ЭПИЛОГ.

Если вы одессит, то безусловно знаете этот крепкий трехэтажный каменный дом на Пролетарском бульваре. Ну, а если вы давно не были в Одессе, то можете поверить, что он стоит там, где его поставил какой-то купец лет сто назад, и еще будет стоять двести. Крепкие, в пять кирпичей, стены, могучий фундамент и такие глубокие подвалы, что сам черт, наверно, никогда туда не заглядывал. В этих подвалах в годы войны погибло немало подпольщиков.

Так вот, когда директор консервного комбината Геннадий Семенович Егоров проходит мимо этого дома, ему неприятно на него смотреть. И не только потому, что в его памяти с ним связаны тяжкие воспоминания, но и потому, что дом этот в марте сорок четвертого был приговорен к смерти. Он должен был погибнуть вместе с гестаповцами, занимавшими его, но он остался жив, этот дом. Каким чудом?

Конечно, глупо мстить дому. Но из-за этого дома Егоров потерял человека, с которым когда-то его связывали и общее дело, и общая судьба. Ведь собственными руками Егоров зарядил мину замедленного действия. Она должна была взорваться, но так и не взорвалась.

Что случилось? На этот вопрос Егоров не получил ответа и после окончания войны.

Один из подпольщиков сообщил, что Дьяченко сумел проникнуть в подвал, вскоре вылез оттуда, о чем-то поговорил с немецким часовым у ворот и неторопливо ушел в сторону Приморского бульвара.

Ушел и исчез…

Вернувшись вскоре после войны в Одессу, Егоров сделал все возможное и невозможное, чтобы узнать о судьбе Дьяченко. Наводил справки, опросил всех, кто только мог помочь в поиске, но ни малейшего следа не обнаружил.

Злые языки поговаривали даже о предательстве, но этим слухам Егоров решительно не верил. Дьяченко не был его закадычным другом, но не мог стать предателем! Значит, скорее всего, он погиб.

А потом прошли годы, и стали забываться многие когда-то близкие имена. Да и кто, собственно, кроме нескольких человек, мог помнить лейтенанта Дьяченко? Савицкий? Он погиб в боях за Берлин, Корнев давно на пенсии и живет неизвестно где.

Но вот спустя ровно двадцать лет после победы Геннадий Сергеевич снова вспомнил о Дьяченко. И вдруг ему припомнился давний уговор в каморке позади фруктовой лавчонки: если останутся жить, во что бы то ни стало встретиться через двадцать лет в полночь под Новый год у памятника Дюку.

Сумасшедшая, наивная, фантастическая мысль! А ведь действительно через неделю — ровно двадцать лет. Надо будет отправиться на площадь хотя бы ради того, чтобы не нарушить клятву. В ту торжественную минуту, когда зазвучат куранты и вся страна поднимет бокалы, надо быть только там…

…Вместе со своими друзьями Геннадий за шумным, веселым, нарядным от красивой посуды и всевозможных яств столом проводил старый год и, поставив свой пустой бокал, тихонько вышел в прихожую. Он надел пальто, стремительно сбежал с лестницы и выскочил на улицу, по-мальчишески радуясь тому, что его не успели хватиться. Волнуясь, посмеиваясь над самим собою и все равно веря в невероятное, он бежал по пустынным улицам, мимо домов, из окон которых вырывалось новогоднее веселье, бежал к условленной двадцать лет назад явке и должен был оказаться там в ноль часов ноль минут, чего бы это ему ни стоило.

Он был у памятника за пять минут до назначенного срока. В ночной тишине и тьме Дюк казался печальным и одиноким.

«Эх, Дюк, — мысленно сказал Геннадий Семенович, осматриваясь вокруг. — Как жаль, что ты окаменел! Иначе выпили бы мы с тобой за Федора Михайловича, за Дьяченко, за тех, кто погиб, защищая твою Одессу. Но я пришел к тебе, и пусть это будет знаком нашей старой дружбы…».

Произнося эту сентиментальную речь, Геннадий Семенович, сам того не замечая, непрерывно оглядывался по сторонам. Все окна горели огнями люстр и елок, изредка пробегала по площади какая-нибудь запоздавшая парочка, промчалась машина со стороны Сабанеева моста. И опять тишина, полное безлюдье.

