Капли великой реки.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ЛИШЬ КАПЛЯ В ПОТОКЕ.

В ДЕНЬ, КОГДА БЕСПРИЧИННО ЗАНОЕТ ДУША.

О самоубийстве я до сей поры думал дважды. Впервые это было во втором классе средней школы,[1] а в следующий раз — после того как уже начал писать.

Оба раза я подошёл к этому очень серьёзно, всё продумал и, помнится, для некоторых способов самоубийства даже выяснил технику исполнения. Вероятно, я до такой степени угнетённо себя чувствовал в то время.

Но теперь-то вот — живу же… Оглядываясь в прошлое, не без удивления задаюсь вопросом: как можно было до такой степени загнать себя в угол? Однако я вовсе не думаю, что это была какая-то блажь. Скорее даже для меня, с моей судьбой, в этом не было ничего исключительного, всё было совершенно в порядке вещей. Теперь я считаю большой удачей, что имел такой опыт, к тому же не один раз, а два. И это не профессиональное ощущение писателя, я это говорю просто как один из людей. Якобы раковые клетки, на которые воздействовали облучением и химическими препаратами, становятся ещё сильнее, как и всё, что выживает в условиях агрессивной среды, — так, может быть, и у человека есть такое свойство?

Любой человек, кого бы мы ни взяли, на самом деле живёт в двух шагах от смерти. И такое явление, как самоубийство, не представляет собой чего-то из ряда вон выходящего. Разве ошибкой будет сказать, что стоит лишь протянуть руку — и вот он, «тот свет»? Подобно тому, как случайно можно пересечь разделительную полосу на дороге, человек порой вдруг срывается прочь от повседневной рутины — разве не бывает такого? Наверное, кто-то шагает навстречу смерти без особых причин, просто «надоело всё…». Мы всегда живём на краю, у самой черты.

От подобных мыслей приходит ощущение, что жизнь сама по себе — дело нелёгкое. Особенно это чувствуешь, когда приближается старость. Но ведь в молодости люди страдают ещё больше. Студенты, школьники, да и младшеклассники, совсем маленькие дети испытывают неотрывные от самой жизни горести и страдания. Ничего не меняется и для тех, кто уже окончил университет и устроился на работу, и даже для тех, кто обзавёлся семьёй и детьми. Любому человеку в течение жизни случается оказаться в тупиковой ситуации, и тогда он вздыхает и спрашивает себя: «Ну а дальше что?».

Хорошо бы, конечно, если бы все обладали умением быстро переключаться на позитивный настрой, но в действительности не очень-то это удаётся. И все мы в такие минуты испытываем непередаваемое опустошение, словно выдохнул — и разом из тела ушли все силы. В старину люди так говорили: «Чахнет душа».

«Чахнет» — это значит иссушается, дряхлеет. Так изнашивается старое платье, увядают травы и цветы.

Когда чахнет душа, ни на что не остаётся сил, всё становится безразлично, всё равно. И ведь на самом деле перестают слушаться руки и ноги, всё тело ощущается как не своё.

Кажется, русские называют эту напасть словом «тоска». В московском произношении последний ударный слог слегка тянут: «тоска-а». Вообще, это слово примечательное. Наш писатель эпохи Мэйдзи и знаток русского языка Фтабатэй Симэй,[2] когда переводил один рассказ Горького, взял для названия несколько расхожее выражение «червь сомнений». Но по-русски рассказ называется «Тоска».

Мне не раз приходилось испытывать приступы тяжёлой «тоски». Это бывало со мной в отрочестве, да и после того, как стал взрослым и начал писать книги, случались моменты, когда душа томилась и чахла. В последнее время, когда мне уже к семидесяти, я снова нередко стал испытывать те же ощущения.

Я по-разному пробовал выходить из подобного состояния. Не стану скрывать, ничего у меня, как правило, не получалось. В конце концов не оставалось ничего другого, как ждать, пока свою работу сделает время. Поток времени увлекает с собою всё, и нас снова выносит к скучной рутине повседневного существования. Надо только ждать. В этом и состоит житейская мудрость. И я это понял. Но, хотя я это понимаю, как же всё-таки мучительно пассивное выжидание: просто ждать, пока минуют тяжёлые времена…

«Вино — вот имя средству для забвенья» — говорят, что это слова Синрана.[3] Об этом рассказывает один из сюжетов старой книги, которая называется «Кудэнсё» — «Сборник преданий».[4] А ещё древние говорили так: «Вино прогоняет все печали». Я считаю, что тем, кто может развеять хандру при помощи алкоголя, сильно посчастливилось. Пусть даже это приносит им забвенье всего лишь на миг. Но что делать людям, которые не могут пить? Гонять на мотоцикле, чтобы развеяться? Или пойти на ипподром? И как-то грустно становится, когда вспоминаешь, что залы игровых автоматов и караоке тоже называют местами, дарящими забвенье.

ЖИЗНЬ — ЧЕРЕДА ГОРЕСТЕЙ И РАЗОЧАРОВАНИЙ.

Коль это так, то каждому неизбежно придётся столкнуться с периодами душевного упадка. Но если хорошенько подумать, то разве все мы не ждём бессознательно от жизни снисхождения? В действительности же жизнь совсем нас не балует. В последнее время люди стали думать, что каждый гражданин по конституции обладает естественным правом на счастливую, здоровую и радостную жизнь, но я не считаю, что это правильно.

Разве по сути своей жизнь человека не является цепью страданий? Пусть даже конституция гарантирует основные гражданские права, это не может помочь каждому человеку в его душевных терзаниях и не может избавить от четырёх неизбежных зол: рождения, старения, недугов и смерти.

Пока жив человек, ему уготованы невыносимые страдания и нежданные несчастья, и они действительно часто случаются. Избежать этого нельзя. Можно сердиться, мол, как же так, конституция провозглашает право на счастье и здоровье — а тут… Но поделать ничего нельзя. Главное, надо ясно осознать, что в целом жизнь — это непрекращающиеся страдания. Именно эта мысль поставила на ноги меня, изнемогшего от многодневной сердечной маеты.

Раньше люди говорили так: «Жить — это всё равно что идти долгой дорогой, взвалив на себя тяжкий груз».

Разве могла столь уж измениться человеческая природа за какие-то 300–400 лет? На смену прежним тяготам Средневековья явились новые трудности эпохи модерна, а теперь есть и совсем новые напасти, о которых не слышали встарь. «Этот мир — обман», — сказал с глубоким вздохом перед смертью принц Сётоку.[5] Что перетянет — груз человеческих страданий в те времена или в наш нынешний век?

Пожалуй, чаши весов уравновесятся, так мне кажется. Тяжесть выпадающих человеку за его жизнь страданий постоянна, и прогресс, цивилизация тут ни при чём. Я также не думаю, что в старину люди были счастливее, чем теперь. У меня есть ощущение, что в эпохи Хэйан и Эдо, во времена Мэйдзи и Тайсё,[6] да и теперь, в наш век передовых технологий, человека гнетёт всё то же бремя забот, оно неизменно.

Но кое-что изменилось. Биологический вид под названием «человек», паразитируя на теле Земли, неестественно размножился, так что это стало разрушительно воздействовать на природу и угрожать существованию планеты. И при этом, прежде страшившийся природных катаклизмов и веривший в сверхъестественные силы, человек по мере научного прогресса начал воображать себя хозяином Вселенной.

Нет ничего плохого в том, чтобы жить, с уверенностью глядя в будущее. Подбадривать себя оптимистическим настроем, верить в человеческую природу и стремиться к мировому прогрессу, жить в любви и созидании, быть гуманистом — это же прекрасно!

Но можно ведь жить и по-другому: исходить из того, что признать злом само существование современного человека. И если эту кромешную тьму земной тщеты прорежет хотя бы один лучик света и ты ощутишь на коже касание тёплого ветерка, то испытать это уже будет драгоценным даром. Более того, мне хотелось бы назвать такой опыт счастливым случаем, чудом. Так может быть, следует поменять самые основы прежнего отношения к жизни, а для начала осознать, что жить для человека — значит непрерывно испытывать страдания?

БУДДА БЫЛ КРАЙНИМ ПЕССИМИСТОМ.

В нашей повседневной жизни нам достаточно часто приходится сталкиваться с грубостью и безразличием. Случается, что в груди от этого закипает злость: ну что за люди! Когда-то давно, когда я путешествовал по Советскому Союзу, находившемуся под диктатом Коммунистической партии, мне доводилось по несколько раз в день попадать в подобное положение. Не только среди чиновников, но и среди совсем обычных мужчин и женщин было множество пренеприятных личностей, кичившихся своей маленькой властью. Но и в этом обществе, где-нибудь в глубинке, нередко можно было встретить удивительную искренность и человечность, неподдельное добросердечие. И когда это случалось, становилось так радостно, что трудно подобрать слова, чтобы это выразить.

Есть такое выражение: «капли дождя на иссохшую почву». Именно оттого, что иссушенная земля без влаги покрывается шрамами трещин, обычные дождинки кажутся небесным нектаром. Именно оттого, что вокруг тьма, единственный далёкий огонёк заставляет сердце трепетать.

Все мы изначально убеждены, что жизнь светла и радостна. Мы думаем, что такой уготовило её для нас общество. Но это ошибка.

«В слезах мы в этот мир приходим», — обронил герой шекспировского «Короля Лира». Вот и я здесь не устаю это повторять. В битве, где сильные пожирают слабых, в бессмысленной и смешной пьесе, разыгрываемой на сцене в масштабах земной сферы, каждый из нас участвует не по своей воле, ведь нас туда выталкивают, не спрашивая. «Крик новорождённого младенца — это одинокий голос человека, охваченного ужасом и тревогой» — вот что хотел сказать блуждающий по продуваемой ветрами равнине король Лир.

Кто-то может усмехнуться, мол, очень уж негативный и трагичный взгляд на человеческую жизнь. Но когда-то сам Будда начал с того, что взглянул на бытие человека как на муки рождения, старости, болезней и смерти. Можно сказать, что точка зрения, принимающая человеческую жизнь как она есть, то есть как цепочку «рождение-старение-болезни-смерть», — это самая негативистская философия в истории.

Но проблема-то в том, куда идти дальше, оттолкнувшись от этого посыла. «В слезах пришедший в мир» человек, влачащий на себе ярмо под названием «рождение-старение-болезни-смерть», — есть ли у этого человека, то есть у каждого из нас, выход? Может ли наша жизнь, несмотря ни на что, быть содержательной, полной надежд и стремлений? Или это невозможно? Ради этого вопроса, ответа на который не существует, двадцатидевятилетний юноша Гаутама, он же Будда, пустился в странствие, пожертвовав всем, что имел в своей жизни. Он бросил жену, бросил детей, отказался от высокого положения и славы, оставил спокойную жизнь и всецело устремился по пути познания человеческой природы.

А что, если теперь и нам попробовать исходить именно из крайнего негативизма? Жизнь человека — цепь страданий. Существование человека есть зло и для планеты, и для природы, и для других людей. Человек страдает, независимо от собственной воли дряхлеет, его одолевают всевозможные болезни, и, наконец, человек умирает. В слезах мы приходим в этот мир. В конце мы умираем в полном одиночестве.

Помня об этом, попробуем размышлять следующим образом: а может быть, для человека, который «в слезах приходит в этот мир», есть хотя бы возможность умирать смеясь?

Кажется, что возможность такая очень и очень мала. Однако исходивший из крайне пессимистичной точки зрения Гаутама умер от болезни, по крайней мере, с улыбкой на устах. В повествовании о кончине Будды говорится, что он вернулся к природе, произнося хвалу бросающим на него тень деревьям: «Мир прекрасен!» Он шёл от крайнего отрицания к полному приятию, отталкивался от глубочайшего пессимизма и покинул мир, достигнув в высшей степени позитивного мироощущения. Не потому ли и теперь, спустя два тысячелетия, его жизнь находит отклик в сердцах множества людей?

ОСОЗНАЁМ, ЧТО НИ НА КОГО НЕ СЛЕДУЕТ ВОЗЛАГАТЬ ОЖИДАНИЙ.

Мы пришли в этот мир в слезах. В час нашей кончины мы уйдём в полном одиночестве. Пусть даже у нас есть любимые, семья, родные, друзья — они же не будут умирать вместе с нами. Люди живут, поддерживая друг друга, но в конце уходят поодиночке.

Какой бы любовью и заботой не был окружён человек на смертном ложе, встретить свой конец он должен сам, лишь он один за это отвечает.

Вот потому-то родителям не следует возлагать ожиданий на детей. И дети тоже не должны ничего ожидать от родителей. Даже если любишь человека, не жди того же в ответ. И любовь, и забота, и благотворительность — дело добровольное, касается лишь одной стороны, того, кто любит и заботится. Не так ли? Стоит это осознать, и начинаешь смотреть на всё новыми глазами.

Лишь тогда, когда ничего не ждёшь, вдруг оказанные тебе людьми маленькие знаки внимания и расположения воспринимаются как «капли дождя на иссохшую почву». И чувство, которое в этот миг тебя переполняет, есть истинная благодарность. Стоит привыкнуть к заботе, как само собой уходит и чувство благодарности. Поэтому очень важно не привыкать. А для этого только и остаётся — всегда возвращаться к исходной точке, жить, ни на кого не возлагая никаких ожиданий.

Вот почему мужу не следует ничего ожидать от жены. И жене не надо ничего ждать от мужа. И любовь, и семья тоже подвластны «старению, болезням, смерти». Ошибкой было бы подсознательно ожидать, что эти привязанности безусловно пребудут с вами навек.

Пусть даже народ идёт на жертвы ради страны, не надо считать государство или правительство своей опорой. От банков и промышленных предприятий, а также от компаний, в которых вы служите, уж точно ждать нечего. И ни к чему вверять своё сердце и всё, что касается души, буддийскому храму или же церкви. Ждать, что философы и мыслители научат, как надо жить, тоже не приходится.

Ученикам не надо возлагать ожиданий на учителей. Учителя тоже не должны чего-то ждать от учеников.

Но если всё же в классе на какой-то миг возникнет чувство единения между учителем и учениками, это будет счастьем. Это должно вызывать чувство горячей признательности и восприниматься как встреча с чудом. А потом надо глубоко в душе оставить зарубку, память о том, что редко, но бывают на свете такие мгновения.

Записи стираются, но память остаётся. И когда-нибудь, в такую минуту, когда вновь заноет душа, эта память непременно сослужит добрую службу.

СОЧУВСТВУЯ «МАЛЕНЬКОМУ ЧЕЛОВЕКУ».

Мы, люди, — слабые создания.

Когда-то давно я был в Ватикане и, рассматривая огромные фрески Сикстинской капеллы, ощутил странную дисгармонию. «Страшный суд» Микеланджело, прославленный памятник искусства, казалось, давила на меня огромным изображением чересчур мужественного Иисуса. Мне и теперь больше нравятся плоские и условные фигуры людей на картинах предшествующего Ренессансу периода. Истощённые, с выпирающими костями, сгорбленные тела Христа и других персонажей вызывают искреннее сочувствие.

Ренессанс был эпохой, которая мощно возвестила: «Человек велик!» А до той поры, под властью Бога и Церкви, человек мыслился всего лишь как малое, ничтожное создание. Однако у тех людей, считавших себя малыми и ничтожными, наверняка не было нашей сегодняшней чванливости по поводу того, что мы — самые могущественные существа во Вселенной.

Мне хотелось бы вернуться к прежнему представлению о человеке как о малом существе. Ведь, как ни мала капля росы на травинке, в ней тоже явлено бытие неба и земли. Если слово «бытие» слишком высокопарно, можно сказать иначе: «дыхание космоса».

Падающая с неба дождевая вода стекает по листьям деревьев, они роняют капельки на влажную лесную почву, почва впитывает и эту воду. Затем подземные воды пробиваются на поверхность маленьким ручейком, ручей становится речкой, и та пролагает себе путь через равнину, вливаясь в полноводную большую реку.

Судьба капли воды в реке, вверившей себя потоку и уносящейся с ним в море, — это наша с вами судьба. И мутные воды, и воды, загрязнённые отходами, — все воды без исключения вбирает в себя широко расстилающееся море. Наконец нагретая солнечными лучами морская вода испаряется, становится облаком в небе и снова дождём проливается на землю.

Жизнь родилась в море. И пусть сравнение избито, но разве смерть человека — эго не возвращение в море? Возвратившись в колыбель жизни, море, мы вновь возносимся оттуда в небеса, становимся облаком, каплей конденсированной влаги, затем опять дождём, и — опять в путь на землю.

Такова придуманная мной повесть человеческой жизни. Она совсем проста и незамысловата, но в последнее время я всерьёз стал в неё верить.

Ведь это очень свойственно людям — преодолевать комплекс «рождение-дряхление-болезни-смерть» сочинением разных историй, которые потом принимаются на веру.

Люди, которым не остаётся ничего, кроме самоубийства, вольны совершить его. Подобно тому, как бывают моменты, когда человек хотел бы умереть, но не может, бывают и такие случаи, когда при всём стремлении к жизни человек не выживает. И вот поэтому, воображая себя каплей полноводной реки, я естественным образом пришёл к ощущению, что намеренной смерти по собственной воле просто не бывает.

ЧТО Я ПОЧУВСТВОВАЛ ПОДРОСТКОМ НА БЕРЕГУ РЕКИ ТЭДОНГ.

Летом моего первого года в средней школе в городе, который теперь называется Пхеньян, я встретил весть о поражении Японии в войне. Школа закрылась, начались сумбурные дни, полные невесть откуда свалившегося досуга. В один из таких дней я решил попытаться переплыть разлившуюся от дождя реку Тэдонг.

Странная это река — Тэдонг, иногда её течение вдруг поворачивает вспять. Кажется, это бывает, когда начинается морской прилив, ведь устье реки выходит в залив Тиннампо (теперешнее его название Нампо). Вроде бы при этом у поверхности и в глубине происходят замысловатые перемены течения. Река широкая, и никакой уверенности в том, что я её одолею, у меня не было, но в свои тринадцать лет я был не в силах побороть вдруг возникшую тягу к сумасбродным приключениям.

Однако, когда я доплыл до середины, меня вдруг охватил безграничный ужас и я стремительно повернул назад, к берегу. Но температура воды и направление течения внезапно переменились. Мои руки и ноги свела судорога, и меня едва не унесло вниз по течению, но всё же как-то обошлось, я не утонул. Я выполз на берег и до самого заката сидел, неподвижно уставившись на вздувшиеся, бурлящие жёлтые воды реки. И вот тогда меня охватило странное ощущение, будто и тело моё, и душу поглотил могучий поток и понёс и я вечно буду плыть вместе с этой рекой.

Я был ещё подростком и, вероятно, в тот раз впервые в жизни смутно ощутил мощное, хоть и незаметное глазу течение, которое приводят в движение силы, именуемые судьбой.

Я и теперь иногда возвращаюсь в памяти к тогдашнему странному чувству. То было удивительное ощущение, будто моя жизнь подчинена каким-то незримым грандиозным ритмам и так будет длиться бесконечно.

С того времени и по сегодняшний день мне довелось повидать немало рек. На моей родине это реки Ябэ и Тикуго, река Онга в районе Тикухо, другие реки острова Кюсю. С некоторых пор по работе я стал много ездить, и всякий раз, глядя на реку, а их множество в нашей стране, я чувствовал то же, что и тогда, когда стоял на речном берегу подростком.

Реки Индии, реки России, реки Китая, реки Центральной и Южной Америки — стоя на их берегах, я неустанно вглядывался в катящиеся воды. В объявленной на военном положении Праге меня угораздило поздней ночью несколько часов проторчать на мосту, по которому ходил герой Кафки, и я не сводя глаз глядел вниз, на чёрные волны Влтавы.

Когда я бываю поглощён этим бессмысленным занятием и время точно останавливается, в моём сердце заклинанием отдаются слова, по сути, очень тривиальные: «Капля великой реки».

«Люди — это капли великой реки».

Всего лишь маленькие капельки, но это капли, из которых состоит великий поток, задающий один из ритмов вечности, — вот что я ощущаю самым непосредственным образом, когда смотрю на воды реки.

Конфуций, Камо-но Тёмэй[7] и многие другие черпали вдохновение в образе текущей реки. Мне далеко до отточенных фраз древних, но и во мне, подобно биению пульса всех сосудов в моём теле, трепещет предощущение догадки.

Смерть человека я рисую себе при помощи истории, в которой есть образ «возвращения в море». Ещё в моих фантазиях фигурирует «возвращение на небо», а потом вновь «возвращение на землю».

Когда капли, которыми является жизнь каждого из нас, завершают свой путь, они возвращаются в море. Материнское лоно моря принимает их в себя, и они сливаются с другими каплями, под действием света и тепла превращаются в пар и возносятся на небо. Потом вновь на землю.

Очень наивный образ, как детская картинка, но для меня он убедителен, так и стоит перед глазами.

КУДА УХОДЯТ ЛЮДИ ПОСЛЕ СМЕРТИ?

Попробую порассуждать о старине и о буддизме. Синран, вероучитель эпохи Камакура, был к тому же редким мыслителем, которому удалось утвердить буддизм особого японского толка. Он начинал с того, что принял учение Хонэна,[8] который основой всего считал молитву будде Амиде.

Однако я считаю, что углублённое Синраном учение о поклонении будде Амиде не является единобожием в общепринятом смысле. О «мириадах божеств» Синран, правда, не говорил, но признавал существование множества будд и бодхисатв, просто из всех он выбрал будду по имени Амида-Нёрай. Учение Синрана и состоит в том, что надо целиком положиться на одного этого будду. Правильнее даже сказать так: Синран твёрдо верил, что именно милостивый будда Амида протянет людям руку и примет каждого.

Между прочим, люди обычно думают, что буддизм — это культ Будды. А Будда ассоциируется с буддийскими скульптурами, картинами — словом, образом Будды в человеческом обличье, который может быть воспринят зрением.

Однако если внимательно приглядеться к сути учения Синрана, то оказывается, что буддийские картины и изваяния — это ещё не Будда. Изображения имеют всего лишь вспомогательное значение.

За исключением избранных, которые совершают особые ритуалы, внезапно бывают одарены божественным откровением и озарены верой, мы, обычные живые люди, с трудом допускаем существование невидимых божеств и будд, постичь их чувствами мы также в большинстве случаев не способны.

Так рождается символический объект поклонения: скульптура, икона. Кроме того, возникает множество словесных описаний. Но не в этом сущность религии. Установленные в алтаре молельни скульптуры и буддийские картины становятся той лодочкой, которая перевозит исстрадавшегося человека «на тот беспечальный берег», они так и воспринимаются — как источник света во тьме, и это правильно. Нам, заблудившимся, протягивают руку, мы ощущаем, что нас выведут, — и мы признательны за это. Вот потому-то мы поклоняемся буддийским изображениям и, склонив голову, возносим им нашу благодарную молитву.

Но только цель ведь не в этом. Истинное существование, о котором говорит Синран, то место, куда наконец выведут человека, — это Чистая земля, а она дальше, чем буддийские статуэтки и картины. Почувствовать её существование как нечто реальное — вот в этом и состоит вера. И потому в учении Истинной чистой земли Дзёдо синсю, которое основал Синран, а распространил Рэннё,[9] святыней является имя божества. Имя божества — это написанные на бумаге шесть, восемь, а иногда и десять иероглифов, которым поклоняются. Чаще всего встречается «имя божества» из шести иероглифов, это «Наму Амида Буцу».

Но как можно поклоняться иероглифам? Иероглифы обозначают слова. И значит, Будда для Синрана — это сама формула «Наму Амида Буцу» (вверяю свою судьбу Амида-будде). То есть это совсем не такой образ Будды, который можно было бы увидеть. Будду Синрана увидеть нельзя. Это мир, не имеющий пределов. Это время вечности. Или даже нет, там преодолено само понятие времени. Вот это преодоление времени он и называет словом «Амида».

«Амида» — слово на языке санскрит, записанное китайскими иероглифами. Оно, по-видимому, произошло от амитаюс, что значит «бесконечное время», или от амытаба, что означает «безграничное пространство и всепроникающий свет». Нечто беспредельно огромное было наделено формой и очеловечено — так в словесном предании родился образ будды по имени Амида Буцу.

Слово «Наму» значит «вверить судьбу». «Вверить судьбу» буквально означает преклонить колени, опустить голову и целиком отдаться в чьи-то руки, поклявшись соединить с объектом поклонения свою судьбу. Это представление Синрана о том, что «наму» значит вверить свою судьбу Будде, Рэннё развил ещё дальше и стал проповедовать в народе, будто повторять слова «Наму Амида Буцу» — значит радоваться встрече с Буддой и будто формула эта выражает благодарность.

Пояснение смысла формулы «Наму Амида Буцу» есть в любом вводном сочинении по буддизму. Здесь я лишь в общем виде и весьма вольно изложу выводы.

Среди стариков где-нибудь в провинции часто бывает, что целиком формулу «Наму Амида Буцу» или «Намо Амида Буцу» не произносят, а говорят «Намандабу, намандабу». А многие старики и вовсе бормочут: «Наманда-наманда-наманда».

Конечно же, это изменённые варианты «Наму Амида Буцу». Но даже если не произносить как следует: «Наму Амида Буцу», а просто шептать «Наманда», заветы Синрана исполняются в точности. Ведь Синран устремлял свой взор не на статуэтки и картины с изображениями Будды, а в невидимый глазу мир Чистой земли, неизмеримый, не имеющий границ, противостоящий научно познаваемому миру физических явлений. Ну а то, что принято называть раем и адом, лишь промежуточные пункты на пути — так мне представляется.

Когда в душе я возношу молитву, то совершенно естественным образом с губ срывается: «Наму Амида». Назваться буддистом я бы не решился, скорее, я своеобразный почитатель Синрана, и в этом качестве ощущаю, что мне формула вполне подходит.

Если вам не по душе старомодный обычай повторять «Наму Амида», можно не произносить именно эти слова. Можно говорить «аригато годзаимас», или «спасибо», или «грацце». Достаточно того, что вы чувствуете признательность и в душе благодарите, сложив ладони, просто за то, что в этом жестоком мире вы как-то ещё живёте.

МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ ВЕРИТЬ, ЧТО «АД НАМ ВЕДОМ».

Из-за наложения понятий «Чистая земля» и «Рай в Чистой земле» люди склонны думать, что Чистая земля и Райская земля — это одно и то же. Я так не думаю.

Чистая земля — это не рай. И ад, и рай находятся в том самом мире, где человек изо дня в день проживает свою жизнь. Хорошо знакомое изречение из книги «Таннисё»:[10] «Известное дело, ад» — мне не хотелось бы понимать в том смысле, что после смерти мы непременно отправимся в ад. Я хотел бы думать, что речь идёт об этом, нашем мире, именно в нём мы узнаём, что такое ад.

Именно потому, что нас искушают эгоистичные желания, мы раним друг друга и природу, нагромождаем одну ложь на другую, потому что мы погрязли в страстях, не стоит бояться ада после смерти.

Такого глупца, как я, трудно спасти. Спасти меня, не способного отринуть желания и привязанности? Каждый свой день я проживаю в мучениях, причиняемых мне моими демонами, чудовищными приступами гнева. Вот это я называю адом.

Всем нам это ведомо, и все мы можем считать себя обитателями ада. Страх перед смертью и болезнями… Унижающее других собственное эго и боль униженных… Гнев и ревность…

Но вера — это лучик надежды, прорезающий тьму ада. Так думал Синран. Для того и существует вера, чтобы спасать измученные души. Поэтому само собою устроится так, что живущие в аду вернутся в Чистую землю. Бывает, что и в круговороте дней сумеешь вдруг на какое-то мгновение искренне в это поверить. Вот это и есть рай. Только райские мгновения никогда не длятся долго. В тот же миг восторги рая гаснут, и вновь под ногами каменистая почва ада.

Жить реальностью — это значит жить, непрерывно переносясь из одного мира в другой, то в ад, то в рай.

Тогда «возродиться в Чистой земле» — это не что иное, как уверовать, что все люди, как бы ни прожили они свой век, каплями великой реки возвращаются в океан, а затем вместе с испарениями вновь возносятся в небеса, поверить в эту величайшую повесть о нашей жизни. Я думаю, что именно в этом состоит «естественный закон», к которому Синран пришёл на склоне лет.[11].

ОТКРЫТЬ СЕБЯ ЗАНОВО В КАЧЕСТВЕ «КАПЛИ ВЕЛИКОЙ РЕКИ».

Вообразить невидимый глазу и лежащий за пределами реальности мир уже означает неосознанно соприкоснуться с основами религии. Допустимо сказать, что, пытаясь представить себе ад и ощущая его как «ад мира сего», человек, по сути дела, уже вступает в область религиозной веры.

Это может кого-то удивить, но мы, японцы, все живём бок о бок с религией. Когда, глядя на закат, мы впадаем в удивительное, непередаваемое словами настроение или же когда чувствуем страх и неприязнь к густому лесу, когда умиляемся пробившейся сквозь трещины асфальта траве, мы всякий раз невольно прикасаемся к невидимому миру.

Это называют анимизмом, но я не склонен принижать его и сводить к местным верованиям традиционного общества. Мне не по душе рассудочное иронизирование над исконным обычаем простых японцев одинаково почитать духов-ками и буддийских богов, мол, это глупая мешанина верований, синкретизм. Вера слагается не из догматов и религиозных институтов. Это что-то, что рождается из естественных человеческих эмоций.

