ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Есть такая примета – плохо прийти в себя с кляпом во рту, под вечер, в незнакомом лесу, привязанным к дереву. Никогда не думал, что мне придется убедиться в ее правоте. И тем не менее, открыв глаза, я понял, что ситуация была именно такова. Моя спина была плотно прижата к мощному шершавому стволу, и не падал я, только потому что был крепко-накрепко прикручен к нему сплетенными в толстый жгут ветвями какого-то кустарника. Напротив меня на расстоянии примерно пяти метров также изображая кариатиду подпирающую дерево, был привязан Хан. А между нами около высоченной хвойной пирамиды муравейника деловито копошился зеленый косматый медведь. Чем он занимался мне было непонятно, но ничего хорошего я от него почему-то не ждал. И оказался прав. Когда косолапый чуть-чуть повернулся, я с ужасом увидел, что он льет на землю мед, прокладывая ароматную янтарную дорожку от муравейника не куда-нибудь, а прямиком в мою сторону. Поняв, какая меня в ближайшем времени ждет сладкая жизнь, я начал как мог извиваться и дергаться, пытаясь вырваться на свободу, чем неосторожно привлек внимание зверя.

– Оклемался, гадина? – густо пробасил он, и я узнал голос давешнего помощника старухи, которого она спровадила из дома без желанного магарыча. Однако следующие слова монстра, который выглядел медведем только со спины, доказали, что он и без оплаты готов служить Бабе Яге верой и правдой: – Эх, ты! Какую хорошую бабку обидел! А я ей сразу говорил – нечего вас выхаживать. Оттащить в лес и покормить зверье, раз вы его так любите. Огласив, таким образом, приговор поросшее мхом чудище обошло муравьиную кучу и принялось наводить медовые мосты в направлении Хана. Я от души позавидовал узбеку. Съедят нас, конечно, обоих, но в отличие от меня напарник все еще находился в беспамятстве и не видел, как здоровенные красные муравьи шустрой цепочкой выбираются из своего хвойного дома, чтобы подзакусить нашим подслащенным мясом. Я очередной раз предпринял безнадежную попытку вырваться и стал глазеть по сторонам, все еще надеясь увидеть среди частокола деревьев либо темную шкуру Серого, либо неизменно свежий и словно только что выглаженный костюм Ивана. Черт с ним – сейчас я был даже на Василису согласен, даром, что она меня почему-то так невзлюбила. И все-таки лучше было стерпеть десяток ее унизительных насмешек, чем оказаться поданным муравьям в качестве блюда китайской кухни.

К сожалению, никаких признаков Защитников в лесу не наблюдалось. И все же помощь пришла. Вернее, прилетела. С протяжным свистом авиационной бомбы, сшибая шишки и ломая встречные ветки откуда-то сверху опустилась и тяжело стукнулась о землю огромная деревянная колода. «Ступа!» – догадался я. Удар был настолько мощным, что я даже ощутил подошвами легкую дрожь, прокатившуюся по земле от места посадки. Сверху еще продолжали сыпаться сорванные с деревьев листья и иголки, а из летательного аппарата уже выпрыгнула Арина Родионовна. Это было жестокое разочарование. Я-то думал, что к нам с узбеком пришло спасение, а оказалось это была всего лишь публика, опоздавшая к началу шоу. Впрочем, для зрительницы Баба Яга повела себя, прямо скажем, неожиданно. Первым делом она двумя стремительными движениями метлы перечеркнула медовые тропинки, по которым муравьи слаженно, словно пехота на марше, направлялись ко мне и к Хану. А потом старуха напустилась на внезапно съежившегося зеленого.

– Ты что, душегуб, совсем рехнулся! Я тебя спрашиваю! Ты, тоска зеленая! Ты чего удумал?! Живых людей жизни лишать?! Да я тебя сейчас так заколдую – вместо мха поганками порастешь! Или нет! Лучше я на тебе коноплю выращу и в ПТУ отправлю. И так далее, и тому подобное. Чувствовалось, что Арина Родионовна разошлась не на шутку. Она носилась за нашим мучителем вокруг муравейника, то и дела отвешивая ему хлесткие затрещины своей метлой, почти так же лихо, как Джеки Чан делал бы это боевым шестом. Интересно, что зеленый даже не пытался сопротивляться притом, что был раза в полтора, если не в два больше самой старухи. Он только старался прикрыть свою мохнатую голову руками и неуклюже оправдывался.

