Режим: весь ваш базис. All your base are belong to us[65]. Рассматриваемый нами коперниканский переворот и сопутствующие ему геополитика/геотехнология требуют институциональных средств принуждения, действующих в масштабах реакций, событий и процессов, которыми они призваны управлять. Возникающие при этом проявления суверенитета едва ли будут походить на пресловутые форумы с открытым микрофоном, где любое концептуальное убеждение высказываются публично и сливается с другими в преходящем консенсусе. Vox populi – это средство, а не самоцель; у нас же, напомню, уже есть средства, но нет механизма управления, который обеспечил бы выполнение и автоматизацию решений. Доступные нам инновационные платформы настроены не столько на прорывы, сколько на бесконечное затягивание структурных преобразований. Платформы будущего имеют шанс быть не новым Левиафаном, отдающим чужеродные команды, а чем-то, что способно на практике применить имеющиеся у нас знания и умения[66]. Если так, это переменит или даже перевернёт нормативную последовательность политического представительства, посредством которой мнение становится политикой. Это способ не преодолевать политику с её неопределённостью и путаницей, а скорее воплотить её в жизнь, изобличив как блеф. Перед геополитикой и геотехнологиями стоит насущная задача непосредственно преобразовать биохимию планеты, включая парниковые газы (и не только). Требуемые нам геотехнологии и геополитика могут походить друг на друга до неразличимости. Важно отметить, что необходимые преобразования в нашей искусственной планетарности могут скорее стать причиной некоего большого культурного сдвига, нежели его результатом. Базис предваряет надстройку, но сможет существовать и без неё. Геономос этой управляющей структуры возникает не только с линий на картах, но из автоматизированных агрегатов, расположенных в космосе. Аватарная модель политического представительства. Если бы успешное развитие управляющих геотехнологий в бо́льшей степени влияло на геополитические изменения, чем наоборот, это расстроило бы «аватарную модель» политического представительства. То, что мы называем аватарной моделью, – обязательный сценарий многих политических систем, включая парламентские, монархии, однопартийные и многие другие. Это символическая цепочка последовательного выражения интересов и исполнения желаний. Похоже, примерно так и выглядит цепочка символизации. Сперва назови некое зло, вредящее людям, а потом представь себе противоположность зла, которая автоматически станет благом. Отождествись с этим благом. Затем найди человеческие аватары этого блага, то есть людей, которые олицетворяют эту сущность и должное её выражение. Отполируй и определи эти аватары, тестируя их и их точные персонификации на наличие ошибок. Коллективно надели множество аватаров способностью официально действовать, чтобы назначать различные их персонификации на суверенном форуме, где представлены потенциальные политии. Здесь собрание аватаров будет отстаивать различные наборы символов, а затем кодифицировать свои консенсусные заявления в виде декретов. Такая политика представляет собой основанное на тексте моделирование будущих преобразований, направленных на достижение блага. Финансовые средства распределяются так, чтобы реализовать симуляцию декрета в реальном мире. Технические же средства и задачи в своём применении прямо соответствуют качествам аватаров и их способности олицетворять то, что мы первоначально определили как благо. При помощи технических средств, авось, мы таки победим зло. Если этот процесс не работает и зла не убавляется, следует вернуться в ту фазу, где мы отлаживали и отсеивали аватары в зависимости от чистоты воплощения блага. Повторить процедуру. В разных изводах эта процедура существует с древних времён, ей мы обязаны многими трудоёмкими и наиболее ценными достижениями политического. Тем не менее приоритет символического перед техническим – не единственный способ, которым когда-либо функционировали геополитика и геоэкономика, и определённо не единственный способ, которым они могут или должны работать. Рекурсивное усиление политического, понимаемого как перформативная символизация, способно разорвать связь между идеей и её реализацией, общественным форумом и реальным прогрессом. Оно придаёт как стихийным, так и систематическим митингам импульс общих хроматических означающих (оранжевая революция, жёлтые жилеты, чёрный блок, флаги и бренды). Те насыщаются энергией, поскольку означают всё, и рассеиваются, поскольку равным образом не значат ничего. Попутно ими впитывается и ретранслируются в эфир – надежда, боль, агентность, радость и гнев. Планетарная биохимия меж тем остаётся неизменной. Когда у Греты Тунберг открылись стигматы. Текущая реакция на климатические изменения и автоматизацию, вероятно, слишком зависима от описанного цикла аватаров. И чем сильнее эта зависимость, тем больше всё это похоже на бесперспективную игру теней. Тем выше вероятность катастрофических событий в будущем. Чем дольше мы откладываем решительные действия по управлению климатической геоэкономикой и геоэкологией автоматизации, тем вероятнее, что всё «управление» сведётся к хаотическому нагромождению жестоких, глупых, оборонительных, несправедливых и реакционных мер[67]. Сложившаяся ситуация красноречиво демонстрирует: планирование может потерпеть катастрофическую неудачу. Но, как уже было сказано, проблема не в том, что мир не управляется с плановой экономикой и экологией, а в том, что делает это бессовестно, как бы убеждая себя, что по-настоящему всё решается более абстрактными силами: волей, невидимыми проявлениями, капиталом, судьбой, стратегией. В Китае отношение к плану и планированию иное, чем на Западе, к добру это или к худу (в обоих случаях – экстремальному). В России сама эта идея провоцирует тяжелое нервное истощение, причем вполне обоснованно. Но чем бы ни подпитывалось сопротивление планированию – консервативным индивидуализмом, исторической памятью, узаконенным корпоративизмом, разочарованием, невежеством или рефлексивной подозрительностью по отношению к властям, – всё это неважно ввиду ущерба, который нанесёт искусственная планетарность без плана. Те, кого называют «левыми», в очередной раз столкнулись с фактом, что их традиционный базис – наименее надёжная опора в борьбе за экологически чистую экономику. Возможно, потому что этот базис всё ещё авангарден. Так или иначе, подход должен измениться: вместо того чтобы наблюдать, как политическая ситуация влияет на законодательные решения в связи с изменениями климата, необходимо обратить всё наше внимание на то, как внезапные климатические изменения способны изменить фундаментальную структуру институционального правления. Например, не рассматривать климатических беженцев как некий суррогатный политический класс, о чьих страданиях могут «свидетельствовать» состоятельные посетители биеннале, а задуматься: не лишит ли растущий поток людей, оккупирующих новые земли, легитимности само понятие гражданства? И если да, то порвётся ли вместе с ним лоскутное одеяло юрисдикций, сформированных Вестфальским миром, или расправится в меньшую группу мегарегиональных блоков? Приведёт ли какой-либо из этих раскладов к появлению таких политических мер, как налоги на выбросы углерода, соразмерных событиям, которыми они призваны управлять? И если нет, то почему? Преобразования должны следовать за реальностью. Прозорливое дитя, которое стоит перед собранием и изобличает грехи старейшин, возможно, в их глазах становится воплощением всех тех, кто обречен на немыслимую жизнь. Однако реальное будущее глухо к покаянию и спасению. Первая десятка чудных уловок надзорного капитализма. Чтобы управлять геобиополитическими потоками, развивающейся геополитике нужна надёжная и достаточная информация о том, чем она управляет. Это позволяет установить общие принципы любого плана и обеспечить их соблюдение. Либеральная модель в обеих своих ипостасях – и в левой, и в правой – предлагает подразумевать под этой информацией сведения об отдельных людях и управление ими, но ведь это совсем не обязательно так. Многие критики алгоритмического управления, от серьёзных учёных до популистов, воспроизводят и укрепляют презумпцию того, что наиболее значимые данные относятся к персональным. Из-за этой логики необходимые, позитивные, сложные прикладные методы алгоритмического управления (важнейший слой управления искусственной планетарностью) появляются на свет мертворождёнными. Характер проблемы будет разниться на уровне полушарных стеков России, Северной Атлантики, Африки, ЕС, Китая, Персидского залива и т. д., но связанные с ней риски будут расти и становиться общими по мере развития событий. Проблема действительно очень серьёзная: в информационном обществе крупнейшими держателями релевантных данных оказываются рекламные платформы, подотчётные акционерам, и/или авторитарные государства. Этим обусловлен вред, который могут наносить подобные организации, пользуясь своей безграничной властью, – включая вред, присущий их очевидным бизнес-моделям и политическим функциям. Этим же обусловлено отсутствие необходимых и позитивных программ, которые могли быть разработаны, достигнуты и стали бы нормой, будь бразды