Ученик средней школы, зарезавший складным ножом-бабочкой[12] учительницу английского языка, после этого, говорят, с рёвом убежал в туалет и зашёлся в жесточайшем приступе рвоты. Я и этот случай ощущаю, как яркий пример существования контакта с иным, невидимым глазу миром.

Не следует ли современному человеку несколько съёжиться в размерах? Может, не стоит, как в эпоху Ренессанса, без конца возвеличивать человека? Не лучше ли жить скромно, опустив глаза, и помнить о том, как мал и слаб человек?

Поистине, позитивная философия — это изумление человека, который потрясён до глубины души тем, что увидел свет на дне глубочайшего отчаяния. Но, чтобы прийти к этому, нужно непременно опуститься до самой крайней точки негатива, только с этого можно начать. Мы все действительно обитаем сейчас в аду. Но зато мы не будем низвергнуты в ад после смерти. Ведь в ад все люди приходят с рождением. Не в парадиз мечты, где цветут сады и щебечут птицы, являемся мы на свет, и нас здесь не приветствуют с фанфарами.

И всё же среди этого ада нам иногда доводится нежданно встретить маленькую радость, дружеское участие, доброе отношение незнакомого человека или чудо любви. Бывают минуты, когда душа и тело преисполнены отваги, когда наши мечты и стремления делают мир сияющим. Иногда даже бывают мгновения, когда от всей души благодаришь судьбу: как хорошо, что родился в этот мир человеком! А бывает — покатываешься от хохота и вместе с тобой смеются другие люди…

Вот эти мгновения — райские. Рай не где-то в мире ином, не на небесах, не в Западной Чистой земле. Он здесь, среди ада нашего существования. Рай, пожалуй, можно сравнить с маленькими сияющими пузырьками пены, всплывающими на тёмных волнах этого мира, который я называю адом. И уж никак не надо думать, что рай — это последнее пристанище, куда человек попадает после смерти.

«Ад мы уже изведали!» Стоит в этом увериться, и к вам непременно порой станет приходить светлое настроение, когда вы и не ждали. И наверняка вы, доселе корчившиеся в муках, захотите иногда и пошутить, поребячиться.

Хотя жизнь ставила меня в ситуации, когда я думал о самоубийстве, всё же я как-то сумел из этого выбраться — думаю, потому, что сумел задним числом осознать, что этот мир по сути своей хаотичен, жесток, полон горя и мук.

Дело уже давнее, но один мой друг как-то выдвинул себя на выборах кандидатом, и мне пришлось выйти на трибуну и произнести речь в его поддержку. Помню, что его тогдашний лозунг был: «Не хочу снова увидеть лица голодных детей». Указывая на плакат с этим изречением, я как бы в шутку сказал: «А я не хочу снова увидеть лица голодных взрослых. Так будет вернее».

На самом деле я не играл словами и не пытался вызвать смех — таково было моё искреннее убеждение, вынесенное из опыта детских лет. Я встретил окончание войны в северной части Кореи, колонии бывшей Японской империи, и тот период, когда мы были на положении беженцев, подчинявшихся военным властям армии тогдашнего СССР, оставил ряд неизгладимых отпечатков в моём сознании. Некоторые воспоминания живы и поныне, они меня не оставляют.

В исключительных обстоятельствах военного поражения и эвакуации на родину взрослые были для детей существами опасными. Потому что нередко тот батат, рисовые лепёшки или чёрный хлеб, которые детям из жалости давали корейцы и советские солдаты, взрослые, пользуясь своей силой, отнимали. Дети тогда каждой клеточкой тела впитали истину: «Нет никого страшней голодных взрослых».

А ведь был ещё самосуд, изнасилования, доносы, торговля детьми. При этом мой опыт не идёт ни в какое сравнение с тем, что испытали японские поселенцы на территориях, приграничных с тогдашним СССР.

Один старший товарищ, вернувшийся из сибирского плена, с усмешкой рассказывал мне: «Когда зимней ночью вдруг почувствуешь, что на тебя ползёт целая туча вшей, сердце невольно прыгает от радости. Ведь это верный знак, что сосед твой уже лежит холодный. Когда человек умирал, вши разом перекидывались на тёплое тело. Стало быть, завтра утром достанется что-то из одежды товарища — ну и радуешься этим вшам. Если кто-то умирал, то лежавшие с двух сторон от него имели право поделить между собой имущество: обувь, бельё, набрюшник, перчатки…».

Однако впоследствии меня спасло от самоубийства не только сознание того, что «наш мир — это ад». Даже в той исключительной, трагической обстановке, как ни трудно в это поверить, мне ярко запомнилось, что в людях оставалось хорошее: была и честность, и доброта, и взаимопомощь, а иногда и улыбка, даже счастливые и трогательные минуты были, даже свобода была… И среди взрослых тоже были некоторые, кто держал слово и делился едой. Когда такие попадались, мне казалось, что я встретил Будду.

Среди ада был и рай, это правда.

Теперь мы живём, начисто позабыв о том времени. Я и сам такой. Это же надо — порой в итальянском ресторане сетую на качество оливкового масла, в которое макаю хлеб, а в скоростном поезде ругаю обогреватель, поставленный на полную мощность. Какие уж тут вши или блохи, если мы покупаем средства, чтобы обезопасить себя даже от бактерий!

Люди уже с самого рождения появляются в этом мире, отягощённые болезнями. В буддизме считается, что у каждого человека изначально имеется четыреста четыре недуга. И рак, и СПИД когда-нибудь, возможно, будут побеждены. Но преодолеть смерть люди не в силах. С самого момента появления на свет изо дня в день двигаться к своей кончине — вот и вся наша жизнь. Жить — это значит каждодневно идти к смерти, все мы — носители смертельной бациллы, и вакцины против неё не будет открыто во веки веков.

Все встретившие друг друга неизбежно расстанутся. Самые любящие и преданные супруги обречены разлучиться, кто-то уйдёт первым. И лишь до этого дня продлится задушевная близость, которой они сумели достичь. Родители расстанутся с детьми. Как правило, родители уходят и оставляют детей одних на этом свете. Часто бывает и наоборот — как бы то ни было, люди уходят.

Считать, что люди жалки и жизнь их полна горестей, вполне естественно. Не нужно бояться, что такой взгляд на вещи пессимистичен. Ну нельзя же, в самом деле, думать, что от скептического отношения к жизни в мозгу вырабатывается разъедающее организм вредное химическое соединение! Лу Синь[13] говорил: «Обманутое разочарование равносильно надежде».

Жизнь — это могучая река, а мы подобны каплям, несущимся в её потоке. Иногда вода вздымается стремниной, иногда журчит свои песни, иногда безмолвно катится к морю. И Синран с его «естественным законом», и Нацумэ Сосэки, решивший «довериться небесам, отрешиться от эго»,[14] наверное, думали так же.

Наша жизнь — всего лишь капля в огромной реке. Но вместе с бесчисленным множеством других капель она составляет могучий поток, и он неизбежно вольётся в океан. Не пришло ли время нам, мечтавшим лишь о покорении высоких вершин и из последних сил бежавшим к финишу, оглянуться на те полвека, что минули после окончания войны, и увидеть свою теперешнюю жизнь как неспешный ток реки к морю, представить, как капли вновь вернутся на небо?

Каждый человек — капля великой реки. Думается мне, что нам следует опять к этому вернуться и заново начать разговор.

В ЧАС, КОГДА ПОМУТНЕЮТ ВОДЫ РЕКИ ЦАНЛАН…

КРЫЛАТАЯ ФРАЗА: «ЛУЧШИЕ УМИРАЮТ МОЛОДЫМИ».

Есть выражение: «взбаламученный мир». Кажется, это про грязь и дисгармонию нашего мира. Термин, видимо, пришёл из буддизма.

То, как каждый из нас воспринимает время, в которое он живёт, зависит от позиции человека. По поводу современной политики, экономики, медицины, образования у меня даже нет сил вздыхать — настолько ужасной кажется ситуация. Не буду даже приводить примеров. Кажется, можно впасть в уныние уже от одного перечисления их на бумаге.

Однако до сих пор я никогда во весь голос не высказывал сожалений об этом и не выступал в печати с острой критикой. Только в сердцах ворчал себе под нос или порой ронял ироничные замечания. Может быть, потому, что где-то в уголке души свернулась кольцом покаянная мысль о том, что и сам я — всего лишь рыбёшка, плавающая в мутных водах этого мира, полного скверны. Я уже не молод. И я чувствую себя так, словно я — один из худших и дожил до сего дня, своекорыстно расталкивая локтями и обходя множество других людей.

Это чувство не имеет отношения к самодовольному уничижению человека, заведомо ставящего себя на самую нижнюю ступень и разыгрывающего ложную скромность. Это не подвластное доводам рассудка убеждение, укоренившееся в моей душе прочно, словно опорная балка, отчего я чувствую себя пропащей душой, которой нет спасения.

Подростком я встретил весть о поражении в войне на колонизированных Великой Японской империей территориях. А потом среди невыразимого словами хаоса чудом сумел уцелеть, вернулся на родину и дожил до сего дня. Каждый раз, когда я думаю о том времени, взор мой невольно опускается, а голос становится тише. В тогдашнем бесчеловечном месиве я два года прожил без документов, на положении беженца, гражданина побеждённой страны, да ещё и представителя прежнего класса колонизаторов, и это такой опыт, о котором совершенно не хочется вспоминать.

Чем прошедшие через всё и оставшиеся в живых отличались от тех, кто не вернулся, упал на дороге? Может быть, они твёрже верили? Или были сильнее физически, щедрее одарены способностями? Или это были люди, которые никогда не теряли надежды, целеустремлённости, позитивного отношения к жизни?

И вот какой ответ таится в глубине моего сердца. Неведомо откуда звучащий голос всегда возражает на это: нет! Остались худшие, ведь разве все хорошие люди не погибли в пути? Неужели ты забыл об этом?

Те, что в невыносимых условиях не сгинули в пути, остались в живых, были люди с сильным эго, обладавшие самосохраняющей жизненной энергией и стремлением уцелеть даже за счёт других. А может быть, у них была сильная карма и они были более себялюбивы?

Через границу между севером и югом, проходившую по тридцать восьмой параллели, я в мои тринадцать лет со всех ног бежал с младшей сестрой на спине, а за руку тащил ещё младшего брата. Если бы обессилевший брат упал, я без колебаний бросил бы его и продолжал бежать. Бессознательная энергия самосохранения толкала моё истощённое тело бежать и только бежать, вперёд и вперёд.

Спустя годы брат умер от рака, не дожив и до пятидесяти. Он не любил ссориться с людьми. В отношениях со мной он всегда старался уступать и был взрослее, хоть и младше. Его отличало то, что он был тихий, словно ещё подростком устал душой. Когда в тридцать с небольшим я вступил в новую жизнь в качестве начинающего литератора, он, казалось, желал лишь одного — жить в тени за моей спиной.

Сейчас мне больно вспоминать его привычную фразу: «Ну а чем плохо?» Он подчёркнуто произносил это так, как говорят на острове Кюсю, повышая интонацию к концу слова. Бывало, бормочет: «А что, чем плохо?» Так он реагировал на то, как неуёмно я горячился по поводу своей работы или каких-то текущих событий, открыто выражая свой гнев и изливая его на окружающих. Он позволял мне высказать всё до конца, а потом с лёгкой и немного горькой усмешкой ронял своё: «Да чем плохо?» — словно обращал эти слова к самому себе. Его неожиданная смерть отозвалась в моей душе где-то, уже не помню где, подхваченным афоризмом: «Лучшие умирают молодыми».

Меня не покидает чувство, что я грешник, настойчиво цеплявшийся за жизнь и оставшийся на этом свете ценой гибели лучших.

ГНЕВ ЦЮЙ ЮАНЯ И ПЕСНЯ РЫБАКА.

Эту историю я слышал давно.

В Древнем Китае жил человек по имени Цюй Юань.[15] Кажется, он жил в эпоху Сражающихся царств, и было это в некотором веке до нашей эры. Скорбя о стране и народе в годину смуты, он изо всех сил старался быть полезным, однако дурные люди, которым это мешало, оклеветали Цюй Юаня, и он был изгнан из родного края, стал жить скитальцем в провинции. Считается, что Цюй Юань навлёк на себя ненависть окружения несравненным талантом, твёрдой приверженностью к справедливости, высокой нравственностью и душевной чистотой.

Уставший от долгих скитаний, разочаровавшийся в тщетных своих усилиях, Цюй Юань, едва держась на ногах, добрёл до берега большой реки Цанлан. Там он вознёс взор к небесам, посылая хулы погрязшему в скверне миру и сетуя в одиночестве. Тут к нему приблизился на лодке рыбак и спросил, отчего он, человек высокого звания, в таком виде.

Цюй Юань ответил:

— Нынче весь мир замутился и все в нём грязны. Нечистота этого мира достигла предела. И в этом мире лишь я один чист и живу по справедливости. Люди все нынче обезумели, словно напились вина и опьянели, и только я один трезв. Вот потому я изгнан со своего поста и оказался в таком положении, в досаде влачу свои дни.

Услышав это, рыбак покачал головой и снова спросил Цюй Юаня:

— Может быть, это всё и так. По-твоему, следует поставить себя выше этого мира и жить, отгородившись от его грязи, но неужели ты никогда не думал о том, что есть иной путь?

Ответ Цюй Юаня был непреклонен. Уж если речь зашла о том, чтобы белое и чистое тело своё осквернить грязью этого мира, то лучше броситься в воды реки и стать пищей для рыб. Цюй Юань сказал, что он, мол, привык жить так.

Тогда рыбак усмехнулся и, отбивая такт ударами по борту лодки, продекламировал несколько строф, а затем уплыл на своём судёнышке прочь. Передают, что песня рыбака была такова:

Когда воды реки Цанлан чисты, Можно омыть в них шнурки своей шляпы. Когда воды реки Цанлан мутны, Можно омыть в них стопы.

После этого рыбак больше уже не оборачивался и, удаляясь вниз по течению, скоро скрылся из вида.

Про эту беседу Цюй Юаня с деревенским рыбаком рассказывается во многих китайских легендах. У Го Можо[16] тоже есть пьеса «Цюй Юань».

Людей, подобных Цюй Юаню, немало и в наши дни. Они талантливы, по натуре идеалисты, стремятся жить по справедливости. Для таких людей, я думаю, современный взбаламученный мир должен быть невыносим. Среди тех, кто на своей должности бывает вынужден по приказу начальства как ни в чём не бывало делать отвратительную работу, кое-кто попадает в тюрьму, а иные накладывают на себя руки.

Цюй Юань — безупречный человек. Но для тех, кто живёт в нашем мире, есть некая правда и в дерзких словах безымянного рыбака, этого нельзя не признать. Пусть воды реки замутнены и грязны, но разве не сгодятся они для того, чтобы вымыть испачканные ступни?

Воды великой реки бывают мутными, а бывают и чистыми. Хотя обычно они, пожалуй, всё-таки мутны. И что толку проводить свои дни, сердясь и бранясь по этому поводу? Разве не остаётся нам лишь делать то малое, что в наших силах? Так я думаю, а сам в это время втихомолку оттираю грязь со своих запачканных ступнёй.

НЕУЖЕЛИ НЕТ ПРАВДЫ В ЭТОМ МИРЕ?

В последнее время мы с женой на удивление сходимся во мнениях и очень часто чувствуем одинаково. Не похоже, чтобы это была просто привычка после почти полувека совместной жизни. По утрам встаёшь, разворачиваешь газету и вздыхаешь. Ну а вечером, само собой разумеется, смотришь новости по телевизору — и тут уж невольно буркнешь про себя: «Что творится!» Вот в этом мы с женой совершенно единодушны.

«Хорошо, что нам жить недолго осталось!» — пророню я бывало, и жена от всей души закивает: «И правда, счастливые мы с тобой, что не придётся долго оставаться в этом мире».

Я говорю об этом не шутя. Действительно так считаю и искренне говорю.

Иногда вдруг придёт в голову: а что, если я… Что, если я оказался бы в нынешнем мире двадцатилетним юнцом? Пожалуй, решил бы наложить на себя руки. А может, в припадке отчаяния влип бы в какую-нибудь безумную авантюру. Так что же это за общество, что за мир, в котором муж с женой радуются, что недолго осталось жить?

Принц Сётоку под влиянием юношеского идеализма постарался воплотить в жизнь множество великих начинаний. В истории нашей страны это было время, которое можно назвать первой эпохой реформ. Однако умер принц Сётоку с загадочной короткой фразой на устах: «Этот мир — обман».

Но это лишь часть изречения. Затем следует фраза религиозного содержания: «Истина лишь в Будде». Однако мне чем-то очень по душе начало: «Этот мир — обман». Это потому, что здесь я так и чувствую живую человеческую интонацию, Сётоку словно выдохнул эту фразу, несколько диссонирующую с его приверженностью буддизму.

Употреблённый здесь термин «обман» (кокэ) у буддистов обозначает не истинный, кажущийся мир, который только и доступен нашему зрению. В повседневном языке слово «кокэ» и теперь используется в значении «невменяемый», «глупый», «дурацкий», например в выражениях типа: «За дурака меня держишь?».

За этой фразой принца Сётоку мне чудится горькая усмешка: «Что за бессмысленный мир!» — и я не могу не почувствовать здесь глубоко затаённых признаков отчаяния. С древних времён и до сегодняшней эпохи Хэйсэй[17] мир людей неизменно таков, и из-за этого разочарования с губ слетает что-нибудь об идеальном мире Будды, который только и являет истину. Вот в таком роде и слова принца Сётоку: «Этот мир — обман, истина лишь в Будде».

Но если уж быть откровенным, я думаю, правда в том, что в этом мире есть и истина, и обман. Есть смысл жизни, но есть и тщета. А вот людей делить, мол, есть хорошие, а есть плохие, — я бы не стал, как не стал бы противопоставлять добро и зло. Ведь люди, в зависимости от обстоятельств, положения в обществе, взаимоотношений с другими людьми, могут проявлять и добрую, и злую волю — такие уж это неуравновешенные и переменчивые создания. И то, что мы зовём «нашим миром», тоже такая же движущаяся, изменчивая, текучая субстанция.

КОГДА ВОДА МУТНА, МОЖНО ОМЫТЬ В НЕЙ СТОПЫ.

Если это справедливо, то что можно сказать о нашем времени? Я лично в последние годы ощущаю прилив небывало мутных вод, который накатил и накрывает нас с головой. Воды реки Цанлан замутились до такой степени, что стали жёлтыми и ни дна, ни рыб разглядеть нельзя.

В последнее время нам снова и снова во всей неприглядности демонстрировали, как на самом деле функционируют политическая и экономическая сферы. Мы узнали, до какой степени превратились в бизнес и пренебрегли человеком охраняющие нашу жизнь медицина и социальные службы. Нас заставили остро почувствовать бессилие школы и педагогов, и мы травмированы тем, что не в состоянии понять мысли и поступки мальчишек и девчонок. Бесполезными оказались даже религия и философия, в которых люди пытались обрести какой-то стержень, чтобы выжить в наш век.

Ничто на этом свете не имеет смысла — так бы я думал, если бы мне было двадцать лет. Да и не только молодёжь, разве те люди, что составляют сейчас основу общества, изо всех сил живут и работают, — разве каждый из них не ощущает то же самое?

Цюй Юань был правдолюбцем былых времён, но, кажется, его гнев и отчаяние можем разделить и мы, живущие в эпоху Хэйсэй.

«Этот мир безумен. Но именно поэтому нельзя во всём согласиться с Цюй Юанем. Однако всё же решиться жить в этом грязном мире по его грязным правилам не хватает мужества. Но раз весь мир таков, невозможно ведь в одиночку пойти против течения? Ну что ж, придётся и мне жить, обманывая себя и приспосабливаясь к обстоятельствам, как это делают остальные».

Вот так примерно люди ведут торг сами с собой. На самом деле всем нам, и плохим и хорошим, суждено существование, которое ни с кем нельзя разделить и в котором ни на что нельзя опереться.

Я думаю, что в словах рыбака, беседовавшего с Цюй Юанем, кроется мудрость и отвага простого народа, живущего в глубинке наперекор обстоятельствам.

Наш мир порой бывает чист и прозрачен, а порой — взбаламучен. Точно так же, как вода в реке. Большие реки Китая, как правило, несут собой много жёлтого ила и прозрачными бывают редко, но можно ли жить, постоянно сердясь и сетуя в одиночестве на то, что вода не чиста?

Если, на счастье, вода станет чистой, можно будет омыть в ней самое главное. Можно омыть душу, можно омыть лицо. Но даже если вода жёлтая от мути и ила, ни к чему, по-моему, застывать в растерянности, сердиться или горевать. Лучше стоит опустить взгляд на свои ноги. Смотрите-ка, вы ступали по грязи, и ваши ноги испачкались, на них налипли нечистоты. И пусть даже вы считаете воду мутной, она сгодится для того, чтобы вымыть ваши грязные ноги. Не думаете же вы, что чисты, подобно алмазу, и что к вашему телу нигде не пристало ни пылинки?

Может быть, в своей песне рыбак пытался оправдать тот факт, что, подобно живущим в реке рыбам и обитающим на равнинах животным, человек живёт в этом каждый миг изменяющемся мире. В то же время у Цюй Юаня свои собственные жизненные принципы. Не признать этого нельзя. Он жил, защищая свои идеалы, и в конце концов бросился в реку и погиб. Это тоже один из возможных способов прожить свою жизнь. Потихоньку поддакивая притче рыбака, люди уже не один век продолжают рассказывать историю об упрямом Цюй Юане, сочувствуя его страстной натуре.

Как нам жить сейчас, в наш век, — вопрос очень сложный. И руководящий чин пятидесяти четырёх лёг, и четырнадцатилетний подросток в смятении утеряли путеводную нить. Но мы не можем смеяться над ними или упрекать их за это, словно сами — в стороне. Как истолковывают притчу о Цюй Юане люди, оказывавшиеся на самом краю? Если говорить о моих личных симпатиях, то, сочувствуя Цюй Юаню, я всё же ощущаю, что песня рыбака способна дать мне нечто большее. Нельзя просто негодовать на муть в реке. Если вода в реке Цанлан грязна, следует вымыть ноги. Так я и живу, ворча это себе под нос.

СОВЕТУЮ ПОСТУПАТЬ ВОПРЕКИ ОБЩЕПРИНЯТОМУ.

СЛУШАТЬ ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС.

Есть такие люди, которые ни во что не верят без надёжных доказательств. По той причине, что это ненаучно. Однако живём-то мы не только по науке и не только по одним лишь законам рынка. Доказательств у меня нет, но я считаю, что отнюдь не вредно в жизни поступать так, как считаешь нужным, лишь бы ты сам в это верил.

Исходя из этого посыла, я в последнее время всё больше стал обращать внимание на то, что противоречит так называемому здравому смыслу. Всё потому, что не могу отделаться от мысли: так жить для человека более естественно. Что значит «так»? А это значит жить по наитию. Говоря высокопарно, повиноваться озарению, по старинке — чутью. Это называли раньше «шестым чувством». Есть ещё такое выражение: «звериное чутьё», однако для меня оно неприемлемо. Я считаю, что доверять можно только своему человеческому чутью, человеческой интуиции. А «звериное чутьё» вызывает в воображении какой-то сопящий нос, судорожно обнюхивающий окрестности. Мне этот образ несимпатичен.

В этом отношении, когда я оглядываюсь на прожитую жизнь, то оказывается, что делал я всегда именно и только то, что было вопреки здравому смыслу. Если я скажу, что слушался внутреннего голоса, то это будет звучать несколько кичливо, но главный принцип, которого я упрямо придерживался всю жизнь, был такой: не предпринимать ничего, к чему не лежит душа.

К примеру, такое — я никогда не делаю рентген. Уколы считаю для себя вредными и избегаю их. Обследований тоже не прохожу. Нельзя же, в самом деле, полагать, что организм радостно приемлет все эти обследования! А что всякая химия, синтезированные лекарства вредны для здоровья — я просто уверен, это же естественно. Поэтому я всегда в своей жизни старался держаться от больниц подальше.

У меня есть друг, который любит прижать меня к стенке, мол, хоть и рассуждаешь так, а сам к зубному врачу всё же ходишь. Ну, тут уж ничего не поделать. Вполне естественно, что к середине седьмого десятка зубы уже испорчены.

«Пятьдесят лет — людской век» — так издавна считалось, и похоже, что срок годности человеческого организма примерно такой. Если, как говорится, «мерить с каблуками», то естественная продолжительность жизни человека — около шестидесяти лет. В соответствии с законами природы зубы, глаза и всё, что ниже пояса, выходит в тираж.

Вот по этой причине время от времени к зубному врачу я обращаюсь. Но вовсе не по своей охоте. Иду только тогда, когда не идти нельзя, лишь по необходимости, и держаться от врачей как можно дальше — мой принцип. Когда лечат зубы, неизбежна опасность того, что будут делать рентген и придётся облучаться или что будут использованы сомнительные препараты для свёртывания крови. Добросовестные доктора могут мне не поверить, но на свете прозябает немало профессионально отсталых и просто никудышных врачей.

Почему я об этом так высокомерно заявляю? Да потому, что слишком многие люди без всякой необходимости ходят по больницам и обращаются к докторам. Есть даже такая тенденция, что анализы и диспансеризации становятся главным интересом жизни, и люди бесконечно ходят к врачу, чтобы им обнаружили болезнь. Я считаю, главная их проблема в том, что они недостаточно верят в себя, чтобы самим заботиться о своём здоровье.

Само по себе занятие поиском болезней кажется мне очень странным. Ведь в тот самый миг, когда человек с воплем является на свет, он уже является вместилищем болезней и живёт с ними всю жизнь, разве не так? Ведь не существует на свете людей, которые были бы совершенно здоровы. Смерть забирает людей десятками тысяч. Млекопитающим животным положено около пятисот миллионов вдохов и выдохов и временной предел в сто лет.

Таким образом, все мы с рождения заражены бациллой смерти, и лекарств или иных медицинских методов, чтобы это изменить, не существует. Если бы даже и было открыто средство, предотвращающее старение, само его применение было бы родом болезни.

НАУКА ПОДОБНА ОБОЮДООСТРОМУ КЛИНКУ.

Писать подобные вещи на самом деле очень неловко. Люди, которые, к несчастью, тяжело больны и проводят свои дни в упорной борьбе с недугом, могут воспринять мои слова как высокомерное бахвальство, и с этим уж ничего не поделаешь. Но я здесь делаю выговор тем, кто ходит в поликлинику без всякой нужды и кто полагается на лекарства и врачей, не имея достаточной веры в себя, чтобы самим беречь свой организм. Чуть только появятся признаки простуды, небольшое утомление или необычные симптомы, люди принимаются лечиться, просят, чтобы им назначили уколы, пьют лекарства — легкомыслие, с которым они всё это делают, мне претит.

Есть расхожая шутка про то, что в больших больницах очередь отнимает три часа времени, а осмотр — три минуты, так это ещё не самый плохой вариант. Мне попалась статья, в которой врач одной из государственных клиник сокрушался, что попробовал последить за своим рабочим процессом, и выяснилось, что у него на каждого пациента приходится в среднем только две минуты. Я думаю, это результат того, что многие граждане бездумно бегут по всякому поводу в больницу.

В больницу можно идти только тогда, когда есть очевидная необходимость. К врачу обращаться следует лишь в крайних случаях. Лучше придерживаться правила, что обследование и врачебная помощь — это крайние меры.

И ещё одно пожелание позвольте здесь высказать. Не стоит скоропалительно и бездумно отдаваться на милость науки и медицины. Наука — клинок обоюдоострый. В конце концов, перевесит число жизней, спасённых благодаря прогрессу медицины и техники, или число погубленных ими же жизней? У меня такое ощущение, что результат — пятьдесят на пятьдесят. Ведь немало болезней порождает сама медицина. Правда, если меня попросят доказать это с цифрами в руках, я, пожалуй, отклоню такое предложение. И это потому, что цифры, статистика — тоже одна из серьёзных болезней нашего времени, по крайней мере по моим ощущениям. Цифры-то не лгут, но используют их люди, обременённые множеством проблем, так ведь? И вообще, существует ли хоть какое-то благо цивилизации, которое не может обратиться в орудие убийства? Если кто знает — научите!

НИ НА КОГО НЕ ПОХОЖИЕ, ЕДИНСТВЕННЫЕ И НЕПОВТОРИМЫЕ.

Легко говорить, трудно делать. Жить, обращаясь к врачам лишь в крайнем случае, само по себе дело хлопотное. Подумать только, ведь нужно самому взять под контроль это тело, в котором гнездятся тысячи болезней. Даже не столько держать тело под контролем, сколько заботиться о нём и ладить с ним, поддерживая некий баланс. И ведь этим надо заниматься наряду со всеми остальными повседневными делами! Впрочем, тут уже всё зависит от позиции человека. Хорошо, когда взаимоотношения с собственным здоровьем, поддержание равновесия становится чем-то вроде хобби.