– Арина Родионовна… Яга… Ну, ты ж это… Ты ж сама… Ну, чуть не плакала. Говорила, что тебя обратно, типа в неволю… На поселение! Наконец, поняв, что бабка вовсе не собирается его слушать, а только дерется, монстр махнул на нее лапой и, пробасив: «А ну, тебя! Сама разбирайся!» – подскочил к ближайшей сосне, в мгновение ока взобрался наверх, а оттуда невероятно огромными тяжелыми прыжками с дерева на дерево направился в гущу леса. Старуха не стала его преследовать. Да видимо и не могла. Едва ее странный знакомец пропал из виду, весь боевой задор Яги как ветром сдуло. Она, кряхтя, оперлась на метлу, отдышалась, а потом, наконец, повернулась в мою сторону и слабым от усталости голосом произнесла:

– Ну, здрасьте! В избушку Бабы Яги мы добрались уже затемно. Леший – именно им и оказался принятый мной за зеленого медведя монстр – утащил нас с Ханом на весьма приличное расстояние. Хорошо еще, что старуха, почуяв не ладное, не стала собирать половину целебных трав, а поспешила домой и вовремя обнаружила пропажу.

– Если бы не ступа, ни почем бы мне вас до ночи не сыскать! – продолжала переживать Арина Радионовна, потчуя меня чаем с оладушками, малиновым, земляничным и черничным вареньем. Был на столе и мед, но его мне сейчас не то что есть, даже видеть было тошно.

– Ты, милок, на Фимку не обижайся, – робко попросила бабка за своего приятеля. – Он леший правильный. О зверье, о птицах заботится…

– Насекомых подкармливает, – мрачно добавил я.

– Ну, погорячился. С кем не бывает. Ничего не поделаешь. Дикий он. Власть на дух не переносит, – пыталась объяснить мне поступок лешего старуха. – А тут и вовсе решил, что вы меня обратно на поселение потащите!

– Понимаю, – сказал я больше для поддержания разговора, но Бабу Ягу это явно задело.

– Ни черта ты не понимаешь! Ты сам там жил? Жил, я тебя спрашиваю?! Что я мог ответить? Мне о самом существовании Бабы Яги стало только недавно известно, а о том, что из себя представляет место ссылки волшебных преступников, я и вовсе не имел никакого понятия.

– Ведь ты прикинь с кем приходится жить?! – взорвалась вдруг старуха. – варколаки, каркуны, куздельники.

– А Кощей? – заинтересовался я.

– И Костлявый рядышком. Через лесочек. И подпевало его тож там – Соловей-Разбойник. А вот Горыныча, я слыхала, лет уж пять-шесть, как отпустили.

– За примерное поведение?

– Не! По амнистии. В честь восемьсот пятидесятилетия Москвы!

– А вас, что же держат?

– Дык, бегаю! А как ты мне, мил человек, скажи, не бегать? Лес злой, холодный, – продолжала жаловаться Арина Родионовна. – Зверья почти нет, а те, что есть не то что сказку сказать или там песенку спеть, говорить и то не умеют. Да и с чего бы?! Волшебства там, ну, разве что при случае зуб заговорить, а о том, чтобы зелье какое приготовить или ступу в небо поднять и думать нечего.

– Ну, видимо, поэтому вас там и собрали, чтобы вы злое волшебство не творили? – предположил я и тут же пожалел об этом. Старуха от моих слов так оскорбилась, что перешла на некую сказочно-блатную феню и утихомирить ее не было никакой возможности.

– Ты вот что, начальник! Ты мне мокрую ворожбу не шей! Я тебе не Карга, и не Шишига какая-нибудь! На порчах не поймана, в душегубстве не замечена. Это Горыныч, понимаешь, змей трехконфорочный, да Кощей Бесстыжий – по всем статьям уголовники, а я – политическая!

– В каком смысле, – опешил я от такого откровения. Я мог представить, как некий прокурор специализирующийся по уголовно-магическому праву предъявляет обвинение Соловью в разбое, Змею Горынычу в многочисленных поджогах, Идолищу Поганому в геноциде мирного населения. Но вообразить Бабу Ягу в качестве убежденного идейного противника, бомбистки на ступе или революционерки, поднимающей народные массы при помощи приворотного зелья было невозможно, даже обладая сверх буйной фантазией.

– За болтовню повязали, – грустно призналась бабка, так же внезапно успокоившись, как перед этим разнервничалась. – А с другой стороны, ну откуда мне было знать, что Сашенька таким способным окажется?

– А поподробнее можно, – вкрадчиво попросил я, предчувствуя сенсацию.

