Глава 18.

ТРУДНОДОСТУПНОЕ СОКРОВИЩЕ.

Мы с Эдом Милнеррм вышли из аэробуса авиакомпании «КЛМ», доставившего нас в Хартум, и отдались во влажные объятия африканской ночи. Виз у нас на руках не было, только их номера, переданные нам представительством НФОТ в Лондоне. Они явно были известны офицеру иммиграционной службы, который оформил наше прибытие и оставил паспорта у себя, пока мы получали багаж.

Женатый на таянке и отец двух прелестных крошек, Эд, мой самый старый друг, был шафером на моей свадьбе. Приземистый, мощного телосложения, темноволосый, с угловатыми чертами лица, он настоящий профессиональный телевизионщик — и продюсер, и режиссер, и оператор, и звукооператор в одном лице. Все эти его профессии и к тому же связи с Четвертым каналом делали его идеальным спутником в моем путешествии — я не только должен был представить телерепортаж НФОТ, но и не желал осложнять собственную работу в Аксуме присутствием целой шайки телевизионщиков.

Полное имя Эда — Джон Эдуард Дуглас Милнер. В зале прилета Хартумского аэропорта мы сразу же навострили уши, услышав из громкоговорителя: «Джон Эдуард, Джон Эдуард, Джон Эдуард. Мистер Джон Эдуард, пожалуйста, срочно подойдите к офису иммиграционной службы!».

Эд откликнулся на призыв и… исчез. Через полчаса я получил весь наш багаж и свой паспорт с нужной печатью иммиграционной службы. Прошло еще полчаса, потом час, полтора часа. В конце концов далеко за полночь, когда все остальные пассажиры уже прошли таможенный контроль и аэропорт практически опустел, появился мой коллега — озадаченный, но радостный.

— Имя Джон Эдуард фигурирует в черном списке полиции по неизвестной мне причине, — объяснил он. — Я пытался убедить их, что меня зовут Джон Эдуард Милнер, но они никак не желали меня понять. Они задержали мой паспорт. Я должен приехать за ним завтра утром.

НФОТ прислал за нами машину в аэропорт. Не говоривший по-английски водитель стремительно провез нас по пустынным улицам Хартума, останавливаясь через каждые несколько минут на дорожных блокпостах, где дежурили неотесанные, вооруженные до зубов солдаты, изучавшие предъявляемый пропуск.

Я бывал в Судане и раньше — с 1981 по 1986 год, я даже регулярно посещал эту страну. И сразу понял, что с тех пор здесь многое изменилось. Судя по блокпостам, в городе действовал жесткий комендантский час, что было совершенно не мыслимо в прежние времена. Даже сама атмосфера была другая, но я никак не мог понять, в чем дело. Было что-то жутковатое в затемненных зданиях, замусоренных улочках и стаях бродячих собак. Всегда-то отличавшийся беспорядком, сегодня ночью Хартум выглядел просто страшным, что было для меня новостью.

Мы добрались до центра города и выехали на Шариа-эль-Нил чуть к северу от внушительного дворца в викторианском стиле, где в 1885 году святые дервиши расправились с генералом Чарлзом Гордоном.

Щариа-эль-Нил означает «улица Нила» или «путь Нила», и мы действительно ехали вдоль великой, реки. Деревья с раскидистыми кронами справа закрывали от нас звезды, а между их толстыми стволами и свисающими ветвями проглядывал Нил, спокойно несущий свои воды к далекому Египту.

Слева от нас промелькнула пустая терраса «Гранд-отеля», когда-то элегантное место свиданий, а ныне выглядевшая заброшенной и жалкой. Вскоре мы подъехали к последнему блокпосту у поворота, где наш водитель вынужден был снова предъявить свой пропуск. Нас пропустили на стрелку при слиянии Голубого и Белого Нила, где стоит хартумский «Хилтон». Когда мы въезжали в прекрасно освещенный двор гостиницы, я уже предвкушал возможность пропустить пару или даже три двойных водки с тоником и льдом. Когда же чуть позже я попытался сделать заказ по телефону, мне напомнили одно важное обстоятельство, начисто выветрившееся из моей памяти: со времени принятия исламского закона в середине 80-х годов в Судане был запрещен алкоголь…

На следующее утро 10 января мы с Эдом отправились на такси в офис Общества помощи Тиграи (ОПТ), куда представительство НФОТ в Лондоне порекомендовало нам обратиться за помощью в организации поездки. Мы обратили внимание на то, что наши имена, были записаны мелом на черной доске в одной из комнат на втором этаже, и все же никто там, похоже, ничего не знал о нас. Невозможно было и связаться в тот момент с главой миссии НФОТ в Хартуме Хайле Киросом: на городскую телефонную систему никогда нельзя было положиться, а в то утро она, похоже, окончательно вышла из строя.

— Нельзя ли просто подъехать к офису НФОТ? — спросил я одного из служащих Общества.

— Нет. Лучше оставайтесь здесь, а мы найдем для вас Хайле Кироса.

Мы напрасно прождали до полудня, потом решили, что я останусь и буду ждать Хайле Кироса, а Эд отправится на такси в аэропорт за своим паспортом. И он поехал, но не вернулся и через два часа. За это время не появлялся и представитель НФОТ, да и вообще никто, кто проявил бы хоть какой-нибудь интерес ко мне и моим планам добраться до Аксума.

Единственным лучом надежды, размышлял я, является то, что подобное сдержанное отношение ко мне лишало достоверности мои параноидные фантазии на предмет, что меня могут убить в Тиграи. Проглядывала более прозаическая перспектива, а именно: все имеющие отношение к делу окажутся слишком ленивыми и медлительными, чтобы вообще довезти меня до Тиграи.

Я сверился с часами и убедился в том, что уже первый час. Менее чем через час все конторы в Хартуме закроются, в том числе, вероятно, и офис ОПТ и представительство НФОТ. Завтра уже пятница — мусульманский день отдохновения. Так что нам не добиться ничего путного до субботы 12 января.

Куда же запропастился Эд? Может, он вернулся прямо в «Хилтон»? Я попытался дозвониться до гостиницы, что мне, естественно, не удалось. В сильном раздражении я написал записку для Хайле Кироса, Указав свой гостиничный номер и прося его связаться со мной. Отдав записку одному из дружелюбных молодых людей в офисе ОПТ, я вышел на улицу на поиски такси.

Когда я приехал в «Хилтон», Эда там еще не было, и я на всякий случай снова поехал в офис ОПТ, но и там его не оказалось. В конце концов я велел водителю отвезти меня в аэропорт, где в результате долгих и терпеливых расспросов узнал, что моего коллегу задержали и теперь допрашивали полицейские.

— Могу я повидать его?

— Нет.

— Могу ли я вообще получить хоть какую-нибудь информацию?

— Нет.

— Когда предположительно его освободят?

— Сегодня, завтра, может, в субботу, — ответил мне говоривший по-английски бизнесмен, любезно оказавший мне помощь. — Никто не знает. И никто не скажет.

Его задержала полиция государственной безопасности. Страшные люди. Вы не сможете ничего сделать.

Страшно обеспокоенный, я поспешил к справочному бюро аэропорта, которое — как ни удивительно — было открыто. Не без труда я узнал там номер телефона посольства Великобритании. Затем я нашел телефон-автомат, который не только работал, но и делал это бесплатно. К сожалению, никто не отвечал.

Через пару минут я уже сидел в такси. Водитель не знал, где находится посольство, хоть и уверял меня в обратном, но в конце концов через час с лишним нашел его методом проб и ошибок.

Остаток вечера я провел в аэропорту с двумя британскими дипломатами, которых нашел пьющими нелегальные напитки в клубе посольства. Но они добились не большего успеха в установлении почему — или хотя бы где — был задержан Эд. Их усилия были осложнены и тем, что в это время в аэропорту приземлился ливийский реактивный самолет с лидером Организации освобождения Палестины Ясиром Арафатом, прибывшим для обсуждения кризиса в Персидском заливе с суданским диктатором генералом Омаром эль-Баширом. Вокруг нас крутились вооруженные автоматами бравые солдаты, дававшие выход своим патриотическим, антизападным чувствам и просто доставлявшие неприятности окружающим. Да и мои дипломаты были не в лучшем настроении.

— Всем британским гражданам было рекомендовано воздержаться от посещения этой дьявольской страны, — напомнил мне один из них с обвиняющей интонацией в голосе. — Теперь-то вы можете понять почему.

Около девяти вечера, так и не найдя Эда, я вернулся в «Хилтон» пообедать. И только в одиннадцатом часу, к моей немалой радости, он появился в холле гостиницы — немного грязный и усталый, но все же целый и невредимый.

Он показал мне свои руки, не успев сесть за столик. Его пальцы были покрыты черной краской.

— У меня взяли отпечатки пальцев, — сообщил Эд и безуспешно попытался заказать двойной джин с тоником. В конце концов, слегка раздраженный, он удовольствовался теплым безалкогольным пивом.

В ПУТИ.

Как оказалось, Эда задержала не страшная полиция государственной безопасности, а суданский филиал Интерпола. Похоже, имя «Джон Эдуард» было одним из многих вымышленных имен, которыми пользовался наркоделец, разыскиваемый по всему миру. Эду страшно не повезло, когда полицейские обнаружили в его паспорте штамп визы Колумбии — мирового центра кокаиновой торговли. То, что в Колумбии он находился по заданию Четвертого телеканала, не произвело впечатления на суданских детективов, как и очевидное несходство с фотографией разыскиваемого преступника, разосланной Интерполом. К счастью, последний разослал и отпечатки пальцев наркодельца, и лишь поздно вечером кому-то в голову пришда блестящая идея, сравнить их с отпечатками пальцев Эда. И вскоре он был освобожден.

На следующий день мы рассказали эту историю Хайле Киросу — представителю НФОТ, появившемуся в «Хилтоне» лишь вечером. То, что вызвало немалую тревогу в свое время, ретроспективно показалось смешным, и мы трое посмеялись от души.