Слово «хобби» кажется каким-то легковесным, но бывает на этом свете, что хобби становится жизненной целью и смыслом существования. Если шагнуть по этому пути ещё дальше, то, возможно, удастся проникнуть на пограничную территорию, где людям выпадает соприкоснуться с тайнами природы и Вселенной. Мне думается, то, что именуют «религией», — это не только книги и проповеди, но и, как ни странно, внимательное вслушивание в своё тело, ведь и отсюда тоже можно прийти к религии.

К примеру, попробуем задуматься о том, что каждый из нас представляет собой структуру из двух спиралей. Насчёт спиралей — это, конечно, шутка, я говорю о том, что наше существование протекает в двух ипостасях. Одна — это каждый из нас как обычный человек. Существование каждого из нас в качестве представителя рода людского не подлежит сомнению. Соответственно, на каждого человека распространяются законы здравомыслия и общепринятые правила. То же с болезнями и здоровьем. Кровяное давление, подсчёт калорий, всевозможные медицинские системы и методы лечения — нравится нам это или не нравится, приходится мириться с тем, что это существует.

Вместе с тем у каждого из нас есть ещё наше единственное и неповторимое «я», которое не исчерпывается рамками общечеловеческого. Не подлежит сомнению, что в этом огромном мире, среди миллиардов живущих, «я» любого имярек единственно и неповторимо, отличается от всякого другого.

Наше «я» отличается от собственных родителей. Оно отличается от братьев. В масштабе целого человечества, в потоке времени от прошлого до настоящего это «я» никак не может полностью совпасть с общей категорией «человек».

В древнем буддийском вероучении это выражено формулой: «Выше неба, ниже земли драгоценен лишь я единственный».[18] Я по-своему истолковал эти слова и воспринимаю их следующим образом: «Именно потому, что во всей Вселенной я являюсь единственной и неповторимой личностью, не похожей ни на кого другого, существование моей личности драгоценно». В прежние века многие пытались вот так вот, на свой лад, толковать книги, это называлось отё — «милостью Будды попасть в Чистую землю».

Об этом говорит и то, что существует две ипостаси личности, именуемой «я». Есть «я», которое идентично со всеми остальными представителями рода людского, а есть «я», которое неповторимо и ни на кого не похоже. Два этих «я» порой противостоят, а порой сосуществуют гармонично.

Возьмём, к примеру, температуру в тридцать шесть и восемь десятых градуса. Попробуем поразмышлять, что для каждого из нас значит эта температура. Исходя из общечеловеческой точки зрения, это должно быть стандартом нормальной температуры.[19] Однако индивидуальная норма температуры тела бывает различной. Среди моих знакомых есть такие, чья нормальная температура тридцать пять и восемь десятых градуса, но есть такие, для кого и больше тридцати семи градусов — норма, так что никакого единообразия быть не может.

Точно так же наука о питании предусматривает подсчёт калорий, однако для каждого человека в отдельности количество необходимо потребляемых калорий будет различным. Ни в школах, ни в больницах никто никогда не сможет подобрать оптимальный баланс для бесчисленного множества индивидуумов. И уж тем паче законы рынка — они изначально действуют так, чтобы, насколько возможно, игнорировать индивидуальные различия.

НЕ ПЕРЕЕДАТЬ: ОТ ВОСЬМИ ДЕСЯТЫХ К ОДНОЙ ВТОРОЙ.

Как один из обычных людей, вы соблюдаете принятые в обществе правила. Однако не стоит забывать и ещё одну, сугубо индивидуальную ипостась своей личности. Если ваша личная интуиция вам подсказывает: «Это лекарство пить не надо», значит, не надо. Если вы слышите внутренний голос: «Не ложись на операцию», значит, так тому и быть.

Понятно, что вы идёте на риск. Но ведь вы рискуете в любом случае. Будете ли вы следовать общечеловеческим соображениям здравого смысла или же своей личной интуиции, на пятьдесят процентов вы рискуете. И если это так, я выбираю жить и умирать на свой вкус — таково моё решение. И именно поэтому, хотя меня не раз валили с ног болезни или же я чувствовал, что с организмом что-то не так, иметь дело с врачами всё равно избегал.

Однако мне, без сомнения, просто везло, всё сходило мне с рук по чистой случайности. Да, я согласен, это именно так, и всё же я буду по-прежнему стараться три необходимых визита в поликлинику свести к двум, а два — к одному. Прежде чем сказать себе: «Но разве кто-нибудь лечится для собственного удовольствия?» — следует задаться вопросом, не вошло ли у вас в привычку, чуть что не так, сразу бежать в больницу.

Вначале я писал об интуитивных предположениях, которые нельзя подтвердить научно. Что конкретно имелось в виду?

Например, интуитивное ощущение, что внутренности поддерживаются внешней оболочкой. Кровообращение в мозге и внутренних органах чрезвычайно важно, но, может быть, самое главное — это стимулировать ток крови в периферических сосудах различных участков тела? Таково моё ощущение. Моя теория состоит в том, что война всегда начинается на полуострове. Балканы, Индокитай, Корейский полуостров, Пиренейский полуостров… Мой внутренний голос говорит мне, что следует со всей серьёзностью относиться к тем частям человеческого тела, которые могут быть приравнены к полуостровам.

Есть такое выражение: «Заполнять желудок на восемь десятых». Это значит не переедать. Всё верно, но я стал чувствовать, что это соотношение не может быть справедливо в течение всей жизни человека. Моя интуиция диктует мне, что восемь десятых — это лишь от тридцати до сорока лет. От десяти до двадцати лет — живот пусть будет полон на сто процентов. Можно есть вволю. А вот в двадцать лет уже прекращает свой рост вилочковая железа, главный орган, отвечающий за иммунитет. Стало быть, в возрасте после двадцати пристало заполнять желудок на девять десятых. Если после тридцати — восемь десятых, то после сорока как раз хорошо перенести черту к семи десятых, лишь на столько должен быть полон желудок человека. У пятидесятилетних пусть желудок будет полон на шесть десятых объёма. И разве не достаточно тем, кому за шестьдесят, заполнить живот лишь наполовину?

Четыре десятых объёма желудка — это для семидесятилетних, а для восьмидесятилетних цифра подойдёт к трём десятым. Если я скажу, что после девяноста лет достаточно наполнить живот лишь на одну десятую, кое-кто может и рассердиться.

Мой возраст сейчас соответствует половине рациона. И вот, желая потреблять вполовину меньше продуктов, чем это принято, я отказался от трёхразового питания, стараюсь есть «полтора» раза. Если подумать, этого вполне достаточно. Для того, кто стремится по возможности не прибегать к врачебной помощи и лекарствам, это, можно сказать, минимальные усилия.

Теперь о правильном режиме, о навыке рано вставать и рано ложиться. Он, может быть, и принят обыденным сознанием за благо, однако навязывать это каждой конкретной личности нет нужды. Разве нам не говорят, что давным-давно была эпоха, когда человек жил ночной жизнью? История «человека ночного», предшествовавшая тому, как люди стали заниматься земледелием, длилась так долго и уходит в такую глубокую древность, что страшно себе представить. В исламском мировоззрении полуночничество считается добродетелью. В моём представлении, для организма «человека ночного» совсем не полезно рано вставать. Пребывая в такой уверенности, я и сегодня тоже ложусь в постель в шесть утра, чтобы мирно уснуть. Завтрашний-то день в любом случае для меня уже наступил.

НОЧНОЕ РАДИО: ОДНА ПОЛУНОЧНАЯ БЕСЕДА.

МЫ ЖИВЁМ В ВЕК «ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В СЕРДЦАХ».

Шокирующую новость я вычитал в газете. Якобы Комитет по образованию одной из префектур острова Кюсю некоторое время назад провёл анкету среди учащихся, от первого класса начальной школы до последнего класса старшей. Среди вопросов были и такие: «Приходилось ли вам думать о самоубийстве? Посещала ли вас мысль о том, что вы хотите умереть?».

В каком-то смысле шоком для меня оказалось уже то, что Комитет по образованию включил в свой опросник пункт о самоубийстве. «Ну и ну, это что же творится? До чего дожили!» — подумалось мне.

Но потом меня ещё больше удивили результаты опроса. Ведь около десяти процентов первоклассников ответили, что думать о самоубийстве им случалось. Вот это было потрясением. Первый класс начальной школы! Да ведь среди них есть карапузы, которые по ночам не засыпают, не подержавшись за материнскую сиську. И вот эти молокососы знают слово «самоубийство»? Как-то трудно себе это представить.

В шестом классе начальной школы,[20] оказывается, уже тридцать процентов опрошенных выбрали ответ: «Один раз я думал о самоубийстве». Ну, а когда дело дошло до выпускного класса старшей школы, то якобы более пятидесяти процентов учащихся, то есть каждый второй, выбрали ответы, что о суициде думали и желание умереть приходило им в голову. Поистине гнетущее известие, не знаешь, что и сказать на это.

Я удивлён уже тем, что Комитет по образованию и его, скажем так, начальники адресовали детям, включая первоклассников, такой вопрос, но когда я смотрю на ответы школьников и думаю о том, что многие ребята день за днём проживают, держа в голове мысль об уходе, то действительно поражаюсь: что за времена?

Газеты, телевидение и другие средства информации соблюдают молчаливый уговор не выставлять по возможности на первый план сюжеты о самоубийствах. Что может быть приятного в суициде, к тому же есть опасность вызвать в обществе цепную реакцию — так они это объясняют. Но я считаю, что сейчас как раз очень важно взглянуть в глаза правде о самоубийствах.

Полицейское управление опубликовало цифры о количестве суицидов в Японии за 1996 год. Эти цифры тоже чрезвычайно меня потрясли, ведь обнародованы были данные о двадцати трёх тысячах и ста четырёх случаях. Если рассмотреть динамику этого показателя по всей Японии за десять лет, многое становится ясно.

В 1986 году, когда надувался финансовый пузырь и экономика разгонялась, словно пришпоренная, число суицидов превысило двадцать пять тысяч.

Если задуматься о том, что это означает, то, на мой взгляд, получается, что в разгар экономического успеха люди с чувствительными сердцами и тонкими нервами не сумели приноровиться к условиям общества материального изобилия и, ощущая себя одинокими и покинутыми, сами прекратили своё существование.

А дальше было вот что. Как ни удивительно, но после того, как экономический пузырь лопнул, количество самоубийц стало понемногу уменьшаться. В 1991 году суицидов стало около девятнадцати тысяч, и какое-то время сохранялась ситуация, когда их число не превышало двадцать тысяч, однако в 1995 году суицидов стало около двадцати двух тысяч, а в 1996 году число их превысило двадцать три тысячи. Наверняка в 1997 году эта цифра выросла ещё больше и продолжала расти в 1998 году. Это данные о людях, которые пытались совершить самоубийство и, так сказать, преуспели, и в четыре раза больше людей, по словам специалистов, возвращают к жизни в машине «скорой помощи» и в реанимационной палате больницы. Таким образом, около ста тысяч человек ежегодно порываются покончить счёты с жизнью.

Даже если взять только число погибших за год, двадцать три тысячи сто четыре человека, — это уже огромная цифра. Количество ежегодно погибающих в транспортных происшествиях составляет сейчас около десяти тысяч человек, иногда чуть больше, иногда несколько меньше. Таким образом, оказывается, что от самоубийств мы теряем огромное количество людей, в два-три раза больше, чем от аварий на транспорте.

Количество погибающих на дорогах, десять тысяч жертв, мы воспринимаем как большую трагедию. Поэтому давно уже возникло выражение «транспортная война». В правительственных и иных высших инстанциях часто говорится о необходимости принятия особых мер против «транспортной войны».

Но если мы называем «транспортной войной» то, что в стране ежегодно погибают под колёсами около десяти тысяч человек, то как назвать войну, в которой гибнут ежегодно в два-три раза больше людей, накладывающих на себя руки? Для меня это острая и животрепещущая проблема.

До сих пор общим было весьма мрачное представление о самоубийцах: бедняки с мизерными заработками, дряхлые старики, страдающие тяжкими недугами люди или те, кто потерпел неудачу в бизнесе, — в голову приходят самые разные причины, но далеко не всегда подобные предположения верны.

Особенно в последнее время, когда растёт количество самоубийств среди молодёжи и детей, хочется спросить: что же будет дальше? Я считаю, что это серьёзнейшая проблема.

К тому же когда за год погибает двадцать три тысячи человек, за десятилетие — двести тридцать тысяч человек, а за два десятилетия — четыреста шестьдесят тысяч человек и такое количество жизней мы теряем в мирные и сытные времена, то разве это в своём роде не война? Можно сказать, что в мирную эпоху перед нашими глазами разворачивается какая-то «гражданская война в сердцах». По крайней мере, так мне думается.

Гражданской называют войну, которая ведётся между гражданами одной страны внутри её пределов. По-английски это будет «civil war».

В качестве примера гражданской войны, которая нередко оказывается перед нашими глазами и о которой мы часто слышим в новостях, приведу беспорядки в Северной Ирландии, продолжающиеся с шестидесятых годов прошлого века. Военизированная организация ИРА (Ирландская Республиканская Армия), ставящая своей целью отделение Северной Ирландии от Великобритании, снова и снова устраивает нападения и террористические акты против британской армии и правительства. Поскольку в основе всего этого лежит противостояние католиков и протестантов, даже теперь, несмотря на заключённое соглашение об остановке военных действий, то и дело в разных местах поднимается тревога по поводу заложенной бомбы.

Эта гражданская война, начавшись в шестидесятые, длится вот уже тридцать лет, и в ней погибло помимо военных около пяти тысяч мирных жителей. Узнав об этом, я испытал смешанные чувства.

В такой известной, привлекающей внимание всего мира гражданской войне, где друг другу противостоят военные подразделения, за тридцать лет жертвами пали пять тысяч мирных жителей. И в это же самое время в нашей мирной стране, где не пролетает ни единой пули, не падает ни единой бомбы, где столько ярких праздников, спортивных состязаний, за один год двадцать три тысячи человек становятся жертвами «войны в сердцах». Что мы должны об этом думать?

Хоть мы считаем, что живём сейчас в мирное время, это большая ошибка, на самом деле вокруг нас, похоже, разворачивается жестокое сражение. Это невидимая война, она остаётся в тени, но разве не будет справедливым сказать, что мы живём в условиях «гражданской войны в сердцах»? Меня не оставляет ощущение, что это должно хотя бы раз прийти в голову каждому из живущих в наш мирный век.

ВСЯКИЙ, КТО ЖАЛЕЕТ СЕБЯ, ЖАЛЕЕТ И ДРУГИХ.

И вот что я ещё думаю. Может быть, где-то в глубине существует связь между самоубийством и отсутствием веры в ценность собственной жизни? Разве наше общество в целом не утеряло непосредственного ощущения ценности и незаменимости каждой жизни, преклонения перед жизнью как она есть, со всеми её сложностями и тяготами? Если бы каждый осознавал свою жизнь как драгоценную и неповторимую, то не смог бы так легко с ней расстаться, даже столкнувшись с горем. Но то, что в наше время совершается такое количество самоубийств, свидетельствует, на мой взгляд, о слишком лёгком отношении к жизни.

Без конца совершающиеся вокруг нас в последнее время убийства с особой жестокостью, нападения на прохожих, в которых случайные люди гибнут ни за что, вызывают множество острых дискуссий о причинах и условиях этого зла.

Про себя я по этому поводу думаю, что, возможно, за пятьдесят лет, прошедших после войны, как-то вдруг оказалось утраченным чувство физической реальности жизни, той жизни, которую можно почувствовать на ощупь, на вес.

Ну, а ещё более серьёзной проблемой, о которой следует задуматься, является, на мой взгляд, неразрывная связь между вредом, который люди наносят себе, то есть саморазрушительным отношением к собственной жизни, и ущербом, наносимым окружающим, покушением на чужие жизни.

Философ Мамфорд[21] говорит, что человек, не испытывающий любви к себе, не может любить других. Люди, ненавидящие себя, ненавидят и других. Презирающие себя недооценивают других. Поэтому он считает, что человеку ничего иного не остаётся, как начать с нарциссической любви к себе самому, каким бы детским ни казалось это чувство.

Исходя из этих рассуждений, кто не ощущает весомости собственной жизни, кто не может воспринимать свою личность иначе, как незаметную и малозначительную, тот не дорожит и жизнями окружающих людей. Получается, что у него нет устойчивого иммунитета против нанесения телесных повреждений ни себе, ни другим, — разве не так?

Может быть, это прозвучит чересчур смело и покажется упрощением, но, по сути, саморазрушительные действия совершенно идентичны действиям, причиняющим ущерб здоровью и жизни других. Причина и того и другого в отсутствии понимания ценности человеческой жизни. Люди, которые не могут дорожить собственной жизнью, ни во что не ставят и чужую. Те, для кого собственная жизнь ничего не значит, не придают значения и чужой жизни. Если выразиться ещё откровеннее, самоубийство и убийство — две стороны одной медали и, может быть, времена, когда велико количество суицидов, следует признать временами, когда много убивают.

Я думаю, в течение ближайших лет количество самоубийств будет стремительно расти, а в будущем вырастет и количество покушений на чужую жизнь. Из уст писателя такое предположение звучит очень жёстко и беспощадно, но я не могу избавиться от ощущения, что так и будет.

Мы нуждаемся в том, чтобы каким-то образом вернуть непосредственное чувство полновесности собственной жизни. Если этого не случится, если, пытаясь сократить количество повседневно совершаемых преступлений, мы будем рассуждать лишь о школьном образовании, семье, системе социального обеспечения и прочих подобных вещах, всё будет напрасно.

Что же нужно для того, чтобы дорожить жизнью, чтобы ощущать ценность собственного существования, — что для этого требуется? Вот уж поистине вопрос вопросов. Слова о том, что надо попытаться пробудить в себе уважение к жизни, что надо испытывать благодарность и относиться к жизни как к дару, всего лишь сотрясают пустоту, хоть и очень хорошо звучат.

Так что же всё-таки делать? Признаться откровенно, я и сам в недоумении. Но только свою жизнь я никак не могу ощущать как что-то малозначительное. После того как я во время разгрома Японии на материке выбрался из самого пекла, мне по-всякому приходилось жить в последующие послевоенные пятьдесят лет, и вот я дожил до сего дня. Моя жизнь оказалась сохранённой ценой других жизней. У нас была семья из семи человек, а теперь остались только двое — я и моя младшая сестра.

Всякий раз, когда я вспоминаю членов своей семьи и родственников, которые лишились жизни во время эвакуации с материка после поражения Японии в войне, я не могу не чувствовать, что сам живу ценой этих утраченных жизней. А ещё я думаю о том, что должен относиться к себе хоть немного бережнее хотя бы ради них, ушедших из жизни.

ФИНАЛЬНАЯ СЦЕНА ПЕРЕД ИСЧЕЗНОВЕНИЕМ ИЗ ЭТОГО МИРА.

Итак, почему ценность собственной и чужой жизни перестала ощущаться людьми? Этому есть очень простое объяснение: во-первых, мы реже стали сталкиваться с ситуацией смерти, иначе говоря, у нас стало меньше поводов соприкоснуться со смертью, отчётливо наблюдать её. Я думаю, в этом и коренится одна из причин потери ощущения реальности смерти.

Часто молодые люди, которые едут путешествовать в такие страны, как Индия, возвращаются полными разнообразных и неизгладимых впечатлений. Среди самых потрясающих — открытие того, что в Индии смерть на виду, она является частью повседневности, не прячется.

Это трупы людей, сжигаемые на берегу больших рек. Это люди, умершие прямо на улице, которые остаются лежать там, где их настигла смерть. Смерть в том или ином виде соседствует с повседневным существованием живых людей, она обнажена, неприкрыта, и именно этот факт потрясает многих, побывавших в Индии.

Это побуждает нас вновь задуматься о том, до какой степени в нашем обществе смерть скрыта от глаз и существует только лишь как абстракция.

Люди умирают. Перестают дышать. После этого остаётся бездыханное мёртвое тело. Этот факт общество старается по возможности сокрыть. Тенденция к этому особенно усилилась за пятьдесят послевоенных лет, и именно в этой связи, по-моему, следует расценивать потрясение побывавших в Индии.

Незадолго до поражения, в марте 1945 года, был большой налёт и бомбёжка Токио, жертвами которой в одну только ночь стало огромное, невообразимое количество людей. Я думаю, что у тех, кто своими глазами видел эти жертвы, образ смерти на всю жизнь запечатлелся в сердце и никогда уже не исчезал.

Среди этого пейзажа, подобного картинам ада, мы, пошатываясь, поднялись на ноги и стали строить мирную, свободную, богатую страну. Если смотреть со стороны, получилось весьма удобное и чистое общество. А смерть тем временем потихонечку подчищали и приукрашивали, тому факту, что люди умирают, захоронению мёртвых тел придали лоск, и получившая характер абстракции смерть была упрятана туда, где она не попадалась бы нам на глаза.

В старину люди испускали дух у себя дома, в спальне или в гостиной, при этом часто их провожала вся семья, ещё с моим отцом и матерью было так.

Лежащая под одеялом бабушка или кто-то из родни, а вокруг семья, собравшаяся для последнего прощания, — раньше это было делом обычным. Из-под материнского рукава и дети глядели на то, как останавливается человеческая жизнь, а потом складывали ладони в молитве по усопшему.

Недавно знакомый рассказал историю, которая показалась мне удивительной. Один старик до последних дней продолжал работать, превозмогая боль и смягчая её всеми способами, но, осознав, что его жизни настал предел, три дня провёл в постели и в конце концов умер со словами благодарности, окружённый семьёй и друзьями.

И вот якобы кто-то из родных и друзей, пришедших принять его последний вздох, в момент его кончины невольно начал аплодировать. Эта история меня очень взволновала.

Аплодисменты, сопровождающие уход человека. Мне подумалось, что так умереть было бы прекрасно. Старик сумел умереть как следует, и люди вокруг были растроганы благородством его конца: он чудесно принял смерть, счастливый человек! Тут-то и раздались аплодисменты. Только вот обычно не умирают люди так.

Рассказ о смерти бабушки моего друга тоже мне очень понравился, это действительно смешная история. Умерла старушка, врач удостоверился, что дыхания нет, посмотрел зрачки и объявил семье: «Скончалась». Раз так, надо усопшему поднести «последний глоток воды», и родственники стали готовиться к этому обряду.

Мне тоже приходилось в нём участвовать. Когда умерла моя мать, мы налили в маленькое блюдечко воду, намочили комок ваты и, держа её палочками для еды, все по очереди, начиная с отца и кончая детьми, слегка смачивали губы матери. Я думаю, что эго и был упрощённый вариант обряда «последнего глотка воды».

Но вернёмся к той старушке. Когда врач объявил о её кончине, кто-то из родных произнёс: «Последний глоток воды! Где же вата?» — и семья стала обсуждать, где бы она могла лежать. И тогда лежащая на смертном одре бабушка, которая и дышать бы не должна, раз врач её признал умершей, не раскрывая глаз, тихонько вымолвила: «В комоде, третий ящик слева».

Представляю себе, как все были поражены. Я думаю, что это наверняка была старушка с сильным характером, из тех, что все привыкли делать самостоятельно, но она же вроде бы была уже мертва и вдруг пробормотала: «В комоде, третий ящик слева».

Все наверняка ушам своим не поверили. Но старушка сказала только это и навек испустила дух. Домашние кинулись к комоду, проверили третий ящик слева, и там действительно лежала вата. В этой семье до сих пор бесконечно рассказывают эту согревающую их сердца историю — как бабушка до последнего вздоха давала указания домашним.

Смешно, конечно, но каждый раз, когда слышишь рассказ, этот эпизод трогает сердце.

Такие умиротворительные расставания навек в последнее время не часто встречаются. Во-первых, в действительности нам приходится встречать смерть членов семьи, родственников и близких в больнице, под наблюдением врачей. Глядя на то, как на мониторе кардиографа мерцает прямая линия, мы слышим от врача: «Скончался». Или у себя дома дети по телефону узнают о смерти родителей. Вот так мы теперь стали встречаться со смертью.

Мы не можем наблюдать ни тех счастливых, которые тихо отходят в мир иной, ни бередящее душу зрелище предсмертных мук и тяжёлой агонии. Мы живём, не видя своими глазами, как люди умирают, не чувствуя кожей атмосферу смерти, и чем дальше, тем больше, по-моему, эта тенденция будет крепнуть.

ЧЕЛОВЕК НЕ УМИРАЕТ, А ДВИЖЕТСЯ К СМЕРТИ.

Японский парламент принял решение, что смерть мозга означает смерть человека, и в спешном порядке родился закон о пересадке органов.

Тем самым, пусть и при соблюдении жёстких условий, официально стало возможным пересаживать человеческие органы из тела, если зафиксирована смерть мозга.

Теперь уже все признают, что высшим органом и для тела, и для духа является головной мозг.

В конце концов нам стало ясно, что не только мыслительные способности, но и чувства: радость, грусть, желания, мечты — всё, что считается «слишком человеческим», является результатом деятельности мозга.

К тому же в международной практике также обычно признают, что смерть наступает со смертью головного мозга. Но при всём том я не могу задавить в своём сердце сомнение: а не является ли всё это чересчур наукообразным?

Люди ведь живут не только по науке. А если следовать этой логике, то у человека с умершим мозгом, пусть даже другие части его организма живы, можно вынуть внутренние органы, лишь бы только имелось на то согласие его самого или его родственников. Я опасаюсь, что в действительности такой ход мысли очень сильно действует на людей, в том числе на молодёжь и на детей.

Недавно я прочёл в газете одно читательское письмо и подумал: «Ну вот, так и есть!» Письмо было от женщины средних лет, и вот какого содержания.

Недавно эта женщина с детьми пошла в магазин кулинарии. Там якобы есть замечательный мастер разделывать живность. И вот он вынул из садка одну рыбу, мигом срезал у неё половину, как делают для сырых рыбных закусок, а оставшуюся половину бросил обратно в воду. И рыба, из которой торчал и белые кости и половина которой была уже красиво напластована Для еды, зашевелила плавниками и поплыла. «Видите, плывёт! Какова живучесть!» — Приговаривая так, рыбник срезал половину у ещё одной рыбины и тоже пустил плавать, мол, чтоб первой не скучно было. Глядя, как в садке плавают две рыбы со срезанными боками, дети скривились, мол, рыбкам больно. Читательница пишет, что ей неприятно было оказаться в магазине перед подобным зрелищем вместе с детьми.

Когда я прочёл эту заметку, то подумал про операции по пересадке органов. Когда размышляешь о том, что при смерти мозга другие клетки тела всё ещё живы, а борода и ногти продолжают расти, то, пусть даже умом понимаешь, что все, именуемое сердцем или душой человека, находится в мозгу, всё равно сомневаешься: да неужели так и есть? Ведь издавна у людей были иные представления о смерти.

Часто употребляются выражения вроде «в животе ёкнуло» или «в груди заболело». Ведь на самом деле то, что мы называем чувствами, или душой, находится не только в голове, но даже в кончиках пальцев — есть и такое мнение.

У очень мной любимого художника Бена Шана[22] есть один эскиз, на котором изображена правая рука от запястья и ниже, а в руке авторучка, и к этому надпись: «То самое мгновение, когда рождается поэтическая строфа». Вот и получается, что, хотя создание стихов считают обычно делом человеческого ума, мозга, художник Бен Шан чувствовал, что написать картину или стихотворение не означает просто послать сигнал от головного мозга периферийным органам, на самом деле создаёт человеческая рука, пальцы.

Мы ведь ощущаем, что в каждом волоске, в каждом пальце на ногах таится своя особая жизнь. Поэтому невозможно не усомниться в таком взгляде на смерть человека, который приравнивает её к смерти мозга.

Тем более когда речь идёт о проблеме пересадки органов, потому что всем ясно: органы живут, если изъяты из всё ещё живого тела. И если, к примеру, это вы ожидаете, чтобы вам пересадили органы, то, когда сообщат: «Вам повезло, органы совсем свежие, как раз подходят для вас», вы искренне обрадуетесь, но при этом разве будут ваши переживания однозначны?

Получение новых органов для пересадки означает, что оборвалась чья-то жизнь, возрождение к жизни одного организма происходит непосредственно после и на основе гибели другого — думаю, тут не избежать какого-то внутреннего психологического конфликта.

Смерть человека наступает со смертью мозга, и, после того как врач это констатировал, какой бы ущерб ни причиняли телу, — оно уже считается всего лишь вещью, мёртвой вещью. Общество приняло такой взгляд, и чем дальше оно в этом зайдёт, тем меньше люди будут ощущать ценность человеческой жизни и испытывать перед ней благоговение — так мне кажется.

Когда мы рождаемся на свет, это происходит после того, как мы «десять лун и десять дней» созревали в утробе матери. Это так в старину говорили: «Десять лун и десять дней». С криком вступая в эту жизнь, мы впервые вдыхаем воздух через лёгкие. Этот миг и есть дата нашего рождения — день, месяц, год. С этого дня мы считаемся родившимися на свет. Мы уже родились, но в течение девяти месяцев и нескольких дней (если отсчитывать время от дня рождения назад) мы доводили до конца процесс нашего рождения.

Когда у человека останавливается дыхание, расширяются зрачки, останавливается сердце — наступает смерть. Или смерть констатируют после смерти мозга. И неужели с этого момента человек мёртв? Когда я думаю об этом, мне приходит на ум, что раз уж для рождения человеку требуется девять месяцев, то и чтобы умереть, наверно, тоже месяцев девять-то нужно? Это очень ненаучный взгляд, но не думать так я не могу.