– Да чего уж там, – не заставила долго упрашивать себя старуха. – Все одно, если захочешь, в архивах найдешь. Так лучше от меня услышишь, чтобы без искажения. Дело было так… И Баба Яга рассказала, как в середине восемнадцатого века начала бедствовать. Православие к тому времени окончательно вытеснило на Руси все языческие верования. Ведьм, правда, больше не жгли, но камнями нет-нет, да и побивали. Можно было, конечно, забиться куда подальше в глушь таежную, тьму-таракань несусветную, но бабка даже несмотря на преклонный возраст – ей тогда что-то около шестисот лет минуло – на свою беду была человеком общительным. Потому и решила не в леса уходить, как многие в ту пору поступили, а наоборот, к людям прибиться. Однако ни графского, ни какого другого дворянского звания присваивать себе не стала. «Простовата я была!» – объяснила старуха. «Не то, что царевна эта – Василиска, которая!» Поэтому осесть в высшем обществе не могла, а среди других сословий надо было чем-то на жизнь зарабатывать. «В лекари тогда женщин не допускали!» – рассказывала бабка. «Да и как бы я объяснила, как и чем хвори лечу, ежели надобно порошками и пилюлями, а я людей на ноги ставлю травами, да наговорами!» Черной крестьянкой тоже становится не хотелось. Не то, чтобы Баба Яга тяжелой работы боялась. Да только ведь долго ли односельчанам заметить, что на ее огороде любой овощ в два раза больше, чем у соседей вымахивает, а если на поле выйдет колосья ей сами даже под серп ложатся. «Сила, парень, как ее ни прячь все одно проявиться!» – назидательно произнесла старуха, и у меня не было оснований ей не верить. Долго ли коротко, но Баба Яга все ж таки смогла придумать себе занятие. Стала она нянькой при юных барчуках устраиваться. Дело это было при ее способностях нехитрое. Прослышит, что у хозяев какой-то усадьбы младенец родился, и сразу туда. Как уж она в барский дом входила и своей представлялось не знаю, не спрашивал. Но думаю, при талантах, которыми она обладала, глаза отвести, и к себе расположить было плевое дело. Опять же это сегодня, чтобы нянькой стать требуются справки и рекомендации. А три века назад на эту работу попадали свои же крепостные женщины, которым с одной стороны, конечно, не платили, но с другой с них и рекомендаций не спрашивали. Так Баба Яга при барских детишках и пристраивалась. Обитала в господском доме, ела хоть и с прислугой, но частенько с барского стола. А уж как питомцы ее любили, так это и вовсе не описать. Никто и никогда детям ни таких забав не придумывал, ни сказок не рассказывал, ни чудес не показывал. Так что, если и были в жизни Бабы Яги в те годы огорчения, то только, когда приходилось расставаться с подросшими питомцами. Те ее, правда, тоже отпускать не хотели. Сильно привязывались к старухе. Поэтому и норовили либо, при усадьбе оставить, либо даже в город забирали. Но старуха уже и сама привыкла, что рядом всегда маленькие детишки есть. Поэтому после того, как воспитанники вырастали долго в семье не засиживалась. Либо зимой за хворостом уходила, а потом все думали, что ее в лесу волки задрали. Либо, стирая на речке, с мостков падала, да больше якобы и не всплывала. А на самом деле выбиралась из воды где-нибудь подальше, находила нового ребенка и под вымышленным именем появлялась у новых хозяев, которые свято верили, что Баба Яга – их давняя собственность. Так и переходила она от одного благородного семейства к другому. И продолжалось это почти до конца восемнадцатого века, до тех пор пока взяв себе имя Арина Родионовна, Баба Яга не пришла в усадьбу помещика Пушкина, где только что родился долгожданный сын Сашенька. Я слушал, открыв рот, и не мог скрыть своего восторга и восхищения. Вот здесь прямо передо мной совсем как живая, а точнее живая на самом деле, сидит легендарная няня, воспетая великим стихотворцем, классиком русской литературы, гением мировой поэзии. Конечно, это было глупо. Баба Яга и сама по себе была существом уникальным и потрясающим, но все-таки, как ни крути, мифическим. А вот Арина Родионовна была исторической личностью, что давало мне столь необходимую привязку к привычной и знакомой реальности.

– А Пушкин, какой он был? – спросил я и сам устыдился обывательской наивности своего вопроса. Но Баба Яга даже не улыбнулась. Похоже, она действительно была очень доброй и чуткой женщиной.

– Сашенька-то? Да что ж, хорошим был мальчиком. Детки они все хорошие. Вот, когда вырастают…

– Но к Александру Сергеевичу это ведь не относится?