Затем мы занялись обсуждением технической стороны нашего путешествия в Аксум. Я внимательно следил за Хайле Киросом, но не смог, однако, заметить в его поведении ничего такого, что свидетельствовало бы о недобрых намерениях в отношении меня. Напротив, передо мной был любезный, покладистый человек, явно преданный делу свержения эфиопского правительства, но в остальном совершенно беззлобный. Во время разговора до меня стало доходить, до какой же степени я был не прав в последние месяцы. На фоне дружелюбного отношения ко мне Хайле Кироса казались совершенно необоснованными опасения и тревоги в связи с перспективой отдать себя в руки повстанцев, и нелепой — связанная с ними игра воображения.

Утром 12 января к нам присоединился еще один представитель НФОТ, которого я знал под единственным именем Хагос. Худощавый, хрупкого сложения, с кожей, испещренной оспой, он объяснил, что ему поручено сопровождать нас в Аксум — откуда он родом — и вернуться с нами после завершения работы. Здесь же, в Хартуме, он поможет нам с разрешением на проезд к границе и наймом машины для путешествия.

К полудню мы покончили с бумажной волокитой и ранним вечером договорились с одним эритрейским бизнесменом, проживающим в Судане, который согласился предоставить нам крепкую «тойоту-лендкруизер» с не менее крепким водителем по имени Тесфайе и шестью канистрами с бензином. Плата за услуги из расчета 200 долларов в сутки показалась мне вполне приемлемой: я знал, что большую часть пути придется проделать ночами по едва проходимым горным тропам, дабы не привлекать ненужного внимания самолетов эфиопского правительства, патрулировавших небо над мятежным Тиграи в дневное время.

На следующее утро — вернее, на рассвете 13 января — мы выехали из Хартума. Впереди нас ждали сотни и сотни километров пути по суданской пустыне, в которую мы и устремились на высокой скорости. Наш водитель Тесфайе выглядел пиратом со своей густой и курчавой шевелюрой, с желтыми от табака зубами и бегающим взглядом. «Лендкруизером» он управлял мастерски и явно хорошо знал маршрут. Рядом с ним на переднем сиденье расположился наш молчаливый спутник Хагос. Мы с Эдом заняли заднее сиденье и тоже больше помалкивали, поглядывая на поднимавшееся нам навстречу и обещавшее жаркий день солнце.

Мы направлялись в пограничный город Кассала, где тем же вечером планировалось пересечение границы караваном грузовиков Общества помощи Тиграи. Мы намеревались присоединиться к этому каравану и двигаться с ним к Аксуму.

— Безопаснее передвигаться в большой группе, — объяснил Хагос, — в случае чего-нибудь непредвиденного.

Поездка из Хартума в Кассалу помогла мне понять, до чего же безрадостны и пустынны ландшафты Судана. Вокруг нас со всех сторон до самого горизонта, дававшего представление о мягкой округлости поверхности земли, простиралась безводная равнина.

Ближе к полудню нам стали попадаться высохшие останки овец, коз, крупного рогатого скота и — что по-настоящему нагнетало тревогу — верблюдов. Это были первые жертвы, голода, который вскоре поразит и людей, но который правительство Судана до сих пор отказывалось признать, не говоря уж о том, что не пыталось бороться с ним. Такова, размышлял я, цена рокового высокомерия с его стороны, бессердечного безумия еще одного диктаторского режима Африки, одержимого сохранением собственного престижа и власти ценой безмерных страданий людей.

Но я ведь поддерживал как раз такие диктатуры в прошлом, разве нет? И даже сейчас я не мог бы сказать, что окончательно порвал с ними. Так кто я такой, чтобы судить? О ком я должен сожалеть? И по какому праву я сейчас сопереживаю обездоленным?

КАССАЛА.

Около двух вечера мы пересекли заиленное русло Атбары недалеко от ее слияния с Тэкэзе, и я сообразил чуть ли не в шоке, как быстро и безжалостно сокращается недавно казавшееся мне огромным расстояние до Аксума. Лишь месяц назад казалось невозможным преодолеть это расстояние как глубокую и широкую бездну, полную немыслимых страхов.

В четвертом часу мы прибыли в Кассалу, построенную вокруг оазиса из финиковых пальм с господствующим над ним причудливым гранитным холмом, возвышающимся более чем на 2500 футов над окружающей равниной. Этот иссушенный красный холм хоть и казался отдельно стоящим, на самом деле был первым предвестником огромных эфиопских плоскогорий.

Я почувствовал возбуждение, ощутив близость границы — всего лишь в нескольких километрах от нас, и рассматривал с возросшим интересом беспокойный пограничный город, через который мы ехали в тот момент. Не обращая внимания на обессиливающую жару, повсюду роились толпы людей, заполняя пыльные улицы яркими цветовыми пятнами и громкими звуками. В одном месте группа стремительных и ловких горцев из Абиссинии пыталась обменять товары гор на товары пустыни и спорила с хозяином конюшни; в другом месте курчавый кочевник сидел верхом на своем ворчливом верблюде и высокомерно взирал на окружающий мир; в третьем мусульманский священник в тряпье одаривал благословениями тех, кто готов был заплатить ему, и проклинал тех, кто отказывался платить; в четвертом мальчишка, вопя от восторга, бежал с палочкой за самодельным обручем…

Хагос показывал Тесфайе дорогу, пока он не подъехал к маленькому домику с плоской крышей в пригороде.

— Вам надлежит находиться здесь, — объяснил он нам, — пока не придет время пересечь границу. Суданские власти в настоящий момент не совсем предсказуемы. Так что вам лучше побыть под крышей. Так вы избежите неприятностей.

— А кто здесь живет? — спросил я, выбираясь из «лендкруизера».

— Этот дом принадлежит НФОТ, — объяснил Хагос, вводя нас в чистенький дворик, куда выходили двери нескольких комнат. — Отдыхайте, поспите, если сможете. Ночь предстоит долгая.

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ.

В пять вечера нас вывезли на широкий, пыльный простор, усеянный костями умерщвленных четвероногих. Тучи мясных мух роились повсюду среди позвоночников и лопаток, кругом виднелись кучки воняющего человеческого кала. Справа, между большим гранитным холмом и городом, задумчиво опускалось солнце в фантасмагории оранжевого и пурпурного цвета. В целом же этот коллаж выглядел, на мой взгляд, экзистенциалистким видением конца всего живого.

— Где мы находимся? — спросил я у Хагоса.

— Ну, здесь соберется караван перед пересечением границы, — объяснил представитель НФОТ. — Нам придется подождать с полчаса, с час. Потом мы двинемся дальше.

Эд моментально выскочил из машины с видеокамерой и штативом и бросился искать выгодную точку для съемки съезжающихся грузовиков. Он не собирался ограничить свой репортаж для Четвертого канала одними религиозными темами, как я заверил НФОТ, но намеревался рассказать и о растущем голоде в Тиграи.

Пока он готовился, я задумчиво бродил по округе, отмахиваясь от мух и высматривая, где можно было бы присесть и сделать записи за прошедший день. Однако меня угнетала атмосфера, типичная для мертвецкой. К тому же солнце уже спустилось к горизонту и стало слишком сумрачно для того, чтобы можно было писать.

Воздух наполнился прохладой, несколько неожиданной после вечерней жары, и пронзительный ветер завыл среди брошенных зданий, окружавших место сосредоточения. Повсюду виднелись фигуры бродящих мужчин и женщин, которые, казалось, явились ниоткуда и не знали, куда идти. Тем временем появились группки детей в тряпье и стали играть среди мусора и — костей, и их звонкие голоса сливались с мычанием проходившего мимо стада.

Потом я расслышал урчание приближавшихся грузовиков, сопровождавшееся хрустом переключаемых передач. Оглянувшись на эти звуки, я заметил мерцающий свет фар, затем слепящий луч. В конце концов из мрака возникли слонообразные тени приблизительно двадцати грузовиков «мерседес». Когда они проезжали мимо, я смог разглядеть, что каждый из них нагружен сотнями мешков зерна до такой степени, что прогнулись рессоры и скрипели рамы. Грузовики выстроились параллельными рядами в центре огромного пространства, и их число увеличивалось за счет новых чудовищ, выползавших из города. Вскоре вечерний воздух наполнился тучами пыли и звуками «газующих» двигателей. Затем, словно по какому-то сигналу — хотя его вроде бы никто не давал, — автоколонна двинулась в путь.

Я поспешил к «лендкруизеру», где Эд с помощью Хагоса торопливо грузил свое оборудование. Затем мы все запрыгнули в машину и бросились догонять грузовики. Дорога, по которой мы следовали, как я заметил, была изрыта глубокими колеями и колдобинами, и у меня невольно возник вопрос, сколько же автоколонн и на протяжении скольких лет прошло этим путем, доставляя продовольствие для народа, голодающего из-за безумия и злодеяний собственного правительства.

На своей более быстрой машине мы вскоре обогнали последний, а за ним и еще дюжину грузовиков, пока Тесфайе, явно наслаждавшийся этим ралли-сафари, не втиснулся в середину колонны. Вздымаемые грузовиками пыль и песок образовали вокруг нас дикое турбулентное движение, ограничивавшее порой видимость до нескольких футов. Напрягая зрение и вглядываясь в окружавшую ночь, я испытал ощущение страшной инерции в сочетании с чувством неизбежности. Я нахожусь в пути, направляясь туда, куда направляюсь, чтобы заполучить то, что пошлет мне судьба. И я подумал: здесь-то я и хочу быть, именно это и хочу делать.

Без чего-то семь мы прибыли на границу и остановились у блокпоста суданской армии — кучки глинобитных хижин посреди открытой всем ветрам и изрытой равнины. Из темноты выступили несколько человек в форме и с фонарями «молния» и стали проверять документы. Грузовики перед нами были пропущены один за другим.