Нет, Егоров нисколько не жалел, что пришел сюда. Люди слишком часто подчиняются обстоятельствам, условностям, и то, что он, Егоров, сумел заставить себя отправиться на свидание со своей молодостью, как бы и впрямь возвратило ему двадцать прожитых лет.

По аллее приближался человек в шинели. Наверно, милиционер. Несет, бедняга, свою новогоднюю службу.

И вдруг над городом ударили куранты. Один… два… три… Полночь!

— С Новый годом, Дюк! — сказал Геннадий Семенович.

— С Новым годом! — подходя, откликнулся военный.

Он был невысок, полноват. На плечах — полковничьи погоны, в руке — небольшой чемоданчик.

Полковник остановился, неторопливо вытащил из кармана шинели коробку папирос, раскрыл ее, взял одну и спросил:

— Не дадите ли огонька?..

— К сожалению, некурящий.

— Прекрасно, — сказал полковник. — И давно бросили?

Геннадию Семеновичу послышалась в тоне полковника лукавая усмешка, но он не стал отвечать. Он уже спешил обратно домой, где оставил за праздничным столом гостей и свою жену, которая, вероятно, места себе не находит от волнения. Ведь даже ей он постеснялся сказать, что встретит полночь у памятника Дюку Ришелье.

— С Новым годом, Егоров, — тихо сказал полковник и, бросив свой чемоданчик на асфальт, сгреб Геннадия в сильные, как клещи, объятия…

Пока шли к дому, Дьяченко успел рассказать все, что можно было рассказать.

Мина, заложенная им в подвал здания гестапо, не взорвалась в положенное время. Выждав несколько часов, он решил еще раз спуститься вниз, и тут-то его схватили. На счастье, он еще не добрался до мины, и о ней так никто и не узнал. Но его уволили из полиции, продержали в гестапо, а потом угнали в Германию. Но после войны ему удалось вернуться на Родину, и теперь он живет на Дальнем Востоке, командует отрядом саперов, взрывающих скалы на больших стройках.

— Слушай, Геня, — сказал Дьяченко, замедляя шаг на углу, который они пересекали, — как звали старика, у которого, помнишь, дочка за немецкого офицера выходила замуж? Ее ведь тогда на берегу застрелили.

— Я знаю. Но Карл Иванович жив. Я встречаю его изредка на Приморском бульваре.

— Интересно! А о Фолькенеце что-нибудь слышно?

— Как же! Он в Западной Германии. Имеет свои магазины.

— А Тоня? — робко, как бы с опаской, спросил Дьяченко. — О ней ты что-нибудь знаешь?

— Кое-что…

— Наверно, давно замужем?

— Да, уже лет двадцать.

— Хорошая была девушка! Не забыл?

— Разве такую забудешь?

— А сам ты женат?

— Женат.

— И все же вспоминаешь Тоню! Отчего же на ней не женился? Вы ведь друг друга любили, я, помнится, даже завидовал вашей любви.

— А кто сказал, что я не на ней женился? С чего ты это взял?

Дьяченко растерялся.

— Да с того, — сказал он, помолчав, — что вот ты пришел, а она нет. Уговор-то у нас был общий…

— Верно, — согласился Геннадий Семенович. — Но у нас сегодня гости. Я и сам-то сбежал тайком…

Когда уже подходили к дому, Геннадий Семенович спросил:

— Дьячеяко, а почему все-таки она не сработала?

Дьяченко сразу понял, о чем он говорит.

— До сих пор ломаю голову. Ведь все как будто было в порядке.

— А ты воды в нее налил?

— Налил.

— Может быть, забыл? Вспомни-ка.

— Да что ты, как я мог это забыть!

— Ничего не понимаю, — проговорил Геннадий Семенович, — и взрывчатка как будто хорошая была…

Они уже поднялись на верхнюю площадку подъезда, как вдруг остановились.

— Егоров!.. — проговорил Дьяченко, и Егоров понял, что они подумали об одном и том же.