– А, что ж он, не человек? – горько усмехнулась старуха. – Подвел он меня. Шибко подвел.

– Как? Не может быть! – не поверил я.

– Еще как может, – ответила Бабка. – Из-за него в острог и угодила, а после на поселение. Сама, конечно, виновата…

– Да в чем же?! – воскликнул я, теряя последние остатки терпения.

– Слишком много сказок рассказывала! Детям же только сказку расскажи, они и угомонятся, и дурью не будут маяться, и кашку есть согласятся, и в кровать лечь. Можно, конечно, и волшебством надавить, только не полезно это. Человек – существо свободолюбивое, каким способом воли его не лишай, все на характере, да на голове сказывается.

– Ну, и что же, что вы ему сказки рассказывали? Кто же за это в острог сажает?!

– Кому надо, те и сажают! – огрызнулась Баба Яга. – Ты что ж не понял до сих пор? Я ведь ему не выдумки, я ведь ему правду про волшебный мир доверила. А ее в секрете держать надо. Но я ведь как рассудила, сейчас расскажу, он послушает, а подрастет, так и забудет. Уже сколько раз так бывало.

– А он не забыл… – задумчиво проговорил я, наконец-то начав понимать, чем провинился перед Бабой Ягой Александр Сергеевич.

– Мало, что не забыл. Он еще и литератором оказался! Уж не помню, какую из их моих историй он первой в стихи превратил. Да мне, по правде говоря, тогда это и не таким уж важным показалось. Мало ли кто в отрочестве стишатами не балуется. Даже приятно было – запали в душу нянькины рассказики. А он еще одну прописал. И еще. И еще. А потом их и издавать начали. Тут я и всполошилась. Дождалась, пока Сашенька в Михайловское приедет и в ноги ему кинулась. Как только не умоляла, чтобы не брал он больше баек, которые от меня услышал. Знала, что добром это не кончится.

– И что он? Послушался?

– Если бы! Сначала все утешал. Просил не беспокоиться. Обещал, что и меня в стихах помянет, будто мне того надо было.

– А потом?

– Осерчал! Даже старой дурой назвал. И еще бранил по-всякому. Потом извинился, конечно, да только сказок моих не бросил. Да и поздно уже было.

– Почему?

– Дык пришли уже за мной и на суд вызвали!

– Так вас еще и судили?

– А то! Все как положено – в полнолуние, на Лысой горе, двенадцать присяжных собрали, адвоката предоставили, ну, и впаяли по полной – «за разглашение»…

– С ума сойти! – покачал головой я, словно пытаясь утрясти в ней обрушившиеся на меня факты.

– И не говори! – согласилась Баба Яга, она же Арина Радионовна. – За чистую правду огребла сто лет строгого, да еще полторы сотни на поселении… И все без права переписки! … И пересказки!

– Простите, – робко задал я, внезапно осенивший меня вопрос. – А то, что Александра Сергеевича таким молодым убили… Это что, тоже для сохранения секретности?!

– Нет! – строго сказала старуха. – Не посмели бы! Как-никак, мой воспитанник. Глаза Яги полыхнули таким страшным темным огнем, что я невольно отшатнулся. А потом подумал, что она должна быть права. Если даже меня, знакомого с ней без году неделю, пугает ее вид, то тот, кто знает ее истинные способности и подавно не рискнул бы связываться с этой древней могучей старухой.

– Да ты не сомневайся, – по-своему, истолковала мою задумчивость Арина Родионовна. – По Сашеньке с самого начала было видно, что его ждет?

– Неужели?

– Конечно!

– А про меня что-нибудь сказать можете? – спросил я и невольно закусил губу в ожидании предсказания своей судьбы.

– Не могу! – помедлив, ответила бабка.

– Почему? – опешил я.

– Не хочу!