правления в руках других институций. Во многих демократических странах такие платформы оформлены в рекламные и креативные агентства, тогда как в альтернативном недавнем прошлом они могли быть некоторым образом публичными. Каким именно образом? Из-за ограниченности нашего лексикона нелегко дать определения других потенциальных типологий, помимо государственной или корпоративной, и даже это само по себе показывает, насколько бедна наша политическая теория. И всё же, когда единственно важным вопросом оказывается неприкосновенность частной жизни граждан, такое видение куда более ограниченно и узко, чем хочет казаться. Не приходится сомневаться, что неприкосновенность частной жизни позволяет функционировать многим важным социальным системам, что конфиденциальность очевидно имеет реальные и не подлежащие обсуждению преимущества для всех, однако проблема заключается ровно в том факте, что борьба за доступ и защиту персональной информации сегодня вообще идёт. Отдельный человек не должен быть центром геотехники/геоэкономики так же, как и центром мира. Коперниканский поворот необходим нам и здесь. Механизмы самого алгоритмического управления должны быть существенно менее антропоцентричными, в меньшей степени служить индивидуальным желаниям и нуждам, гораздо меньше заниматься микроуправлением человеческой культурой. Предметом и целью их проекта должна стать материальная трансформация планетарной биохимии и региональных экосистем, включая города, жизнеспособная экологическая гетерогенность – как заданная, так и искусственная. И не только. Политические элиты одобряют правовую теорию «синдрома целевой личности»[68]. За проблемой ошибочного определения роли и значимости персональной информации в рамках алгоритмического управления замаячила, быть может, ещё более глубокая – как эта роль персональных данных отдельного пользователя вообще стала основной задачей проектирования. Некоторые из мудрых критиков удвоили, утроили ставки. В ряде трудов, разоблачающих надзорный капитализм, можно почерпнуть интересные и важные общие представления о том, как личная информация, индивидуальные профили формируют фундамент непрозрачных прогностических рынков, будто бы запирающих пользователей в королевствах кривых зеркал, настроенных на непосредственную реакцию – от манипуляций потребителями и их желаниями до полицейского контроля в режиме реального времени. Печально, что вычисления планетарного масштаба работают именно с этим. Во многих из разоблачительных работ, написанных, в частности, профессорами Гарвардской школы права, наряду с заботой о таком использовании технологий ощущается ещё более сильное беспокойство из-за того, что вычислительные платформы организуют общество, в котором официальные правовые политические субъекты приписывают себе исключительное право[69]. Не могу отделаться от чувства, что именно такой точки зрения и следовало ожидать от юридического факультета Гарвардского университета. Поскольку юридический суверенитет проигрывает фактическому суверенитету платформы, поскольку закон проигрывает технологиям и слова проигрывают цифрам, отчего не ожидать, что старейший американский правовой институт мобилизуется на защиту всего официального, либерального, правового, индивидуального и священного в этом контрактном скандале «пользовательского соглашения»? Допустим, они скажут: «Тысяча чертей, формировать принципы суверенитета должны юристы, а не сама инфраструктура; та должна просто отражать первоначальный смысл, санкционирующий её». Ведь именно такую внутреннюю политику и должен, по нашим предположениям, предлагать культурный центр атлантического правового дискурса. Эта теория правовых элит чрезмерно индивидуализирует данные, она прямо согласуется с популистскими протестами. Вместо того чтобы разворачивать механизм в его движении от индивидуализации в верную сторону, она подкрепляет ту базовую логику, которую якобы критикует. Слежка и инфляция. В кругах арт-критиков и критиков дизайна тема слежки стала канонической, ей посвящаются произведения в разных жанрах и поджанрах. Большинство из них исследует способы разоблачения, вывода из строя, свержения и/или повержения технологий слежки во всех их обличьях; множество воспринимающих и упорядочивающих мир технологий определяется ими как её инструменты и, следовательно, как часть большего диспозитива, которому следует противостоять. В большей части это замечательные работы, но попадаются среди них глупые, омерзительные. Последние обычно столь широко трактуют понятие слежки, явно усвоенное из поверхностного чтения Фуко на WiкiLеакs, что уже практически любая