с его нежной душевной природой пришел к идее сохранения дикой природы. Он тихий наблюдатель и сознательный поглотитель знаний. И хотя он женат и у него есть дом в Серро-Плано, жизнь свою он провел в лесу, прорубая тропы и обходя их дозором, работая с биологами и с молодежью. В своей избушке в Пеньяс-Бланкас Эладио готов поделиться со студенческими группами своими вкусными блюдами и своими байками об истории этого региона. Его природные инстинкты и спокойный дух вели тысячи людей через дикие кущи и заросли. Когда он говорит о своем давнем друге, вы ощущаете глубину их дружбы и искренность взаимоотношений.

«Большинство людей теперь, так или иначе, зарабатывают на жизнь туризмом, развивающимся после возникновения заповедника. Когда заповедник только начинался, многие люди были недовольны Уилфордом. Когда мы выступили на защиту леса, люди, которым нравилось охотиться или которые желали рубить деревья, были очень сильно не согласны с Вольфом. У него случались конфликты с некоторыми людьми, хотя не со всеми. И сегодня есть такие, кто не желает понимать и принимать идею сохранения, но большинство местных живут в мире с охраняемой территорией. Вольф и я отлично ладили вместе в лесу. Вот мы спокойно идем по тропе. Никто из нас не станет паниковать, если мы вдруг собьемся с пути. Вместо паники мы, бывало, просто сядем, и выпьем кофе.

Я очень уважаю Уилфорда во всех отношениях. Он никогда не старел духом. Физическая сила у него теперь уж не такая, как раньше, когда энергии его, казалось, не было предела. Он постоянно был в пути. В последние годы, когда мы были в походе, он часто повторял: «Знаешь, Эладио, я уже не тот. Я чувствую, что больше не могу ходить, и я ни на что не гожусь». А я ему в ответ: «Буэно Уилфорд, ты все еще делаешь много всего и даже слишком».

Я всегда говорил ему, что не надо ходить в одиночку. Всю свою жизнь он уходил в лес один, если никого не мог найти, кто бы с ним отправился. Сколько раз он уходил махать мачете на тропу по ночам. Он говорил, что у него проблемы со сном. И если он не может спать, то и остальным не заснуть. Так что он мог отправиться на работу и тихо покинуть дом, чтоб никого не потревожить. Но мне это никогда не нравилось, потому что это очень опасно. Поход ночью — это вам не дневной поход. Но он говорил: «Не надо волноваться». Уверял, что всегда ходит осторожно и вернется домой позже, чтобы лечь спать.

Многие из моих друзей ходили в поход с Уилфордом и со мной, и все они испытывали к нему большое уважение и восхищение. Едва ли вы найдете кого-то другого, кто мог бы действовать в том же духе на такой трудной и одинокой работе. Пару лет назад мы с Уилфордом и Лукасом Рамиресом прошли через Пеньяс. Лукас — сильный молодой человек из Сан-Луиса, и он, подобно Вольфу, активный защитника леса. Однако в том походе он слегка нервничал, как и всегда во всех походах с Вольфом, который был намного старше его. Даже тогда Вольф был все еще полон энергии и мог ходить гораздо больше, чем сейчас.

В этом походе мы стали лагерем. Утром, когда мы с Лукасом направились расчищать тропы, Уилфорд остался в лагере, чтобы все разобрать и упаковать. Собирались отправиться домой ближе к вечеру. Мы с Лукасом вернулись, чтоб отобедать, а потом собрались уходить, хотели пойти вперед и продолжать расчищать тропу. В общем, мы допустили ошибку, уйдя раньше Вольфа. Мы думали, что он наверняка догонит нас, как он это делал всегда. Однако, когда почти стемнело, Вольфа все еще не было.

Начался дождь, такой сильный, каких я почти никогда не видел, невероятный потоп. Тут мы совершили еще одну ошибку. Вместо того чтобы кто-то из нас остановился и разбил лагерь, а другой вернулся к Уилфорду, мы оба пошли назад, возможно, опасаясь того, что могли бы обнаружить. Он недалеко отошел от лагеря, где мы спали в предыдущую ночь. Мы наткнулись на нашего друга. Оказалось, что он куда-то положил чехол своего мачете и долго искал его, поэтому ушел недалеко. В общем, мы нашли чехол, а затем пошли с ним к тому месту, где оставили наши рюкзаки. Теперь вокруг нас была непроглядная темень, и по-прежнему лил дождь. Место для лагеря было не очень удачным, поскольку поблизости не было воды для приготовления пищи. Но у нас не было выбора, кроме как устроить лагерь там.