Даже когда человек уже умер, остаётся, что называется, память о нём, ощущение его присутствия, которое плотно окутывает членов семьи и близких.

Я тоже рано потерял своего младшего брата, и, спустя неделю или десять дней после его смерти, всякий раз, когда раздавался телефонный звонок, мне чудилось, что звонит брат и что он говорит со мной в своей обычной манере. А если вдруг открывалась дверь, я сразу понимал: это он вошёл. «Ах да, он же умер, его больше нет», — говорил я себе и горько улыбался. Потребовалось около полугода, чтобы эти галлюцинации прекратились.

После того как человек умирает, устраивают поминки, затем церемонию седьмого дня, сорок девятого дня, вечер памяти, и так, раз за разом, понемногу удаётся место усопшего в обществе и память о нём препроводить в мир мёртвых.

Люди живут не только в своей телесной оболочке, они живут в воспоминаниях, в чувствах, которые к ним испытывают другие люди. И для того чтобы процесс умирания человека завершился, требуется не меньше девяти месяцев или даже год. Таково моё непросвещённое мнение.

Но когда смерть воспринимают не с гуманной точки зрения, а только с научной, с биологической, и соответствующим образом относятся к мёртвым, то разве не связано это на каком-то глубинном уровне со всевозможными преступлениями? Я не могу не думать об этом, размышляя о девальвации ценности человеческой жизни.

Люди движутся к смерти. Не просто умирают, а отходят к миру мёртвых. Так я думаю. Когда человек перестаёт самостоятельно дышать и когда соблюдён ещё ряд определённых условий, констатируют смерть мозга, но смерть мозга — ведь это ещё не законченное умирание. Я думаю, что, как и процесс рождения на свет, процесс отхождения ко смерти требует приблизительно девяти месяцев или около года. А мы за это время постепенно провожаем уходящего и отпускаем от себя уже как мёртвого человека. Так завершается процесс умирания, и мы в душе как бы принимаем эту смерть, а подготовив себя и успокоившись, обретаем силы, чтобы вспоминать ушедшего с теплотой и нежностью — настаёт и такое время.

Смерть человека входит и в воспоминания, и в сердца, и в отношения между людьми, и в семейные предания. А смерть в медицинском смысле — это ещё не смерть. Вот это я хотел сказать, пусть даже у меня получилось не очень убедительно. Впрочем, дальше я ещё продолжу эту тему.

НЕВИДИМАЯ СИЛА, ПОДДЕРЖИВАЮЩАЯ НАШУ ЖИЗНЬ.

Как вернуть непосредственность чувства, что живёшь на свете, и в какие моменты можно ощутить ценность жизни — вопросы эти очень серьёзны.

Иногда человек вдруг задаётся вопросом: а правильно ли я живу?

Когда всё идёт хорошо, об этом особенно не задумываются, а вот если что-то заболит, или на работе не всё получается, как хотелось бы, или с близкими людьми не сложились отношения, человека парализует внезапная мысль: «В чём смысл и ценность жизни?».

Недавно меня поразило одно открытие: уже то, что человек живёт, — великий подвиг.

Я стал сомневаться в правильности той шкалы ценностей, которая во мне существовала до сих пор, когда методом сложения и вычитания я подсчитывал, насколько то или иное лицо преуспело в умении сотрудничать, проявлять усердие, каковы были достигнутые успехи, и затем жизнь человека квалифицировалась как успешная, удовлетворительная или пропащая, никчёмная.

Любая из жизней человеческих единственна и неповторима, разве допустимо тут распределение по категориям качества: «сосна», «бамбук», «слива»…[23] Большая ошибка!

Конечно, прекрасно для человека, если он и справедлив, и отважен, и любовь у него есть, и власть, и все силы свои он отдаёт людям, миру. Когда он получает славу, богатство, общественное положение, когда совершает великое научное открытие, с успехом возвращается из большой экспедиции, и все аплодируют ему, встречают как героя, — это замечательно, но всё это никак не связано с ценностью человеческой личности. Вот такие крамольные мысли стали постепенно мною овладевать.

В последнее время я стал видеть, что называется, «ценность» человека в том, что он просто живёт: родился, жил, дожил до сего дня. Вот это самое главное, а итоги — то, чего достиг каждый из ныне живущих, можно считать делом второстепенным. Так мне теперь кажется.

Когда станешь пристально вглядываться в то, как устроено человеческое тело, как устроено сердце, как устроена душа, то никак не сможешь удержаться от изумления: неужели есть какие-то загадочные силы, которые поддерживают жизнь человека? Причём не только одного человека, но и жизнь растений и всех живых существ!

Мы, млекопитающие, в течение жизни можем сделать пятьсот миллионов вдохов и выдохов, об этом я прочёл в книге «Время слона и время мыши». Автор Мотокава Тацуо — учёный-биолог. Исчерпав свой потенциал в пятьсот миллионов вдохов, все млекопитающие — мышь, слон, человек — заканчивают жизнь. И, даже понимая это, мы всё равно изо дня в день продолжаем жить, так просто от жизни не отказываемся.

Я расскажу вам про повод, натолкнувший меня на мысль о том, какое огромное значение имеет уже сам факт нашего существования. В своих эссе я раньше уже писал об этом, речь идёт об очень интересном опыте, поставленном профессором биологии Диттмером в университете штата Айова в США.

Опыт состоял в том, что в прямоугольный ящик с площадью дна 30х30 см и высотой 56 см насыпали песок и поместили туда один росток ржи. Несколько месяцев его поливали и растили. За четыре месяца в ограниченном пространстве ящика с песком вырос длинный тонкий колос. По понятным причинам колос был более блёклым, чем обычно, принёс менее обычного зёрен и вообще был довольно чахлым. Затем ящик разобрали, с корней очистили песок и подсчитали, какой длины корневая система развилась для поддержания жизни этого чахлого ржаного колоса в деревянном ящике с песком, площадь дна которого составила 30х30 см, а высота — 56 см.

Видимые глазу корни измерили, и результаты сложили. Кроме того, покрывающие корни многочисленные волоски, которые простым глазом не видны, исследовали под увеличительным стеклом, длину их также подсчитали и приплюсовали.

Таким образом, стала ясна цифра, отражающая длину корне вой системы, которая разветвилась в ящике с дном площадью 30х30 см и высотой 56 см для поддержания жизни слабого ростка ржи в течение нескольких месяцев. Взглянув на эту цифру, я не поверил своим глазам. Заподозрил даже, что в книге опечатка.

Подумать только, длина всех корней, сложенных вместе, составила одиннадцать тысяч двести километров! Одиннадцать тысяч двести километров — это же в полтора раза длиннее Транссибирской магистрали!

Один колосок несколько месяцев изо всех сил цепляется за жизнь. Для этого он до предела заполняет ящик с песком сетью мельчайших корешков, общая длина которых одиннадцать тысяч двести километров. Изо дня в день он без устали впитывает воду, калий, азот, суперфосфат и другие питательные вещества, и благодаря этому обеспечивается жизнь одного чахлого злакового растения. Вот каким грандиозным проектом является на самом деле поддержание жизни!

А поскольку это так, язык не повернётся упрекать и критиковать выросший в ящике блёклый слабый колос, принёсший жалкие плоды, мол, что же ты не вырос повыше, что так мало зёрен на тебе созрело, отчего не сияешь золотистым цветом? Корешкам ржаного колоса хочется петь одни лишь дифирамбы: вы славно постарались, что так разрослись, вы сумели поддержать жизнь растения!

Мы, люди, по сравнению с этим ржаным колосом и по росту, и по весу в тысячи, десятки, а может быть, и сотни тысяч раз крупнее. И точно так же, как ржаному колосу, нам для жизни нужно очень многое. Нужен солнечный свет, нужен воздух, нужна вода, тепло, а ещё мы используем нефть и многое другое. И, кроме того, мы поддерживаем наше существование, употребляя в пищу живые существа, которые гораздо слабее нас, питаемся мясом животных.

При этом мы, люди, существуем не только в биологическом смысле, но и в духовном, нам нужна и пища духовная. Нам нужна любовь. Нам нужна жизненная цель. Нам нужна дружба. Нам нужна радость труда. Нам нужно чувство семейного единения.

Я действительно думаю, что восхищения достоин даже проживший всего лишь неделю после рождения. А потом он проживёт ещё десять месяцев, три года, десять лет, наконец, двадцать лет… Какая же непостижимо могущественная сила должна исподволь нас поддерживать, чтобы мы жили! Как же старается наш организм, чтобы существовать!

Взять, к примеру, только одну лишь работу иммунитета. Пока мы развлекаемся, спим, отдыхаем, в нашем теле идёт бесконечное сражение на микроуровне, направленное против проникших в организм бактерий, вирусов и прочих «чужаков», и ведь эта система охраны нашего здоровья работает день и ночь! Снабжение тела кислородом, пищей, ток крови, деятельность лимфатических узлов — из этого складывается только физическое существование организма, и ради него в нашем маленьком теле протекает в миллион раз больше процессов, чем мы осознаём. И мы живём день, десять дней, десять лет…

Однако, несмотря на все мечты, страсти, творческие замыслы и профессиональные навыки, которыми мы обладаем, как бы мы ни старались прожить нашу жизнь ради людей и ради всего мира, отпущенный нам век не превышает восьмидесяти пяти, ну пусть ста десяти лет. За это время мы стареем, болеем и неизбежно умираем. Мы рождаемся на свет с этим заранее определённым условием.

Литературный критик Кобаяси Хидэо[24] когда-то давно, я слышал, назвал человека странником, который с момента первого крика при рождении начинает свой путь к могиле, всю жизнь приближаясь к ней шаг за шагом. Можно сказать и так. И хотя конец пути известен, мы всё равно не отчаиваемся и продолжаем жить. Когда я думаю об этом, то не могу не признать, что прожить жизнь — уже само по себе составляет для человека огромный труд и свершение.

И поскольку это так, какой смысл сравнивать себя с другими, испытывать комплексы по поводу своей жизни или, наоборот, чувство превосходства?

Предположим, какой-то человек более других одарён энергией или талантом. К примеру, люди, подобные бейсболисту Итиро,[25] одарены замечательными двигательными рефлексами. Или есть ещё математические гении. Бывают люди с неуёмной энергией и отвагой. Бывают творцы и мастера, а есть люди с сильной волей. Такие люди совершают большие дела, добиваются результатов и получают в награду аплодисменты остальных. Но сами они не должны по этому поводу испытывать гордость. Скорее, им пристало скромно благодарить судьбу за то, что жизненной энергии и удачи им досталось больше, чем другим. А нам ни к чему завидовать таким людям.

По-моему, даже если человек за всю жизнь ничего не сделал и прожил как во сне, или это так со стороны кажется, на самом деле всё равно его жизнь протекала в непрерывной упорной борьбе.

Я считаю, что, пусть даже человек потерпел крах в своём деле или скатился до преступления и проводит дни за тюремными стенами, это не имеет отношения к ценности жизни, жизнь всегда достойна уважения.

А ещё я думаю в связи с этим, что любой, удостоенный жизни в этом мире, пусть даже злодей, своим существованием исполняет какую-то роль.

«Вся жизнь — театр, а люди в нём актёры» — это сказал Шекспир. На сцене есть добрые люди, но есть и неисправимые злодеи. Есть верные и честные, а есть предатели.

Мне в связи с этим приходит в голову история Христа и Иуды. У меня о христианской религии знания весьма поверхностные, поэтому, возможно, что-то я понимаю неверно. Но всё же хочу поведать здесь о том, что затронуло моё сердце.

Христианский Бог считается создателем всего сущего, всемогущим владыкой. Если принять, что история человечества развивается по божественному промыслу и плану, то египетское рабство народа израильского, появление Моисея и побег через Красное море были предначертаны и необходимы. Продолжением этих событий явилось рождение окончательного спасителя человечества, Христа, а также его смерть на кресте.

Я не раз задумывался: а разве для того, чтобы распятие и смерть Христа осуществились, не были необходимы сначала двенадцать апостолов, а потом один из них, искушённый в делах житейских человек по имени Иуда?

Таким образом, если бы человек по имени Иуда не продал тогдашним властям за тридцать сребреников того, кому прежде поклонялся как учителю, путь Христа к его миссии спасителя был бы закрыт — так ведь? И тогда приходишь к мысли, что, если выразиться неортодоксально, в пьесе о рождении спасителя Христа вспомогательную роль играл не кто иной, как Иуда Искариот.

Заканчивая жизнь в безвестности, стоит ли раскаиваться, что прожил век, ничего не совершив? Ценность человека в том, что он жил. Конечно, важно и то, как именно жил, но об этом следует думать во вторую и в третью очередь. Уже самим своим существованием человек совершает великое дело. Мы, пережившие хаос послевоенного времени, теперь словно заново осознаём это.

Некоторое время назад в Иокогаме совершена была серия отвратительных преступлений, которым нет названия: на бездомных людей, так называемых бомжей, нападали подростки, мальчишки и девчонки.

Иокогама — портовый город, там много докеров и грузчиков, есть и те, кто издалека приезжает на заработки. Когда эти люди заболевают или получают травмы, они бродят по городу и собирают картонные коробки, чтобы потом ночевать в них в подземных переходах. В дневное время они разводят в парках костры и пьют сакэ. И вот эти жертвы бурного экономического роста Японии, беспомощные, слабые люди, на чьём несчастье строится общественное благополучие, стали подвергаться нападениям со стороны верящих в своё будущее мальчиков и девочек.

В них стреляли из духового ружья, их давили мотоциклом, им бросали на живот огромные бетонные глыбы. Неспособных к сопротивлению стариков запихивали в мусорные ящики, сталкивали с лестницы, а потом хлопали в ладоши и радовались. В результате всего этого двое бродяг погибло, тридцать с лишним человек получили ранения. Население было потрясено, а когда полиция приступила к расследованию, оказалось, что за несколько лет произошло больше двухсот подобных инцидентов. Разумеется, для всех нас это был шок.

Но ещё большим шоком стало то, как подростки объясняли своё поведение и как все они поначалу одинаково реагировали, когда их пытались образумить и допытаться о причинах. Все до одного заявляли: «Эти типы не хотят работать. Они не способны трудиться. Поэтому для общества они совершенно бесполезны. Но они нищие и грязные, они загрязняют наш город».

Подростки совершенно не осознавали, что совершили что-то ужасное, наоборот, они рассуждали так, словно они — помощники городского санитарного управления.

«Да что же это происходит?» — сокрушался по этому поводу один потрясённый школьный учитель. Но я думаю, что, если снять поверхностные напластования, нам не останется ничего другого, как признать, что в сердцах детей отпечаталось то, как мы обычно относимся к людям. Ведь мы разделяем людей на категории успешных, хороших, неплохих, средних, никчёмных — и таким образом неосознанно определяем ценность человеческой жизни по надписи на визитке, по одежде, по делам, по благосостоянию.

ЖИТЬ, ОЩУЩАЯ УПРУГОСТЬ ЖИВОЙ ЖИЗНИ.

Люди, полезные для общества, — это замечательные люди. Бесполезным для общества людям нет причины жить. Вот такая философия. А если принять во внимание принятый в наш век обычай прославлять лишь сильных, знаменитых и богатых, то снова бросается в глаза, что преступления последнего времени в большинстве своём направлены против слабых, социально незащищённых людей.

В Осаке тоже был случай, когда бездомного старика столкнули в канал Дотомбори и он погиб. Мы должны наконец всерьёз осознать, что в обществе постепенно нарастает тенденция к насилию против слабейших его членов.

Наше поколение воспитано так, что мы всерьёз относились к требованию «совершить что-либо», ведь мы восприняли, пусть и не вполне буквально, укоренившееся после революции Мэйдзи понимание жизненного успеха: человек должен стараться, всего себя отдавать людям и обществу и, наконец, прославить своё имя.

Однако теперь, когда я заново об этом размышляю, мне иногда кажется, что можно и ничего не совершать, это уж как выйдет, а вот в том, что ты родился человеком и человеком умрёшь, — истинная ценность жизни.

Человек рождается на свет, живёт — он живой! Вот в этом и есть его самая большая ценность. Мне иногда кажется, что, если бы мы сумели это постичь и передали нашим детям, таких преступлений, как нападения на бездомных стариков в Иокогаме, не случилось бы.

Я вот уже десять лет имею возможность слушать, как рассказывает о философии Лао-цзы и Чжуан-цзы прославленный во всём мире специалист по даосскому учению Фукунага Кодзи. Однажды господин Фукунага объяснил, как даосизм толкует феномен жизни.

В этом мире есть нечто великое, заключающее в себе мириады вещей во Вселенной. Оно испускает энергию «ки», которая перетекает в человека. Это и есть «жизнь». Эта энергия, которую ещё называют законом «дао», содержится не только в человеке, но во всём сущем. В насекомых, в злаках, черепице, даже в фекалиях.

К тому же в круговращении энергии «ки» и в законе «дао» нет ни красивого, ни безобразного, ни хорошего, ни плохого. Всё следует видеть таким, как есть. Именно в хаосе, каким он предстаёт, можно увидеть истинный облик жизни.

И ещё учитель сказал: чем любить мёртвый порядок — лучше любить живой беспорядок, в нём и есть жизнь.

Вот здесь, по-моему, содержится подсказка, как вернуть непосредственное ощущение жизни. Вглядеться в себя такого, как есть, в то мутное, ярко-алое, что в нас намешано, — и примириться, принять. А потом попытаться отдать себя во власть потока жизни, который исходит из бескрайнего космоса и течёт через наше тело. Совсем как капля великой реки. Только живя так, мы сможем восполнить истаявшие жизненные силы — разве я не прав?

Дальше жить будет не легче, думаю, что нас ждут очень тяжёлые времена. Но всё равно приходится жить. Как бы ни было тяжело и горько, надо жить в этом мире и дорожить своей жизнью. Помнить о том, что уже в этом и есть смысл, жить, подобно ржаному колосу, разветвляя по всей Вселенной невидимые корни. Я снова и снова возвращаюсь к одному — давайте ценить то, что мы существуем на свете.

ТАК ЛИ, ИНАЧЕ ЛИ — ВЫБОР НЕ В ЭТОМ.

«Что творится! Чудеса!» — до последнего времени все без конца повторяли это по всякому поводу. Но сейчас, что бы ни случилось, люди только вздыхают и тихо сидят съёжившись и втянув голову в плечи, словно бурю пережидают.

Может быть, человечество уже примирилось с тем, что дальше мир будет меняться только к худшему?

Действительно, мы на пороге двадцать первого века, и больше того, на исходе тысячелетия, на переломе эпох, какой бывает лишь раз в тысячу лет. И каждый день где-то на земле случаются потрясающие и выходящие за рамки человеческого воображения события. Люди осознали, что в наше время очень трудно стало даже просто инстинктивно полагаться на завтрашний день.

С тех пор как в экономике забрезжил конец эпохи «пузыря», я в глубине души стал остро ощущать какую-то утрату цели, тревогу и, решив попытаться самостоятельно обдумать вопрос, что значит жить, написал эссе под названием «Подсказки для жизни».

И пока я до сего дня колебался и терзал себя, обдумывая, так ли надо жить или иначе, — я вдруг почувствовал, что речь не идёт об альтернативе «или-или», что, может быть, больше подходит всеобъемлющее «и так, и иначе», с ним жить будет легче?

Датский философ XIX века Кьеркегор известен своей работой с оригинальным названием «Или-или». Об этой работе написано даже в школьном учебнике по обществоведению, так что, может быть, кто-то и помнит. Моя интерпретация, должно быть, весьма неглубока, но, насколько я понял, автор приходит к выводу, что для достижения полноты жизни личность должна исполнить свою уникальную жизненную миссию и совершить выбор: «или-или».

Я помню, что и сам тоже неосознанно всегда ставил себя перед выбором: «или-или». Но выбор «или-или» для таких, как я, от рождения ленивых и безответственных, очень мучителен. В конце концов, правильно ли одно принять, а другое исключить, отбросить?

И вот к чему я пришёл: а разве нельзя жить, не делая выбора между «так» и «иначе»? А что, если и одно, и другое принять как необходимое и важное для человека?

Где есть свет, там есть и тень, где плюс — там и минус. Если существует жизнь, то непременно существует и смерть. Разве суть человеческого существования не на пересечении этих крайних противоположностей?

Принимая и то, и это, примиряясь с возникшим в результате сумбуром и становясь от этого ещё более безответственным, чем прежде, я создаю расплывчатую неустойчивую зону, в которой нет резких «да» и «нет», но, может быть, это подстегнёт мои потухшие жизненные силы?

Пристально вглядываясь в прошлое, я осознал, что на всякое событие и явление у меня всегда было две противоположные точки зрения, мои ощущения всегда были, так сказать, амбивалентными.

Так и хочется упрекнуть себя: не в том ли причина, что ты просто безответственный, просто нерешительный и непостоянный по натуре, но в то же время я уверен, что это связано как-то и со временем, в которое я рос.

Я принадлежу к пограничному поколению, которое наполовину военное, наполовину послевоенное, поскольку родился в 1932 году. Если считать по эпохам правления, то это седьмой год Сёва.

Моё раннее детство пришлось на то время, когда до изголовья доносилось эхо шагов большой войны, к которой страна неуклонно приближалась, а в шестнадцатом году эры Сева началась Тихоокеанская война. В седьмом классе, только-только поступив в среднюю школу, я оказался перед лицом ошеломляющего факта поражения, потом была эвакуация с материка в Японию и жизненный старт среди послевоенного пепелища и чёрного рынка. Можно назвать эти события драматическими, ошибки не будет, но на самом деле пришлось столкнуться с такими бедами и пережить такой горький опыт, что словами не передать.

И всё же, когда я вдруг вспоминаю войну и всё, что с этим связано, у меня почему-то возникает очень странное чувство — чувство, что тогда я действительно жил.

Вот почему люди, помнящие первое десятилетие эры Сёва или войну, а также те, кто пережил послевоенные годы, когда рассказывают об этом, то хоть и твердят все как один, что время было тяжёлое, время было трагическое, но в голосе каждого ощущается сила, глаза блестят. Это поразительно, и это, конечно, означает, что у них есть ощущение полноты собственной жизни в то время.

Сейчас прошло уже полвека после окончания войны, и мы живём в эру правления Хэйсэй — «эпоху мира и совершенства». И тем не менее нельзя сказать, что всё моё существо наполняет ежеминутное и могучее чувство, что я живу на свете. Ну, если мне скажут на это, что просто-напросто я живу с прохладцей, без смысла и цели, так я о том как раз и говорю.

Перед войной, во время войны и после — попробуйте-ка в такие времена жить без смысла и цели! Во всяком случае, в напряжённой до предела атмосфере эпохи каждый человек становится частью судьбы чего-то большого — страны, нации. И если вы спросите, не вызывает ли неприятия само это слияние с другими в единое целое, то я считаю, что вовсе не обязательно.

Например, Такамура Котаро[26] и многие другие сурово критикуют свои слова и действия во время войны. Но задумаемся: неужели же во время войны японских литераторов, поэтов, композиторов, художников и всех людей сходных профессий принудительно и против воли втягивала в милитаристические акции армия и полиция? У меня такое ощущение, что нет.

Восьмого декабря 1941 года воздушные силы императорского флота внезапно атаковали Пёрл-Харбор. Когда по радио передали новости: «Сегодня, восьмого числа, на рассвете, воздушные силы императорского флота вступили в состояние войны с Великобританией и Соединёнными Штатами Америки», многие ли из писателей, поэтов, художников всем сердцем приняли это как тяжкое несчастье и сказали себе: «Произошло страшное, отныне начнутся чёрные дни»? Я думаю, что таких было немного.

Конечно, и такие тоже были. Даже в то время было немало интеллектуалов и деятелей культуры, которые находились в тюрьме на основании страшного закона — Закона о поддержании общественного порядка. Для таких людей, должно быть, неизъяснимо тяжело было чувствовать, как страна всё ближе подходит к мрачному этапу своей истории. С другой стороны, я думаю, что достаточно многие после заявления Главного штаба почувствовали, как закипает кровь и играют мышцы: «Настают новые времена!» — а иные литераторы облекли эти чувства в слова, принялись писать книги и слагать стихи.

По меньшей мере, во время войны люди жили, всегда имея перед глазами реальную угрозу жизни. Благодаря этому каждый остро чувствовал, что живёт. Я уверен, что это было именно так.

Сейчас, в мирное время, все мы разъединены. Каждый живёт сам по себе. Человек, не имеющий никаких связей с себе подобными, существует словно неодушевлённый предмет. Вот эту беду мы сейчас и почувствовали.

Возьмём, например, футбол, бейсбол, Олимпийские игры или даже ипподром — когда видишь людей, которые с жаром всему этому отдаются, понимаешь, что человек не может жить один, ему необходимо ощущать единение со многими другими.

Все вместе люди переживают во время спортивного матча или соревнования, и таким образом человек может не с двумя и не с тремя, а с сотней, тысячей, десятком тысяч посторонних разделить свои чувства, слиться воедино и ощутить — вот сейчас, здесь он существует. Может быть, болельщики ищут в спорте именно это лихорадочно-воодушевлённое состояние? Мне кажется, что это так.

Как бы хорошо ни был человек обеспечен, как бы ни был он здоров и удачлив, человек, живущий сам по себе, испытывает истинную муку. Он не может ощутить радость жизни. И вот тут к нему подкрадывается не то возбуждение, не то удовольствие, оттого что он, малая частица, может влиться в свою эпоху в самый решающий момент. По-моему, дело обстоит именно так.

Как мне кажется, опасность фашизма или национализма в этом и состоит Сколько бы ни говорилось, что это ошибочный путь, люди руководствуются в своих поступках не только рассудком. Не вещи, не идеи, не корысть, а то, что человек сливается с массой и пребывает в состоянии пылкого воодушевления, — кто однажды это испытал, тому никогда не приобрести иммунитета к этой болезни.

ОСТАВИВ ЗОЛОТОЙ ВЕК ДАЛЕКО ПОЗАДИ.

Когда я вспоминаю о войне и послевоенных годах, то думаю: «И как только удалось выжить в такое страшное время? Только бы эта трагедия не повторилась!» Но, с другой стороны, оглядываясь назад, я понимаю, что в то время, которое не назовёшь иначе, как годиной безмерного горя, жизнь моя была ярким горением, это определённо так. И где никак не учитывали такое моё самоощущение, так это в послевоенной демократизированной школе. Может, методы послевоенной демократизации образования были слишком прямолинейными? «Это была иллюзия, ошибка, дешёвый национализм» — так принято говорить, и всё же сегодня, пусть это может прозвучать как нечто ультрареакционное, я не могу побороть что-то вроде ностальгии по тому времени, когда моя жизнь так ярко горела.

После окончания войны я вернулся с материка в Японию и оказался в провинции на острове Кюсю. Как вернувшемуся с колонизированных территорий, мне пришлось хлебнуть горя. Но, если подумать, все японцы тогда переживали трудное время. К примеру, бедность была такая, что в школу ходили не в ботинках каких-нибудь, а в японских деревянных сандалиях гэта. В дождь и вовсе бегали до школы босиком. Но никто этого не стеснялся. Все вокруг ходили в деревянных сандалиях, а в дождь босиком, и никого это особенно не мучило. Ведь бедность, наверное, тяготит, когда ты один беден и этим выделяешься или когда окружающие чураются твоей бедности, а быть голодным, когда всем нечего есть, не так мучительно.

Когда вспоминаешь сейчас, то ни за что не хотел бы вернуться в то время. Однако нельзя не осознавать, что тогда я действительно жил и, по сравнению с сегодняшним, каждый день был каким-то ярким, осязаемым.

А после этого, в начале пятидесятых, я уехал с острова Кюсю в Токио, началась моя студенческая жизнь и бесконечные подработки, я даже на лекции толком ходить не мог — вот каким я был студентом. Но теперь и эти воспоминания греют мне сердце, и я думаю, что это было хорошее время.

О том, как относиться к торговле кровью, в последнее время часто спорят, но когда я не мог найти работу, то сдавал свою кровь за деньги и кое-как наскребал, чтобы в этот день поесть, случалось со мной и такое. Но когда я мысленно возвращаюсь к этим дням, которые влачил, продавая собственную кровь, то вспоминаются они не только как дни лишений, но как дни, брызжущие светом, полные чувства жизни.

Своей повести, посвящённой тем дням, когда я кормился, сдавая кровь, я дал название «Золотой век». Мне нарочно хотелось в названии отразить противоречивое чувство, возникающее у меня оттого, что жил я скудно, но каждый день был как из золота.

Постепенно я стал работать в журналистике, вечно сроки поджимали, носился туда-сюда. Я решил для себя, что если об этом времени буду писать, то, наверное, назову повесть «Бронзовый век». Позже я стал писать и в качестве литератора приобрёл некоторую скромную репутацию, выпустил много книг. Если бы я об этом времени захотел написать, то, наверное, назвал бы книгу «Каменный век», я даже думал об этом. Отчасти это всё шутка, и книги такой нет, но я действительно об этом размышлял. И то, что о самых тяжёлых, самых скудных и самых бесчеловечных днях своей жизни я написал в книге под названием «Золотой век», говорит, скорее всего, о том, что в моей душе те дни залиты ярким светом.