Когда наступила наша очередь, офицер приказал Хагосу выйти из машины и принялся что-то втолковывать ему, то и дело показывая рукой на заднее сиденье, где мы с Эдом вовсю старались стать невидимками. В какой-то момент были предъявлены и изучены при свете фар наши паспорта. Офицер вдруг потерял к нам всякий интерес и пошел «доставать» пассажиров стоявшего за нами в очереди грузовика.

Хагос забрался в джип и захлопнул дверцу.

— Какие-нибудь проблемы? — нервно спросил я.

— Нет. Никаких, — ответил представитель НФОТ и, повернувшись ко мне, широко улыбнулся. — Не волнуйтесь. Эда уже не арестуют. Мы можем ехать.

Он сказал что-то на тигринья Тесфайе, который со счастливым видом отпустил ручной тормоз и газанул. Мы покатили вперед через границу в Эфиопию, хотя и не прямо в Тиграи. Наш путь, я уже знал, приведет сначала на территорию, контролируемую Фронтом национального освобождения Эритреи — более старым, чем НФОТ, партизанским движением, боровшимся за освобождение своей страны на протяжении почти тридцати лет и сейчас, в начале 1991 года, приблизившегося как никогда к своей цели. В пути я расспрашивал Хагоса о связях двух повстанческих группировок.

— Мы тесно сотрудничаем, — объяснил он. — Но ФНОЭ добивается создания отдельного эритрейского государства, а мы, НФОТ, ищем не отделения, а возможности избрания в Эфиопии демократического правительства.

— А для этого вы должны свалить Менгисту?

— Точно. Он со своей Партией трудящихся препятствует освобождению нашей страны.

Примерно с полчаса мы ехали, не видя никого из нашего каравана. Внезапно впереди показались огни, и мы остановились среди грузовиков посреди широкой долины между грядами низких холмов.

— Почему мы остановились? — поинтересовался я.

— Подождем подхода отставших грузовиков, а также подсадим бойцов НФОТ, которые будут охранять нашу колонну.

Ни слова больше не говоря, Хагос выпрыгнул из «лендкруизера» и пропал. Эд схватил видеокамеру и переносное освещение и отправился по своим делам.

Я решил, что и мне не помешает размять ноги да и посмотреть, что к чему. Вступив в бархатно-прохладную ночь, я постоял некоторое время рядом с машинами, вглядываясь в небо. Слабое сияние исходило от скоплений звезд и полумесяца, в нем проступали силуэты ближайших грузовиков с выключенными фарами. Справа от меня в глубокой темноте проглянула рощица колючих акаций. Чуть дальше отражала легкое свечение белая скала на вершине холма.

Постепенно мои глаза адаптировались к темноте, и я начал различать происходящее вокруг. Тут и там стояли или сидели на корточках группки свирепо, просто по-бандитски выглядевших, негромко переговаривавшихся мужчин. И если на территории Судана ни у кого, похоже, не было оружия, то сейчас практически все были вооружены автоматами.

Испытывая легкую тревогу, я прошелся среди грузовиков и увидел Хагоса, разговаривавшего с бойцами НФОТ в камуфляже. Подходя к ним, я услышал резкий металлический щелчок взводимого курка АК-47 и подумал: меня пристрелят здесь и сейчас.

Но Хагос ограничился тем, что представил меня окружавшим его людям. Я даже ошибся в оценке услышанного звука — кто-то просто разобрал автомат и теперь умело чистил его. Уже далеко не в первый раз устыдился я страхов, которых немало натерпелся в предшествовавшие нынешней поездке месяцы. Теперь я решил, что буду доверять повстанцам, — ведь и они вынуждены доверять мне.

Прошло немало времени, прежде чем мы снова пустились в путь — у одного из догонявших, нас грузовиков спустила шина, и все ждали, пока она не была заменена. В конце концов мы поехали и находились в пути еще около двух часов.

Приблизительно около одиннадцати мы снова остановились где-то, как мне показалось, посреди широкой равнины. Здесь грузовики выстроились в ряд и погасили фары.

— Сегодня ночью мы уже дальше не поедем, — объявил через некоторое время Хагос.

— Почему? — поинтересовался я.

— Здесь есть убежище, и завтрашний день мы проведем в нем. Следующее безопасное место находится слишком далеко, чтобы мы смогли добраться до него до рассвета.

С этим представитель НФОТ заснул, баюкая на коленях неизвестно откуда взявшийся у него АК-47.

ЗАВТРАК В ТЭСЭНЭЕ.

Я тоже поспал, хоть и беспокойно, выставив ноги в открытое окно «лендкруизера». Через несколько часов тревожных снов и испытания неудобством меня разбудили астматический кашель заводившихся двигателей и миазмы дизельных выхлопов.

Проехали мы совсем немного — менее чем в километре находился небольшой лесок из высоких густолиственных деревьев, под которыми укрылась вся колонна. Я с изумлением наблюдал, как все машины, включая и наш джип, были тщательно укрыты брезентом защитного цвета.

— Это для того, чтобы предотвратить отражение света, — объяснил Хагос. — С воздуха мы будем почти невидимыми, если только отблеск металла не привлечет внимания пилотов МИГов. — Затем он разъяснил, что даже самая тщательная маскировка не гарантирует нашей безопасности. — Иногда пилоты бомбят и обстреливают с бреющего полета такие лесочки на всякий случай — вдруг в них укрываются грузовики с помощью.

Пока колонна стояла в роще, взошло солнце, и в бледном утреннем свете я разглядел почерневшие остовы трех грузовиков «мерседес».

— Они попали под бомбы несколько недель назад, — сообщил Хагос. — Им просто не повезло. — Отломав ветку с листьями, он присоединился к Тесфайе и другим водителям, которые методично заметали следы шин на песке, ведущие в лесок.

Часов в восемь утра все было сделано, и Хагос предложил нам пройтись пешком в эритрейский город Тэсэнэй.

— А далеко? — спросил я.

— Нет, до него с полчаса. И мы практически не подвергнемся опасности. МИГи заинтересованы главным образом в ценных мишенях вроде грузовиков. Обычно они не обстреливают небольшие группы людей на открытых местах.

— А города?

— Иногда они атакуют города, когда обнаруживают в них скопления грузовиков или людей. Тэсэнэй бомбили много раз.

Прогулка оказалась приятной — тропинка вилась среди кустов, в которых порхали яркие птички. Я обратил внимание, что вдали вроде бы проглядывали смутные силуэты очень высоких, гор.

Сам Тэсэнэй окружен выветренными гранитными холмами в усеянной валунами долине. На в основном немощеных улицах не было ни одной машины, но всюду были люди: играющие дети; женщина, ведущая тяжело нагруженного ослика; три прелестных юных девушки, которые, прикрыв лица и хихикая, убежали при виде нас; и большие группы вооруженных мужчин, встречавших нас теплыми улыбками и радостными жестами.

Откровенно говоря, город выглядел неприятно. Большинство зданий с плоскими крышами носили следы уличных боев: зияющие в стенах отверстия, испещренные пулеметными очередями фасады, разбитые каменные стенки. Справа над нами возвышалось совершенно разрушенное здание больницы. И куда бы ни ступала нога, землю устилал сверкающий и звенящий ковер стреляных гильз.

— Что здесь было? — спросил я Хагоса.

— Несколько лет назад, когда правительство, казалось, уже одержало победу в войне, Тэсэнэй оставался одним из последних бастионов ФНОЭ. На деле эфиопская армия несколько раз захватывала город, но ФНОЭ отвоевывал его. Здесь тогда шли ожесточенные бои. Но сейчас линия фронта далеко отодвинулась отсюда, и этот город стал вполне мирным, если не считать бомбежки.

Через несколько минут Хагос привел нас в небольшую гостиницу комнат на двадцать, выходивших во внутренний квадратный дворик. Здесь, под навесом из камуфляжной сетки, за столиками сидели эритрейцы, пили кофе и беззаботно беседовали. Взад и вперед сновала официантка, а воздух наполняли ароматы еды.

Здесь царила атмосфера парижских бульваров в миниатюре, и эта сценка резко контрастировала с разрушениями за стенами. Люди, очевидно, могут приспособиться практически к любым обстоятельствам, какими бы мрачными они ни были, и жить вполне сносно.

Словно читая мои мысли, Хагос заговорил, пока мы рассаживались за столиком:

— У них мало что есть, но по крайней мере сейчас они свободны. А условия жизни улучшаются с каждым днем.

Как бы подтверждая его слова, перед нами появился завтрак из яичницы и шести банок датского пива.

— Откуда у них это? — воскликнул я, вскрывая первую банку.

— После того как ФНОЭ отвоевал порт Массау в прошлом году, в Эритрее появилось пиво, — с улыбкой пояснил Хагос, тоже открыл банку, сделал большой глоток и добавил: — Какая роскошь после Хартума, а?

И вот так — попивая пивко и перебрасываясь фразами с половиной населения Тэсэнэя, которое собралось в гостинице, чтобы поглазеть на иностранцев, — мы и убили большую часть утра. В полдень мы настроили коротковолновый приемничек Эда и послушали мрачные сообщения из Персидского залива. Сегодня 14 января, и в полночь истекал установленный ООН предельный срок для вывода иракских войск из оккупированного Кувейта.

Поспав несколько часов, мы проснулись в четыре пополудни и вернулись пешком к каравану как раз ко времени отправления в, путь — в шесть часов.

МАГИЯ И ЧУДЕСА.

Ночная поездка казалась нескончаемой, хотя и длилась-то всего одиннадцать часов. Сумерки сгустились уже к тому времени, когда мы выехали из Тэсэнэя. Тесфайе снова занял свое излюбленное место в середине колонны, и в уже привычных клубах пыли мы начали наше эпическое путешествие по западным предгорьям эфиопского центрального нагорья, а затем и по самой горной стране.

Около часа ночи мы остановились, чтобы заправить «лендкруизер» из захваченных с собой вонючих канистр. Окостеневший и онемевший, набивший синяки и шишки на дорожных колдобинах, я выбрался из машины во время этой ответственной операции и стоял, глазея на грузовики, которые один за другим объезжали нас, посверкивая фарами и шипя воздушными тормозами.