— Еще лежит? — спросил он тихо.

— Вполне вероятно!.. Я так ее упрятал, что могли и не найти…

— Но ведь дом много раз ремонтировали…

Несколько мгновений они испытующе смотрели друг на друга, борясь с противоречивыми желаниями скорее добраться до стола и в то же время проверить совершенно невероятное предположение, которое одновременно пришло им обоим в голову. Первое полностью исключало второе, а второе на неопределенный срок откладывало первое.

Однако, пораздумав, они нашли выход. Ввалились в квартиру, где уже стоял невообразимый шум и где о том, что хозяина нет, гости, признаться, как-то позабыли.

Тоня обняла Дьяченко, сказала ему, что он совсем не изменился, и это было для него самым лучшим новогодним подарком. Им налили по «штрафной», а когда они отказались, помня строгий закон саперов, им уже досталось от гостей как следует!.. Но они мужественно вытерпели и пока ограничились салатом и пирожками с мясом, а часика через полтора, когда веселье было в полном разгаре, заявили, что выйдут на улицу глотнуть свежего воздуха.

— Идите, идите, старые черти! — крикнула им вдогонку Тоня. — Я вижу, вы стали забывать свою молодость.

— Оставь их, Тоня, в покое, — сказал худощавый старик, седой и неулыбчивый, — пусть идут куда хотят!

— Петр Петрович! Вы их не защищайте!

Корабельников положил руку на плечо Тоне.

— Я хочу, Тоня, в этот новогодний вечер тебе кое-что напомнить. Если бы не твой Егоров, я никогда бы так и не доказал, что меня в Одессе оставила наша разведка. Человек, который меня оставлял, погиб, связные ко мне не пришли, и я оказался изолированным… А твой Егоров разыскал документы, в существование которых никто уже не верил. Я никогда этого не забуду. Он восстановил мое доброе имя… Пусть идут ребята, не задерживай их!.. Они не забудут своей молодости!

Минут через десять Егоров и Дьяченко уже стояли перед злосчастным домом, который казался уснувшим — ни одного освещенного окна. У входа тускло поблескивала дощечка. Учреждение!

Дьяченко вошел в ворота и заглянул во двор.

— Там должна быть железная лестница… Точно… Вот она!.. По ней я спускался в подвал… Егоров, — вдруг вспомнил Дьяченко, — а ты слышал что-нибудь о Петреску? Жив ли он или нет?

— Жив. В прошлом году я ездил в Плоешти. Выпили вместе бутылку вина. Он директор мебельной фабрики.

Они спустились по выщербленным каменным ступенькам, осторожно придерживаясь, чтобы не свалиться в темноте, за ржавые железные перила, и вот перед ними плотная дверь, когда-то обитая стальными листами.

— Куда она ведет? — спросил Геннадий Семенович.

— В котельную, — ответил Дьяченко и рванул скобу.

Дверь распахнулась, в лицо ударила волна теплого воздуха. Несколько мгновений они стояли в нерешительности.

— Ну, раз пришли, так пошли, — наконец сказал Дьяченко.

За дверью оказалась маленькая площадка, от которой вниз вела еще одна лестница, более узкая и крутая.

С площадки была видна наглухо закрытая печь котла парового отопления. Ее жерло прикрывала черная заслонка, но было слышно, как за ней бушует пламя.

— Где истопник? — спросил Дьяченко, внимательно оглядывая сумрачные своды подвала.

Но истопника не было. Очевидно, заправив печь углем, он поднялся к себе в квартиру. Несомненно, однако, что время от времени он наведывался сюда, чтобы добавлять в печь уголь и следить за температурой.

Да, им повезло, обошлось без свидетелей. Дьяченко быстро спустился вниз и направился к дальнему углу подвала, по стене которого изгибались толстые водопроводные трубы.

— Вот здесь, — сказал он и согнутыми пальцами постучал по стене.

— Ты уверен?

— Конечно! Только тогда здесь стены были обшиты деревянными досками, толстыми, правда, но я, оттянув одну из них, спрятал мину в углубление стены.