платформа, основанная на искусственных датчиках, подпадает под него как часть эдипова надзора. Вспоминается лекция на тему «умных городов», где демонстрировался слайд, иллюстрирующий, как научно-технический капитализм дисциплинирует тела/органы посредством слежки и надзора: слева карта лояльности супермаркета с радиочастотной меткой[70], справа схема расположения тел на трансатлантическом работорговом корабле. Подобные плоские аналогии основаны на поверхностном визуальном сходстве, слабой корреляции, порочных кругах аргументации и прискорбно антиисторическом мышлении. Я привёл пример из ряда вон; тем не менее чрезмерная инфляция понятия «слежка» (и, следовательно, предполагаемых средств борьбы с ней, исследуемых людьми из сферы искусства и дизайна) слишком распространена и во многих отношениях политически самоубийственна. Некоторые работы (прекрасные и нет) исследуют то, как можно победить универсальную слежку при помощи масок и камуфляжа, предъявляя себя диспозитиву не тем, кто вы есть на самом деле, но кем вы себя представляете либо кем увидел бы вас диспозитив без маскировки. В некотором смысле этот жест может означать самозащиту от хищного взгляда военизированных систем машинного зрения и принятия решений, но иногда – попытку контролировать право на самоидентификацию. Иногда – и то и другое. Право самоопределения созвучно традиционным интересам художников, работающих с пластичностью идентичности и перформативной концепцией политического. В их случае инфраструктура, буквально автоматизируя идентификацию людей, мест и событий, представляет экзистенциальную опасность почти по определению. Впрочем, в связи с дедлайном 2030 года и насущной потребностью в искусственном плане нам необходим другой подход. Геотехнология после сверхиндивидуализации. Дело не в том, что масштабность кризиса даёт повод к безропотному принятию великого паноптикона, а в том, что форма и содержание этого кризиса ясно показывают: попытки определить все воспринимающие, индексирующие и вычислительные технологии планетарного масштаба в общую негативную категорию слежки интеллектуально вялы и политически реакционны. При смене фокуса от сверхиндивидуализированного пользователя к системам, на которые действительно следовало бы обратить внимание геоуправлению, движение сопротивления сенсорной инфраструктуре приобретает другой характер. Если мы, к примеру, маскируем и искажаем отчётные данные, чтобы обмануть систему, пытающуюся установить, что происходит на самом деле, – что это означает для по-настоящему крупной промышленной платформы? Корпорации – не люди, вот я о чём. Взломать систему наблюдения за выбросами автомобилями продуктов сгорания – ведь таков был план Volkswagen! Маскировка местонахождения и личности участника частной сделки (по сути, гигантский VPN, который помещает его в Ирландию) – вот налоговая стратегия Apple. Уродливые коннотации «слежки», вбирающей в себя все данные наблюдений, измерений, моделирования и рекурсивной обратной связи, моментально исключают и дисквалифицируют всевозможные позитивные способы их применения, заведомо вызывая деструктивные подозрения в их отношении. Неужели в свете дедлайна 2030 года данные об изменениях климата и его моделирование – простая наука слежки? Должны ли мы шифровать все выбросы – или использовать шифрование для того, чтобы обеспечить абсолютную прозрачность и учёт выбросов (как это представляют некоторые блокчейн-проекты)? Нас беспокоит тот факт, что, воспринимая серьёзные и сложные проблемы через стереотип «паноптикона», мы внедряем базовое общее представление, согласно которому политически прогрессивный стек геополитики направлен прежде всего на предотвращение широкого использования зондирования и больших данных. В этом случае разработка модели рационального и сбалансированного применения вычислений планетарного масштаба для XXI–XXII веков сильно осложняется. Мы все обеднеем, если в попытках предотвратить то, что воспринимаем как вред нашим бесценным данным, будем саботировать расцвет необходимого. «Забирайте наши данные обратно!» Отлично. И что тогда?