Когда последний из них проехал мимо и исчез в темноте, я сделал глубокий вдох и уставился на созвездия над головой, вознося благодарность доброй удаче, позволившей мне оказаться здесь. Мы снова пустились в путь по рытвинам и канавам, торопясь нагнать караван.

Вскоре я сообразил, что мы уже карабкаемся по обрывистым склонам с крутыми поворотами, как бы подвешенными над пустотой, потом газуем по открытым всем ветрам отрезкам плато и снова карабкаемся вверх. И я ощущал, какие огромные расстояния мы покрываем и какие ощутимые изменения происходят в окружающем ландшафте.

Где-то в последние часы мы пересекли границу Эритреи и Тиграи Постепенно, несмотря на то что все тело болело от непрестанного избиения, я почувствовал, как погружаюсь в полусонное состояние, в котором все происходившее со мной на протяжении последних двух лет, со странными извивами и поворотами в моем поиске, с тупиками и моментами прозрения, казалось, слилось в едином непрерывном и последовательном потоке. И я понял вдруг с беспредельной ясностью, что поиск, которым я так долго был одержим, оказался бы лишь жалкой и бессмысленной авантюрой, если бы я руководствовался только алчностью и амбициями. Пусть покоящийся в темноте своего святилища ковчег завета сверкает античным золотом, но его истинная ценность заключается в ином. Не имело значения и то, что он является бесценным археологическим сокровищем. На деле ничто в нем, что можно было бы измерить, рассчитать или оценить, не имеет ни малейшего значения. И если бы я когда-либо встал на этот путь, тогда совершенная мною ошибка граничила бы с профанацией, но не искомого предмета, а ищущего, не святого ковчега, а меня самого.

Но где, если не в материальном мире, заключена истинная ценность реликвии? Ну… в ее таинственности, разумеется, и в ее очаровании, в том влиянии, которое она оказывала на человеческое воображение во многих странах на протяжении долгих столетии. Таковы вечные вещи — магия и чудеса, вдохновение и надежда. Лучше придерживаться их, нежели стремиться к эфемерным наградам; лучше питать благородные устремления и ничего не выиграть, нежели преуспеть и стыдиться потом.

ПУСТЫННАЯ ДОРОГА.

Перед самым рассветом, измученные, покрытые с головы до ног тончайшей пудрой дорожной пыли, мы въехали в маленький городок, где не было ни одного огонька, ни одного человеческого существа.

Хагос долго колотил в запертую дверь, пока ее не открыли. Мы выгрузили видеокамеру и другой багаж, который мог понадобиться нам днем, и вошли в дом, а Тесфайе отъехал, чтобы укрыть где-нибудь наш джип.

Мы оказались в полукрытом дворике, где на походных кроватях спали люди. Мы нашли несколько свободных кроватей и заняли их. Завернувшись в простыню, я закрыл глаза и моментально заснул.

Несколько часов спустя я проснулся уже при свете дня. Мои спутники исчезли, а вокруг сидели с десяток тиграи и с любопытством пялились на меня. Сказав им «доброе утро» и стараясь выглядеть достойно, я встал, умылся водой, капавшей из крана, закрепленного на железном пруте, и сел за свои записки.

Вскоре появились Эд с Хагосом — они, оказывается, снимали раздачу доставленного автоколонной продовольствия. Я спросил, где мы находимся.

— В Череро, — ответил Хагос. — Это крупный город в Тиграи. Он и является местом назначения автоколонны. Грузовики разгрузились здесь.

— А как далеко отсюда до Аксума?

— Еще одна ночь пути. Но одним нам ехать небезопасно. Желательно подождать, пока будет собрана новая автоколонна.

Я бросил взгляд на свои часы — вторник 15 января, только три дня до начала Тимката.

— И долго нам придется ждать?

— Два-три дня. Но нам может повезти, и представится возможность выехать уже сегодня.

— Почему вы говорите, что небезопасно ехать од ним.

— Потому, что правительство засылает в Тиграи диверсантов из гарнизона в Асмэре. Они посылают небольшие группы, которые устраивают засады на дорогах. Наш «лендкруизер» — отличная мишень для них.

— А автоколонны не служат такой мишенью?

— Почти никогда. Слишком много охраны. День тянулся долго и медленно. Было жарко, влажно и тоскливо. С наступлением вечера отсутствовавший несколько часов Хагос объявил, что сегодня ночью не будет никакой колонны.

— Советую остаться, — сказал он, — по крайней мере до завтра.

Видя ужас, написанный на наших лицах, он добавил:

— Конечно, решать вам.

Мы с Эдом уже приняли решение, которое обсуждали почти весь вечер, и сказали представителю НФОТ, что хотели бы продолжить путешествие, если только он не считает это безрассудной храбростью.

— Я так не считаю, о'кей. Понимаю, вы стремитесь попасть в Аксум до Тимката. Опасность не так велика. Посмотрю, удастся ли нам прихватить с собой еще одного бойца НФОТ на всякий случай.

В сумерках мы снова пустились в путь. На переднем сиденье, рядом с Хагосом сидел еще один охранник — юноша с изумительно белыми зубами, высокой прической из мелких завитков, с АК-47 и тремя-четырьмя запасными рожками. Парень он был веселый, много смеялся и настоял на проигрывании тиграйских военных песен на максимальной громкости на стереомагнитоле «ленд-круизера», пока мы неслись в кромешной тьме. Я же чувствовал, что вся его энергия и бравада никак не уберегут от пуль, если кто-то решит обстрелять нас из укрытия — скажем, под тем кустом, или из того вон леска, либо из-за этого вот валуна.

Меня поразило, насколько иным было восприятие путешествия в одиночку, без надежного эскорта, без огромных урчащих грузовиков впереди и сзади. Раньше мы были частью некой геройской и непобедимой армии, неумолимо пробивавшейся сквозь барьеры темноты, отгоняя тени световым, валом. Сейчас же мы были маленькими, уязвимыми, брошенными. И пока мы следовали по дороге, ввинчивавшейся между иссохшими деревьями на горных склонах, я все лучше осознавал огромность этих диких мест, их холодную и безжалостную враждебность.

Несколько часов мы взбирались все выше и выше, двигатель трудился на пределе, а температура наружного воздуха все падала и падала. Внезапно мы оказались наверху узкого перевала, и дорогу заблокировали вооруженные люди.

Я выругался про себя, но Хагос успокоил нас:

— Не волнуйтесь. Здесь лагерь НФОТ, охраняющий дорогу… Это наши люди.

Открыв дверцу, он обменялся несколькими словами и рукопожатиями с повстанцами, окружившими «ленд-круизер». Потом нас пропустили через самодельное заграждение, и через несколько мгновений мы уже катили по продуваемому всеми ветрами плато, где среди деревянных хижин виднелись костры.

Сделав получасовую остановку и попив чаю, мы вновь окунулись в кромешную ночь. Позади один за другим угасали огоньки лагеря.

— Время шло. Я задремал, потом проснулся и обнаружил, что машина кружит по длинному «тещиному языку», спускаясь в большую долину. Слева от нас вплотную возвышался каменистый горный склон, а справа зазубренный край дороги обозначал обрыв в пропасть. И тут из чернильной тьмы бездны взвился яркий светлячок, искра чистой энергии с призрачным, люминесцентным хвостом. В долю секунды это светящееся явление достигло нас, пролетело через тропу, едва не коснувшись ветрового стекла машины, и затухло на склоне.

Тесфайе врезал по тормозам и вырубил все освещение и фары «лендкруизера». Хагос и захваченный нами в Череро боец выпрыгнули из машины и поспешили к краю пропасти, сжимая в руках АК-47.

Парни выглядели ловкими и опасными, деловыми и бесстрашными. Двигались они гармонично, как если бы совершали некий маневр, которому долго обучались.

— Что, черт возьми, происходит? — спросил Эд, проснувшийся от резкого торможения машины.

— Точно не знаю, — ответил я, — но, как мне кажется, в нас только что стреляли.

Я хотел было предложить покинуть машину, но тут к нам вернулись бегом Хагос и его товарищ. Они забрались на переднее сиденье, захлопнули дверцу и приказали Тесфайе ехать дальше.

— Полагаю, мы видели трассирующую пулю, — заметил я через несколько минут.

— Точно, — спокойно отозвался Хагос. — Кто-то из долины внизу сделал несколько выстрелов по нам.

— Но был только один выстрел.

— Нет-нет. Мы видели только один. Было сделано несколько выстрелов — короткая очередь. Обычная практика — зарядить рожок сверху одним-двумя трассирующими патронами, чтобы стрелок мог скорректировать огонь. Остальные же патроны обычные.

— Замечательно, — заметил Эд. Некоторое время мы ехали молча, потом я спросил Хагоса:

— Как вы думаете, кто это был?

— Скорее всего, агенты правительства. Как я уже говорил, они постоянно засылают своих людей в Тиграи, чтобы доставлять нам неприятности. По ночам они не могут бомбить нас с воздуха, поэтому используют диверсантов, чтобы помешать движению по дорогам. Иногда это им удается…

Мне пришел в голову еще один вопрос:

— Почему же они прекратили огонь? Мы ведь представляли собой отличную мишень.

— Слишком опасно для них же. Поскольку они промазали первой очередью и находились от нас довольно далеко, им не было смысла стрелять дальше. В этом районе много бойцов НФОТ. Длительная перестрелка привлекла бы их внимание.

— А… понятно.

Я устало прислонился головой к боковому стеклу джипа и подумал, как легко может безмозглая пуля унести мою жизнь и насколько уязвимы мы с нашим самомнением и бахвальством.

Около трех утра наша машина ускорила свой бег по покрытой щебенкой дороге, проходившей мимо поля, в котором стоял брошенный танк с сорванной взрывом башней и беспомощно опущенной пушкой. Слева от нас я заметил освещенные звездами массивные руины какого-то древнего здания. Меня вдруг охватило острое ощущение, что я уже видел это когда-то, и я спросил:

— Где мы находимся?

