Глава шестая.

Она вышла в поле и направилась к старой риге, которая темнела вдали. Дверь тихо скрипнула, покачиваясь под порывами ветра. Тоня вошла, и мыши, сновавшие между охапками прелой соломы, мгновенно исчезли. Корявые жерди под потолком поддерживали гнилую крышу. Большое ржавое колесо от телеги, прислоненное к углу, напоминало о том, что и здесь когда-то была жизнь.

Ах, как хотелось Тоне, чтобы вот здесь, в углу, за дверью, стоял Геня и она могла бы хоть на мгновение прижаться щекой к заштопанному ее руками ватнику!

Позади скрипнула дверь. Она быстро оглянулась. Нет, это ветер…

Как много неприметных для постороннего глаза, но больших событий вместили прожитые сутки! Вчера в это время она впервые встретилась с Петреску, а сегодня… Поверит ли он?.. Может быть, она должна была сказать Савицкому, что не уверена? Не взваливать на себя такую ответственность? А вдруг Петреску разгадает ее мысли? Что тогда?..

Она пыталась сосредоточиться. Что, если действительно они с Петреску переберутся через линию фронта? Ведь тогда роли сразу переменятся! А будет ли он ее защищать? Ох, как же все запутано! И куда все-таки делся Егоров?

Когда она, уже в сумерках, подходила к плетню, окружавшему хату Петреску, сердце у нее вдруг остановилось от страха за Геннадия. Она подумала, что он уже переброшен на ту сторону и от нее это просто скрывают…

Круглов пошел было к ней навстречу, чтобы поговорить, но молча отступил, увидев, как стремительно она проходит мимо, даже не удостоив его взглядом. А она просто не заметила его, поглощенная своими нелегкими мыслями.

Петреску сидел на своем топчане и рассматривал фотографии в старом номере «Известий», который ему, вероятно, дал кто-то из часовых. Он даже не повернулся, когда она вошла. Ну вот, опять начинай сначала!

Тоня подняла с пола дерюгу, занавесила окно, зажгла «летучую мышь», поставила ее на табуретку рядом с топчаном, а сама села напротив, примостившись в углу на скамейке.

Наконец Леону надоело молчать. Он медленно положил газету на стол и повернулся к ней.

— Ну, как дела? — спросил он. — Судя по тому, что вот этот солдат, — он кивнул в сторону окна, — подарил мне гармошку, которую он, очевидно, забрал у предыдущего расстрелянного, моя очередь приближается?

— Ах, вы все о том же! — с досадой воскликнула Тоня. — Вас сегодня допрашивали?

— Нет, обо мне, видимо, забыли все, кроме повара.

— Ну почему же кроме повара? Я тоже помню о вас, пришла сделать перевязку, развлечь вас немного.

Он дотронулся рукой до головы:

— Пожалуй, не надо. Сегодня мне гораздо легче… И не все ли равно, в сущности, в какой повязке это произойдет…

— Неужели вы всерьез считаете, что доживаете последние дни?

Засунув руки в карманы, он прошелся по хате, приподнял фонарь и добавил света. Потом поднес фонарь к лицу Тони.

— Смотрите на меня, — тихо проговорил он.

Она взглянула в его напряженные, широко раскрытые глаза, которые смотрели на нее так испытующе, что она невольно подалась назад.

— Кто вы? — спросил он. — Зачем вы ко мне приходите? Вы хотите забраться мне в душу, чтобы, размягчив ее, добиться того, чего не смогли дать допросы? Напрасно, милая девушка! Мне очень жаль, но вы трудитесь напрасно. Я все сказал, что мог, и больше уже ничто не заставит меня разговаривать — ни пытки, ни смерть…

Он выговаривал каждое слово раздельно, и Тоня слушала не мигая, собрав всю свою волю.

— Что вы! — наконец тихо проговорила она. — Я не знаю, о чем вы говорите… Вы же только несколько часов назад извинялись за то, что обидели меня. Что случилось, Леон?

— А то, что не приходи сюда! Больше не приходи! А то я убью тебя! Мне ведь нечего терять… Оставь меня в покое!.. — Его рука дрогнула, он медленно отвел лампу, повернулся и поставил ее на стол.