[71] Прежде всего: данные о паттернах индивидуальных потребностей, возможно, не так уж и полезны. Первый важный шаг – развернуть механизм: не в сторону более персонализированной и менее ограничительной среды, не в сторону более тонкого человеческого самовыражения, не в сторону перенастройки платформенных моделей под привычные правовые идеалы, не к системной слепоте, не к захвату данных на государственном уровне, но к посредничеству, соглашению и управлению геоэкологическими и геоэкономическими потоками, в которые все мы вовлечены. Груз символов. Что же отсюда следует? Размышляя об огромном физическом аппетите вычислительного аппарата планетарного масштаба, важно различать области его применения и цели, приоритеты и практические следствия. Следы жизнедеятельности датчиков, спутников и серверов, которые использует наука о Земле, незначительны по сравнению с реальными затратами углерода и энергии на вычисление человеческого самовыражения. Не наука о климате сломала интернет, а семиотика тел знаменитостей. Вздымающийся облачный двигатель нагревается до предельных температур в погоне за моментами мнимо значимой деятельности и мимолётного значения. Такой же перекос инвестиций движет и нашей политикой. Наблюдение, что Стек требует больших энергетических затрат, справедливо, но поверхностно. Проблема не в этом, а в том, для чего именно мы используем вычислительный аппарат; и сегодня мы применяем его для представления и оспаривания субъективной идентичности отдельных людей. Так для чего имеет больший смысл использовать терафлопс?[72] Планетарное самонаблюдение и ДЗЗ (дистанционное зондирование Земли) не вызывают климатических изменений; по сути, это делает культура. Аккумуляторная теория стоимости. Для инфраструктурного проектирования всё это имеет глубокие практические последствия. Как может материальная подложка вычислительных платформ (полезные ископаемые, углерод, энергия и т. д.) быть не только фактором, сдерживающим рост, но и средой для планетарных инфраструктур альтернативного определения стоимости и обмена как такового? Классическая философия техники, положим, может рассматривать машины в основном или даже исключительно как «аккумуляторы стоимости», и ничего более, – в том смысле, что машины просто отражают, поглощают и хранят в себе энергию человеческого труда, который, как принято считать, и порождает всякую стоимость (интерпретировать настоящие аккумуляторы под этим углом зрения несколько сложнее). Я не сторонник подобных теорий техники, но вижу прямую связь между стоимостью (которую, по идее, и символизируют деньги) и энергией (которая приводит всё в мире в движение). Её трудно не заметить. Но стоимость – это не только хранение энергии; она – также и в применении познавательных абстракций к жизни и в жизни. По мере передачи абстракции вниз по релейным слоям автоматизации стоимость создаётся и добавляется за счёт оборотов двигателя, письма, вспашки, рисования, кодирования или словесного жонглирования грузами житейских тягот. С точки зрения нашего коперниканского поворота, согласно которому познание использует любой доступный материал, сильная «социоморфная» теория автоматизации (состоящая в том, что технологии и экология прежде всего отражают наши социальные отношения, инвестиции в культуру, исторические пертурбации, наше наследие и насилие, а не наоборот) выглядит хрупкой, просвечиваемой насквозь. Двигатель, потому что камера[73]. Как управлять? Планетарная инфраструктура зондирования, измерения и вычислений действует не одна: их несколько, и каждая направляет и поворачивает своё особое настоящее к своему особому будущему в соответствии с различными моделями воспринимаемого, индексируемого, сохраняемого и транслируемого. Глобальная финансовая система – одна из таких инфраструктур. В настоящее время она идентифицирует, исчисляет, классифицирует и защищает средства сбережения, которые существуют в мире и суть мир, делая большие ставки на сохранение стоимости. Эта онтология стоимости, конечно, не бесспорна. Финансовая система работает не только как средство кругообращения стоимости в её нынешнем виде, но и как платформа, на которой разрабатываются модели настоящего, влияющие на модели будущего, на которые сделаны прогностические ставки, в свою очередь, задающие принципы целесообразности для рынка. Модель – «двигатель, а не камера», – говорит Дональд Маккензи. Но точнее было бы сказать: «Двигатель, потому что камера». Камера только из-за того, что аккумулирование транзакций, совершаемых абстрактными субъектами с абстрактными единицами стоимости, фиксируется, да в общем-то и регулируется разросшимися интерфейсами мировых финансовых информационных сред (реестрами, точками продаж, отчётами, счетами и т. п.). То есть финансовые и экономические модели прогнозирования могут воспринимать необходимый для работы объём данных. Более того, поскольку эти опосредующие инфраструктуры сами по себе являются платформами с функцией считывания-записи, модели могут напрямую влиять на финансовые потоки и управлять их движением. Рекурсивность события и его среда обеспечивают модели управляющую позицию, также зависящую от всего, что модель может