— Подъезжаем к Аксуму, — ответил Хагос. — Только что проехали дворец царицы Савской.

Через несколько минут мы въехали в небольшой городок, повернули направо, потом налево на узких улочках и остановились перед стеной, украшенной ползучими виноградными лозами и тропическими цветами. Пока другие стучались в ворота, я обошел джип, опустился на колени и поцеловал землю. Конечно, это был сентиментальный жест, но он показался мне вполне соответствующим моменту.

СТРАТЕГИЯ.

Утром меня разбудили яркие солнечные лучи, струившиеся через незанавешенное окно предоставленной мне комнаты. Когда мы прибыли ночью, все было погружено в темноту — в Аксуме нет электричества. Сейчас же, выйдя на улицу, я обнаружил, что нас поселили в приятном маленьком домике для гостей, окруженном зеленой лужайкой.

Я прошел на террасу, где было расставлено несколько стульев. В углу на плите, сооруженной из большой банки из-под масла, обнадеживающе кипел чайник. Рядом была кухня, в которой две женщины, которых я принял за мать и дочь, шинковали овощи.

Они приветствовали меня улыбками и тут же подали чашку сладкого, ароматного чая. Я присел и попытался собраться с мыслями, пока не проснулись мои спутники.

Итак, у нас сегодня среда, 16 января 1991 года. В прошедшую ночь истек срок, установленный ООН для вывода иракских войск из Кувейта, и я задавался несколько абстрактным вопросом, не разразилась ли уже третья мировая война. Тем временем оставалось лишь два дня до начала церемоний Тимката в Аксуме, и мне предстояло разработать стратегию своего поведения.

Меня вдруг охватило странное нежелание тут же посетить церковь Святой Марии Сионской. После того как я с таким трудом добрался сюда, вдруг показалось очень трудным сделать эти последние шаги. Отчасти это объяснялось неуверенностью в себе, отчасти — суеверным страхом и отчасти — тем, что, по моим ощущениям, преждевременный визит в церковь Святой Марии Сионской предупредит священников о моём присутствии и, возможно, приведет к тому, что на крестные ходы Тимката не будет вынесен подлинный ковчег. Поэтому представлялось логичным держаться пока в стороне и не высовываться до начала церемонии. В толкотне же необузданных плясок, которые, как я был уверен, обязательно состоятся, я попытаюсь пробраться поближе к реликвии и разглядеть ее.

Однако был довод и против подобной стратегии. Из беседы в Иерусалиме с фалашским старейшиной Рафаэлем Хадане я вынес впечатление, что в процессиях Тимката могли использовать не подлинный ковчег, а копию, в то время как подлинник остается в безопасности в своем святилище. Если дело так и обстоит, тогда чем раньше я познакомлюсь с аксумскими священниками, тем лучше. Я ничего не выиграю выжидая и ничего не потеряю, действуя открыто и честно. Даже напротив, только имея возможность как следует потолковать со священниками, я получу хоть какой-то шанс убедить их в том, что не представляю никакой опасности, что я искренен и являюсь достойным кандидатом на то, чтобы быть допущенным к ковчегу.

Вот почему в связи с необходимостью срочно принять окончательное решение я пребывал в довольно затруднительном положении, когда сидел и пил чай в то утро 16 января.

Через некоторое время из своей комнаты появился Эд с затуманенным взором, прижимая к уху приемничек.

— Война не началась? — крикнул я.

— Нет, пока не началась. Срок истек, но пока что нет сообщений о военных действиях. Как насчет чайку? Или кофе? Хорошо бы кофе. Да и завтрак не помешал бы. Есть тут что-нибудь?

Пока обслуживали Эда, появился и Хагос — правда, не из своей комнаты. Он явно побывал уже в городе, ибо за ним следовал благообразный бородатый старик в ниспадающей свободными складками одежде.

— Это мой отец, — объяснил представитель НФОТ и любезно познакомил нас. — Он священник в церкви Святой Марии Сионской. Я сообщил ему о вашем интересе к ковчегу завета, и он пожелал встретиться с вами.

И ЧЕСТЬ, И БРЕМЯ.

Я, разумеется, рассказывал Хагосу о своем поиске несколько раз за время нашего долгого путешествия из Хартума, поскольку еще перед отъездом узнал, что он родом из Аксума, но мне и в голову не приходило, что он как-то связан с церковью, не говоря уж о том, что его отец — священник. Если бы я это знал, то, возможно, был бы более сдержанным в своих высказываниях, а возможно, и нет. Хагос понравился мне с самого начала, и не хотелось ничего скрывать от него.

Таким образом, я лишился фактора внезапности — и не из-за чьих-либо проделок или интриг, а по чистой случайности. Поэтому я решил, что нет смысла скрывать свои намерения и действовать методами «плаща и кинжала». Лучше выложить все карты на стол и смириться с последствиями, будь они позитивными или негативными.

У нас состоялся долгий разговор с отцом Хагоса, заинтригованным, похоже, тем, что иностранец проделал такой долгий путь в надежде увидеть ковчег завета.

— Так увижу я его? — спросил я. — Во время церемоний Тимката? На них выносят подлинный ковчег или копию?

Хагос перевел мои вопросы. Наступило напряженное молчание, которое нарушил старый священник:

— Я не уполномочен говорить по таким вопросам. Вам следует побеседовать с моим начальством.

— Но ответ вам известен? Или нет?

— Я не уполномочен говорить. Это не входит в мои обязанности.

— В чьи же обязанности это входит?

— Прежде всего вам следует встретиться с Небураэдом — самым старшим из аксумских священников. Без его благословения вам ничего не удастся добиться. Если он даст разрешение, тогда вы сможете поговорить с хранителем ковчега…

— Я бывал здесь раньше, — прервал я его, — в 1983 году, и познакомился тогда с хранителем. Он еще жив, не знаете? Или его уже кто-то сменил?

— Тот, о ком вы говорите, к сожалению, умер. Он был очень стар. Он назвал своего преемника, который и сейчас на этом посту.

— И он постоянно находится в приделе, где хранится ковчег?

— Такова его обязанность — никогда не оставлять ковчег. Знаете ли вы, что его предшественник, тот, с которым вы познакомились, попытался убежать, узнав о своем назначении?

— Нет, — ответил я. — Я этого не знал.

— Да, он бежал из Аксума в горы. За ним послали других монахов. Когда его привели, он все еще хотел убежать. Пришлось держать его в приделе на цепи много месяцев, пока он не смирился наконец со своей судьбой.

— На цепи, вы сказали?

— Да, на цепи внутри придела.

— Меня это удивляет.

— Почему?

— Потому что выходит, что он действительно не желал этой должности. Я-то полагал, что быть хранителем ковчега — это большая честь.

— Честь? Да, конечно. Но это еще и тяжкое бремя. После занятия поста избранный монах уже не знает жизни без ковчега. Он живет только, чтобы обслуживать его, зажигать фимиам вокруг него, постоянно находиться перед ним.

— А что происходит, когда ковчег выносят из часовни, например, во время Тимката? Хранитель сопровождает его?

— Он обязан находиться рядом с ним в любое время. Но об этом вам лучше поговорить с другими. Я не уполномочен…

Я. задал еще несколько вопросов о ковчеге, но на все старик отвечал одинаково: такие вопросы не входят в его компетенцию, он не может ничего сказать, мне следует говорить со старшими. И все же он сообщил мне одну интересную подробность: незадолго до захвата Аксума НФОТом в город явились правительственные чиновники и попытались изъять реликвию.

— Каким образом? — поинтересовался я. — В смысле, что именно они сделали? Попытались войти в придел?

— Не сразу. Они старались убедить нас, что ковчег должен быть увезен в Аддис-Абебу. Говорили, что скоро здесь будут бои и что там он будет в большей безопасности.

— И что дальше?

— Когда они попытались применить силу, мы оказали сопротивление. Они вызвали солдат, но мы все равно сопротивлялись. Весь город узнал о том, что они пытаются сделать, и устроил демонстрации на улицах. Так что они вернулись в Аддис-Абебу с пустыми руками. Вскоре, слава Богу, город был освобожден.

Я понимал, что отец партизана, скорее всего, благосклонно относится к НФОТ. Тем не менее я спросил:

— После ухода правительственных войск… дела местного духовенства пошли лучше или хуже?

— Определенно лучше. В церквах на самом деле все очень хорошо. Мы идем молиться в церкви, когда пожелаем, будь то днем, ночью или вечером. Раньше же, при правительстве, из-за установленного комендантского часа нам не разрешалось по ночам посещать церкви или возвращаться из церкви домой. Когда мы выходили из церкви просто подышать свежим воздухом, они нас забирали в тюрьму. Сейчас же нам нечего бояться. Мы можем спокойно спать дома, ходить в церковь каждый день, как и все обычные люди, и чувствовать себя в полной безопасности. Нам уже незачем проводить ночь в церкви из опасения, что нас могут задержать, когда мы возвращаемся домой. При прежнем режиме мы никогда не расслаблялись, отправляя службы. Постоянно присутствовал страх из-за незнания того, что может случиться с нами и с церковью. Сейчас мы совершенно спокойно отправляем наши службы.

КРУА ПАТЭ.

Отец Хагоса ушел, пообещав организовать для нас встречу с Небураэдом — главным священником церкви Святой Марии Сионской. Он не советовал мне даже пытаться вступить в контакт с хранителем ковчега до этой встречи:

— Это произведет неприятное впечатление. Все нужно делать должным образом.

Хотя такая стратегия была, на мой взгляд, чревата потенциальными трудностями, я все же понимал, что у меня просто нет иного выхода, и оставалось только согласиться с такой постановкой вопроса. Поэтому я решил, что в ожидании встречи с Небураэдом займусь разведкой мест археологических раскопок, которые я осмотрел лишь поверхностно в 1983 году, и других мест, которых вообще еще не видел.