— Да, — проговорил Геннадий Семенович, — дело усложняется. Ведь теперь стены оштукатурены. Может быть, те доски давно уже убраны.

Дьяченко молча нагнулся к стене и стал ее внимательно рассматривать.

— Нет, — сказал он, — взгляни. Вот здесь отпал кусок штукатурки и видны доски. Их могли и не отдирать.

Жизнь выдвигала перед ними довольно опасную, рискованную задачу. А если там уже никакой мины нет?.. Вернется истопник, увидит, как два старых чудака ломают стену, и поднимет крик. Неизвестно тогда, чем для них кончится это предприятие.

— Ну, что будем делать? — спросил Дьяченко, выстукивая стену.

— Начинай! — сказал Геннадий Семенович решительно. — Действуй!..

Однако Дьяченко явно не торопился приступать к делу.

— Знаешь что? — сказал он. — Давай позовем местное начальство… А то еще в самоуправстве обвинят.

— Прекрасное предложение! — сказал Геннадий Семенович. — Комендант сразу побежит в милицию, и до утра мы будем оправдываться. Пойдем-ка лучше домой!..

Но Дьяченко только сердито кашлянул. Эту чертову мину он решил достать, не откладывая до завтра. Приказав Геннадию Семеновичу дожидаться, он быстро поднялся по лестнице и исчез за дверью.

Егоров остался в подвале один… Пламя гудело за черной плотной заслонкой, словно старые ведьмы собрались толпой и шумели, недовольные новогодним весельем.

Минут через десять во дворе послышались быстрые шаги, возбужденные голоса, и в проеме двери появился невысокий плотный человек в накинутом на плечи пальто. Очевидно, он так торопился, что не успел даже надеть его в рукава. Едва он стал быстро спускаться по лестнице, как тут же за ним устремился Дьяченко.

— Туда, туда, за котел! В самый угол! — говорил он быстро. — Вон туда, где обвалилась штукатурка.

Человек прошел мимо Егорова, и он успел разглядеть его круглое усатое лицо с выражением глубокого недовольства. Несомненно, Дьяченко вытащил его из-за стола.

Подойдя к стене, человек остановился.

— Ну, что вы тут такое заметили? — сказал он, не сдерживая раздражения. — Что за спешка? Порядочные люди в такую ночь не лазают без дела по подвалам!..

— А у нас как раз дело! — сказал Дьяченко. — Понимаешь, Иван Дмитриевич, — он успел уже узнать его имя и отчество, — за этой стеной одна маленькая игрушка спрятана.

— Ну ладно! — рассердился Иван Дмитриевич. — Это что, новогодняя шутка? Пошли ко мне, раз вам деваться некуда…

Тут Дьяченко стал растолковывать Ивану Дмитриевичу, какую игрушку он намерен достать. Тот долго слушал и вдруг засмеялся.

— Да что вы придумали! Никакой тут мины нет и быть не может. Я сам этот подвал лет пять назад ремонтировал. А уж в минах я толк понимаю. Пять эшелонов на моем счету. Два полка с немецкой пехотой под откос пошли.

— Ну вот, еще одного сапера встретили! — воскликнул Геннадий Семенович. — Теперь дело пойдет. Разрешаешь пару досок оторвать? Я тебя, Иван Дмитриевич, как коменданта спрашиваю…

Иван Дмитриевич хмуро взглянул на Егорова.

— А этот тоже с тобой?

— Со мной. Мой друг, знакомьтесь. Можно сказать, один из авторов самой мины.

Кивнув Егорову, Иван Дмитриевич подошел к стене и тоже стал долго ее выстукивать.

— Ну ладно! — сдался он наконец. — Раз уж вы ее ставили, конструкция вам знакома. За безопасность ручаетесь?

— Ручаюсь, — сказал Геннадий Семенович. — Не взорвется!..

— Давайте! — махнул рукой Иван Дмитриевич. — Только поосторожней.

Дьяченко нагнулся, подобрал валявшуюся около печки длинную железную кочергу и стал отбивать ею штукатурку. Куски извести сыпались на пол, обнажая старые доски, прибитые большими гвоздями. Конечно, штукатуры не отдирали их, и глупо было бы это делать.

