ОДНАЖДЫ ПРИДЁТ НАСТОЯЩАЯ ГРУСТЬ.

То место в книге, которое тронуло мою душу, представляет собой разговор между отшельником, то есть героем пьесы монахом Синраном, и его юным учеником по имени Юйэн.[56] Говорят, что это Юйэн собрал записки Синрана и подготовил широко известный сборник «Таннисё». В пьесе есть небольшая сцена, где Синран и Юйэн любуются пейзажем и между ними разворачивается короткий диалог. Когда я прочитал это место, в моей душе, словно сцена из кинофильма, выплыл из памяти тот самый пейзаж. Юйэн, любуясь видом, вдруг обронил, обращаясь к Синрану;

— Учитель, временами меня неудержимо охватывает чувство печали. Иногда я сам себя не помню. Вот так, как сейчас, смотрю на дорогу, по которой идут люди, и отчего-то сердце щемит, а на глазах выступают слёзы. Возможно ли такое?

Я здесь, конечно, несколько исказил оригинал, но именно в таком духе он обратился к учителю. Он спросил это, желая знать, допустимы ли такие чувства на пути духовного служения. И Синран на это ответил:

— Это хорошо, да будет так.

Это очень тёплый разговор, словно беседа друзей. Мне кажется, здесь очень хорошо показано человеческое обаяние Синрана.

— Пусть будет так, Юйэн. Это ведь хорошо. Когда чувствуешь печаль, следует печалиться. Другого ничего не остаётся.

Когда Синран так ответил, Юйэн задал ему ещё один вопрос:

— Но тогда, может быть, и у такого человека, как вы, учитель, выпадают минуты, когда подступает печаль?

Он хотел знать, неужели и такой незаурядный человек, как укрепившийся в вере учитель Синран, порой пребывает в печали? На это Синран ответил приблизительно следующим образом (здесь только смысл, а слова я передаю неточно, позволяю себе кое-что добавить, чтобы стало понятнее):

— Мне тоже грустно. Кажется, всю мою жизнь я был грустен. Поэтому твоя печаль, Юйэн, не совсем схожа с той, бремя которой всю жизнь несу я. То, что ощущаешь как печаль ты, Юйэн, со временем пройдёт, такую печаль могут излечить обстоятельства. Но то, что гнетёт меня, словно до мозга костей пропитало моё тело, — это тяжкая глубокая скорбь. К тому же, мне кажется, я пронёс это чувство через всю мою жизнь.

Вот так приблизительно ответил Синран на вопрос Юйэна, и говорил он не как учитель с учеником, а беседовал, словно с младшим другом. И ещё он сказал:

— Когда-нибудь и ты поймёшь, что такое истинная печаль, потому что настанет время и ты тоже её почувствуешь. И когда это время придёт, Юйэн, не пытайся бежать от этой печали и не пытайся её обмануть. Не отворачивайся от себя самого, смотри печали в лицо и верно следуй своему сердцу. Ведь истинную печаль, или скорбь, судьба посылает ради твоего духовного становления.

Может быть, слова я передаю здесь неточно, но смысл наставления Синрана его юному ученику Юйэну был такой.

Когда-нибудь придёт время, и ты тоже испытаешь истинную скорбь. И тогда не беги от неё. Не хитри и не обманывай. Не пережидай, пока скорбь уйдёт. Встречай скорбь лицом к лицу, смотри на неё смело и прямо, потому что это судьба тебя воспитывает. Так ответил Синран, и разговор ученика Юйэна с его наставником даёт нам почувствовать, как глубоко было душевное взаимопонимание между этими двумя людьми.

Мне кажется, что автор пьесы, Курата Хякудзо, устами Синрана хочет сказать, что истинную веру можно обрести через строгое соблюдение религиозных ограничений и суровое самоистязание, через пребывание в неких экстремальных условиях, но это не обязательно. Когда человек подавлен скорбью и тоской, из этого тоже может прорасти истинная вера. Всё человеческое может привести к вратам, за которыми осуществляются человеческие чаяния, поэтому следует бесстрашно и открыто принять всё, что бы ни случилось. Я думаю, что именно об этом поведал Синран.