Я припомнил, что на поверхности скалы вблизи от карьеров, где вырубались знаменитые стелы Аксума, еще в дохристианские времена была вырезана львица. В 1983 году это резное изображение было недоступно, поскольку находилось в контролируемом повстанцами районе. Теперь же появилась возможность увидеть его.

Пока Эд с другим представителем НФОТ отправился на съемки репортажа для Четвертого канала, я уговорил Хагоса отвезти меня на «лендкруизере» в карьер. Это было рискованным предприятием из-за опасности воздушного налета. Нам предстояло проехать всего лишь пять километров, а для машины можно будет найти укрытие.

Из города мы выехали через месторасположение так называемого дворца царицы Савской и вскоре добрались до усеянного скалами склона холма. Машину оставили в лощине, накрыв ее камуфляжной сеткой, и стали подниматься по каменистой осыпи.

— Как вы думаете, есть шанс уговорить духовенство пустить меня в святилище, чтобы посмотреть ковчег? — спросил я по дороге.

— О… Они вам этого не позволят, — без колебания ответил Хагос. — Такая возможность у вас будет только во время Тимката.

— Вы полагаете, они действительно выносят ковчег во время Тимката? Или используют копию?

— Не знаю, — пожимает плечами Хагос. — В детстве я верил, как и все мои друзья, что на Тимкат выносят подлинный ковчег, а не копию. Мы никогда не сомневались в этом. Но сейчас я уже не так уверен в этом.

— Почему?

— Это кажется нелогичным.

Хагоса не удалось разговорить, и следующие пятнадцать минут мы напряженно продолжали восхождение в полном молчании. Затем Хагос указал на гигантский валун и сказал:

— Вот ваша львица.

Я заметил, что он слегка прихрамывает, и спросил:

— Что у вас с ногой? Растянули?

— Нет, мне ее когда-то прострелили.

— А, понятно.

— Это случилось несколько лет назад в бою с правительственными войсками. Пуля попала в голень и раздробила кость. С тех пор я ограниченно годен для военной службы.

Мы добрались тем временем до валуна, и Хагос подвел меня к его боку. Несмотря на глубокую тень, я разглядел гигантский силуэт прыгающей львицы, выполненный в форме барельефа. Он уже пострадал от эрозии и тем не менее не утратил живости в изображении свирепой силы и гибкой грации.

Посетивший Аксум в XIX веке английский путешественник и археолог-любитель Теодор Бент также осматривал, как мне было известно, это резное изображение, описав его впоследствии как «весьма выразительное произведение искусства, размером в 10 футов 8 дюймов от носа до кончика хвоста. Восхитительно изображено движение, а изгиб задних ног свидетельствует о том, что художник прекрасно знал свой материал». Затем Бент добавляет: «В нескольких дюймах от носа львицы вырезан круглый диск с лучами, призванный, видимо, изображать солнце».

И вот я рассматриваю «круглый диск с лучами», который оказался состоящим из двух пар эллиптических врезок на голой поверхности скалы. Если эти врезки поместить на циферблате часов, тогда верхняя пара указывала бы соответственно на 10 и 2 часа, а нижняя — на 4 и на 8 часов. Мне стало понятно толкование Бентом — рисунка: с первого взгляда он действительно выглядел как серия спиц — или лучей, — выходящих из центра в форме диска.

Но это было далеко не так на самом деле. Описанный путешественником «круглый диск» — всего лишь иллюзия. Если бы он попытался завершить рисунок, намеченный промежутками между эллиптическими врезами, то обнаружил бы, что это изображение вовсе не солнца, а круа патэ, с плечами, расширяющимися из центра вовне — иными словами, идеального креста тамплиеров.

— Хагос, — проговорил я, — мне это только видится, или перед нами крест?

Задавая вопрос, я пробежался пальцем по очертаниям рисунка, сразу ставшего очевидным для меня.

— Это крест, — подтвердил офицер НФОТ.

— Но ему здесь не место. Львица определенно дохристианского происхождения. Как же рядом с ней оказался христианский символ?

— Кто знает! Может, кто-нибудь добавил его позже? Кресты, подобные этому, можно видеть и на месте дворца царя Калеба.

— Если вы не возражаете, я бы с удовольствием поехал посмотреть их.

РАБОТА АНГЕЛОВ.

В 1983 году я уже посещал дворец Калеба и знал, что его развалины датируются VI веком н. э. — началом христианской эры в Аксуме. Я помнил, что речь идет о крепости на вершине холма с глубокими темницами и камерами под ней. Но не помнил, чтобы видел там какие-либо кресты.

Возвращаясь в город, я предвкушал предстоящий осмотр этого дворца. В 1983 году тамплиеры не имели для меня никакого значения. Но недавние исследования показали, что некий контингент рыцарей вполне мог прибыть из Иерусалима в Эфиопию в поисках ковчега завета во времена царя Лалибелы (1185–1211 гг. н. э.) и служить позже носильщиками самого ковчега 388. Читатель припомнит, что я нашел нечто похожее на убедительное подтверждение этой теории в описании очевидца — армянского географа XIII века Абу Салиха, описании, утверждавшем, что в Аксуме ковчег носили люди «с белыми и румяными лицами и рыжими волосами» 389.

Если они действительно были тамплиерами, в чем я почти не сомневался, тогда резонно предположить, что они оставили память о своем ордене в Аксуме. Также представлялось возможным, что и неуместный круа патэ на скале рядом с изображением львицы был оставлен тамплиером.

Особый рисунок креста, как я прекрасно знал, не был ни обычным, ни популярным в Эфиопии: за многие годы путешествий по этой стране я видел его в одном-единственном месте — на потолке вырубленной из скалы церкви Бета Мариам в городе Лалибела, бывшей столице того самого царя, который, как я считал, и привел тамплиеров, в Эфиопию 390. Только что я нашел еще один круа патэ в пригороде Аксума, и, если Хагос прав, мне предстояло увидеть еще несколько в руинах дворца царя Калеба, который вполне мог еще оыть обитаемым в тринадцатом столетии.

Проехав мимо лужайки, на которой установлено большинство аксумских стел, мы обогнули огромный древний резервуар, известный под названием «Май Шум». По местному преданию, вспомнил я, это был бассейн царицы Савской. С приходом христианства он стал использоваться для любопытных обрядов крещения, связанных с Тимкатом. Сюда через два дня предположительно принесут ковчег в крестном ходе, означающем начало церемоний, которые я и приехал посмотреть.

Оставив позади Май Шум, мы поднялись на машине по пути по крутой и разбитой тропе, ведущей ко дворцу царя Калеба, и закончили восхождение пешком, закамуфлировав прежде машину. Хагос провел меня внутрь развалин и, покопавшись в кучах булыжников, воскликнул:

— Вот он! Думаю, это то, что вы хотели увидеть.

Я поспешил к нему и увидел, что он извлек из кучи каменный блок песочного цвета около двух футов в длину и ширину и шести дюймов в толщину. В нем были вырезаны четыре эллиптических отверстия той же формы и расположения, что и эллиптические врезы около изображения львицы. Однако в данном случае отверстия насквозь прорезали камень и не оставляли сомнений относительно формы — еще один идеальный крест тамплиеров.

— В детстве, — задумчиво проговорил Хагос, — мы с друзьями часто играли здесь. В те дни здесь валялось множество таких каменных блоков. Боюсь, остальные забрали отсюда.

— Куда могли их забрать?

— Горожане постоянно используют камни из развалин для строительства и ремонта своих домов. Нам повезло, что мы нашли этот неповрежденный блок… В подвалах дворца можно найти такие же кресты.

Мы спустились по пролету лестницы в темницы, которые я уже видел в 1983 году. Во время того посещения мне показывали с помощью фонарика пустые каменные кофры, в которых, как считали жители Аксума, когда-то хранились огромные богатства в виде золота и жемчуга. Сейчас, воспользовавшись спичками, Хагос показал мне крест тамплиеров, вырезанный на краю одного из кофров.

— Откуда вы знали, что он здесь? — в изумлении спросил я.

— Да в Аксуме все знают об этом. Как я говорил, в детстве мы часто играли в этих развалинах.

Затем Хагос провел меня в следующую темницу, зажег спичку и показал мне еще два креста тамплиеров — один, грубо изображенный на дальней стене, и другой, искусно выполненный высоко на более длинной боковой стене.

Я пялился на эти кресты, погруженный в глубокие размышления. Понимая, что, вероятно, никогда не смогу доказать свою гипотезу археологам и историкам, в душе я все же был уверен в том, что тамплиеры действительно побывали здесь. Круа патэ был их характерной эмблемой, которую они носили на своих щитах и туниках. Со всем тем, что я узнал о тамплиерах, вполне согласовывалась и возможность появления кое-кого из них здесь, в этих темницах, для того чтобы оставить свою эмблему на стенах — то ли как головоломку, то ли как знак, который озадачил бы грядущие поколения.

— Есть ли какие-либо предания о тех, — поинтересовался я, — кто вырезал здесь эти кресты?

— Кое-кто из горожан утверждает, что это работа ангелов, — ответил представитель НФОТ, — но это, конечно, абсурд.

ПРИНОСЯЩИЙ ПЛОХИЕ ВЕСТИ.

От отца Хагоса я ничего не слышал до наступления ночи, а услышанные мной новости оказались плохими. Он пришел в маленький домик для гостей в начале восьмого и сообщил, что Небураэда нет в городе.

Моя первая реакция, которую я не решился озвучить, — неверие в самую вероятность того, что главный священник церкви Святой Марии Сионской мог отсутствовать в это время года. С Тимкатом на носу его присутствие в Аксуме наверняка было необходимым.

— Какая жалость! — сказал я. — Куда же он делся?

— Он поехал в Асмэру… проконсультироваться.

— Но Асмэра же в руках правительства. Как мог он поехать туда?

— Небураэд может поехать куда угодно.

— Он вернется до начала Тимката?

— Мне сказали, что он вернется через несколько дней. В церемониях Тимката его заменит помощник.

— А как это скажется на моей работе? Можно ли мне, например, побеседовать с хранителем ковчега? Мне нужно задать ему множество вопросов.