— Осторожнее! Осторожнее!.. — то и дело повторял Иван Дмитриевич. — Тише стучи!..

Дьяченко молчал. Только слышалось его усталое дыхание и повизгивание отдираемой доски.

Наконец она треснула и отодвинулась. Иван Дмитриевич сорвался с места, ему очень хотелось заглянуть в щель.

— Не мешай! — прикрикнул на него Дьяченко.

Он засучил рукав и засунул в углубление руку. Геннадий Семенович пристально следил за выражением его глаз, стараясь угадать, нашел ли он мину. И вдруг по удивительно спокойному выражению, которое приняло его лицо, понял, что нашел. Иван Дмитриевич это тоже понял.

— Осторожней! Осторожней! — тихо стонал он. — Сильно не рви!..

Рука Дьяченко начала что-то медленно-медленно раскачивать за доской. Туда-сюда… Еще раз и еще раз. Он знал свое дело. Руки сапера похожи на руки часовщика, привычны к ювелирной точности. И вот наконец его пальцы, измазанные известкой, начали медленно вытаскивать какой-то большой предмет, обернутый в газету.

Геннадий Семенович сразу узнал ее — это их мина, в ящике из-под турецких сладостей, конечно, уже почти сгнившем.

Дьяченко держал в обеих руках смертоносный заряд, который когда-то в одно мгновение мог уничтожить весь этот дом.

— Быстрее тащите отсюда, ребята!.. — крикнул Иван Дмитриевич. — К морю! Подальше! А там подорвите…

Дьяченко пошел вперед, осторожно неся мину, Геннадий Семенович — за ним.

Так они поднялись на верхнюю площадку. Здесь Иван Дмитриевич еще раз внимательно осмотрел мину и деловито спросил:

— Химическая?

— Химическая, — ответил Геннадий Семенович.

Теперь Иван Дмитриевич немного успокоился.

— Черт подери, она как раз под моей кроватью лежала!.. Вот мое окно, на втором этаже… Ну, ребята, топайте. Да поскорее возвращайтесь. Выпьем по стопке!..

Дьяченко и Геннадий Семенович вышли на улицу, завернули за угол и почти бегом направились к парку Шевченко, подальше от людей.

В самом деле, куда им было деваться в этот ночной час с заряженной миной, которая неизвестно почему не взорвалась?

Через два квартала Геннадий Семенович отобрал у Дьяченко опасную ношу и понес ее сам.

Наконец они достигли парка и на отдаленной скамейке присели, чтобы обсудить положение. Куда девать мину? Пойти к морю и бросить ее в волны? Где гарантия того, что они не выбросят ее на берег.

— Стоп! — сказал Дьяченко. — Надо ее разрядить.

— А ты помнишь, как заряжал?

— Век не забуду! — И, нагнувшись над миной, Дьяченко стал медленно и осторожно приоткрывать крышку. — Ты лучше уйди, — сказал он Егорову.

Но тот продолжал топтаться рядом и заглядывать Дьяченко через плечо при сумрачном свете фонаря.

Надо приоткрыть крышку, и с левой стороны будет так называемый ударный механизм. Длинная игла, отделенная от револьверной гильзы, прикрепленная так, чтоб острие могло разбить пистон. Но для того чтобы разбить пистон, острие должно прорваться сквозь пластинку туалетного мыла. А чтобы туалетное мыло пропустило сквозь себя острие, его должна была размыть щелочная вода.

Дьяченко поднял кверху трухлявую крышку, и она, сразу отвалившись, осталась в его руках.

Теперь оба склонились над миной. Им хорошо был виден весь тот механизм, который должен был сработать и не сработал, — одного взгляда было достаточно, чтобы понять, кто тому виновник.

— Сукин ты сын! — сказал Дьяченко. — Какое мыло ты сюда положил?

Геннадий Семенович виновато молчал. Он отлично помнил, что, не имея хорошего мыла, отрезал ломоть трофейного немецкого эрзац-мыла, которое не поддалось щелочной воде, не размягчилось, и острие ударника завязло в нем навсегда.

1968 — 1972 гг.