Для меня война и послевоенные годы даже спустя полвека неизменно связаны с моим тогдашним интересом к одной стране. Имя этой страны Россия. Главная причина, я думаю, в том, что перед самым концом войны мне пришлось сталкиваться с русскими, тогда советскими, солдатами, поскольку я находился за пределами Японии и был на положении беженца.

Я испытываю к стране по имени Россия что-то вроде так называемого комплекса любви-ненависти, это и категорическое отторжение, и сильнейшее притяжение, оба чувства переплелись в моём сердце. Во-первых, в университетские годы мне довелось изучать русскую литературу, поэтому мне очень нравится русский язык, и я люблю русских писателей: Достоевского, Толстого, Чехова, Гоголя, Горького. А ещё был период, когда я по-настоящему был увлечён русской культурой.

С другой стороны, я никак не мог примириться со страной по имени Советский Союз, её политика, идеология вызывали во мне сильнейшее чувство протеста.

Всё началось с того, что я встретил конец войны и разгром Японии в городе Пхеньяне на севере Кореи, а через месяц туда вошли советские войска. Моментально был занят дом, в котором жила наша семья, и нас, в чём были, выбросили на улицу, потом загнали в лагерь для беженцев, это был какой-то бетонный склад. Всякий раз, когда я вспоминаю те драматические события, которые пережил в течение несколько месяцев советской оккупации, даже теперь к горлу подкатывает горячий ком.

Нет ничего противоестественного в том, что в глубине души я испытывал отвращение и ужас перед советскими солдатами — они, наверное, такие грубые, такие невежественные, такие жестокие… Однако, к моему удивлению, русские оказались на редкость дружелюбными, беспечными, в них многое привлекало.

Однажды вечером я стоял у ворот лагеря для беженцев, смотрел на улицу, и издалека послышалась песня — это хором пели советские солдаты, которые возвращались к себе в казарму. Пели они действительно прекрасно, уж не помню, на три или на четыре голоса, но очень слаженно. Так, с песней, они прошли прямо передо мной и скрылись в темноте.

Мне было лет двенадцать-тринадцать, но я почувствовал, как мистическим образом пение властно проникает в мою душу.

Тогда я ощутил какое-то неизъяснимое словами противоречие. Что за люди эти русские? Они, не задумываясь, совершают такие жестокие и бесчеловечные вещи — и вместе с тем эта их песня… Что это, как могут они петь так красиво, неужели музыка не обязательно гнездится в прекрасных душах замечательных людей? Вот такие странные сомнения меня обуяли.

Хорошо известна рассказывающая о трагедии Аушвица (это немецкий концлагерь) книга Франкла «Ночь и мгла».[27] Но есть ещё одна книга, ещё одно незабываемое свидетельство — это «Оркестр страны смерти», записки двух еврейских музыкантов.

В книге есть следующая сцена. Днём в Аушвице в узников стреляли без разбора, убивали в газовой камере, потом, как хлам, сжигали и закапывали. А в конце недели, в субботу, жившие среди всего этого офицеры и члены их семей собирались на вечерний концерт и предавались музыке так самозабвенно, как не всякий меломан способен.

Когда я это прочёл, у меня в голове всплыло то чувство недоумения, которое я испытывал подростком по отношению к советским солдатам. Это стало толчком к написанию рассказа «Джонни, который смотрел на море».

Хочется верить, что красивая музыка создаётся только красивыми людьми с прекрасными душами, но в музыке, в песне, быть может, скрывается какой-то злой дух, и не обязательно всё обстоит так, как мы хотим верить. Бывает, что музыку творят грязными руками. Иногда мне приходит на ум, что эта жестокая правда маячит за спиной у каждой песни.

Поэтому, когда я размышляю о песнях и о музыке, то вместе с разливающейся теплом по сердцу ностальгией я ощущаю прилив горечи, словно нежные стенки сердца скребёт какая-то колючка.

«Вот, значит, как… Даже к музыке у меня отношение амбивалентное, какое-то двойственное, противоречивое…» — так порой удивляюсь я сам себе.

За полвека, отделяющие нас от окончания войны,[28] многое забылось, многое отброшено прочь, и, когда вдруг что-то вспомнишь, охватывает порой не то глубокое раскаяние, не то отчаяние.

Когда после войны я стал учиться сочинять истории, мне велели следовать девизу: «Не пой!» Речь не о том, что не следует громким голосом распевать песни. Это о том, что, когда пишешь, следует избегать фраз с мелодичной, эмоциональной, сентиментальной окраской.

Говоря проще, мелодия всегда бывает сочной, вибрирующей, наполненной чувством. А ритм, напротив, сухой, логичный, он контролирует мелодию.

После войны мы стремились создать новое, современное демократическое общество, но, отталкиваясь от пепелищ и чёрного рынка, больше всего мы ненавидели то, что отдавало сентиментальными напевами нанивабуси, феодализмом, всё, что не было модерновым, в том числе приторные отношения и слезливые чувства. Таким образом, все слова, хоть как-то имеющие отношение к «чувствам», считались злейшими врагами. Это касается и собственно слова «чувство».

Однако теперь мне кажется, что так называемые «чувства» очень и очень важны. Ведь что такое люди без чувств? Это роботы. По-моему, человеку лучше иметь чувства в избытке. Радость, тоска, гнев, одиночество, а ещё смех — чем богаче и шире спектр, чем чувства живее, тем больше, по-моему, человек похож на человека.

При слове «чувствительность» рождается какой-то упадочный образ: гостиная в четыре с половиной татами, гейша играет на сямисэне, сакэ… Вот поэтому слово «чувствительность» не в чести. Слово «эмоция», слово «страсть» тоже часто относят к «сантиментам», и немало речей было произнесено о том, что историю двигают не страсти.

Однако если задуматься, то начиная с эпохи Мэйдзи, когда Нацумэ Сосэки в романе «Подушка из трав» написал знаменитую фразу: «Только опусти весло в море чувств — смоет волной», мы боимся водоворота чувств. Не потому ли мы окончательно прекратили опускать вёсла в это море?

После революции Мэйдзи Япония взяла за образец западноевропейскую цивилизацию Нового времени, и, желая построить новое, современное, разумное общество, Япония высадилась на материк в погоне за «облаком над холмами».[29] После того как высадились, убили в зародыше ту страну, о которой мечтали. Это было непереносимо. И как поступить? Ведь если опустишь весло в море чувств — унесёт… Иного выхода, как избавиться от чувств, не оставалось. Вот как всё было, по-моему.

Да, конечно, нельзя забывать другое выражение того же Нацумэ Сосэки: «глотая слёзы». Нацумэ высказал горькую мысль о том, что мы, японцы, наверное, всего лишь скользим по поверхности, когда рабски подражаем западной цивилизации, но мы всё равно должны, глотая слёзы, продолжать карабкаться вверх по гладкой поверхности. Мне кажется, что здесь целиком выразил себя японский интеллектуал эпохи Мэйдзи. И вот мы до сих пор так и жили: боялись, что снесёт водоворот чувств, и по возможности от чувств отгораживались, отвергали их.

Такой человек, как отец японской этнографической науки Янагита Кунио, написал интересную работу под названием «Беседы об истории слёз». Под слезами подразумевается плач, рыдание. В опубликованной в июне 1941 г. статье «Беседы об истории слёз» Янагита Кунио отметил, что в последнее время японцы отказались от слёз. Статья начинается тезисом о том, что японцы перестали плакать, — любой имеет перед глазами подтверждение этому.

Янагита Кунио горячо интересовался японским традиционным образом жизни, легендами, сказками, и в его наследии есть шедевры, подобные «Повестям из Тоно».[30] Но он проявлял заинтересованность и по отношению к современным ему формам японского быта, обычаям, традициям.

Поэтому если он, наблюдая тогдашние нравы, отметил, что японцы в последнее время отказались от слёз, и почувствовал желание выяснить, отчего это так, то это является чрезвычайно любопытным фактом.

Моё мнение несколько расходится с выводами, которые сделал в результате своих размышлений Янагита Кунио. Ведь если год выхода статьи тысяча девятьсот сорок первый, то, как известно людям пожилым, 8 декабря 1941 года Япония атаковала гавань Пёрл-Харбор и вступила в войну с Великобританией и США на Тихом океане. Под лозунгом «Сто миллионов — одно сердце, мы все — огненный снаряд» японцы сверкнули очами, насупили брови и ввязались в рискованную спекулятивную аферу под названием «война». Вот какое это было время.

В такие времена, я думаю, слёзы только мешали, они были не нужны. Плакать, колебаться, сомневаться, опасаться, предполагать — всё это считалось непозволительным. Важно было, чтобы люди старались, стремились к цели, были сильными и здоровыми, смелыми. Такие были времена. И поэтому я думаю, что тогдашние люди, даже если им и хотелось заплакать, не могли этого сделать, обстановка не позволяла.

Ну, а в 1945 году большущий пузырь военной аферы, целый огромный воздушный шар, с грохотом лопнул и на пепелище, среди чёрного рынка, мы заново вступили в сражение, теперь экономическое.

Для того чтобы добиться истинной модернизации в нашем влажном климате, где всё пропитано сыростью, требовалось уничтожить «мокрые», слезливые отношения между людьми. А что касается людей пишущих, литераторов, то лишь высушенная до треска проза признавалась как литература современности, и мысль в ней тоже должна была быть суховатой.

Мне кажется, что тогда шёл процесс искоренения всего, что можно назвать чувствительностью, лирикой, эмоциями, сантиментами. И поэтов это тоже касалось в равной мере.

Если сейчас, через пятьдесят лет, мы оглянемся вокруг и посмотрим на результаты того, как отчаянно мы стремились к иссушенному обществу, иссушенному стилю и таким же человеческим отношениям, то увидим, что нам всё это блестяще удалось, но тут же не может не возникнуть ощущение горечи и раскаяния.

И в человеческих связях, и в литературе, да и в обществе в целом царит такая сушь, что, кажется, вот-вот пойдут трещины, — такой мир мы построили.

Так каким же будет мир, в котором нам предстоит жить дальше?

Выше я уже говорил о «грандиозном конце века», какой случается не чаще раза в тысячелетие, так вот, я думаю, что перед нами снова раскинулось послевоенное пепелище и чёрные рынки. Я не могу избавиться от ощущения, что всё это уже есть рядом с нами, только мы не видим.

Перед нашими глазами на самом деле развалины городов. Хотя мы видим возвышающиеся небоскрёбы, яркие праздничные акции, засилье моды, но на самом деле это пепелища и чёрные рынки. Я думаю, нам не повредит хоть отчасти это осознавать.

Поэтому начинать нам придётся с нуля. Всё, что в настоящее время существует, надо стереть из своего воображения, нам опять предстоит возродить на голой пустоши новую жизнь.

Произносящий подобные слова, должно быть, представляется каким-то сектантским оракулом, но таковы мои ощущения. В такой век мы живём. Однако другим я своего ощущения не навязываю. Ощущения у каждого человека свои, у всех разные.

Возьмём, например, песни. Нет одной такой песни, которая во всём мире стала бы символом нашего времени, которая задевала бы сердце каждого. Возможно, мне скажут, что я не прав, просто с годами притупилась восприимчивость. Но сам я так не думаю. Даже если и есть люди, которые такую песню знают и, слушая её, от всей души наслаждаются, чувствуя, как мелодия заставляет трепетать всё тело, мне заранее хочется сказать им, что было время, когда песни в десять, в сто раз и больше значили в нашей жизни.

В наше время власть песни ослабела. Почему бы это? Потому, я думаю, что теперь есть лишь песни, любимые отдельными группами людей, образовавшимися в обществе застывшими сегментами. Может быть, кому-то это будет неприятно, но нет сейчас песни, которая вошла бы в сердца всех людей и дала им почувствовать, что они все вместе жили в одно время. Впрочем, это и не удивительно.

Но когда-нибудь такая песня может и родиться. И время, когда она появится, скорее всего, будет для Японии несчастливым временем. Правда, может так статься, что именно в несчастливое время человек в полной мере ощущает, что он по-настоящему живёт. В привычных сомнениях я краем глаза наблюдаю за всеми поворотами в течении нашего века.

Прочитав утром газету, вздыхаю: «Э-эх!» Новости все такие, что нельзя удержаться и не вздохнуть. Что толку произносить разные слова? «Э-эх! Ну дела…» — поникнув плечами, только и исторгнешь из глубины сердца стылый, как зимняя вьюга, вздох.

Так встречаешь утро, а вечером опять слышишь по радио и телевизору всякие новости, и снова: «Э-эх! Ну Дела…» Ещё глубже вздохнёшь, чем утром, только что Не взвоешь.

Глубокий, тяжкий вздох, похожий на стон, который вырывается из груди человека, когда невозможно облечь чувства в слова, в Древней Индии обозначали словом «каруна». В Китае это слово перевели на свой язык и обозначили иероглифом «страдание».

Обычно слово «каруна» (страдание) толкуют как обозначающее чувство, которое человек не в состоянии выразить словами и невольно выражает глубоким, тяжким вздохом, так вот, мне кажется, что сейчас настал век «страдания».

На днях я побывал в гостях, и в этом доме, в нише для картин, висел свиток. Картина тушью в китайском стиле, кажется силуэт человека. «Что здесь нарисовано?» — спросил я хозяина, поскольку не был уверен. «Ну и ну, беда с этими современными литераторами! Наверху ведь написано — прочитать можете?» — ответил хозяин.

Действительно, два иероглифа были начертаны вверху свитка, но я их прочесть не сумел, уж очень большой мастер писал. «Простите, а что здесь написано?» — спросил я, краснея от стыда. Мне объяснили, что это иероглифы «страдание» и «слёзы», а вместе они означают «горестно плакать». Под ними нарисован был мудрец Бодхидхарма, оказывается, это была так называемая «картинка с Дарумой».[31] Ну, про такие картинки и я знаю. Но обычно на картинках Дарума изображён с юмором, вид у него несколько комический, а на этом свитке лицо Дарумы искажала гримаса.

«Странное у него здесь лицо, правда?» — спросил я, и мне пояснили, что это «плачущий Дарума». Хозяин сказал, что эта картина, на его взгляд, хорошо отображает сущность нашего времени, потому что век нынче такой, что даже мудрец Дарума плачет. Иероглифы «горестно плакать», начертанные на этом свитке, надолго запечатлелись в моём сердце.

Так вот оно что! Значит, нынешний век — век горьких слёз? Век, когда даже Дарума плачет? Да, так оно и есть. Даже Дарума, окружённый комическим ореолом персонаж, охвачен чувством, именуемым «каруна», — невольно вздыхает, глубоко и тяжко. Всё потому, что через полвека после окончания войны неописуемые словами трагедии и катастрофы одна за другой обрушиваются на нас, точно цунами, начало этому положило страшное землетрясение в Кобэ.[32].

Как нам следует жить в такое время?

Часто на это говорят, что следует сосредоточиться на настоящем моменте. Когда думаешь о времени и его течении, задаёшь себе вопрос: но почему именно настоящее? Почему не «вчера» и не «завтра», а «сегодня», «сейчас»?

На самом деле, в буддизме иногда используют такое выражение: «Первым делом заботы о жизни грядущей». Обычно это выражение понимают в том смысле, что наибольшее значение имеет то, что происходит с человеком после окончания его земной жизни. Однако мне кажется, и я не могу избавиться от этого ощущения, что и жизнь грядущая, и жизнь до рождения, и жизнь настоящая сосредоточены в одном слове: «сейчас». Под «жизнью настоящей» подразумевается эта, теперешняя жизнь, под «жизнью до рождения» — та жизнь, которая была до рождения теперешней.

Разве и «вчера», и «завтра» не заключены в слове «сейчас»? «Первым делом заботы о жизни грядущей» — это значит: «Первым делом заботы о настоящем моменте». Ведь разве размышлять о жизни после смерти не то же самое, что размышлять о том, как мы живём сейчас? А думать о том, что было до нашего рождения, в конечном счёте значит думать о настоящем. К этому ведь приходят так или иначе, разве я не прав? Во всяком случае, таковы мои ощущения.

Вернёмся к размышлению о том, какие же они — нынешние времена.

Именно сейчас мы начали замечать, что, несмотря на упования человечества, будто бы родившаяся в девятнадцатом веке современная наука всё сумеет объяснить, на самом деле существует множество явлений, которые нам абсолютно непонятны.

Далее, считалось, что с появлением антибиотиков и развитием науки о гигиене и санитарии будут полностью побеждены эпидемические заболевания, но разве на самом деле это действительно так и есть?

Санитарные организации мира сообщают, что с лица земли окончательно исчезло заболевание оспой, но разве на смену ей, действительно исчезнувшей, не пришли новые, невидимые глазу вирусы и не существовавшие прежде организмы-распространители болезней?

Я думаю, что вера лишь в то, что можно увидеть собственными глазами, — это особенность науки и знания, которые существовали до сих пор. Но разве можно не признавать чего-либо только потому, что этого нельзя увидеть? Разве не более естественно в таком случае смиренно признать, что наши возможности ограничены?

Разве до последнего времени при упоминании космической энергии «ки» на вас не начинали смотреть с подозрением? А теперь начали думать, что действительно существует нечто подобное, недоступное зрению.

Этот великий поток жизненной энергии пронизывает не только человека, но и невидимым ветром овевает Землю, если мы вообразим её живым телом. Это становится понятно, когда летишь на реактивном самолёте через слои стратосферы. Там движутся очень мощные потоки, подобные ураганному ветру, так что путь в одну сторону может быть на несколько часов дольше, чем путь в противоположную сторону.

Когда думаешь о том, что на поверхности Земли происходит круговращение природных процессов, кажется, что и в нашем организме, как и во Вселенной, как и на Земле, существует что-то подобное. Некий незримый могучий поток, подобный невидимому ветру, не спеша движется через крошечный человеческий организм, и иногда это даже можно почувствовать.

Если закрыть глаза и напрячь слух, не исключено, что вы сумеете ощутить, как доносится шум этого потока. Но наука издавна утверждает, что доказательств этому нет. Поэтому до сих пор считалось, что ничего подобного не существует. Но если исходить из того, что мы не знаем, существуют ли явления, не подтверждённые доказательствами, то мы, по-моему, просто должны со смирением относиться к окружающему миру.

Если задуматься, начиная с девятнадцатого века мы чрезмерно возгордились. И в нашей гордыне мы всё это время продолжали совершать огромные ошибки. Нам показалось, что мы понимаем всё, что происходит на земле. Но на самом деле понимаем мы очень мало. Быть может, мы всего лишь окинули беглым взглядом некоторые стороны великой тайны мироздания. Не в том ли наша ошибка, что мы вообразили, будто знаем почти всё — девяносто девять процентов?

В этом огромном мире, включая и мир нашего «я», мы смогли постичь лишь малую часть. Историю мы тоже знаем лишь эпизодически. Иные люди не допускали существования даже самого понятия «история». Меня не оставляет чувство, что сейчас во многом происходит пересмотр такого безразличного отношения к истории.

Сейчас настали необыкновенные времена. Мне кажется, что мы наблюдаем такой переломный период, который впервые после эпохи Ренессанса произошёл в людском сознании. Даже если взять только медицину, то, как я уже говорил, помимо проблем сердца и мозга есть ещё проблемы иммунитета, проблемы общественной гигиены и многое-многое другое, и вся эта многоликая сфера вышла сейчас на авансцену. Кроме того, даже в газетах сейчас много пишут о бактериях О-157 и о неизвестных прежде болезнетворных вирусах. Я думаю, что сейчас настала необходимость снова вернуться к тем проблемам, которым до сих пор не придавали достаточного значения и которые целенаправленно замалчивали.

Я понимаю, что постоянно повторяю одно и то же, но всё-таки…

Ещё одно, о чём следует вновь задуматься, — как радость важна для человека, так и горе для него очень важно. И как важно для человека, чтобы его воодушевили и ободрили, так же важны те минуты, когда человека можно только утешить.

Конечно, людям очень полезно оптимистическое мировоззрение со знаком «плюс», но мне стало казаться, что, может быть, и мировоззрение со знаком «минус», так сказать негативистское, тоже чрезвычайно важно.

Нам случается жить и в лучах света, и в тени. В нашей жизни есть и день, и ночь. Бывает холодно, а бывает жарко. И когда обо всём этом думаешь, не можешь заново не почувствовать опасность уклона только в одну сторону — это всё равно что ехать на велосипеде, балансируя на одном колесе.

Если есть свет, значит, есть и тень, а если есть плюс, то есть и минус. Если есть жизнь, то есть и смерть.

Я вспомнил сейчас свою беседу с учёным-иммунологом Тада Томио, который сказал: «Человеческий индивидуум живёт, заключая в себе одновременно и жизнь, и смерть».

В своей книге «Теория о смысле иммунитета» господин Тада объясняет человеческий организм с точки зрения иммунной системы и позволяет нам немного приобщиться к новому пониманию человека и его возможностей. Что меня больше всего в этой книге удивило — можно даже сказать, произвело переворот, подобный коперниковской теории вращения Земли, — так это то, что система, называемая иммунной, не просто стоит на страже, отторгая и уничтожая проникших в организм «чужаков». Она очень оперативно и точно различает «своих» и «чужих», и очень важной функцией в её деятельности является определение, что есть «я». Помимо этого, иммунная система не только уничтожает «чужих», но сочетает эту работу с обеспечением сосуществования с «чужими».

Например, зародившаяся в материнском чреве новая жизнь, жизнь ребёнка, является чужеродной по отношению к организму матери. Если мы зададимся вопросом, почему она не отторгается, то окажется, что в действительности у иммунной системы есть потенциал «толерантности», она не уничтожает всё подряд, а может способствовать сосуществованию «я» и «не я».

Если с точки зрения толерантности, свойственной нашему иммунитету, посмотреть на мировые проблемы, то могут открыться неожиданные перспективы.

Например, часто говорят, что после разрушения системы, сложившейся в мире в эпоху холодной войны, семенами конфликтов в горячих точках мира являются этнические и религиозные различия. Но совершенно очевидно, что, чем выискивать различия, ставить их друг другу в упрёк и противоборствовать, полезнее обеим сторонам было бы нащупать точки соприкосновения и пути к сосуществованию. Два разных мира должны не сражаться до взаимного исчезновения, а прежде всего выявить, что есть между ними общего, и наметить, каким образом они могли бы сосуществовать и сотрудничать, — разве не в этом состоит дух толерантности, урок, которой преподаёт нам наука иммунология?

Каждую секунду в нашем организме миллионы клеток погибают и одновременно миллионы новых клеток рождаются. Я думаю, что в этом хаосе, который заключает в себе и жизнь, и смерть, — суть человеческого существования.

Признать смешение того — и другого, жизни — и смерти, радости — и горя, стать ещё чуть-чуть более «спонтанным», насколько это возможно, создать расплывчатую зону, где нет чётких «да» и «нет», и тогда, может быть, удастся оживить увядшие жизненные силы, прибавить энергии в неустойчивую и апатичную атмосферу нашего века.

Разве не становится жизнь человека тем более радостной, чем более всякого-разного он приемлет и любит?

Добро и зло, горе и радость, жизнь и смерть — зажатый между множеством противоположностей, я качаюсь, точно маятник, мечтая каждое мгновение своей жизни прожить ярко. В последнее время это желание во мне становится всё настойчивее.

НЕИССЯКАЕМОЕ ЧУВСТВО ЮМОРА ВАЖНЕЕ ДАЖЕ, ЧЕМ ЗДОРОВЬЕ ТЕЛЕСНОЕ.

«Ужасный век!» — в бесконечном повторении эта фраза уже, как говорится, намозолила уши.

Но что может стать нам жизненной опорой в такие времена?

Некоторые считают, что это деньги. Но действительно ли деньги — это то, на что можно положиться? Для моего поколения это представляется весьма сомнительным.

От войны к поражению, от поражения к послевоенному экономическому возрождению — в такие времена нам не раз доводилось остро ощутить, что на деньги полагаться нельзя. Все накопления оказались бесполезными, ведь это была эпоха чёрного рынка, когда повседневное существование поддерживалось за счёт прямого товарного обмена.

Люди, родившиеся и выросшие в мирное время, я думаю, совершенно иначе, чем старшее военное и послевоенное поколение, воспримут тезис о том, как ненадёжна ценность денег.

Я встретил поражение Японии в войне на территории бывших колоний. Поэтому я имею опыт того, как вместе с концом войны все бывшие в ходу деньги, все купюры обратились в пустые бумажки.

Мне помнится, что мы жили тогда по армейским талонам, выпускаемым советскими войсками. Это были тоненькие шершавые листочки синего и красного цвета. Если вы раз пережили, как вчера ещё ценившиеся купюры не стали стоить и гроша, обратившись в мусор, то вы никак не можете считать, что находящиеся сейчас в обращении деньги — это всё. До сих пор ведь рассказывают об инфляции в Германии после Первой мировой войны, и до нас дошли карикатуры, на которых покупать картошку идут с детской коляской, набитой немецкими марками.

А вот и не такой давний пример: когда распалось социалистическое государство Советский Союз, в России была сильнейшая инфляция, и об этом часто писали и передавали. Не только в России, в Бразилии и в других странах случалась поразительная инфляция, и в жизни людей складывались такие обстоятельства, когда надеяться на деньги было нельзя. Когда думаешь об этом, то понимаешь: да, пожалуй, на деньги полагаться не следует.

Ну а вещи? После войны случались хищения армейского имущества и склады всевозможных вещей действительно обнаруживались то там, то здесь, но в нашей-то жизни к чему делать запасы?

Кажется, обдумав всё это, люди вдруг опомнились, и им пришла в голову мысль: а не здоровье ли в основе всего?

Бум здоровья длится уже довольно продолжительное время, ведь, какие бы потрясения ни совершались в мире, какие бы ужасные времена ни наставали, — иметь сильное, мускулистое тело и крепкое здоровье надёжнее всего. У этого довода есть основания.

Когда мы были молоды, как раз в студенческую пору, а это была вторая половина пятидесятых, очень популярны были так называемые утагоэ кисса — «кафе с пением». Собравшиеся все вместе хором пели русские и другие иностранные песни. Сейчас это кажется немножко детским развлечением, но, по крайней мере в то время, многие молодые люди действительно обретали какое-то душевное успокоение, приходя туда и хором распевая песни, взявшись за руки.

Среди прочих часто пели песню «Эй, молодёжь». Её написал Нуяма Хироси. Я помню, там были такие слова:

Эй, молодёжь! Закаляй своё тело! Наконец-то настанет день, Когда крепкое тело Станет опорой Для прекрасной души. Ради этого дня Закаляй своё тело. Эй, молодёжь!

Я думаю, эта песня возникла на базе убеждения, что для прекрасной души, то есть духовного подвига, и для поддержания веры нужно крепкое тело. Тут сразу вспоминается известное изречение: «В здоровом теле здоровый дух».

В то время казалось, что это действительно так и есть. С таким чувством мы пели и слушали эту песню. Но сейчас, я думаю, любой знает, что вовсе не обязательно сильный дух и прекрасная душа содержатся в крепком теле.

Меняются и смешиваются ценностные критерии, но телесное здоровье всё же остаётся одной из основ, однако если задаться вопросом, достаточно ли иметь только сильное и здоровое тело, то, разумеется, ответ будет — недостаточно.

Мне представляется, что внутри физического тела человека, так сказать под кожей, течёт некая невидимая субстанция, скажем, дух, воля или назовём это «душа», и именно из этого формируется личность.

Мне приходилось слышать рассказы Клайва Николя[33] о том, как он ездил в экспедиции на Южный полюс и в другие подобные места, и вот что он говорит.

На Южном полюсе, и вообще в экстремальных условиях, бывают, говорит он, периоды, когда приходится долго находиться в палатке и изо дня в день просто терпеливо выжидать среди снега, ветра и льда. И какие же люди оказываются наиболее выносливыми, до конца преодолевая всё и при этом не теряя себя? По словам Николя, это вовсе не обязательно люди с могучим организмом и так называемым «мужским характером».

К примеру, жизнь в палатке на Южном полюсе неизбежно ведёт к тому, что человек становится малоактивным, и, поскольку в подобном месте нет нужды заботиться о внешних приличиях, можно совершенно не обращать внимания на свой вид и манеры. И всё-таки есть люди, которые и в таких условиях по утрам тщательно умываются, бреются, ходят в аккуратной одежде и с приглаженными волосами, не забывают говорить своим спутникам «доброе утро» и «приятного аппетита». Такие люди с прочными навыками поведения в обществе бывают на удивление крепкими и выносливыми, и в тяжелейших условиях они до конца держатся без единого стона. Мне это свидетельство показалось весьма примечательным.

Может представиться, что такие вещи, как вежливость и внешний вид, в экстремальных условиях важны в последнюю очередь. Однако оказывается, что в действительности люди, которые и тут используют вежливые слова «доброе утро», «спасибо» или же тратят скудные капли воды на умывание, бреются, по возможности аккуратно одеваются и не забывают о правилах этикета в отношениях с другими, — такого типа люди, верные усвоенным с детства привычкам, до конца не сдаются и не стонут, они более выносливы, чем могучие гиганты. Услышишь такое — и думаешь: «Да, вот вам и новый ключ к выживанию…».

Можно сказать, что это же справедливо и в отношении самых трагических условий, в каких оказывались люди двадцатого века, — существования в концлагере Аушвиц.

Во время Второй мировой войны в нацистской Германии евреев забирали для массового истребления в специально созданных концентрационных лагерях, а самым страшным местом массовых убийств был Аушвиц.