Мы начали готовить лагерь, и Уилфорд сказал, что пойдет и поищет воду, потому что хочет выпить кофе. У Лукаса был небольшой фонарик, у меня тоже, поэтому я отдал свой Уилфорду. Прошло некоторое время, а Вольфа нет и нет. Через час Лукас сказал, что он пойдет искать его. Он ушел со своим маленьким фонариком, и я остался в палатке без света, не в состоянии что-либо делать в кромешной тьме. Все это время дождь лил безостановочно, было темно. Прошло еще полчаса, и никто из них двоих не вернулся. Что я мог сделать? Наконец, где-то час спустя пришел Уилфорд, но Лукаса все нет. Уилфорд говорит: «Я пойду искать Лукаса», на что я ответил: «Нет, мы поставим воду на огонь, и уже потом пойдем искать Лукаса». Пока мы ставили воду на маленькую плитку, появился Лукас.

Уже ночью, когда мы улеглись и засыпали, Уилфорд спокойно сказал: «Ну вот, ошибочка вышла». Я ему ответил: «Успокойся, Уилфорд. Когда блуждаешь по джунглям, всякое может случиться. Это нормально». Он сказал: «Нет, я виноват. Вовсе не нужно было идти искать воду, когда она потоками льет с неба. Могли бы собрать достаточно воды с палатки».

Я ему говорю: «Нет тут твоей вины». А вот что случилось-то на самом деле. — Когда Вольф пошел за водой, он решил, что сейчас самое время подрасчистить тропку, ведущую к ручью. Он хотел расчистить поворот на боковую тропу, которая годами использовалась для доступа к хорошему источнику воды. Но теперь она полностью заросла. Эта расчистка и заняла у него много времени.

«Уилфорд всегда говорит, что не прочь умереть в джунглях, но я надеюсь, что этого не будет. Однажды он сказал мне: „Знаешь, старина Эладио, однажды ты пойдешь и найдешь меня в лесу, и это будет из-за того, что я мертв или что-нибудь там еще случилось со мной“. Я молюсь, чтоб такого не было».

В Монтеверде жизнь не стоит на месте, постоянно что-то меняется: община разрастается, люди стареют, происходят перемены в популяциях эндемичных видов, меняется и социальный, и естественный порядок, который связывает всех их вместе. Сам клан Гиндонов преображается, расширяется и сжимается, ибо каждая жизнь столь же подвижна, как вода, которая падает с неба. Питает влагой землю, а затем появляется, чтобы испариться и вернуться на небеса, чтобы там снова ждать следующего ливня. Несмотря на то, что многие годы Вольф работал в лесу и беспокоился о выживании окружающего леса, его сердце всегда на его ферме, окружено заботой его жены Лаки.

«Мы действительно должны ценить время, которое проводим вместе, как семья, потому что годы мелькают, и все быстро меняется. Нас теперь объединяют наши семейные встречи и посиделки по воскресным вечерам. Нам не нужно никуда ходить или ехать, чтобы нормально общаться с нашими детьми и хорошо проводить время с нашими внуками. С возрастом для нас это становится все более значимым.

Дома тоже перемены. Бенито перестал заниматься молочным бизнесом. Он делал это с самого детства, изо всех сил старался справиться с дойкой и старался улучшить весь процесс. Таким образом, он находится на вершине тотемного стоба, если отсчет начинать с меня. Но никто не знает, чем Бенито будет заниматься теперь. Он продал коров и сдал в аренду пастбище, хотя, когда я смотрю туда, то по прежнему вижу пару коров и еще козлов. Я думаю, что он сейчас как в центрифуге, постоянно кружит, раздумывая, чем же заняться, хотя он, наверно, намного более решительный человек по сравнению со мной.

Мы считаем, что все это, конечно, здорово для него, но нам не хотелось бы, чтобы наша молочная ферма закрылась. Это был наш первый бизнес в этих краях, и она одна из последних молочных ферм в Монтеверде. Мы пока еще не провели семейный совет, где решим, как быть. О будущем нашей собственности мы принимаем решения всей семьей. Мы находимся в процессе установления сервитута на ту часть земель, которая покрыта лесом, чтобы защитить ее. Десять наших голосов — мой, Лаки и еще восьмерых детей — они говорят о чем-то.

Да, все меняется. Некоторые из браков наших детей не длились вечно, о чем они заверяли. У моего отца было такое высказывание: «Навсегда — это долго». Если вы скажете: «Я собираюсь вечно что-то делать», то я, скорее всего, напомню вам, что вечно — это навсегда. Вы можете поставить перед собой цель, а потом к ней можно стремиться, особенно если речь идет о браке. Но сколько же раз эта фраза используется опять и опять, хотя в действительности результат вы не можете предсказать.

