Глава тридцать четвертая. Четвертое завещание.

В этой странной и непонятной шутке, которую мы зовем жизнью, порой бывают моменты, когда человек начинает чувствовать смутное подозрение, что осмеян тут не кто иной, как он сам. И хотя редко удается смекнуть, что же, собственно, в этой шутке смешного, особенно если вам грозит опасность потерять голову или ногу, все же бывает, что в минуту смертельной серьезности и безнадежного страха вы вдруг начинаете улыбаться тому, что только что внушало вам ужас.

Именно в таком настроении я взбирался теперь на борт «Пекода».

— Квикег, — сказал я, когда меня втащили наверх и, встав потверже, я принялся стряхивать с себя воду. — Квикег, неужели такие штуки случаются часто?

Промокший не менее моего, Квикег довольно равнодушно ответил, что такие происшествия в жизни китобоев действительно не редкость. 

Тогда я обратился к Стаббу, который, застегнув на все пуговицы бушлат, спокойно курил под дождем свою трубку.

— Мистер Стабб, я слышал, как вы однажды говорили, будто мистер Старбек — самый предусмотрительный и осторожный китобой из всех, кого вы знаете. Если это верно, то, по-видимому, прыжок на спину кита в разгар шквала следует считать верхом благоразумия?

— А что ж, — ответил Стабб, — мне случалось и не такое!

Неподалеку от нас стоял коротышка Фласк.

— Сэр, — сказал я ему, — вы опытный китобой, а я еще новичок. Скажите мне, действительно ли это совершенно необходимо, чтобы гребцы надрывались из последних сил, устремляясь смерти в зубы, да еще при этом обернувшись к ней спиной?

— Да, это совершенно необходимо, — ответил Фласк. — Хотел бы я увидеть тех матросов, которые станут грести, сидя к киту лицом. Ха-ха-ха! Уж тогда он покажет им такое лицо, что не дай бог!

Так три беспристрастных свидетеля подтвердили, что шквалы и вынужденное купанье — самые обычные происше-ствия в той жизни, которую я себе избрал. И тогда я пришел к выводу, что самое разумное, — это поскорее спуститься вниз и написать свое завещание.

— Идем, Квикег, — сказал я, — ты будешь моим поверенным и наследником.

Может показаться странным, что моряки более всех остальных смертных любят возиться со своими завещаниями. Но это так. С тех пор как я попал на море, я занимался этим делом уже в четвертый раз. И вот, когда мое четвертое завещание было составлено и подписано, я почувствовал, что камень свалился с моего сердца. Ведь теперь моя смерть и мое погребение были заперты в сундуке, а я, можно считать, как бы воскрес, так что каждый прожитый день будет теперь в некотором роде добавкой к моей жизни, и мне удастся еще на столько-то дней, месяцев или лет пережить свою собственную смерть. «Ну, а теперь, — подумал я, довольный и успокоенный, — подать сюда госпожу погибель, эту костлявую старуху! И мы еще поглядим, кто кого!».