Мы читаем эту сцену так, как изобразил её литератор Курата Хякудзо, но чувствуем себя подобно Юйэну, получившему прямое наставление мэндзю из уст учителя. У нас может родиться ощущение, что это к нам дружески обращается Синран. Я думаю, что именно здесь кроется причина того, почему появившаяся в 1917 году пьеса свела с ума тогдашнюю молодёжь и имела огромный успех.

Несмотря на то что слова переданы письменными знаками, у нас возникает иллюзия, что откуда-то доносится к нам живой голос Синрана. По-моему, это одна из самых загадочных и в то же время чудесных возможностей слова, книги, печатного текста.

Несмотря на то что это письменные знаки, слова в них живут, просто форма сообщения самого сокровенного изменилась. И всё-таки у слов есть свой предел. Ведь прямое общение мэндзю — это не только слова, потому что и дыхание, и глянец кожи, и выражение глаз могут о чём-то рассказать. Мне не раз приходилось почувствовать, как всё это важно.

В процессе мышления одновременно выдвигаются два противоположных тезиса, и быть может, мы способны познать истину, совершая попеременное движение от одного полюса к другому, то туда, то обратно, — в английском языке это называют словом «свинг». Нельзя застывать на одном полюсе. Вот такое ощущение живёт в глубине моего сердца.

Если говорить о мечтах, то противоположностью им будут разочарования, то есть мечта — это лучик света, прорезывающий глубокую тьму разочарования. Право, трудно даже говорить о том, чтобы там, где есть один лишь яркий свет, возникали мечты. Ну конечно же, в отчаянии, в тоске, в сомнении, в страдании человек судорожно пытается за что-то ухватиться, тянется щупальцами своей души и туда, и сюда. И так, качаясь между двумя полюсами, мы что-то постигаем. Толчком для этого может стать слово, письменный текст или же общение лицом к лицу — мэндзю.

В последнее время один за другим случаются всевозможные инциденты, вызывающие много разговоров о школьном образовании. Некоторые даже прибегают к крайностям и заявляют, что уж лучше бы совсем не было такого школьного образования, как теперь. Однако я считаю, что школа очень нужна.

Неважно, большая школа или маленькая, но ведь дети там, по крайней мере, учатся все вместе, в тесном соприкосновении и физическом контакте. Они могут что-то воспринять, находясь лицом к лицу с учителем и слыша вживую его голос. Разве уже это не важно?

Сейчас стали проводиться занятия через Интернет, появилось обучение при помощи компьютера — я не собираюсь всё это огульно отрицать. Ведь буквы, письменность, книги, по которым учились мы, тоже являются продуктом великой революции в средствах массовой коммуникации.

Новейшая революция информационных технологий лишь продолжает этот процесс. Я ничего не имею против компьютеров, только вот, когда везде одни компьютеры, не утратим ли мы что-то очень важное, если не станем больше ценить такое человеческое общение, при котором можно услышать живой голос собеседника, — то, что называют мэндзю?

Где слова — там и голос, где голос — там и ритм. Ритм неразрывно связан с дыханием. У каждого это по-своему, все мы разные. Печатное слово, в общем-то, унифицировано. А вот человеческий голос, манера говорить — это уникально.

Посредством унифицированных печатных знаков, через такого абстрактного посредника, как человеческий язык, мы тоже можем прикоснуться к истине и вере, а то, что таким путём воспринять не удастся, нам передаст живой человеческий голос, полный теплоты взгляд или вздох — я уверен, что важны оба пути.

Слова очень важны, и при этом слова — ещё не всё. Мне бы хотелось не склоняться ни к одной из этих двух крайностей, пусть для нас будет ценно и то и другое. Правильный и красивый язык имеет большое значение. Но очень много значит и звучание голоса — речь может показаться шероховатой, но от этого она ещё выразительнее. Необходимо прилагать усилия, чтобы научиться говорить на стандартном японском языке правильно и красиво, и в то же время нужно стремиться к тому, чтобы связанный с вашими собственными корнями местный диалект не стал предметом насмешек и презрения, чтобы его не использовали как дешёвый аттракцион.

Чем больше я размышляю о том, что наш век — это век, когда слова лишь скользят по поверхности и не имеют силы, тем больше я стремлюсь хоть как-то вернуть реальный смысл своим собственным словам. Вернуть своим словам весомость и значимость — вот чего бы я действительно желал.