Сейчас я пытаюсь записать некоторые из соображений, которые были где-то на задворках моего старого и сморщенного серого вещества. В этом возрасте вам нужно носить кепку на голове, а то люди будут думать, что вы на износе, что подшипники изношены, что в суставах непорядок. Они говорят: «Почему бы вам не прекратить ваши походы по тропам и не заниматься чем-то другим, например, заботится о внуках и, может быть, о жене?» Люди полагают, что вы подошли к тому возрасту, когда в путь отправляться опасно. Движения замедляются со старостью. Даже на своей максимальной скорости, давая все, что у вас есть, вы начинаете ценить больше то, что видите вокруг вас и что в эту минуту делаете, и этим можно оправдывать свое желание не торопиться.

С возрастом все становится только хуже. Сначала зрение, потом слух, а за этим ухудшается функционирование всего организма. Я не люблю принимать таблетки. Каждый прием пилюль — это борьба, которая случается ежедневно. Я принимаю лекарства не только из-за моего биполярного расстройства — это-то как раз уже не проблема. Я принимаю лекарства от диабета. Вот что является проблемой. Врачи в здешней клинике смогли выдать мне небольшую дозу лекарств, прием которых поддерживает баланс и предотвращает действительно серьезные симптомы диабета.

А потом — мои колени. Ну, от этого не умирают. Они несильно болят, но боль ощущается с каждым моим шагом. Врач мне сказал, что я не смогу пойти в поход по тропам после операции на колене, так что я захотел пройти еще раз по маршруту к вулкану на тот случай, если врач не врет. Поэтому я и пошел в поход по тропе тапира в сентябре 2004 года, за две недели до полной замены колена.

Мой сын Томас и его жена Гретхен, полагая, что это, может быть, не дай бог, моя последняя прогулка по тропе, приехали аж из Калифорнии, чтобы пройти через это испытание вместе со мной. Я вышел из Монтеверде за день до их старта. Эладио Круз, Маурисио Рамирес и еще пара человек присоединились ко мне в моем неторопливом походе к вулкану. Нам потребовалось три дня на весь маршрут. Один из путешественников шел с нами, чтобы нести мой рюкзак, потому что мои колени не могли выдержать такой вес. Тропическая растительность подросла, так что некоторые из наших помощников должны были пойти вперед и заниматься расчисткой, пока мы шли.

Томас, Гретхен и мой сын Бенито вышли в путь днем позже и догнали нас. Я был рад возможности пойти в поход с Томасом, так как он никогда до этого не был на моей тропе тапира, и мы давно уже планировали совершить этот поход вместе. Бенито теперь уже несколько раз водил по этому маршруту группы туристов. Он, таким образом, доказал, что унаследовал мои качества, которые помогают ему быстро передвигаться по тропе.

Операцию по замене левого колена мне сделали через две недели после этого похода. Операция прошла успешно. Я мог бы сделать эту операцию в больнице системы социального обеспечения, которая полностью покрыла бы все расходы, но тогда пришлось бы ждать не меньше года. Поэтому соседи, друзья и члены нашей общины решили объявить сбор средств, чтобы помочь мне с расходами на операцию в частной клинике. Я бесконечно благодарен этим людям за их щедрость, что позволило мне пользоваться услугами лучшего врача и внимательного персонала.

Я давеча рассказал Лаки, что у меня всегда было такое чувство, что я умру молодым. В подростковом возрасте я в это особенно верил. Это был вовсе не страх, а осознание неизбежности того, что это произойдет. А потом — все эти годы в лесу, работа здесь, и я по-прежнему был уверен, что рано или поздно сделаю что-то не то. Ну, например, несчастный случай с бензопилой. Но я как-то всегда славился быстрой реакцией и вышел, что называется, сухим из воды, не получив серьезной травмы. Здесь, в Коста-Рике, да и в других частях мира, люди получали травмы и порой погибали на работе по защите дикой природы. В годы работы лесным охранником мне, наверно, угрожали, но никогда не было никакого реального насилия. Я всегда чувствовал, что что-то может случиться, но мне повезло, и ничего не случилось.

И вот — довольно неожиданно — я старею и становлюсь заурядным стариком, которых я повидал на своем веку. Если вы живете долгую жизнь, то постареете, но вы не знаете, как это будет выглядеть. Я никогда не думал о смерти плохо. Не секрет, что мы умрем, и современная медицинская наука до конца наших дней будет избавлять нас от страданий.

Но что бы ни случилось, я знаю, что хочу быть погребенным на нашей ферме. Я всегда думал о месте на краю леса, там, наверху, где оползень остановился напротив нашего дома. Оттуда красивый вид.

Когда я сказал об этом Лаки, она ответила: «Вот те раз, а я думала, ты захочешь быть похороненным в лесу».

А я говорю: «Нет, я бы хотел, чтобы меня похоронили на нашей ферме возле нашего дома». В долгосрочной перспективе это ни на что не влияет, но мне все равно нравится эта идея».