Человек по имени Виктор Франкл, который чудесным образом спасся из этого ада, издал записки, в которых донёс до нас всё то, что там происходило. Записки эти переведены и вышли в Японии в виде книги, которая называется «Ночь и мгла». Для многих эта книга стала негромогласной декларацией жестокости человеческого бытия и сияющего драгоценным светом величия жизни, книгу и сейчас читают, успех её оказался долгим.

Меня в этой книге более всего интересовало то, каким образом Франки сумел чудесным образом выжить в чрезвычайных обстоятельствах и поведать о своём возвращении к жизни, притом, что почти все остальные умерли. Там было много всего. Но среди прочего был один особенно впечатляющий эпизод.

Как врач-психиатр, Франкл посчитал, что людям для выживания в экстремальных условиях важно сохранить способность чувствовать, важны человеческие эмоции: радость и гнев, смех и грусть. После бесчувствия приходит только смерть. И вот он посоветовался с самыми близкими товарищами, и они решили, что хорошо бы каждый день сочинять какие-то интересные и весёлые истории и делиться ими друг с другом — может быть, это сможет их рассмешить.

Казалось бы, какой смысл в том, чтобы в нечеловеческих условиях, когда каждый не знает, что ждёт его завтра, придумывать смешные истории и вместе над ними потешаться? Но нет же! В концлагере, не ведая, доживут ли до следующего дня, они изо всех сил выдумывали весёлые шутки, делились ими друг с другом, и их истощённые тела беззвучно сотрясались, поскольку смеяться не было сил.

Возложив на себя такую обязанность, они каждый день неукоснительно её выполняли, словно отрабатывали ещё одну трудовую норму, но мне думается, что именно это сыграло важнейшую роль в чудесном возрождении Франкла к жизни.

Здесь мы ясно видим, что юмор — это не пустое времяпрепровождение, а нечто важное, что укрепляет человеческий дух в условиях, когда поистине люди перестают быть людьми.

Точно так же есть люди, в которых очень развита восприимчивость к окружающему пейзажу. Некоторые даже на принудительных работах в лагере всматриваются в отражение голых зимних ветвей в луже: «Совсем как у Рембрандта…» В действительности, именно люди с таким восприятием мира оказались сильнее и жизнеспособнее в бесчеловечных условиях трудовых лагерей.

По-моему, эпизоды, о которых говорилось выше, очень живо доказывают, что не одно здоровье и физическая сила позволяют людям переносить тяжёлые условия жизни.

РАНЬШЕ «ТЕЛО» И «ДУХ» БЫЛИ ЕДИНЫ.

В прежние времена «тело» и «дух» естественным образом сливались воедино, поэтому науки о человеке, или гуманитарные отрасли знания и разделы культуры, являлись чрезвычайно широкой областью — цельной, комплексной, почти космической.

Возьмём, например, медицину, к которой это тоже относится. Медицина Древней Греции, исламская медицина, индийская, а также китайская медицина рассматривали человека как живое целое. Считалось, что всё в человеке находится в равновесии, а если баланс нарушается, то это служит причиной болезни.

Считающийся отцом медицины древнегреческий философ Гиппократ оставил своим ученикам две заповеди. Первая такова: «Не навреди». Вторая: «Чти естественное выздоровление».

Казалось бы, эти наставления Гиппократа, которые можно назвать его завещанием, совершенно потерялись перед лицом медицины, вставшей под влиянием декартовского дуализма исключительно на естественно-научные позиции. Но похоже, что последователи Гиппократа глубоко в душе сохранили верность его заповедям.

Недавно я услышал от одного врача поистине удивительную и очень трогательную историю.

Этому доктору за семьдесят, и он уже много лет занимается в Токио медицинской практикой. В его больницу нередко обращаются люди с тяжёлыми заболеваниями, такими, которые принято лечить в специализированных отделениях больших клиник. К нему они приходят как к домашнему доктору. И среди его пациентов оказались муж и жена, у обоих был рак.

Сначала пришла жена, у неё был быстро прогрессирующий рак, и по прогнозам врачей ей оставалось жить три месяца.

Муж этой женщины с юности был, мягко говоря, искателем приключений, а говоря грубо — пустым прожектёром и, после того как приложил руки к самым разным видам бизнеса и торговли, остался без гроша. Это загнало его в долги, а в те редкие периоды, когда дела шли неплохо, он бегал за женщинами и играл на деньги, совершенно не оглядываясь на свою семью.

Поэтому забота о трёх дочерях и старой матери всегда лежала на жене, ей приходилось самой зарабатывать, поскольку муж порой не приносил в дом ни гроша.

И вот эта женщина обратила внимание на свою болезнь, когда рак уже развился до глубокой стадии. Муж раскаялся в своём непутёвом поведении и, волнуясь за жену и её болезнь, совершенно не обращал внимания на бомбу замедленного действия, которую уже носил в себе. Когда же он почувствовал неполадки со здоровьем и пришёл к доктору, его раковое заболевание было даже более запушённым, чем у жены.

Врач, исходя из своего многолетнего опыта, счёл, что этому мужчине лучше сказать всю правду как есть.

Когда муж узнал об истинном положении, то в первую очередь всем сердцем взволновался за жену и детей, которых ему вскоре предстояло навсегда покинуть, и, несмотря на то что состояние его было таково, что следовало бы немедленно лечь в больницу, он развернул бурную деятельность и принялся носиться по всей стране, чтобы рассчитаться по неоплаченным векселям.

Он делал это с такой энергией, какая бывает только при надвигающейся катастрофе. И, пока он этим занимался, как ни странно, доселе ясно видная на эхограмме опухоль стала понемногу уменьшаться, и даже тень её стала бледнее.

С другой стороны, супруга этого человека, узнавшая о его болезни и увидевшая, как он ради семьи старается и изо всех сил себя подстёгивает, в тревоге за его здоровье совершенно перестала жаловаться на своё недомогание. А когда провели обследование, то и у жены обнаружилось совершенно необъяснимое уменьшение опухоли, произошедшее естественным путём.

Раковые опухоли у обоих супругов уменьшились, и, вопреки первоначальным прогнозам, они уже два года живут со своими онкологическими заболеваниями. Каким-то образом они умудряются мирно сосуществовать с раковыми клетками, притихшими в теле, словно уснувший вулкан.

Врач, получивший медицинское образование во время войны и сразу после её окончания, был воспитан на принципах веры во всесилие науки. Это был типичный представитель западной школы медицины, который ни за что не принял бы ни народное целительство, ни восточные методы лечения. Так что, не будь эти двое его собственными пациентами, он бы, вероятно, не поверил, решил бы, что тут какой-то обман или с самого начала неверно был поставлен диагноз.

Я же, когда услышал эту историю, вспомнил где-то прочитанную фразу. Она звучала буквально следующим образом: «Недуг проходит, пока о нём забыли».

Ведь, тревожась о болезни супруга или работая, стараясь изо всех сил, чтобы поддержать семью, они совершенно не думали о собственных хворях — не так ли? Вот в это время рак и стал понемногу отступать. Получается, что, перестав уделять болезни внимание, оказалось возможным избавиться от неё. Это очень редкий случай, он похож на чудо, однако это правда, а только реальные истории заставляют задуматься.

И если всё это правда, то разве нельзя сказать, что «дух» и «тело» глубоко и тесно связаны между собой, поддерживая (или же формируя) человеческую жизнь?

ЗАБОТА О ПЕРИФЕРИЙНЫХ УЧАСТКАХ ОРГАНИЗМА.

Если говорить о физической форме, то я с детства на редкость был обделён выносливостью и терпением, гордиться нечем. Даже печатать на машинке я начинал учиться трижды и в конце концов бросил. Но есть всё же одно начинание, которое я неустанно продолжаю.

Это неукоснительное омовение ног утром и вечером. В путешествиях я как-то попробовал это делать, оказалось — чудо как хорошо, вот и вошло в привычку. Но это не просто физическое воздействие — мытьё ног, я мою их неспешно, тщательно, разговариваю с ними. Так, например: «Ну что, большой, устал сегодня пальчик…».

Когда я об этом рассказал преподобной Сэтоути Дзякутё,[34] она меня похвалила: «Это дело хорошее.

А уж пальцы-то как радуются!» Она научила меня, что и с точки зрения веры омовение ног имеет глубокий смысл.

В древности монахи в Индии босыми странствовали, собирая подаяние, а вечером возвращались в обитель и прежде всего совершали омовение ног, чтобы с чистыми стопами совершать послушания и творить молитвы в стенах монастыря.

Почему я так старательно омываю лишь стопы? Я уже давно склонился к мнению, что периферия организма требует больше заботы, чем центральные органы. Идея в том, что важно охранять пограничные форпосты.

В теориях японской культуры сейчас безосновательно всё внимание уделяется городу, городу Токио, но вдохнуть в нашу страну новую энергию невозможно, если не будет оживления на окраинах, как говорят, «в регионах». Точно так же и человеческий организм: сердце, мозг, внутренности и прочие важнейшие органы, безусловно, требуют заботы, это все понимают, но нельзя думать только о них, забывая про ладони, стопы, кончики пальцев и прочие точки окончания периферийных кровеносных сосудов.

К примеру, возьмём память. Медицина говорит нам, что управляет памятью мозг, но я теперь склонен подозревать, что и руки, и ноги выполняют работу памяти.

Мой помощник Комура в день совершает чуть ли не сотню телефонных звонков: звонит в различные издательства, дизайнерам и прочим людям. Есть номера телефонов, по которым он уже много лет звонит, и не по разу в день. Но если спросить у Комуры, какие это номера, он так сразу может и не ответить.

Тогда он говорит: «Минуточку» — и пальцем тычет в кнопки телефонного аппарата. И тут уж у него вылетает номер. Даже если сам он на мгновение забыл этот номер, пальцы помнят, и, когда он нажимает на кнопки, — память сразу же возвращается.

Вот почему я давно уже решил, что буду ухаживать за дальними и самыми крошечными уголками своего тела.

Недавно я прочёл интересную книгу. Её написал практикующий врач-стоматолог Симура Норио. Это книжка в мягкой обложке карманного формата, и названа она весьма прямодушно: «Может ли стоматолог излечить кариес?» Случайно взяв её в руки, я зачитался и не раз был поражён: «Точно! Так и есть!» — только и кивал я головой, соглашаясь, поскольку и сам давно уже подозревал что-то подобное. К примеру, автор пишет следующее.

Сладкое вредно для зубов. До сих пор обычно говорили, что, если поесть сладкого и не почистить после этого зубы, образуется кариес, поэтому после приёма сладкой пищи нужно незамедлительно чистить зубы, однако, оказывается, это не совсем так.

Если вы хотите иметь здоровые зубы и надолго их сохранить, следует после еды отведать сладкого и позволить себе беззаботно отдохнуть. Когда вы после приёма пищи пришли в состояние приятной расслабленности, вам совсем не полезно вскакивать и бежать, чтобы срочно привести в порядок рот. Наоборот, если вы не будете этого делать, у вас не появится кариес. Вот такая интересная теория у этого доктора. В чём тут дело? А в том, что проблему испорченных зубов неверно рассматривать только лишь как проблему в области рта. В этом я совершенно согласен с доктором. Это как раз то самое, что я чувствовал и раньше и о чём здесь уже писал.

В прежние времена медицина рассматривала человеческий организм как единое целое, но, пройдя через Ренессанс, с наступлением Нового времени, медицинская наука стала узкоспециализированной. Всё теперь тщательно разделено на отдельные отрасли, и в каждой из них — неведомый мир, который никак не удаётся освоить до конца, сколько бы ни прилагалось усилий. В результате этой специализации кариесом зубов, например, стала заниматься специализированная наука стоматология.

Автор книжки, о которой я говорю, считает, что на самом деле это неправильно. Человек — это комплексный организм. Зубы — часть человеческого организма, часть его жизнедеятельности. Поэтому здесь, как обычно, действует универсальный природный закон возвращения к первоначальному балансу, так называемому гомеостазу, существующему в человеческом организме. В сфере действия этого регулирующего фактора находятся и зубы, и уши, и сердце, и мозг, и мышцы, и желудок, и кишечник.

В таком понимании зубы уже не являются какими-то твёрдыми детальками, покрытыми эмалью, они, можно сказать, живые существа. И поскольку зубы тоже живые, то подобно тому, как душевное и физическое здоровье человека и его настроение через симпатические и парасимпатические нервы и иными всевозможными способами оказывают влияние на любой участок организма, на зубах тоже естественным образом отражается состояние человека. Поэтому зубы человека, постоянно мучимого стрессом, находятся в плохом состоянии — говорит этот доктор-стоматолог. Мне кажется, что так оно и есть.

К примеру, съел человек после еды что-то сладкое. «Вкусно!» — радуется он оставшемуся во рту ощущению и расслабляется в удовольствии. Предположим, это продолжается тридцать или сорок минут. На самом деле эти минуты очень важны для человека. Неужели в эти драгоценные минуты сломя голову бежать и изо всех сил чистить зубы под влиянием навязанного представления, что не почистишь зубы после еды — будет кариес? Ведь если лишить себя даже хорошего настроения и удовольствия от десерта, едва ли организм сможет восстановить необходимый баланс. Поэтому и зубам вы сослужите этим плохую службу. Уж лучше положиться на естественные восстановительные процессы, отдохнуть, расслабиться и в этом состоянии снять стресс, что окажет благотворное влияние и на зубы, — вот такая теория. Я думаю, что в рамках обычных узкоспециализированных исследований такая теория не могла бы родиться.

КАЖДЫЙ ИЗ ЗУБОВ ЯВЛЯЕТСЯ ПРИСТАНИЩЕМ ДУШИ.

Возьмём, к примеру, зубной налёт — к этому мы весьма и весьма чувствительны. В телевизионной рекламе и различной медицинской литературе всё время говорится о том, как легко скапливается налёт на зубах человека и как, затвердевая, он превращается в зубной камень, а также какой вред это наносит здоровью зубов. Все считают, что так оно и есть.

С недавнего времени в аптеках есть такое красное вещество, с помощью которого каждый может сам удостовериться в наличии зубного налёта, и среди молодёжи это вызывает самый настоящий невроз. Прежде чем почистить зубы, многие мажут их этим красным веществом-катализатором и, замечая, где остался налёт, изо всех сил трут. Но автор книги «Может ли стоматолог излечить кариес?», исходя из своего собственного опыта, пишет примерно следующее:

«Иногда к дантисту приходят пожилые пациенты с совсем ещё крепкими зубами, они сохранили свои собственные зубы. Заглянешь в рот — все зубы покрыты налётом. Можно даже подумать, что зубы они вообще никогда не чистили, а зубы действительно крепкие».

Получается, что впадать в невроз и считать своим кровным врагом зубной налёт, искусственно стирая его дочиста, вовсе не означает сохранить здоровые зубы. Во рту у человека живёт множество всевозможных микроорганизмов, человеческое тело вообще вмещает множество крошечных существ и бактерий, мы с ними сосуществуем. Я и сам это очень хорошо чувствую.

Возможно, что зубной налёт идёт на пользу обитающим во рту бактериям. Но и зубы человека, и дёсны, и слюна устроены так, что вырабатывают вещества для очищения и естественного восстановления. Так что и без этого невроза по поводу чистки зубов человеческий организм, если он находится в хорошо сбалансированном состоянии, сумеет, наверное, сохранить среди прочего крепкие зубы (конечно, не до самой глубокой старости). Подобные высказывания из уст врача-дантиста показались мне хорошей гипотезой.

Конечно, я тоже отлично понимаю, что лучшее средство сохранить зубы здоровыми и избежать кариеса — это чистить их. Понимаю я и то, что результат зависит от того, правильно ли вы чистите зубы.

Однако я не думаю, что только лишь чистить и чистить упорно зубы означает сохранить их и что это является единственным способом. Конечно же, чистить зубы нужно. Тщательно чистить — это очень правильно. Но только лишь этим и ограничиться неверно, а важно поддерживать духовное и телесное равновесие организма. Ну а что может быть хорошего, если просто драить свои зубы под воздействием навязчивой идеи? Ведь если жизненный баланс в иных областях нарушен, разве возможно сохранить здоровье зубов? Это мне и самому всегда казалось сомнительным.

Только одно возражение у меня есть по поводу теории, изложенной в этой книге, и родилось оно в связи с моими собственными привычками. Прошу принять как шутливое замечание дикаря, которому неведома размеренная жизнь.

В этой книге написано, что для человека вредно нарушение ритма жизни. Я согласен, что это, наверное, правильно, но я не уверен, что для человека так уж хорошо жить согласно регулярному, раз навсегда установленному ритму. На мой непросвещённый взгляд, для человека благотворен и постоянный режим, и умение приспособиться к нерегулярному образу жизни.

Возможно, меня будут критиковать за эти слова. Может быть, даже кто-то скажет, что я здесь несу всякую чепуху. Но человек ведь не корова в стойле, которой в установленное время дают определённого рода корм, а настанет час — тушат свет и позволяют поспать. Разве человеку принесёт здоровье такой режим? Я думаю, это никак не возможно.

Каждый человек — это личность, каждый стремится в жизни что-то сделать. Каждый живёт, делая то, к чему имеет склонности, так ведь и проявляется личность. Это настолько важно, что возникает проблема: не ограничит ли духовную и физическую свободу человека настоятельная рекомендация придерживаться регулярного, размеренного образа жизни? Вот такие мысли приходят мне на ум.

Среди диких зверей есть такие, которые, один раз поймав большую добычу, обгладывают всё мясо до костей, а потом неделю или две терпят голод, пока опять не смогут что-нибудь добыть.

Если человек слишком привыкает к размеренной жизни, то, когда он вдруг оказывается выбит из привычного режима, в организме сразу же происходит нарушение баланса, и вот уже человек совершенно ни на что не годен — таких примеров мы видим немало.

Например, когда в заграничных поездках я вижу людей, измученных разницей во времени, самого меня охватывает ликование: сам я веду ночной образ жизни, всю ночь могу не спать, а рано утром улечься в кровать, и этот неправильный режим длится уже десятилетиями. Поэтому, когда говорят, что человек должен вставать с рассветом, а на закате ложиться, что при свете дня он должен работать, а с наступлением темноты засыпать, я — против. В душе моей всё этому сопротивляется: вовсе не обязательно делать именно так!

Разве главный вопрос не в том, какой режим более всего подходит именно данному человеку, какой режим он сам для себя устанавливает?

Иногда мне кажется, что, даже если что-то совершается вопреки природным ритмам организма, достаточно, чтобы сам человек был удовлетворён: «Я сам выбрал такую жизнь, я ни в чём не раскаиваюсь — да, я очень счастливый человек». Если так, то чего же лучше?

Как бы то ни было, пусть даже речь идёт всего лишь об одном зубе, тронутом кариесом, — разве не удивительно, что зуб этот живой? И как хорошо, что в последнее время учёные и врачи обратили внимание на то, что каждый зуб имеет связь с сердцем, с душой человека, что существует глубокая зависимость между каждым отдельным зубом и организмом человека в целом, всем ходом его жизни. Я в качестве одного из пациентов крайне рад и признателен за это, так и хочется всех поблагодарить.

Человек — это живое существо. Он не вещь, не предмет. Однако после Декарта в науке стало привычным исследовать человека с материалистических позиций, и на этом пути медицина и другие естественнонаучные дисциплины достигли большого прогресса. Теперь уже мы не вернёмся снова к мистицизму, но, хотя в человеке содержится и материальное начало, давайте же задумаемся о том, что этим всё не исчерпывается. Я всё время повторяю одно и то же, и всё-таки: разве не в том состоит жизненная реальность, что явление «А» и явление, ему противоположное, так сказать «не-А», сосуществуют одновременно? Это та же идея, что плюс и минус взаимно отталкиваются, но и притягиваются. Мне снова хочется здесь вернуться к своей идее: не нужно выбирать одну из крайностей, пусть будет то и другое вместе.

Размеренная жизнь — это хорошо. Но не обязательно только это, сделать ритмом своей жизни отсутствие размеренности тоже хорошо. Чистить зубы необходимо. Но нельзя полностью отдаваться лишь этому занятию. При всей важности ухода за зубами разве не важнее оглянуться на свою жизнь и задуматься, ощущаете ли вы её ценность и смысл? Так мне кажется, хотя я, конечно, не специалист.

Все мы неосознанно боимся таких болезней, как рак. Однако меня не оставляет чувство, что, чем внезапно потерять сознание от инсульта или умереть от обширного кровоизлияния в мозг, заболеть раком, как это ни страшно, всё-таки более счастливая участь, ведь такая болезнь позволяет в течение некоторого времени неспешно встречать приближение конца. В этот период человек может оглянуться на прожитое, обдумать свою жизнь, всё оценить и взвесить.

Писатель Исава Така,[35] которого я знал лично, не так давно скончался от рака. Исава открыл для себя сборник «Таннисё», если я не ошибаюсь, только после того, как у него обнаружили рак. Он и сам признавался, что не подумал бы читать «Таннисё», если бы не рак. Книга так его потрясла, что он открыл для себя не только Синрана, но и человека по имени Акэгарасу Хая,[36] о котором написал роман. Это книга под названием «Так непременно ад? Повествование об Акэгарасу Хая», вскоре после выхода книги её автор, писатель Исава, скончался от рака.

Именно заболев раком, Исава лицом к лицу встал перед такими проблемами, как собственная жизнь, правда о человеке, смысл литературного творчества. И он сумел оставить после себя в завещание людям книгу «Так непременно ад?», которая производит очень глубокое впечатление. Я иногда думаю: какое было бы несчастье, если бы вдруг Исава в одночасье погиб из-за дорожной аварии или кровоизлияния в мозг!

Мне даже кажется, что обрести повод для неспешных размышлений о жизни и смерти, о чём обычно мы не думаем, соприкоснуться с вопросом, как жить и как умирать, — это тоже один из счастливых даров судьбы.

Что касается болезней, то к ним все мы испытываем только отвращение, однако они есть у человека всегда, на сто процентов здоровых людей не существует, так уж, видимо, устроена жизнь.

Хотелось бы, живя, всё время помнить про неповторимость своей личности, ценить то, что жизнь у каждого только одна, что, будучи одним из многих самых обычных людей, ты всё же не «обычный», а представляешь собой что-то такое особенное и потому ни с кем не сравним.

Пусть даже речь идёт всего лишь об одном больном зубе, меня это наводит на мысли о том, как удивителен окружающий нас мир, каких тайн исполнены тело и душа человека, какое это чудо — человек. Может быть, я слишком высокопарно выразился — уж не годы ли дают себя знать, раз из-за одного лишь зубного кариеса я так расчувствовался и меня охватило желание воспеть хвалу человеку?

ЗАГАДКИ, КОТОРЫЕ ОСТАЛИСЬ ПОСЛЕ УХОДА ЛАО-ЦЗЫ.

Поскольку я здесь говорил про зубы, мне вдруг вспомнилась одна старинная история. Сейчас расскажу.

В Древнем Китае жил человек по имени Лао-цзы. Второе имя его было Дань. Я думаю, все уже поняли, что речь идёт об основателе даосского учения, личности очень известной.

Лао-цзы — это личность, о которой мы знаем из преданий, и есть даже некоторые учёные, которые ставят под сомнение само существование этого человека, считая его персонажем легенд. Рассказывают множество эпизодов из его жизни, и среди дошедших до нас историй есть следующая.

Когда Лао-цзы был уже стар, в царстве Чжоу случилась какая-то смута и ему пришлось покинуть этот край. А у Лао-цзы был один ученик. Когда-то служил он на чиновничьей должности, да ни с того ни с сего одолели его необычные мысли: что за существо человек, что для него важнее всего, в чём истина? Бросил он свою службу, место надёжное, и пришёл к Лао-цзы.

Этот человек преданно служил Лао-цзы и надеялся узнать от него истину, но мудрец отчего-то ни разу с ним не поговорил серьёзно о своих идеях. Однако мужчина всё верил, что когда-нибудь услышит поучение, и не покидал Лао-цзы, жил при нём, выполняя работу домашнего прислужника.

Но вот, по каким-то неожиданным причинам, Лао-Цзы решил покинуть страну. Брать с собой ученика он не собирался, сказал, что уйдёт один. Ученик был в замешательстве. Ведь если Лао-цзы так и уйдёт, то какой смысл был до последнего дня служить ему и чему же, в конце концов, научил его Лао-цзы? Получалось, что тот человек лишь зря потерял время, так и не сумев ничему научиться. И тут он открыл учителю свои сомнения и взмолился:

— Учитель, я давно уже живу подле вас, пытаясь постичь учение. Но ни разу учитель не объяснил мне со всей определённостью, что есть правда человеческой жизни. Если вы, учитель, так и покинете меня, я останусь во тьме неведения. Прошу вас, учитель, напоследок снизойдите же и на прощание объясните мне только самое главное, всего одну вещь: мол, так и так, вот в чём суть жизни человека, вот в чём правда.

Вот так он поделился своими сомнениями и слёзно попросил. Лао-цзы пристально поглядел в лицо человеку, который так его упрашивал, и вдруг широко разинул рот, пальцем указал внутрь и снова воззрился на ученика. Тот в оцепенении глядел на Лао-цзы, указывавшего пальцем в свой отверстый рот. В чём тут дело, ученик понять не мог.

Наконец Лао-цзы закрыл рот и спросил:

— Теперь понял?

— Нет. Я ничего не понял. Что это значит? — заявил ошарашенный ученик Лао-цзы.

Лао-цзы горько усмехнулся, мол, что с тобой сделаешь… Он ещё раз открыл рот, указал в него пальцем и снова посмотрел на ученика, мол, ну как?

Ученик снова замотал головой:

— Что всё это значит?

Тогда Лао-цзы снова широко разинул рот, указал в него пальцем и спросил:

— Зубы есть?

Ученик покачал головой:

— Нет. Учитель стар, ни одного зуба не осталось.

— То-то. А язык есть?

— Да, язык, конечно, есть, — ответствовал ученик, и тогда Лао-цзы одобрительно кивнул, сел в повозку и тронулся в путь.

Запряжённая волами повозка со скрипом покатилась по дороге из гравия в сторону границы. Покинутый учителем ученик растерянно смотрел вслед. Едва ли не впервые в жизни он по-настоящему сам задумался.

Учитель открыл рот и, указывая в него пальцем, спросил: «Ну как, понял?» Однако ученик не понял, что это значило.

Лао-цзы ещё спрашивал его, есть ли зубы. Зубов не было ни одного. Поскольку Лао-цзы состарился, все зубы у него выпали, ни одного не осталось. Вот на это он и показывал и сам ещё кивнул, согласился. Потом спросил, есть ли язык. Услышав ответ, что язык есть, улыбнулся и тронулся в путь. Так что же подразумевал под этим учитель?

Мне кажется, что этот ученик впервые всерьёз озадачил свой собственный ум, поэтому несколько секунд, а может, и минуту он размышлял так старательно, как размышляют лишь однажды в жизни. И тут вдруг его осенило. Он громко закричал вслед удалявшейся повозке Лао-цзы:

— Учитель! Учитель, я полагаю, вы хотели передать мне следующее. Мол, сами вы стары и зубов у вас нет, ни одного не осталось. Все погнили и вывалились. Но всё же у вас во рту есть язык. Язык остаётся на месте, даже когда зубы уже выпали, он продолжает поддерживать жизнь человека. Обычно язык размалывает пищу, издаёт слова, налаживает дыхание, но прячется за крепкими как сталь, красивыми и сильными зубами, в глаза не бросается, да и формы определённой не имеет, поскольку мягок.

И всё же, даже после того как с годами выпадут красивые, белые и сильные зубы, способные грызть железо, мягкий неприглядный язык продолжает жить во рту, пока жив сам человек. Такова и правда о человеческой жизни. То, что всего важнее, не бывает красивым и крепким. Скорее, мягкое и неказистое, то, что подобно прячущемуся за красивыми зубами бесформенному языку, по-настоящему сильно и долговечно. Такова же истина о мире и человеке.

Не это ли хотели вы, учитель, объяснить мне? Не в этом ли правильный ответ?

Так кричал ученик во весь голос, но Лао-цзы не ответил, и запряжённая волами повозка, скрипя, удалилась по каменистой дороге прочь.

Так рассказывают люди. Эту историю по-всякому передают и приукрашивают.

Так что же такое были зубы для Лао-цзы? И при чём здесь язык? Этот бесформенный мягкий труженик, обычно скромный и прячущийся за зубами? Он проводит с человеком более долгую жизнь, чем красивые, твёрдые, сильные, белые зубы. Если это хотел сказать Лао-цзы, то что он намеревался внушить этим своему ученику? Об этом можно думать по-всякому. Но, как ни думай, никакого окончательного вывода не сделать. Если хочешь извлечь урок из этой загадочной притчи, остаётся положиться лишь на интуицию.

Человеческие зубы и скрывающийся за ними язык. Сам способ мышления Лао-цзы в определённом смысле говорит о парадоксальном взгляде на жизнь. Если бы даже от меня потребовали выбрать, стану ли я жить «как зубы» или «как язык», у меня бы это не вызвало отклика, поскольку я-то считаю, что рождённые «зубами» так с этим и проживут до самой смерти, а кто рождён «языком», тому нет иной жизни, как жизнь «языка».