— Без разрешения Небураэда вы ничего не сможете сделать.

Отец Хагоса был лишь невинным вестником, так что у меня не было ни оснований, ни права сердиться на него. Тем не менее представлялось очевидным, что только что переданная им информация — это часть стратегии, призванной помешать мне узнать что-либо о ковчеге. Даже оставаясь любезными и дружелюбными по отношению ко мне в личном плане, монахи и священники Аксума явно не желали помочь моей работе без разрешения Небураэда. А он, к сожалению, отсутствовал. Следовательно, я не мог получить его разрешение. Следовательно, я не смогу узнать ничего путного у кого бы то ни было, как сделать что-либо из того, ради чего приехал сюда за тысячи миль. Таким вот классически абиссинским образом меня нейтрализуют, и при этом никому не придется отказывать мне ни в чем. Духовникам нет нужды быть грубыми со мной — им достаточно лишь пожимать плечами и говорить мне с глубоким сожалением, что то или иное нельзя сделать без санкции Небураэда и что они сами не уполномочены говорить по тому или иному вопросу.

— Есть ли какая-нибудь возможность, — спросил я, — сообщить Небураэду о моей работе?

— Пока он в Асмэре? — Отец Хагоса рассмеялся. — Невозможно.

— О'кей. Что вы скажете мне о помощнике главного священника? Он не может дать нужное мне разрешение?

— Думаю, нет. Чтобы дать вам разрешение, ему сначала нужно получить разрешение Небураэда.

— Иными словами, он должен получить разрешение на то, чтобы дать разрешение?

— Точно.

— Но нельзя ли все же попытаться? Могу я встретиться с помощником и объяснить ему, почему я здесь? Кто знает? Может, он даже согласится помочь мне?

— Может быть, — ответил отец Хагоса. — Во всяком случае я поговорю с помощником сегодня ночью и сообщу вам завтра его ответ.

СВЯТИЛИЩЕ КОВЧЕГА.

На следующий день — 17 января — мы встали еще до рассвета. Эд собирался заснять ряд общих планов на восходе солнца, и Хагос подсказал, что вершина одного из скалистых холмов за городом послужит удобной точкой для съемки.

Поэтому мы встали уже в половине пятого утра, подняли с постели нашего водителя Тесфайе, спавшего с местной проституткой почти постоянно со времени нашего прибытия в Аксум. Еще до пяти мы выехали, выставив в окошко антенну коротковолнового приемника Эда. Слышимость была плохая из-за статических разрядов. Тем не менее мы ухитрились разобрать в новостной программе, что в Персидском заливе в конце концов разразилась война, что американские бомбардировщики сделали за ночь сотни самолето-вылетов на Багдад, причинив огромные разрушения. Иракские же ВВС вроде бы не смогли поднять в воздух ни одного истребителя.

— Похоже, что все уже кончено, — с удовлетворением в голосе прокомментировал это сообщение Эд.

— Сомневаюсь в этом, — сказал Хагос. — Подождем и увидим.

Мы помолчали некоторое время, слушая новые сообщения, пока Тесфайе вел джип по крутой дороге к вершине холма. Небо все еще оставалось почти полностью темным, и водитель, наверное, еще мысленно видел оставленные позади наслаждения, так как однажды он едва не перевернул машину, а в другой раз чуть не свалился в пропасть с края небольшого утеса.

Мы с Эдом и Хагосом правильно поняли этот намек и поспешили выбраться из машины. Оставив Тесфайе развлекаться с маскировочной сеткой, мы пешком поднялись на вершину.

То была короткая прогулка по старому полю боя.

— Здесь укрепились остатки аксумского гарнизона, когда мы отвоевали у них город, — сообщил Хагос. — Это были крутые парни из семнадцатой дивизии, но через восемь часов мы разбили их окончательно.

Вокруг было множество разбитых армейских грузовиков, сожженных бронетранспортеров и подбитых танков. Всходило солнце, и под ногами я разглядел массу неиспользованных боеприпасов. Повсюду валялись стреляные гильзы и осколки шрапнели. Было там и несколько восьмидесятимиллиметровых минометных снарядов, проржавевших, но не разорвавшихся, о которых никто не позаботился.

В конце концов мы добрались до вершины, увенчанной разбитым и почерневшим остовом барака. И вот я стою под малиновым утренним небом и мрачно взираю на раскинувшийся внизу город.

За моей спиной возвышались развалины здания. Его гофрированная алюминиевая крыша, частично оставшаяся неповрежденной, жутко скрипела и визжала под холодным утренним ветром. На земле под моими ногами валялась солдатская каска, разбитая на уровне брови неизвестным снарядом. Чуть дальше, в воронке, виднелся полусгнивший солдатский ботинок.

Стало заметно светлее, и далеко внизу я разглядел сад в центре Аксума, где находилась основная масса гигантских стел. Дальше за пустынной площадью, в изолированном месте возвышались зубчатые стены и башни великолепной церкви Святой Марии Сионской. А рядом с этим внушительным зданием стояла, окруженная колючей проволокой, приземистая серая гранитная часовня без окон, с куполом зеленой меди. Это и есть святилище ковчега, близкое и одновременно далекое, доступное и одновременно недоступное. В нем покоится ответ на все мои вопросы, подтверждение или опровержение всей моей работы. И я взирал на нее с жаждой и уважением, с надеждой и волнением, с нетерпением и одновременно с неуверенностью.

СОЛОМЕННЫЕ ЧУЧЕЛА.

К завтраку мы вернулись в домик для гостей. И сидели там первую четверть дня в окружении необычно хмурых и задумчивых тиграи, пришедших послушать новости по хрипящему приемничку Эда, которые Хагос старательно переводил им. Оглядывая их лица — юные и старческие, красивые и обыкновенные, — я был поражен острым интересом этих людей к далекой войне. Может быть, она отвлекала от своего, домашнего конфликта, убившего или искалечившего стольких жителей этого маленького городка. Может быть, она пробуждала сочувствие при мысли о жестоких бомбежках, которым подвергались другие.

Воспринимая нюансы этой сцены, я сообразил, что подобная свобода собраний была совершенно не возможна для запуганных горожан в то время, когда Аксум еще находился под контролем эфиопского режима. И мне казалось, что — пусть даже здесь царила страшная бедность, были закрыты школы, люди не могли открыто передвигаться из страха перед воздушными налетами, крестьяне почти не распахивали своих полей и всем грозил голод — дела здесь шли лучше, гораздо лучше, чем прежде.

Около одиннадцати, после завершения плана съемок Эда на этот день, мы с Хагосом вышли на прогулку в город в сторону парка стел. В одном месте мы прошли мимо живописного настенного панно НФОТ, в котором президент Менгисту был изображен в виде кровожадного демона с запятнанной кровью свастикой на фуражке и цепочками вооруженных солдат, выходящими из его рта. Шестерка МИГов кружила вокруг его головы, его окружали танки и пушки. Подпись на тигринья гласила: «Мы никогда не встанем на колени перед диктатором Менгисту».

Мы шагали по усеянным выбоинами улицам Аксума мимо небогатых рыночных прилавков и пустых магазинов, среди простеньких домов, навстречу струившемуся потоку пешеходов — монахов и монахинь, священников, уличных мальчишек, величественных старцев, крестьян, горожан, женщин с большими глиняными кувшинами с водой, группок подростков, старавшихся, как их сверстники в других странах, выглядеть стильными. И мне подумалось: еще несколько лет назад я благосклонно взирал бы на то, как правительство переселяет всех этих людей на новые места.

— Хагос, все так изменилось в Аксуме после изгнания правительственных войск. Никак не могу понять, в чем дело, но здесь царит совершенно другая атмосфера.

— Это потому, что никто уже не боится, — подумав, ответил представитель НФОТ.

— Даже бомбежек и воздушных налетов?

— Конечно, мы их боимся, но скорее из досады, нежели из страха. К тому же мы находим способы избежать их. В прошлом, когда режим еще держался здесь, мы не могли избежать жестокости местных гарнизонов, пыток, случайных арестов. Этот ужас слишком долго подавлял нас. Когда же мы преодолели страх, знаете что случилось?

— Нет, а что?

— Мы обнаружили, что этот страх нагоняют соломенные чучела и что свободу нужно лишь взять в свои руки.

Мы подошли к саду стел. Прохаживаясь среди огромных монолитов, я поражался искусству и умению забытой культуры, создавшей их. И вспомнил, как в 1983 году монах-хранитель говорил мне, что их устанавливали с помощью ковчега — «ковчегом и небесным огнем».

В то время я еще не понимал, как следует воспринимать слова старика. Сейчас же, после всего, что узнал, я уже понимал, что он мог говорить правду. За свою историю священная реликвия совершила немало замечательных чудес, так что подъем нескольких сотен тонн камня не составил бы для нее особого труда.

ЧУДО, СТАВШЕЕ РЕАЛЬНОСТЬЮ.

В четыре вечера в домик для гостей пришел отец Хагоса, сообщивший, что помощник главного священника примет нас. Он добавил, что по протоколу не сможет сопровождать нас на встречу, и подробно объяснил, куда мы должны явиться.

Мы с Хагосом пошли в церковь Святой Марии Сионской и вошли в лабиринт жилых помещений в задней части огороженного участка. Пройдя под низкой аркой, мы оказались перед дверью, постучали и были впущены в сад, где на скамейке сидел старий в черных одеждах.

При нашем приближении он шепотом отдал какую-то команду. Хагос повернулся ко мне и сказал:

— Вы должны остановиться здесь. Я буду говорить от вашего имени.

Начался серьезный разговор. Следя за ним на расстоянии, я чувствовал себя… беспомощным, парализованным, ничтожным, неполноценным. И размышлял, не следует ли мне броситься к старцу, чтобы взахлеб изложить свое дело. Но все же понимал, что мои страстные просьбы, какими бы прочувствованными они ни были, не будут услышаны ушами, которые прислушиваются лишь к ритмам традиции.