Я мрачно уставился на Бабу Ягу, которая, как ни в чем не бывало, продолжила пить чай. К сожалению, мой взгляд не обладал никакой гипнотической силой. Так что мне оставалось лишь гадать, что же такого увидела старуха в моем будущем, а в том, что она туда заглянула, я не сомневался, что не пожелала сказать мне о нем ни слова? Но как раз на этот вопрос у меня ответа и не было. Утром бабки в избе не оказалось. Зато на столе меня ждала крутая пшенная каша с маслом, только что собранная земляника и молоко. Кроме того, рядом лежала большая – чуть не на всю ширину стола потертая книжка в кожаном переплете, на обложке которой вяло копошились сонные пчелы. Заметив насекомых, я сперва хотел выскочить из избушки, но пожалел остывающего угощения, поэтому стал оглядываться в поисках тряпки или веника, а лучше всего мухобойки, чтобы использовать ее в качестве «пчелогонки». Вместо этого мне на глаза попались развешанные по стенам пучки трав. Я взял связку погуще и стал осторожно подкрадываться к пчелам, чтобы исполнить японскую народную мудрость, которая гласит: «Завтрак съешь сам! Обед раздели с другом! Ужин отдай врагу!» Возможно, сегодня – в эру бизнесс-ланчей, фастфудов и диет, которые словно вендетта зависят от группы крови, эта древняя поговорка и устарела. Однако я продолжал верить японцам и собирался сделать все от меня зависящее, чтобы мой завтрак не превратился в отданный пчелам ужин. Я уже замахнулся на незваных гостей травой, как вдруг они сами, прикрывая крылышками свои черно-желтые задницы стали расползаться в разные стороны. Не прошло и пары секунд, как вместо плотной пчелиной тусовки, на поверхности книги жужжала выписанная пунктиром пчелиных тушек записка: «Ушла за ступой! Яга!» «Ничего себе эсэмеска!» – подумал я, и в тот же миг пчелы, построившись клином с ровным гудением реактивного двигателя оторвались от фолианта и неспешно вылетели в открытую дверь. Провожая глазами дрессированный рой, я невольно представил сколько бабок мог бы отвалить «Билайн» за такой рекламоноситель и пошел завтракать. Каша, земляника и молоко! Я ел и чувствовал себя любимым внуком в гостях у бабушки. Немного смущало, правда, что бабушка была еще и Бабой Ягой. А с другой стороны, родственников не выбирают. Одним словом для полного счастья мне сейчас не хватало только утренней чашки кофе, сигарет и чего-нибудь почитать. Тут-то мне и пришло в голову открыть лежащий на столе том. К сожалению, он оказался написан на неком непонятном языке. Мало того – неизвестным алфавитом. Впрочем, я не так уж много потерял. Книга представляла собой что-то вроде справочника грибника для дефективных – сплошные картинки, минимум текста и многочисленные предостережения. Так на одном из рисунков была очень красиво изображена волчья ягода, а в правом верхнем углу картинки красовался череп со скрещенными костями. Комментарии, как говорится, были излишни. На другой иллюстрации оказалось растение подозрительно напоминающее марихуану. В чем я немедленно и убедился, опять-таки глянув в правый верхний угол, где на сей раз желтел, малость дебильный, но зато совершенно счастливый Колобок. Изучив его повнимательней, я наконец понял, что прославленный на весь мир желтый кружок с черными глазками и похожей на подкову улыбкой, вовсе не американское изобретение. Несмотря на то, что даже мы сами зовем его не иначе, как Смайликом, на самом деле эта мордашка стилизованный портрет русского сказочного героя. Более того, это, пожалуй единственный исконно российский персонаж, который был заимствован западом у нашей мифологии. Пораженный этим открытием я слегка замешкался и не сразу перевернул страницу, благодаря чему обнаружил еще одну замечательную вещь. По всей видимости книга каким-то образом умела определять, кто именно ее читает. Потому что вдруг неизвестные мне буквы стали трансформироваться и постепенно превратились в родную до боли знакомую кириллицу. Благодаря этому следующая картинка порадовала меня не только своими художественными достоинствами, но и подписью. На этом рисунке была изображена небольшая лужица, как бы составленная из двух полукругов. А внизу красным тревожным шрифтом шло предостережение: «Не пей! Козленочком станешь! (Паном, Сатиром, Фавном)» Еще ниже мелким курсивом было добавлено: «Продолжительность превращения – 2-3 часа. Побочные эффекты – головная боль, рога.» Видимо я наткнулся на раздел оборотней, так как несколько страниц спустя, передо мной предстало изображение Царевны-лягушки, которое также было помечено маленьким черепом и снабжено подписью: «Не целуй – убьет!» Вот тебе и раз! А сказка-то утверждала, что Василиса сама уговаривала Ивана приложиться к ней губами. Ну, что тут скажешь?! Оказывается мрачный сексизм процветал даже во времена мрачного средневековья. Тут до меня дошло, что теперь я могу, наконец-то, узнать и само название доставшегося мне талмуда. Я вернулся к титулу и прочел: «Природоведение для несведущих», издательство «Мужчина-с-палец и сыновья», Урюпинск 1857 год.

– Развлекаешься?

Я поднял голову и не поверил своим глазам. На полатях сидел пришедший в себя Хан.