Это очень старая притча, и есть, наверное, какая-то важная причина того, чтобы нам, в нашей жизни, задумываться о таких вещах. В такие мгновения мы вынуждены осмыслять то, о чём обычно и не думаем.

К примеру, говорят, что для человека очень важно радоваться, и это вполне естественно. Есть даже такой метод лечения — «исцеление радостью». Человек от всего сердца веселится, и его охватывает чувство радости и счастья. И в это время, к примеру, в мозгу выделяются положительные гормоны. Часто в популярном изложении объясняют, что это стимулирует весь организм и повышается его природная сопротивляемость. Действительно, чувство радости повышает иммунитет и мобилизует природную сопротивляемость организма. Я думаю, что всё это не обман.

Только вот одной ли радостью обновляются жизненные силы организма? Я хочу сказать, что, если правильной считать точку зрения, будто бы веселье — это хорошо, радостное настроение — это хорошо, оптимистический взгляд на жизнь — это хорошо, тогда природа и человек, скорее всего, склонны будут отвергать и протестовать против всего, что этому противоречит.

Тогда грусть относительно радости будет уже со знаком «минус». Грусть и серьёзное отношение к жизни окажутся отрицательными характеристиками. Очень легко можно вообразить, что если человеку важно смеяться, то проливать слёзы, плакать — это плохо. Но я вот думаю: неужели и в самом деле так? Ведь в действительности это вовсе не обязательно справедливо.

К примеру, пусть даже человек плачет, это не является лишь признаком слабости и пессимизма, ведь благодаря слезам может возникнуть чувство духовного очищения. Поэтому плач нельзя истолковывать только как слабость, японскую чувствительность, выброс эмоций, сентиментальность. Плакать тогда, когда только это действительно уместно, рыдать, содрогаясь всем телом, — вот чего, по-моему, не хватает современным японцам, а ведь это очень важно.

Точно так же, как важно радоваться, важно и горевать. А что значит по-настоящему горевать? Это значит не только о себе горевать, но и о других, о других людях проливать слёзы.

К примеру, есть человек, который переживает тягчайшие страдания и в будущее смотрит только с горечью, а вы хотите что-то сделать для него, хотите облегчить его боль, развеять настроение и утолить печаль, да только сделать вы ничего не можете. Бывают ведь в жизни такие моменты.

Что бы вы ни сказали — всё бессмысленно. Как бы вы ни старались — вы не можете облегчить боль и страдания человека, избавить его от одиночества. Ощущение бессилия, невозможности помочь другому человеку вызывает невыразимое отчаяние, страдание, боль, заставляет «горевать». И мне кажется, что такое переживание очень важно, в этом смысле горевать человеку необходимо.

От этих горестных чувств человек, наоборот, получает иногда жизненный импульс. Ведь это работа души. Во всяком случае, мне верится, что это так.

И радость, и горе — одинаково ценные человеческие эмоции. Конечно, хорошо быть в радостном настроении, в светлом расположении духа. Но я думаю, что и глубокие страдания из-за действительно важных для человека причин также повышают природную сопротивляемость организма и укрепляют жизненные силы. Когда-то я писал уже про «Мастера веселья».[37] Думаю, что очень здорово быть «мастером веселиться». Но теперь мне кажется, что очень ценный дар и в том, чтобы стать истинным «мастером горевать».

ЖЕРТВОВАТЕЛИ И ВОЛОНТЁРЫ.

Покойный Эндо Сюсаку[38] произнёс когда-то фразу, которая глубоко запала мне в душу. Он сказал, что человек, который погружён в одиночество и уверен в том, что переносимая им боль и страдание непонятны другим людям, испытывает дважды и трижды более тяжкие муки.

Человек думает, что его боль, страдание и отчаяние не в состоянии разделить медицинские сёстры. И, уж конечно, врачу не понять его. Ни братьям, ни даже родителям этого не передашь. А тем более окружающие и друзья — им этого не постичь. Только он один претерпевает эту боль и муку, только он один должен это превозмогать, а другим никогда не понять его… И вот как только человек так подумает, его боль и страдание возрастут вдвое и втрое.

Я думаю, что это действительно так. И что же можем сделать в этом случае мы? Мы можем чувствовать боль другого человека как свою, но не можем чувствовать вместо него. Не можем заменить его страдание своим, но страдать вместе с ним можем. Если вы человек, вы, конечно же, от природы способны ощутить чужое горе и отчаяние как своё. Разве это не ценный дар?

Для человека, который в подобные моменты принимает чужое горе и отчаяние, это никак не в ущерб его собственной жизни, наоборот, мне кажется, что сочувствующий принимает нечто ценное, чем делится с ним страдающий ближний.

В буддизме есть словосочетание «труд жертвователей», смысл его примерно тот же, что у выражения «работа волонтёров». В основе лежит убеждение, что жертвы во имя других людей приносят счастье жертвователю. Это философия поступков, исходящих из такого убеждения. Труд жертвователя подразумевает так называемые «семь бескорыстных жертв». К примеру, люди состоятельные могут совершать пожертвования в виде денег, это называется «дзайсэ». Есть ещё способ, который называется «муисэ», — «жертва во имя бесстрашия», он состоит в том, чтобы изгонять страх, хоть немного облегчать души людей, охваченных страхом. Способ «гансэ» — «жертва лицом». Вы спросите, что это такое? Так называют добрую улыбку, подобную цветку. Речь о том, чтобы улыбаться людям от души, когда улыбка — точно распустившийся цветок. У людей от этого становится светло на сердце, и можно добиться, чтобы у всех вокруг улучшилось настроение. Когда говорят, что и это тоже одно из важных дел, совершаемых жертвователями, некоторые радуются: вот и хорошо, этим и займусь, дешевле обойдётся! Да только не так это просто.

Есть ещё один способ принесения жертвы — глазами. Так можно его и назвать: «жертва глазами» — «гансэ». Кажется, нужно при этом внимательно смотреть на другого человека. И тогда можно посредством взгляда как бы слиться с ним воедино. Глаза воспримут боль другого человека, всё то, что он не выразил в словах, но хотел бы. Мне кажется прекрасной сама мысль о том, что просто внимательно смотреть на лицо человека уже значит взглядом совершать жертвенную работу.

А ведь есть ещё жертвы, совершаемые словами. Есть жертвы посредством физического труда, а есть жертвы любовью. И наверняка что-то свершается, когда мы просто без слов смотрим на человека и кладём свою ладонь поверх его ладони. Жертва, вероятно, и в том, чтобы улыбаться, подобно цветку, и своей улыбкой утешать людские сердца. Много есть возможностей, и при этом понятие «жертвенного труда» подразумевает, что совершающий этот труд обретёт счастье.

Само выражение «обрести счастье» звучит несколько ханжески, но ничего подобного. Идея вот в чём. Когда человек чувствует чужую боль как свою, он иногда неосознанно издаёт тихий стон. Этот стон оказывает целительное действие не только на того, кому сочувствуют, но и на самого сочувствующего.

Для жизни человеку очень важна радость. Но точно так же можно, по-моему, обновлять к жизни своё тело и душу, если горевать, когда приходит настоящее горе, плакать, когда плачется, болеть душой, когда душа болит.

То, что зовётся человеческим телом, неизбежно стареет, от этого не уйти никому, как невозможно избежать смерти.

Непременно придёт когда-нибудь к смерти даже тот человек, который думает про себя: «Сегодня прожил день — и ладно, глядишь, и завтра буду здоров».

Известный американский хирург Берни Зигель, который долгие годы занимался нетрадиционным врачеванием и выпустил книгу-бестселлер «Что такое исцеление чудом», писал, что для успеха лечения врачеватель должен «осознавать, что сам он тоже непременно когда-то умрёт».

Он объяснял, что этот настрой на то, что сам врач не супермен, что он уязвим и смертен, нужен для налаживания душевного контакта с пациентом, а с контакта и начинается чудесное исцеление, выходящее за рамки традиционной науки.

Мне в связи с этим всегда думается вот что: случайно, невзначай, в один век, в одной стране, в одном городе, в одной местности являются во плоти люди (ведь через несколько десятков лет они навсегда сойдут со сцены!), и вот эти люди понимают и принимают друг друга, живут с ощущением общности чувств — разве не это обогащает души и укрепляет тела, позволяет идти по жизненному пути с ощущением полноты существования?

КАКИМ ОБРАЗОМ ДРЕВНИЙ ЧЕЛОВЕК ВПЕРВЫЕ ВЫРАЗИЛ СВОИ ЧУВСТВА.

Мне вспомнился один маленький шутливый спор, который мы как-то завели с друзьями.

Помню, говорили о том, какой способ изначально использовали люди в древние времена для выражения таких чувств, как радость, печаль или гнев. Вот об этом мы и заспорили.

Тогда с нами был перкуссионист Цутитори Тосиюки.[39] Этот музыкант вышел из джаза. Он в молодости играл «фри джаз» вместе с Сакамото Рюити, но теперь его интересуют звуки эпохи Дзёмон,[40] он ведёт поиск в этнической музыке народов мира или пытается заставить звучать древние бронзовые колокола дотаку, чтобы выявить древнейшие в японской истории звуки. Вот такой экспериментатор-перкуссионист, а проще сказать, музыкант, играющий на ударных инструментах. Цутитори имеет и международную известность как исполнитель музыкального оформления к театральным постановкам такого выдающегося мастера, как Питер Брук.[41].

И вот музыкант Цутитори высказался в том смысле, что когда человеку впервые захотелось что-то выразить и передать свои чувства, например гнев, горе или радость, то, наверное, он сделал это при помощи звуков.

К примеру, звуки, которые ещё не являются словами, или всяческие восклицания, вопли, хохот, рыдания, стоны, словно от боли, клич радости, когда все чувства на пределе, — это же целый мир без слов, и, наверное, выкрики или хлопки в ладоши появились раньше речи.

Случайно тут же оказалась танцовщица Нагаминэ Ясуко,[42] и она заявила следующее: «Я думаю, что это неверно. Разве не жесты были присущи человеку с самого начала?».

Таким образом, с точки зрения танцовщицы, представлялось, что изначально выражению чувств человека служили движения тела, всякие притоптывания и прочее — словом, ритм. Поскольку мнение было высказано знаменитой танцовщицей с мировой славой, это прозвучало убедительно.

Если же посмотреть с моей точки зрения пишущего человека, то, конечно, хотелось бы верить, что в начале всего было слово. Моё воображение допускает лишь, что, возможно, до слова было нечто, ему предшествовавшее. Под этим «нечто» я подразумеваю таящееся в словах божество или какие-то космические силы.

«В начале было Слово. И слово было Богом». Не обязательно даже цитировать эти слова из Библии, ведь в основе множества религий лежат послания, которые под воздействием незримых сил воплотились в слова основателей той или иной веры, называемых патриархами, первоучителями и пророками. Слова — это не просто знаки, в них заложена невидимая сила, и эту «душу слова» глубоко чтут все религии.

МАГИЯ ДРЕВНИХ И СОВРЕМЕННАЯ МЕДИЦИНА.

Недавно я прочёл в газете любопытную статью. Речь шла о звуках, лежащих в основе речи, и там говорилось, что слова, вернее восклицания, с которых японские мужчины начинают разговор со старшими или младшими по социальному статусу, те же, что и у обезьян.

В результате полевых исследований, проводившихся совместно Исследовательским институтом приматов при университете Киото, а также Токийским технологическим университетом, при анализе сходства между приматами и японцами выяснилось, что первые возгласы японских мужчин, звонящих или отвечающих на звонки по телефону, напоминают систему звуковых сигналов, которыми обмениваются при встрече в джунглях шимпанзе.

Если разъяснить подробнее, то японские мужчины обычно при ответе на телефонный звонок, если он поступил от вышестоящего собеседника, отвечают: «А, это господин такой-то?» — а если звонок от нижестоящего, то ответ будет: «О, это ты?» Группа из приблизительно ста пятидесяти студентов и служащих компаний совершала звонки вышестоящим и нижестоящим собеседникам, и в результате записи и обработки первых возгласов, которые служили ответом на эти звонки, выяснилось, что в девяноста процентах случаев соблюдалось разграничение на «А!» и «О!».

Так же и шимпанзе, встречая в джунглях представителей своего вида, если это более сильная и старшая по возрасту особь, растягивают пасть и кричат: «А, а, а!» Если же эго более слабый сородич, напускают на себя суровость и, собрав губы, кричат: «О, о, о!».

У меня есть чувство, что и сам я неосознанно соблюдаю разграничение между «А!» и «О!». Стоит только задуматься о том, что наши предки через миллионы лет донесли до наших дней житейскую мудрость, которую приобрели ещё во времена человекообразных обезьян, как приходят мысли о вечности.

А ещё мне думается, что эти «А!» и «О!», возможно, являются первыми использованными человеком вежливыми словами.

Между прочим, в последнее время в связи с тенденцией признавать зависимость человека от воздействия слов часто говорят, что надо избегать использовать слова с отрицательной аурой, а использовать лишь слова с положительным имиджем. Я считаю, что у живого человека непременно возникают ситуации, в которых не обойдёшься только одним положительным настроем, и точно так же, как необходимы положительные эмоции и слова, важны и отрицательные. И всё же я не могу отрицать, что от врача или школьного учителя ожидаешь употребления слов с положительной окраской.

Раньше я уже писал о «душе слов», так вот, создаётся такое впечатление, что сверх заключённых в слове звуков, значений и передаваемой информации в нём изначально присутствует какая-то энергия, которая может стать животворящей или губительной, в зависимости от желания говорящего.

Даже без рассуждений о «душе слов» вы легко можете себе представить, что может получиться и каково будет настроение людей, если им ежедневно будут говорить что-нибудь вроде: «Ничего с вами не сделаешь! Никакого от вас толка!».

С врачами то же самое, и мои знакомые из стана противников всяческого лечения говорят: «Не люблю ходить в больницу, потому что там непременно скажут что-нибудь и напугают». Сам я тоже уже тридцать лет в поликлинику ни ногой, и главная причина в том, что, как и мои знакомые, я не желаю слышать неприятное, бегу, так сказать, от действительности.

Как-то, прочтя книгу доктора, хорошо понимающего подобные чувства пациентов, я чуть не хлопнул себя по коленке: «Точно! Так и есть!».

Эту книгу написал самый известный представитель американской альтернативной и профилактической медицины доктор Эндрю Вайль, книга называется «Врачующая душа и энергия выздоровления». В главе «Медицинский пессимизм» есть подраздел «Смерть в больнице от колдовства вуду».

Вудуизм — это народные верования, возникшие в Центральной Америке, главным образом на Гаити, от смешения католицизма и религий племён Западной Африки, религия вуду славится тем, что в ней силён элемент колдовства. «Смерть от вуду» — это когда шаманы и лекари насылают на человека проклятия, и он по собственной воле скрывается от людей, отказывается от пищи и в конце концов умирает.

По мнению доктора Вайля, в современном обществе, в оплотах передовой медицины, точно так же насылают проклятия. Он пишет, что это происходит, когда врачи, обращаясь к пациентам, облекают в слова свой пессимизм относительно выздоровления.

«Больше ничего нельзя сделать…», «состояние изменяется в худшую сторону…», «лучше, если вы будете знать…», «осталось полгода…» и тому подобное.

В Америке, где получила развитие концепция «информированного выбора», врачи привыкли прямо говорить о том, как они видят ситуацию, и доктор Вайль, на личном опыте много раз имевший дело с примерами «самопроизвольного исцеления», опрокидывавшими здравомыслие современной медицины, кажется, глубоко проникся верой в человеческий потенциал к восстановлению организма.

То, что надеющемуся на выздоровление пациенту прямо в глаза высказывают пессимистические прогнозы, исходя из данных анализов и прежнего опыта, он называет аналогом насылания колдовской порчи и искренне этим возмущается.

На основании собственного студенческого опыта на медицинском отделении Гарварда доктор Вайль выдвигает одно предложение. Он предлагает внести в учебный план медицинских образовательных учреждений предмет, посвящённый потенциалу слова.

Один мой знакомый врач очень преуспел как раз в этом, он отлично понимает своих пациентов. Вот уже пятьдесят лет, как он имеет в Токио врачебную практику, основанную после окончания войны. В качестве домашнего доктора он в своей округе принимает множество пациентов, и этот доктор говорит, что решающими для успеха являются первые десять секунд врачебного осмотра. Он утверждает, что за десять секунд из первых слов и выражения лица пациента врач должен почерпнуть вдохновение для борьбы с болезнью, а также завоевать доверие больного своим отношением и разговором.

Например, когда к нему пришёл пациент, которого, судя по всему, мучила болезнь сердца, доктор по ритму дыхания и цвету лица определил, что состояние пациента очень опасное. Тогда врач заговорил очень медленно, нарочно, чтобы наладить учащённое дыхание:

— Что случилось? Раз вы сами меня навестили, значит, теперь всё уже в норме…

С действиями же, в отличие от слов, он был очень расторопен, и вот уже дыхание пациента на глазах стало нормализоваться.

Обычно в таких случаях врач тоже нервничает, становится многословным и суетливым, и оттого пульс больного ещё больше учащается, бывают даже случаи, что пациент испытывает затруднения с дыханием.

Этот доктор рассказал, что якобы до войны в медицинских институтах часто использовался термин «применить мунтера». Мунтера — это сокращение от мунттерапия, что по-немецки означает «терапия словом». Терапия — это способность излечить и способ лечения, в модном ныне словосочетании «ароматерапия» оно значит то же. Если врач не завоюет доверие пациента, лечение не даст хороших результатов, соответственно, к каждому пациенту нужен свой словесный подход — вот и учили студентов врачевать, используя силу слова.

Разумеется, этот доктор доверяет передовым методам лечения и применяет их, когда необходимо, но в то же время он ежедневно берётся за свой стетоскоп, помня твёрдо усвоенную истину, что научную медицину приводят в действие слова, в них — сама жизнь человека.

ДИАЛЕКТ — ЭТО ПОДАРОК ОТ ОТЦА И МАТЕРИ.

В связи с рассуждениями о силе слова мне хотелось бы обсудить то, как мы говорим. О себе я знаю, что в моей речи есть одна особенность. Мои родители родом с острова Кюсю, и постольку, поскольку я воспитан ими, ко мне естественным образом пристали интонации жителей Кюсю.

Приехав с острова Кюсю в Токио, я поначалу, слыша мягкий говорок токийцев, воспринимал свою собственную речь как безыскусную, грубую, на редкость некультурную и изо всех сил старался научиться подражать токийской интонации, изжить собственный акцент и хоть чуть-чуть отшлифовать свою речь. Да, был у меня такой период.

Однако с некоторых пор я стал думать о важности собственной, говоря занудными словами, «идентификации», то есть о важности осознания того, откуда ты родом, на какой земле встал на ноги, что ты за человек. Незаменимой составляющей всего этого является манера говорить, то есть опять-таки слова.

Пока был жив Тэраяма Сюдзи,[43] его говор всегда заставлял почувствовать: «Вот человек с берегов пролива Цугару!» Я тоже стал понимать, как для меня серьёзно и значимо, что мои корни на Кюсю.

Говорят, раньше была такая поговорка: «Клеймо каждой провинции — её диалект». А мне кажется, что, чем резво и гладко болтать «по-городскому», на усвоенном стандартном языке, который точно наведённый наскоро лоск, не лучше ли дорожить словами своего края, за которыми тысячелетиями накопленное наследие взращённых этой землёй людей? Если в речи силён местный акцент, людям неловко и стыдно — это можно понять, но я теперь считаю, что лучше, наверное, сберечь этот акцент, не исправлять и не коверкать, а принять как особенность своего человеческого «я».

Мои отец и мать оба окончили педагогическое училище и работали учителями в школе, но после поражения Японии в войне последовала репатриация проживавших в колониях, и никакого, как говорят, наследства я от родителей получить не мог. Вовсе не хочу сказать, что я желал бы унаследовать материальные ценности, но иногда бывает, что и подумаешь: как хорошо было бы получить хоть одну какую-то вещь, была бы память…

Ведь многие люди хранят часы или авторучку, которыми дорожили их отцы, я таким людям несказанно завидую.

Репатриация проходила в таких тяжёлых условиях, что порой и единственную фотографию нельзя было взять с собой. Даже дневник, записочку какую-нибудь и то приходилось выкидывать. Почти всё имущество было оставлено, да к тому же по пути вещи у людей отбирали или сами они их выбрасывали, поэтому вернувшиеся на родину были ободраны до нитки, и на память от отца с матерью у меня не осталось ничего.

И только одно-единственное осталось: порой я говорю и вдруг ловлю себя на мысли, что именно так говорила моя мать или отец использовал эти же самые слова.

К примеру, в современном японском языке почти не ощущается различия звуков, обозначаемых буквами «о» и «во», а на Кюсю, на западе Японии, привыкли отчётливо разграничивать эти звуки. И ещё кое-что по-разному произносят, например, есть «кай» и «квай». Коккай о кайкай суру — «открывается заседание парламента», но здесь скажут: кокквай о кайквай суру. По-разному произнесут «о» в выражении «гакко о ясуму» (прогулять школу) и в слове «отосан» (отец). Во мне до сих пор живо это наречие, и, когда поедешь куда-нибудь на Кюсю или в префектуру Ямагути и встретишь стариков, которые говорят так же, это так трогает, почувствуешь вдруг такую ностальгию!

В ходе модернизации общества очень важно было упростить и унифицировать всё, что возможно. Но в прежние времена звуки японской речи были сложнее и многообразнее. Когда об этом думаешь, появляются сомнения: так истощать японский язык исходя из одной лишь целесообразности…

Во всяком случае, для меня то, что мы называем «словами», всегда представлялось драгоценным сокровищем, оставленным отцом и матерью, а также более дальними поколениями кровных родственников.

Считается, что после шестидесяти люди вновь возвращаются в детство, и я в последнее время чувствую, что понемногу во мне пробуждается и всё ярче проявляет себя старинная манера говорить. То же и с пристрастиями, например с любимыми блюдами.

Если всё это подытожить, я как личность живу не сам по себе, я — это напластования многих и многих жизней. От людей, которые сто, тысячу и даже три тысячи лет назад, с давних пор осели и стали жить в одном уголке японских островов, моему существу передалась незримая память и даже такие вещи, как дыхание. Не потому ли я могу это ощутить, что всё ещё владею особенным местным говором?

Иногда приходится слышать рассказы, в которые с трудом верится: оказывается, на островах Окинавы во время войны и после неё старались по возможности избегать употребления окинавских наречий, подлаживались под стандартный общеяпонский язык, а если кто говорил на рюкюском диалекте, того наказывали.

В процессе модернизации Японии после эпохи Мэйдзи было стремление сгладить и унифицировать региональные особенности, всё, чем дышали проживавшие в той или иной местности люди. Я не могу отрицать, что потребность в единении — это одна из сторон человеческой деятельности. Само по себе это необходимо.

Если говорить утрируя, мне иногда кажется, что мы, японцы, обладаем своего рода билингвизмом в пределах японского языка.

В связи с этим вспоминается проблема Уэльса в Великобритании.

Уэльс был когда-то соседней с Англией страной и до того, как был ею покорён, говорил на своём уэльском языке. Даже теперь существует пусть и тонкая, но отчётливая грань, разделяющая ментальность людей в двух этих областях, и действует движение за независимость Уэльса.

Желание сохранить и передать следующим поколениям уэльский язык, присущее в основном пожилым людям, дорожащим своей идентичностью, вылилось в то, что на дорожных указателях под английскими надписями помещены надписи на уэльском. Но самое удивительное то, что по телевидению транслируются передачи на уэльском языке.

Отделение компании «Би-би-си» в Уэльсе прислушалось к голосу местной общественности и, чтобы сохранить драгоценную старинную культуру края, один час в день передаёт новости и интервью на уэльском языке.

Ну, а на Кюсю в наши дни уже не могут употреблять исконный диалект в чистом виде и при этом так называемый «правильный», или стандартный, японский язык тоже не умеют употреблять. Такое ощущение, что говорят на каком-то весьма неустойчивом промежуточном жаргоне.

Если мы задумаемся о том, что настоящий «язык» — это не только устная речь и что он не может существовать без сознательного шлифования, то хотелось бы, чтобы в употреблении был «правильный» диалект. Может быть, кому-то странным покажется уже само словосочетание «правильный диалект», но такие диалекты существуют.

И потому нормативные диалекты специально изучают. Для этого старики или, скажем, люди старшего поколения приблизительно раз в неделю приходят в начальную и среднюю школу, чтобы объяснить, как правильно использовать тот или иной диалект. Возможно также, чтобы вышедшие на пенсию пожилые люди, получив от комитетов местного самоуправления статус наставников в изучении местного диалекта, преподавали в школах. Так все смогут отшлифовать свой говор и сделать его действительно правильным и красивым. Мне кажется, что это очень важно.

С другой стороны, вместо слегка ущербного «стандартного» и «общеупотребимого» языка, который всё на слух запоминают с экранов телевидения, нужно преподавать в школах наш правильный и благозвучный общенациональный язык, который выработали в стране после эпохи Мэйдзи.

Мы изучаем и английский, и французский, тратим много сил и времени на овладение этими иностранными языками. Однако гораздо важнее в нашем родном японском языке чётко различать общенациональный язык и диалект. С одной стороны, шлифовать своё владение диалектом и передавать его детям, с другой стороны, с ранних лет учить их правильно и красиво говорить на общеяпонском языке. Тогда человек сможет у себя в семье разговаривать на диалекте, а на рабочем месте использовать правильный общеяпонский язык. Так может сложиться билингвизм в рамках японского языка, когда человек одинаково свободно будет владеть обоими языками, а японская культура, по-моему, от этого сможет стать богаче, глубже и выразительнее.

Чтобы созданный японцами после эпохи Мэйдзи общенациональный язык бережно отшлифовать в качестве благородного, красивого, чарующего, чтобы продолжить формирование нашего общего языка и довести его до совершенства, надо дорожить местными наречиями (я называю их здесь «диалектами»), именно они — зеркало для общенационального языка, он без них неполноценен, и об этом нельзя не помнить.

Когда я говорю о «красивом диалекте», это может быть воспринято просто как расхожий лозунг. Сам я слаб в диалекте острова Кюсю, говорю совсем чуть-чуть, а относительно общеяпонского языка признаю, что на письме он у меня выглядит стандартным, но на самом деле моя речь весьма несовершенна для нормативной. Понимая это, я всё же считаю, что, если будущие поколения вырастут двуязычными японцами, владеющими правильным диалектом и красивым общеяпонским языком, язык наш станет богаче, как и творимые им миры.

«ГОВОРИТЕ, ГОВОРИТЕ ЖЕ!» — ПРИЗЫВАЛ РЭННЁ.

Оказывается, современный человек год от года говорит всё быстрее. За последние двадцать лет ускорили темп даже программы новостей Японской широковещательной корпорации NHK, где дикторы, казалось, говорили с одной и той же скоростью с самого момента основания радио. Двумя десятилетиями раньше за одну минуту произносился текст объёмом в двести семьдесят знаков, но в последнее время за минуту стали произносить текст в триста сорок знаков, а те, кто говорит особенно быстро, читают новости со скоростью триста пятьдесят знаков в минуту.

Однако в прежние времена японцы жили в гораздо более замедленном темпе. Древние японцы вели такую жизнь, которую теперь и представить себе трудно. К примеру, они почти никогда не бегали — так считают учёные. Когда я об этом услышал, то был страшно удивлён.

Как утверждает один специалист, вплоть до Средних веков японцы, например крестьяне или другие простые сословия, ходили очень медленно, плавно вытягивая вперёд и отводя назад то правую, то левую руку, причём правая рука выбрасывалась вперёд одновременно с правой ногой.

Действительно, если взглянуть на средневековые живописные свитки, то на картинах пожара люди из простых изображены испуганно-растерянными, словно они даже и не представляют себе, что можно предпринять. Но неверно было бы вообразить себе, что никто из японцев не бегал, ведь существовали гонцы, разведчики-ниндзя, провинциальные самураи или воины, принимающие участие в сражениях, — профессиональные бегуны. Поскольку они были проворнее и сноровистее других в беге, то считались экспертами, обладателями особого навыка.

Однако в целом, даже если судить по пьесам для театра Но, можно составить представление, какими медленными были движения японцев, они двигались очень плавно, никакой суеты и торопливости.

Кроме того, некоторые говорят, что японцы в древние времена совершенно не разговаривали. Не вели никаких бесед. Даже сейчас, если вы попадёте в отдалённые районы, то увидите, что коренные их жители немногословны. Они могут за день сказать всего три слова: «жратва», «баня», «спать». И такими же молчунами были японские мужчины в стародавние времена. Похоже, что в жизни таких людей, как крестьяне из глубинки, действительно было мало разговоров.

В Средние века, непосредственно перед началом мятежа годов Онин,[44] важную роль сыграла деятельность религиозного наставника Рэннё. Рэннё был тем человеком, который широко распространил в провинции, особенно среди крестьян и простолюдинов, учение Синрана. Среди текстов, написанных рукой Рэннё, а также среди оставленных устных заповедей есть очень интересные и весьма редкие для того времени слова. Вы спросите, какие именно?