Наконец Хагос вернулся ко мне и объяснил:

— Я рассказал помощнику все. Он сказал, что не станет с вами разговаривать. Он сказал, что по такому важному вопросу, как ковчег, уполномочены говорить только Небураэд и монах-хранитель.

— Значит ли это, что Небураэд еще не вернулся?

— Еще нет. Верно. Но у меня хорошие новости. Помощник разрешает вам поговорить с хранителем.

Через несколько минут, пройдя по лабиринту пыльных тропинок, мы подошли к церкви Святой Марии Сионской. Обойдя ее, мы оказались перед металлической оградой, окружавшей часовню святилища. На какое-то мгновение я задержался, глядя сквозь решетку, мысленно рассчитывая, что секунд за десять я перевалю через ограждение и подбегу к запертой двери здания.

Ради шутки я рассказал о своих мыслях Хагосу, который наградил меня взглядом, полным ужаса.

— Даже не думайте об этом, — предостерег он и показал рукой за спину, на церковь Святой Марии Сионской, где слонялись без дела с десяток высоких молодых дьяконов. — Вас уважают как иностранца. Но если вы совершите такое кощунство, вас обязательно убьют.

— Где, вы думаете, хранитель? — спросил я.

— Он внутри. Присоединится к нам, как только будет готов.

Мы терпеливо ждали, пока солнце не опустилось. В сгущающихся сумерках наконец появился хранитель — высокий, мощно сложенный мужчина лет на двадцать моложе своего предшественника. И как у предшественника, его глаза были покрыты катарактами, и как предшественник, он был в плотном одеянии, сильно пахнувшем ладаном.

Он явно не собирался пригласить нас внутрь. Вместо этого он подошел к решетке и пожал наши руки через нее.

Я поинтересовался, как его зовут.

Он ответил скрипучим голосом:

— Гебр Микайл.

— Пожалуйста, — обратился я к Хагосу, — скажите ему, что меня зовут Грэм Хэнкок и что я провел два последних года, изучая историю и предания о ковчеге завета. Пожалуйста, объясните ему, что я приехал сюда из Англии за семь с лишним тысяч километров в надежде, что мне позволят увидеть ковчег.

Хагос стал переводить. Когда он закончил, хранитель произнес:

— Я знаю. Мне уже сообщили об этом.

— Вы позволите мне войти в часовню? — спросил я. Хагос перевел мой вопрос. Последовала долгая пауза, затем предугаданный ответ:

— Нет, я не могу это сделать.

— Но, — запинаясь, проговорил я, — я приехал, чтобы увидеть ковчег.

— Сожалею, но вы напрасно приехали, ибо вы его не увидите. Вам следовало бы знать это, раз, как сами говорите, изучали наши предания.

— Я знал это и все же надеялся.

— Многие надеются. Но никто, кроме меня, не может посещать ковчег. Даже Небураэд. Даже патриарх. Это запрещено.

— Я страшно разочарован.

— Есть вещи и похуже разочарования.

— Но вы ведь можете хотя бы описать мне, как выглядит ковчег? Думаю, я удовольствуюсь и тем, что вы расскажете мне.

— Ковчег подробно описан в Библии. Вы все можете прочитать там.

— Все же расскажите своими собственными словами, как он выглядит. В смысле тот ковчег, что покоится здесь, в святилище. Это действительно ящик из дерева и золота? Есть ли на его крышке две крылатые фигуры?

— Я не стану говорить о подобных вещах…

— И как его носят? — продолжал я спрашивать. — На шестах? Или как-то иначе? Он тяжелый или легкий?

— Я же сказал, что не буду говорить о подобных вещах, значит, не буду.

— Совершает ли он чудеса? — настаивал я. — В Библии ковчегу приписываются многие чудеса. А здесь, в Аксуме, он тоже творит чудеса?

— Он творит чудеса. И это само по себе… чудо. Это чудо, ставшее реальностью. И больше я ничего не скажу.

С этими словами хранитель снова просунул руку через ограждение и с силой пожал мою руку, явно прощаясь.

— У меня остался еще один вопрос, — не отступал я. — Всего один…

Едва заметный кивок.

— Завтра вечером начинается Тимкат. Вынесут ли подлинный ковчег на крестный ход к Май Шуму или копию?

Пока Хагос переводил мои слова на тигринья, хранитель слушал с бесстрастным выражением лица. Наконец он ответил:

— Я сказал уже достаточно. Тимкат — открытая церемония. Вы сможете присутствовать на ней и увидеть все своими глазами. Если вы, как сами утверждаете, занимались исследованием два года, то, полагаю, сами же и найдете ответ на свой вопрос.

И он повернулся, скользнул в тень и испарился.

ЗНАКИ СКРЫВАЮТ ТАЙНУ.

Предмет, который с началом церемоний Тимката вечером 18 января 1991 года вынесли к резервуару Май Шум, оказался крупным прямоугольным ларцом, задрапированным толстой тканью с вышитой эмблемой голубя. И я вспомнил, что в «Парсифале» Вольфрама эмблемой Грааля также был голубь. И все же я нисколько не сомневался в том, что передо мной несут вовсе не Грааль и не ковчег. Скорее, это тоже была эмблема, символ, признак и знак.

Как и предупреждал меня несколько месяцев назад фалашский священник Рафаэль Хадане, священная реликвия осталась в часовне, ревниво хранимая в святая святых. На всеобщее же обозрение вынесли всего лишь ее копию, однако весьма отличавшуюся по форме от уже знакомых мне таботат, которые я видел в прошлом году на празднике в Гондэре, и эта копия соответствовала по форме и размерам библейскому ковчегу.

Почему же я был уверен, что вижу копию? Да очень просто: монах-хранитель Гебра Микаил ни на минуту не покидал святилище на протяжении двух дней праздника. Поздно вечером 18 января, когда крестный ход с обернутым в ткань ларцом двинулся в сторону Май Шума, я видел его сидящим за железной решеткой, прислонившись спиной к серой гранитной стене приземистого здания, явно погрузившимся в раздумья. Он даже не поднял глаз, когда священники пустились в путь, и стало совершенно ясно, что его абсолютно не заботил предмет, с которым они отошли.

После их ухода он удалился в часовню. Через несколько минут я услышал, как он стал напевать медленную аритмичную мелодию. Если бы я мог подойти поближе, я бы наверняка почувствовал сладковатый аромат ладана.

Да и что еще мог делать Гебра Микаил в кромешной темноте, как не приносить фимиам Господу перед святым ковчегом завета? Иначе почему бы избранный братией и облеченный столь высоким доверием оставался взаперти в часовне до утра, если бы священная и неприкосновенная реликвия, ради охраны которой он поплатился собственной свободой, не оставалась там вместе с ним?

Таким вот образом, казалось мне, я узрел-таки тайну, скрытую символом, великолепную загадку, превозносимую столь дивным образом и все же остающуюся неоткрытой. Эфиопы знают: если хочешь спрятать дерево, помести его в лес. Чем иным являются те копии, которым они поклоняются в двадцати тысячах церквей, если не настоящим лесом знаков?

В самом сердце этого леса покоится ковчег, золотой ковчег, построенный у подножия горы Синай, пронесенный через пустыню и реку Иордан, принесший победу израильтянам в их борьбе за землю обетованную, доставленный царем Давидом в Иерусалим и помещенный — около 955 года до н. э. — Соломоном в святая святых первого храма.

Приблизительно триста лет спустя он был забран оттуда верными священниками, старавшимися оградить его от осквернения зловещим Манассией и доставившими его в безопасное место на далеком египетском острове Элефантин. Там для него был построен новый храм, в котором он и хранился следующие двести лет.

Когда же храм бил разрушен, возобновились его беспокойные скитания, и он был доставлен в Эфиопию, страну, осеняющую крыльями, в землю, вдоль и поперек пересеченную реками. С одного острова его переправили на другой — зеленый Тана Киркос, где установили в простом шатре и где ему поклонялся простой народ. На протяжении последующих восьми, столетий он был центром важного и своеобразного иудейского культа, поклонники которого были предками нынешних эфиопских евреев.

Потом пришли христиане, исповедовавшие новую религию и сумевшие — после обращения царя — присвоить ковчег. Они переправили его в Аксум и поместили в большой церкви, которую построили и посвятили Святой Марии Богородице.

Прошло еще много лет, и с течением томительных веков изгладилась память о том, как ковчег попал в Эфиопию. Возникли легенды, объяснявшие тот ставший таинственным и непонятным факт, что небольшой городок в далеком нагорье Тиграи был выбран — якобы самим Богом — как последнее пристанище самой ценной и прославленной реликвии времен Ветхого Завета. Легенды эти были со временем закодированы и изложены в письменном виде в «Кебра Нагаст» — документе, содержащем такое множество ошибок, анахронизмов и несоответствий, что поздние поколения ученых не смогли добраться до единственной древней и скрытой истины, запрятанной под слоями мифов и магии.

Эту истину прознали все же рыцари ордена тамплиеров, понявшие ее потрясающую мощь и прибывшие в поисках ее в Эфиопию. Больше того, она была высказана Вольфрамом фон Эшенбахом в его истории «Парсифаль», в которой Святой Грааль — «осуществление сердечного желания» — служил оккультной криптограммой Святого ковчега завета.

В тексте Вольфрама дикарь Флегетаний якобы проник в скрытые таинства созвездий и объявил в почтительном тоне, что действительно существует «некая вещь, называемая „Граль“». Он также заявил, что эту идеальную духовную вещь хранило христианское племя, воспитанное в непорочной жизни. Свое предсказание он заключил следующими словами: «К Граалю приглашаются только достойные люди».

Такими же являются и люди, допускаемые к ковчегу, ибо ковчег и Грааль — это одно и то же. Я же никогда не был достаточно достойным. Я знал это, когда еще только пересекал пустырь. Я знал это, приближаясь к святой часовне. И все же… И все же… «мое сердце радо, и душа моя радуется, и плоть моя будет отдыхать в надежде».

Датта. Даядхвам. Дамиата. Шанти, шанти, шанти.