Некоторое время Тоня молчала. Как много сил уже истрачено, а борьба только начинается!

И тогда она решилась — будь что будет!

— Слушайте, Леон, если бы вы оказались в Одессе, вы действительно помогли бы мне найти сестру?

— Я — офицер и слов на ветер не бросаю. Остается пустяк — перенестись в Одессу.

— Я помогу вам бежать, — шепотом сказала Тоня.

— Это чтобы выстрелить мне в спину?

— Нет, — возразила она, чувствуя, как в ней рождается какой-то другой человек, который может говорить убежденно о том, во что сам не верит. — Я не стану стрелять. Я сама пойду с вами, слышите?

— То есть как?

— Вчера ночью я все решила и продумала. Этот дом стоит на самом краю деревни. Его охраняет всего один часовой. Неужели мы его не снимем? Я достану оружие.

Он с недоверием смотрел на нее.

— Не понимаю! — пробормотал он. — Я вас не понимаю! — Быстрыми шагами он заходил из угла в угол, потом вдруг остановился перед нею. — Уходите! Уходите! Я не верю! Ни одному вашему слову не верю, как бы вы ни играли. Кто я вам?

— Вы? Никто! Но я же сказала, что у меня в Одессе сестра… Единственный родной мне человек. Я надеюсь найти ее.

— Уходите! Уходите!

Он повернулся и рухнул на топчан, сжав руками голову.

Многие годы, пока не началась война, Леон, романтически настроенный, считал, что только тот враг, кто держит в руках оружие. Но теперь от его юношеских иллюзий не осталось и следа. Он никогда не забудет, как немецкий солдат застрелил русского мальчишку, заподозрив, что тот партизан. Только сумасшедший мог это подумать! Солдат сам в это не верил, но убил мальчика просто так, на всякий случай. А потом оттащил его за ногу в канаву. И самое страшное — что никто не схватил убийцу за руку, никто не ужаснулся. Только ефрейтор, сидевший на крыльце, испугавшись выстрела, на мгновение прекратил играть на губной гармошке, а увидев, в чем дело, улыбнулся и заиграл вальс Штрауса.

Из окна штаба Леон видел всю эту сцену и вдруг по своему каменному спокойствию понял, что с этой минуты стал совсем другим человеком. А ведь мать так гордилась, что сын выбился в офицеры! Отец, разорившийся князь, всю жизнь старался занять видное место в обществе, но так и умер в нищете. Один из дальних родственников, богатый коммерсант, живший в Париже, время от времени присылал вдове и сироте щедрые подарки, которые помогли матери поставить Леона на ноги. Мать же научила Леона говорить по-русски. Она была родом из России, а жили они в Бухаресте. Отец любил водить маленького Леона гулять к королевскому дворцу. Затаив дыхание они смотрели на торжественную церемонию смены караула, на великолепные мундиры офицеров и солдат, и Леон мечтал поскорее вырасти, чтобы стать офицером королевской гвардии.

И вот он вырос! Он стал офицером! Только отец не дожил до этого знаменательного дня. Впрочем, если бы и дожил, то карьера сына скорее опечалила бы его, чем порадовала.

Ни одного дня Леон не служил в Бухаресте. Его переводили из одного провинциального гарнизона в другой, и хотя начальство отмечало его старательность и не обходило чинами, но ничего, кроме скромной офицерской пенсии, не ждало Леона Петреску в будущем.

А он мечтал о карьере, об орденах и красивой молодой жене из знатной семьи. И потому не женился на дочери владельца мебельной фабрики в Плоешти. Красивый, с гордой и мужественной осанкой, он знал себе цену. Но карьеристом Леон не был.

Когда в Одессе полковник Ионеску хотел назначить его в группу, помогающую гестапо, он попросил, чтобы его отправили на фронт. И решительность, с которой Петреску настаивал на этом, была расценена полковником как высшее проявление патриотизма.

Конечно, Леон понимал, что дела на фронте складываются скверно, но он, как и другие, надеялся, что немцы нанесут сильные удары на северных участках фронта и натиск на Одессу ослабнет. Как будто это и произошло — линия фронта стабилизировалась, и в штабе говорили, что надолго. Но именно в эти самые дни затишья в жизни Леона Петреску произошел трагический крутой перелом. Глупейшая история!..