воспринимать из этой позиции. Средства считывания-записи. Другой режим сенсорной и вычислительной инфраструктуры планетарного масштаба – моделирование климата и исследования земной системы. У них своя собственная история зондирования, индексации, хранения и передачи. Эта инфраструктура также пытается быть «двигателем» в своих моделях будущего, хотя не столь весомо и успешно, как финансовые рынки. Два проекта планетарного моделирования всерьёз борются за господство, и на карту поставлено буквально всё сущее. «Громадная машина»[74] – это планета со структурой её эффективных чувствительных сред – нервной системы, лежащей под океаном, наземного эпидермиса, атмосферных, орбитальных антенн и т. д. – и, что ещё важнее, объединение обеих огромных машин в рекурсивном ритме искусственных петель обратной связи. В то время как финансовая модель воспринимает триллионы сущностей и взаимодействий в соответствии с требованиями абстрактной стоимости, климатический аппарат считывает и истолковывает разнообразные физические факты, стремясь установить взаимосвязи. Последнее сложнее – прежде всего потому, что отследить молекулярные взаимодействия в планетарном масштабе исключительно трудно, а также потому, что их беспристрастная и не подлежащая обсуждению реальность представляет собой объективный стандарт, которому не должны соответствовать экономические модели, анализируя, что ценно, а что нет. Кроме того, поскольку сенсорные среды земных систем считывают и записывают иначе, нежели финансовые среды, они могут создавать гораздо более точные модели будущего. Впрочем, они в меньшей степени способны рекурсивно реагировать на те экологические события, которые моделируют. Внедрить модель. Я понимаю, что для многих добрых людей всё проговорённое выше – ночной кошмар, но в некотором важном смысле именно эта рекурсия нам и нужна. Необходимо, чтобы наши климатические модели, отображающие надвигающийся системный риск, имели те же технические возможности получать максимально детальную обратную связь о состоянии экологии, как и предиктивные финансовые модели предсказания рисков наделены ими благодаря транзакциям, за которыми они наблюдают и которыми косвенно управляют. Это другой вид геополитики и геоэкономики. Я его рассматриваю не как «биополитическую оболочку природной реальности», а как способ искусственно упорядочить искусственную когнитивную абстракцию, чтобы прогнозировать последствия запутанных во всех отношениях волн производства, метаболизма и передачи информации. На карту поставлена способность существующих земных экосистем пережить такой фактор эволюции, как наш разум. Инклюзия и рекурсия. Одни могут воспринимать такую рекурсию в духе позднего Поля Вирильо – как захват пространства молекулярного военным надзором, иные – как поглощение инфраструктуры климатического моделирования чуждой ей экономической логикой финансового сенсорного наблюдения и моделирования. Но я бы хотел сделать акцент на том, что между двумя этими моделями существует обратное отношение. Мы хотим проектировать планетарную геоэкономику, подчиняющую и включающую в себя финансовые информационные среды, чьи модели работают с абстракциями материи и взаимообмена: экономика должна стать подпрограммой экологии. Таким образом, нас интересуют не только способы превращения геотехнических систем Земли в рекурсивные среды, с помощью которых будущие модели прогнозирования рисков и коллапса претворялись бы в жизнь, но и то, как наши климатические модели могут использовать средства уже внедренного финансового аппарата для управления мониторингом, зондированием, индексацией и хранением стоимости в соответствии с разными определениями, онтологиями и связями между живыми существами и процессами. Практическая задача нашей программы – не только представить эти способы и средства, но и определить, где они уже существуют, выявить последствия их созревания и развития. Какова наша собственная функция в этом каскаде? Мы находимся в той точке, где каскад создаёт абстракции о себе. Это предполагает, конечно, что энерго- и ресурсоёмкое развитие планетарных вычислительных систем, служащих другим, более очевидно культуроориентированным целям, не подчинит себе и в конечном счете не разрушит экологию и экономику, которые подобная система призвана моделировать и направлять в будущем (а это возможно). В ближайшие несколько лет диспозитив должен быть нацелен на гораздо более эффективное использование – планировать согласно другому проекту терраформинга. Новые геополитика, геоэкономика и геотехнологии будут возникать в адаптивных отношениях друг с другом: базисный базис базиса.