Рэннё призывал крестьян и простолюдинов из глубинки: «Говорите, говорите же!» Он настоятельно требовал: «Высказывайтесь, надо высказываться!» Тогда люди собирались всей общиной и обсуждали учение Будды. На этих собраниях не делалось различий по сословиям, не важно было, кто выше и кто ниже. Перед лицом Будды все были равны. Старые и молодые, мужчины и женщины — любой мог без стеснения свободно высказать, что в мыслях, вот к ним и обращался проповедник: «Говорите, говорите же!».

Рэннё даже выразился следующим образом: «Человек, который не высказывается, — опасен». Таким образом, молчун представлялся плохим человеком. Если задаться вопросом, почему так нужно было, чтобы люди высказывались, то разве напрасно говорится, что и малодушие, и незрелость мысли видны с первого взгляда, когда кто-то публично выражает своё мнение?

В этом случае старшие и окружающие могут поправить человека, мол, это не совсем верно, а то надо бы иначе понимать… Или же сам человек порой замечает, что мысль его неглубока и незрела. Ведь так и происходит развитие. А если промолчать, то, может быть, и будешь казаться умнее, да только так и останешься при своих ошибочных взглядах. Чем больше человек высказывается, тем виднее становятся людям со стороны различные аспекты его взглядов, и люди на это откликаются. Вот почему я говорю, что от этого происходит развитие.

Рэннё был удивительной личностью. Он заявлял, например: «Человеку лучше жить налегке». Для того времени это было очень необычное мнение.

В эпоху Камакура знаменитый Ёсида Кэнко, автор эссе «Записки от скуки», писал: «Не выскажешь, что на душе, — живот пухнет». Он хотел сказать, что, если радость, горе или злобу не выразить в словах, они копятся на дне души и недовольство раздувается всё больше.

Мы, кто получил образование на старый лад, слышали всегда поучения о том, что человеку надо помалкивать, что слова имеют вес и по возможности нужно быть сдержанным.

Есть китайское изречение: «Кто велеречив и пригож лицом, тому недостаёт гуманности». Вероятно, здесь говорится о том, что в душе человека, который гладко и красиво обо всём рассуждает, нет, что называется, правды, искренности, что нужно опасаться людей, скорых на язык, — таково тогдашнее представление, и самым предпочтительным было хранить молчание.

Несмотря на это, Рэннё говорит, что «человеку лучше жить налегке», и чуть ли не настаивает на легкомыслии и непостоянстве. А кроме того, он настаивает, что человек должен говорить и говорить, что чем больше слов, тем лучше, то есть совершает настоящий прорыв, высказывает на удивление революционные мысли. Когда перечитываешь Рэннё в наше время и наталкиваешься на его высказывания: «Человек, который не говорит, — опасен» или «Человеку лучше жить налегке», то удивляешься, насколько необычным был этот человек и сколь решительны были его убеждения.

Действительно, с давних пор в Европе тоже бытовало выражение «Молчание — золото» и существовала тенденция к людям многословным относиться без почтения. Но, с другой стороны, представление о том, что слова лежат в основе человеческих взаимосвязей, также существовало и в Европе, и в Америке, и во многих других странах.

Говорят, что в Англии первоначальное воспитание ребёнка состояло в обучении его двум словам. Это слова «плиз» и «сэнкью»,[45] то есть «пожалуйста» и «спасибо», — прежде всего вбивали в голову именно их. Это называлось «пис энд кьюз», и я слышал, что любой хорошо воспитанный ребёнок, каким бы маленьким он ни был, непременно в начале и в конце фразы использовал эти два слова.

Я буду не вполне последователен и перейду на Францию. Так вот, во Франции раньше путешествующие японцы изрядно сердились. Ведь те, кто не говорил по-французски, терпели весьма пренебрежительное обращение.

Путешественник не говорит на языке чужой страны — разве это не разумеется само собой? А если даже путешественник пытается что-то сказать, его произношение неразборчиво, и потому в ответ на лицах появляются гримасы недоумения. Ему словно дают понять: как можно приехать во Францию, не зная французского? И многие на это обижаются, не могут простить, что на них смотрят с пренебрежением. Ведь такое отношение действительно существует!

Назовём это французским вариантом китайской философии самопревосходства, но французы в душе, по-видимому, очень горды своим языком и верят в его величие. Эта гордость PI вера относятся не только к тому, что французский язык превосходен, и даже не только к тому, что именно они, родившиеся во Франции, способны выражаться на этом языке, за этим стоит уверенность, что на них возложена миссия совершенствования этого языка.

Среди моих знакомых есть супружеская пара, которая живёт в Париже, и, когда пришло время их ребёнку идти в начальную школу, они изрядно поломали себе голову. Отправить ребёнка в Японию, чтобы он ходил в школу там, или дать образование во Франции? На самом деле для них желательно было бы, чтобы ребёнок окончил школу во Франции и принял французское гражданство, но ведь во Франции есть воинская повинность. Достигнув определённого возраста, человек должен пойти в армию. В Японии армии нет, поэтому всё проще, однако чтобы подготовить человека для карьеры в международном масштабе… Словом, после всех этих сомнений они в конце концов решили, что уж начальную школу пусть окончит во Франции.

Но вот что они рассказали мне, будучи потрясены, насколько различается подход к начальному образованию в Японии и Франции.

Во французских школах очень много часов в неделю отводится занятиям, обучающим высказывать своё мнение, можно сказать, урокам ораторского мастерства. Для этого предлагается какая-то тема, и каждый из детей высказывается перед всеми, причём речи произносятся довольно длинные. Моих знакомых родителей поразило, как много времени всё это занимает.

«Так вот оно что! Не потому ли французы столь красноречивы, что с детства получают соответствующий навык?» — подумал я.

Уже довольно давно Французская академия высказывалась в том смысле, что после войны во французский язык влилось много слов англоязычного происхождения, фонетика тоже часто искажается на английский манер и, поскольку это нежелательно, следует принять меры для обеспечения сохранности красивого и правильного французского языка.

После войны среди французов, особенно среди молодёжи, широко распространилось и привилось употребление английских слов, связанных с музыкой, спортом, модой, и французский язык с примесью звуков, напоминающих английские, получил название «франглэ». Вот на это и указала Французская академия как на отрицательное явление.

Таким образом, французы с детских лет прилагают усилия, чтобы научиться самовыражению на родном языке, и, поскольку они горды тем, как отточена и совершенна их речь, у них есть склонность относиться с пренебрежением к иностранцам, мол, тем должно быть стыдно приезжать в страну, не зная французского языка.

То же говорят и в Китае. Существует целая философия, выраженная словами «китайское самопревосходство». Однажды я побывал в крупном китайском городе в составе группы, отправившейся для ознакомительной поездки. Представители городской администрации устроили приём и пригласили нас.

Присутствовало множество высоких особ, и, когда приём начался, все по очереди произносили приветственные речи. Речи были длинные. Десять или пятнадцать минут — это бы ещё ничего, но некоторые выступающие бегло говорили и по полчаса, поэтому мы несколько утомились и ожидали, когда же поскорее можно будет поднять бокалы.

По обыкновению, после того как закончились приветственные речи со стороны хозяев, нам через переводчика сообщили, что теперь слово предоставляется японским гостям.

Руководитель, а лучше сказать, представитель нашей делегации, как человек острого ума и широкой души, подметив, что от звучавших до сих пор длинных речей все утомились, с улыбкой и очень доверительной интонацией произнёс: «Ну что же, одна речь здесь пусть будет очень искренней и весёлой». Он сказал только, что в этот день разок хотел бы обойтись без чопорности, чтобы всем было весело и приятно, и на том вернулся к своему месту. Переводчик тоже передал это очень кратко, и на лицах пригласившей нас китайской стороны явственно выразилось не то разочарование, не то растерянность, мол, вот тебе и на…

Потом уже я узнал, что Китай — это страна, в культуре которой чрезвычайно большое внимание уделяется словам, и жители её, как говорится, готовы думать над ними, «пока волосы не поседеют и не отрастут в три тысячи вершков». Для налаживания отношений между людьми здесь очень важно нанизывать одну за одной цветистые фразы, с нашей точки зрения несколько формальные. Искусно подобрать слова, выстроить их во всевозможные комбинации согласно этикету, а в заключение произнести пышную фразу во имя японо-китайской дружбы — так взрослые люди осуществляют первый обмен приветствиями, и это очень важная церемония. А те, которые даже на такое не способны, не могут считаться цивилизованными людьми. Так мне объяснили вероятную причину неудовольствия китайцев.

Поскольку я всё время наблюдал за выражением лиц присутствовавших, мне было очень хорошо заметно, что на краткость выступления японского представителя китайская сторона сразу отреагировала недовольным и недоумённым видом.

Когда я получил слово, то подумал, что так не годится, и, желая как-то всё это загладить, привёл подходящую к месту строфу из смутно припоминаемого мною стихотворения Ли Бо, вокруг которой потом долго разглагольствовал. Хотя намерения мои были самые лучшие — я хотел выправить ситуацию, за спиной послышались перешёптывания моих спутников, мол, отчего это господин Ицуки так долго говорит. Я же всего лишь от души старался достойно ответить на выступления другой стороны.

Когда мы при помощи слов пытаемся что-то сообщить своему собеседнику, он нам отвечает. К примеру, среди стихотворений древнего сборника стихов «Манъёсю» есть такие, которые названы «ответными песнями». Люди выражали свои чувства, складывая стихи. А те, для которых стихи были сложены, отвечали также в стихах. Это было очень важное действо и очень красивое. Ответ средствами риторики является важнейшим способом коммуникации в обществе зрелых людей.

Японцы думают, что в человеческих взаимоотношениях прямое и непосредственное обращение «без маски на лице» является истинным, но ведь люди при первой встрече не голышом вступают в контакт. Они в костюмах и при галстуках, выглядят соответственно случаю и соответственно случаю общаются. Всё это сплошные формальности, но очень важно начинать именно с них, по крайней мере, для цивилизованных людей это, как мне кажется, основа основ.

Те древние люди, которые пустили в мир изречение: «Кто велеречив и пригож лицом, тому недостаёт гуманности», на самом деле очень ценили велеречивость, и это очень интересная тенденция, присущая не только Китаю или Франции. Иногда мне приходит в голову, что так повсюду.

На церемониях вручения премий Американской киноакадемии или Грэмми лауреаты мастерски произносят речи, при этом их выступления вызывают у людей и интерес, и улыбки. Высказывая слова благодарности своим помощникам и творческим коллективам, они в то же время умеют одним лишь штрихом придать этому сердечность и порой подводят к такому заключению, что у всех зрителей щемит в груди от умиления. Речи их бывают великолепны. Слушать выступления призёров становится одним из наслаждений для присутствующих на церемонии.

Недавно по телевидению в прямом эфире передавали большое и историческое в мире гольфа событие — Открытый чемпионат Великобритании по гольфу, однако японское телевидение проявило интерес лишь к тому, кто победил и кто проиграл, а всё остальное было оставлено без внимания.

Так же бывает и во время теннисных соревнований на кубок Уимблдона: выражение лиц участников во время церемонии награждения, речи организаторов турнира, поздравления и краткие ответные слова благодарности — всё это вместе даёт ощущение, что наряду со спортивными играми разворачивается впечатляющая жизненная драма, и наблюдать её составляет одно из величайших удовольствий.

НЕМНОГОСЛОВНЫЕ КАЖУТСЯ БЕСПЕЧАЛЬНЫМИ.

Люди западных стран и китайцы дорожат словом, они натренированы, чтобы свободно и живо, искусно прибегая к разнообразным оборотам, выражать проносящиеся в собственной голове мысли и смешанные чувства.

Я считаю, что было бы очень хорошо, если бы и мы научились щедро и свободно использовать дар слова. Однако, каким бы красноречивым человек ни был, это ещё не значит, что он сможет полностью выразить в слове всё то, что у него в мыслях. Разве я буду не прав, утверждая, что всегда есть невысказанные думы и что-то такое, что теряет аромат, как только облекается в слова?

Был такой писатель, Кавагути Мацутаро,[46] он уже умер. Это именно он первым из литераторов получил премию Наоки.[47] В связи с постановкой в труппе симпа[48] пьесы «Могила ибиса» я был всячески обласкан Кавагути, в то время уже стариком, и я чувствую себя очень ему обязанным.

Кавагути Мацутаро был, можно сказать, истинным сыном города Эдо и, хоть невелик выдался ростом, обладал очень громким и звучным голосом, в выражениях не стеснялся. Вокруг господина Кавагути никогда не смолкал смех. Даже с такими незрелыми писателями-новичками, как я, с молодыми авторами он разговаривал откровенно и запросто, не отгораживался, и на каком-нибудь банкете, стоило появиться Кавагути, — тут же вокруг толпился народ и звучал весёлый хохот. Завидная черта характера — всегда быть ярким, словно высвеченным лучами прожектора. Кавагути Мацутаро был такой популярной личностью, что даже писатели старшего поколения на сборищах всякого рода, бывало, говорили: «Ох, жаль, не пришёл сегодня Кавама-тян,[49] без него совсем не то веселье…».

Вот бы, как Кавагути, всегда быть жизнерадостным, великодушным и беззаботным, дружить с молодыми писателями и до преклонных лет оставаться всеобщим любимцем… Так порой я втихомолку думаю, но при этом понимаю, что у Кавагути это было свойство души и стать, как он, невозможно, даже если очень постараться.

Потом Кавагути умер, прошло много лет, и в одном еженедельном журнале Ямамото Нацухико,[50] талантливейший колумнист, какие уже редко встречаются в наше время, поместил серию материалов с продолжением, где отчасти затронул и личность Кавагути, воспользовавшись воспоминаниями его друзей. Там были вещи поразительные, которые я прочёл с большим удивлением.

Однажды Кавагути Мацутаро якобы обратился к ближайшему собеседнику и проронил одну фразу. Текста у меня сейчас под рукой нет, так что за точность не ручаюсь и приведу эту фразу в моей собственной интерпретации: «Если и в самом деле возможно после смерти вновь переродиться в этом мире, то неужто опять человеком? Ни за что!».

Говорят, что Кавагути обронил эти слова, точно выплюнул. Это по поводу буддийского круговорота перерождений он заявил, что, даже если бы родился заново, ни за что не захотел бы стать человеком. Причём тон у Кавагути был очень откровенный и взволнованный, так что невольно услышавший эти слова не нашёлся с ответом — это чувство очень хорошо передано в журнальной публикации.

Стиль колумниста Ямамото — это лапидарные зарисовки, я же передаю всё расцвеченным моей собственной фантазией, поэтому возможно, что на самом деле всё было не совсем так, но когда я прочёл этот журнал, то был сильно удивлён.

Неужели существовала и такая сторона личности Кавагути? Я-то думал, что это славный старик, яркий и жизнерадостный, как истинный сын города Эдо, с лёгким нравом, беззаботный… Оказывается, я видел его лишь с одного бока, а глубоко в душе у него прятались тревоги и противоречия! Да, этот случай заставил меня не раз пожалеть о том, как поверхностно я сужу о людях.

Когда-то давно были сложены такие строки: «Ты посмотри в глаза — лишь кажется безбедным молчаливый». Здесь говорится, что смотреть нужно в глаза человека: «Погляди ему в глаза, ведь он всегда скромно улыбается и не скажет напрямик, что ему больно и тяжело, что он попал в беду. Чем больше человек накопил в своём сердце горестей, тоски и печали, тем острее отзовётся его боль в твоей душе» — так, мне кажется, можно перефразировать эти стихи, если прибавить многое от себя.

«Ты посмотри в глаза — лишь кажется безбедным молчаливый».

«Молчаливый» — сердце так и сжимается от этого слова.

Если у нас что-то стряслось, мы взываем к другим людям, вынуждая их слушать наши истории и наши жалобы, однако истинное горе или болезненное воспоминание въедается до мозга костей, и несущие это бремя не болтают о нём так вот, запросто. Нет, они скромно улыбаются и, даже когда их допекают расспросами, проронят лишь что-то вроде: «Да, всякое было…» — а много говорить не станут. Эта сдержанность в горе, эта тихая улыбка — не через них ли мы можем прочувствовать всю глубину и силу того, о чём молчат немногословные люди?

Одно время у меня была мысль создать нечто вроде архива репатриантов, записав на плёнку рассказы тех, кто пережил возвращение из бывших колоний в послевоенную Японию, пока память очевидцев ещё крепка. Я обошёл множество людей, выслушивая их истории.

Я ведь и сам «репатриант», но слышал, что в бывшей Маньчжурии (северо-восточные районы Китая), в колониях японских поселенцев на границе с СССР действительно творилось что-то страшное. Это и групповые самоубийства, и десятки случаев, когда школьники гибли под гусеницами советских танков, — много всего было. Я и сам всякого наслушался, пока добирался в Японию из Северной Кореи.

Намереваясь узнать обо всём этом подробнее, я разыскал людей, которые вернулись из таких мест, где, по рассказам, события развивались наиболее трагично, и с микрофоном в руках я стал их опрашивать. Я задавал наводящие вопросы: «Наверное, всякое пришлось пережить, как это было?» — и как раз те люди, которые, по моим предположениям, перенесли тяжкие лишения, никаких подробностей об этом не рассказали.

«Ну что говорить, всякое было… Да ведь теперь-то, слава богу, живу, ничего…» — вот и весь ответ да ещё застенчивая улыбка. Другие, наоборот, описывают и то, и это, повествуют о трагедии репатриантов гладко, без запинки, точно лекцию читают. Но в рассказах их есть несоответствия, собственные воспоминания перемешаны с чужими, или же их истории от частого повторения превращаются в легенды, становятся чересчур «художественными» и теряют документальную ценность. Таким образом, я в конце концов решил, что задача чересчур сложна, и бросил на полпути то начинание, которому отдал несколько лет.

Подумать обо всём этом — так выходит, что молчаливые люди несут свою печаль, у каждого человека есть в душе только его горе, только его боль, которые невозможно разделить с другими, и каждый должен сам нести это бремя.

Пожалуй, не найдётся такого таланта, который выразил бы словами эту скрытую печаль, про такое и говорится: «невыразимое», «неназываемое». Мне кажется, мы не должны забывать о том, что в душе человека есть потаённые мысли, для которых не подобрать слов.

Прекрасно, если вы умеете высказываться свободно, не жалея слов. Но мне хотелось бы, чтобы люди всегда ощущали, что у слов есть свой предел.

САМА ДУША ПЕРЕДАЁТСЯ ПРИ ОБЩЕНИИ ЛИЦОМ К ЛИЦУ.

По моему мнению, есть два сорта слов: те, что доносит живой человеческий голос, и те, что передаются при помощи письменных знаков.

Люди склонны думать, что слова, выражающие глубокие мысли и содержание, передаются через письменность, но у меня несколько иное мнение. Содержание — это, конечно, тоже важно, но мне кажется, что именно звуки человеческого голоса одушевляют слова.

Есть такое старинное понятие: «воспринять, находясь лицом к лицу», по-японски мэндзю. Если термин мэндзю истолковать в ныне модных выражениях, то это что-то вроде интерфейса, однако важно здесь то, что лицом к лицу находятся два человека, расстояние между которыми таково, что они слышат дыхание друг друга, и при этом осуществляется взаимный обмен сообщениями или передача знаний. Вот это и есть «восприятие лицом к лицу».

Таким образом, издавна существовал взгляд, что различные знания: философские, научные, религиозные или, скажем, эстетические — доходят по-настоящему тогда, когда они переданы живой звучащей речью с расстояния не дальше вытянутой руки.

Монах Кукай побывал в Китае и привёз оттуда новое учение, называемое миккё,[51] однако, ещё до того как он отправился в Китай, знания его о буддизме были обширны, и в особенности глубоко он постиг учение миккё. Если задаться вопросом, зачем нужно было путешествие в Китай, то я, будучи писателем, предполагаю, что Кукай, скорее всего, ездил не за теориями, а чтобы получить наставления лицом к лицу, воспринять то, что передаётся непосредственно от учителя к ученику. По-моему, можно говорить о том, что Кукай воспринял учение миккё в общении с наставником, а после этого вернулся в Японию проповедовать.

Вероятно, при непосредственном восприятии лицом к лицу, наряду с тем содержанием, которое несут слова, человеком усваивается нечто, передаваемое выражением лица говорящего, голосом, ритмом дыхания, паузами — всем этим вместе.

В селенье Икаруга есть храм Хорюдзи. А ещё есть книга карманного формата «Новые повести о храме Хорюдзи», автор её Ота Синрю, и вот что он рассказывает (я передаю лишь общее содержание, поскольку читал книгу давно и могу допустить неточности).

С самого начала храм Хорюдзи был семинарией для монахов. Одной из основополагающих задач этого храма было совершенствовать и углублять научное знание и понимание буддийской философии. Традиции храма Хорюдзи как учебного заведения были продолжены такой выдающейся личностью, как Саэки Дзёин,[52] который проделал огромную работу на рубеже Средних веков и Нового времени. Среди знаменитых монахов города Киото и города Нара было очень много таких, кто воспринял учение от преподобного Саэки. Вероучитель Саэки очень долго читал лекции в храме Хорюдзи.

Говорят, что господин Саэки родился недалеко от храма Хорюдзи и что в детстве его звали Гакудзиро — «усердный в учении». В соответствии с именем он был любознательным ребёнком, но и большим шалуном: о нём передают один эпизод, когда он мальчишкой перелез через храмовую ограду, чтобы похитить плоды хурмы. Приняв монашеский постриг, он много сделал для того, чтобы продолжить учёную традицию храма Хорюдзи.

Этот самый Саэки Дзёин устраивал в храме Хорюдзи беседы, что-то вроде семинаров. Эти лекции слушали и честолюбивые молодые монахи, и монахини из близлежащего храма Тюгудзи,[53] сидевшие за ширмами. Вероятно, это были действительно глубокие и содержательные беседы. Семинар Саэки Дзёина проводился и в дождь, и в непогоду.

Среди тех, кто приходил слушать эти лекции, был один молодой монах, который специально явился из провинции, чтобы воспринять учение из уст преподобного Саэки. Он был очень прилежен, ни разу не пропустил лекции и внимал Саэки, всецело обратившись в слух. К занятиям он готовился, повторял пройденное, старался учиться изо всех сил, но ведь есть же люди, не расположенные к учению, — вот и он никак не мог уяснить себе в полной мере суть буддийской философии, о которой толковал на этих занятиях Саэки.

Речь даже не шла о том, чтобы уяснить всё в полной мере, — он совсем ничего не понимал.

Ведь господин Саэки рассказывал об очень сложных вещах. Он говорил про относительность всего сущего виджнапти-матрата и толковал книгу «Абхидхармакоша-бхашья», а это даже среди буддистов считается философией высшего уровня. Есть даже такая шутка: «Три года на виджнапти-матрата, восемь лет на Абхидхармакоша-бхашья» — так высок уровень сложности этих предметов. Это всё равно что в наши дни вникнуть в тщательный анализ сферы бессознательного у Юнга и Фрейда, не так уж много найдётся людей, способных это понять.

Наш молодой монах был, видимо, очень бесхитростным юношей. Однажды он явился перед преподобным Саэки и объявил: «По правде говоря, я пришёл попрощаться. Каждый день я с горячим желанием приходил слушать ваши лекции, учитель, и на свой лад я был очень усерден, но похоже, что мне недостаёт таланта, и я не смог постичь тех важных вещей, о которых вы, учитель, говорили. Думаю, что я не гожусь для этой науки, — пойду назад в свою провинцию, буду возделывать поле, со временем ко мне перейдёт место настоятеля в храме, так и проживу. Благодарю вас, что так долго пеклись обо мне». Такова была его прощальная речь. Её внимательно выслушал Саэки Дзёин, а потом обронил лишь одну фразу: «Тысячу дней слушай и пропускай мимо ушей».

Тысяча дней — это три года за вычетом выходных. Значит, отныне ещё три года слушать и пропускать мимо ушей. Понимаешь или нет — не важно, сиди возле и внимательно слушай. Мол, нечего горячиться и шуметь, что бросишь учение, вернёшься в провинцию, — не посидеть ли тебе здесь ещё три года? Мол, просто сиди три года на камне, можешь даже не вслушиваться особенно, просто будь возле меня, а что говорю — пропускай мимо ушей.

Я воображаю, что нашему молодому монаху было сказано что-то в этом роде. Буддийское учение — это не знания. Это передаётся от человека к человеку, а самое главное впитывается через поры. Потому и было сказано, что понимать не обязательно, достаточно просто спокойно послушать. Ободрённый преподобным Саэки, молодой монах наверняка собрался с духом и вновь стал ходить на лекции. По крайней мере, три года он уж точно просто молча слушал голос преподобного Саэки — но это моё собственное предположение.

ОДИН МАЛЕНЬКИЙ ДИАЛОГ ИЗ ПЬЕСЫ «ОТШЕЛЬНИК И УЧЕНИК».

О чём говорит нам эпизод, описанный в предыдущей главе? Может быть, вот о чём: будь то буддизм, какое-либо философское учение или наука, самое важное — это не обязательно теория. Например, настрой души, сердечный жар, искренность — очень важно, чтобы это передавалось людям, ведь мы вовсе не обязательно понимаем умом изощрённые доводы, выраженные в словах. Наставник хотел сказать, что вот он собирает людей в храме Хорюдзи и ведёт с ними беседы — это оттого, что он искренен в своём стремлении передать слушателям закон Будды, буддийское учение. Даже если какие-то тонкости трудны для понимания, просидев три года возле наставника, слушая его речи, глядя в его лицо, непременно всем телом впитаешь рвущееся наружу страстное желание проповедовать. Важно именно это.

«Уж не это ли хотел сказать преподобный Саэки?» — размышляю я уже как писатель. И ещё я думаю, что именно в этом и состоит мэндзю, «восприятие лицом к лицу».

Если бы речь шла только о теории, тогда достаточно и книг. Но есть кое-что, чего письменный текст не передаёт. Иначе говоря, важные вещи, о которых не сообщает теория, содержатся в тембре голоса. Они есть и в выражении лица, и в голосе. Это надо почувствовать. Не только понимать, но и ощущать. О том, как это важно для человека, вновь заставляет нас задуматься эпизод с Саэки Дзёином.

Поэтому мне хотелось бы, чтобы мы очень дорожили тем ценным даром, который передаётся от человека к человеку напрямую: в звуках голоса, касанье рук, соприкосновении кожи.

Но это с одной стороны, а с другой, конечно же, бывают ситуации, когда такое же впечатление, как и от прямой передачи знаний мэндзю, можно получить из письменного текста.

Несколько лет назад мне вдруг вздумалось прочесть книгу «Отшельник и ученик», автор которой Курата Хякудзо.[54] Мне и самому доводилось сочинять для театра, а такую знаменитую вещь, как пьеса «Отшельник и ученик», я не читал — даже неловко. Я принял решение непременно это прочесть.

Однако имя Кураты Хякудзо сегодня не принадлежит к тем именам, что у всех на слуху. И название «Отшельник и ученик» тоже когда-то, может быть, и произвело сенсацию, но теперешние литературные критики обходят эту пьесу своим вниманием, оценивая её довольно-таки упрощённо: «сентиментальная литература религиозного содержания». А в прошлом, когда в 1917 году молодой Курата Хякудзо написал эту пьесу, а издательство «Иванами» опубликовало, она произвела фурор среди молодёжи и стала настоящим бестселлером.

Однако теперь эта книга почти забыта, и я даже думал, что её не сразу отыщешь у книготорговцев. Предполагал, что, уж если пойти в Парламентскую библиотеку, там она будет, но на всякий случай решил сперва поискать в книжных магазинах. К моему большому удивлению, книгу я нашёл сразу. Я был поражён, так как смог приобрести маленькие книжки карманной серии как издательства «Иванами», так и издательства «Синтё».

В книгах всегда есть так называемые выходные данные, и на самой последней странице указано, когда вышло первое издание, когда были переиздания, когда напечатан данный тираж, кто его выпустил и прочие подробности. Заглянув туда, я узнал, что в 1927 году книга вошла в карманную серию «Библиотечка Иванами», многократно перепечатывалась и совсем недавно вышло, кажется, 88-е издание или что-то в этом роде, словом, там фигурировала огромная цифра. Получается, что с 1927 года книгу непрерывно кто-то читал и даже теперь почти ежегодно выпускаются её перепечатки.

Ну, а к изданию в карманной серии «Синтё» было написано предисловие, его автор Камэи Кацуитиро.[55] Я узнал, что в эту серию книга была включена в 1950 году. Затем она многократно перепечатывалась и к 1997 году выдержала 79 изданий. Это меня тоже поразило.

Оказывается, игнорируемая литературными критиками пьеса «Отшельник и ученик» начиная с 1917 года и вплоть до наших дней многократно издавалась в карманных сериях «Иванами» и «Синтё», находя всё это время своих читателей! Меня очень растрогало то, что по всему Японскому архипелагу, точно подземная водяная жила, кроется в недрах целый слой людей, которые всё это время читали книгу «Отшельник и ученик».

Я ознакомился с её содержанием и был весьма заинтересован, однако подумал, что из-за большого объёма, вероятно, нелегко ставить это на сцене. Один эпизод произвёл на меня особенно сильное впечатление, и я хочу о нём здесь рассказать.

ОДНАЖДЫ ПРИДЁТ НАСТОЯЩАЯ ГРУСТЬ.

То место в книге, которое тронуло мою душу, представляет собой разговор между отшельником, то есть героем пьесы монахом Синраном, и его юным учеником по имени Юйэн.[56] Говорят, что это Юйэн собрал записки Синрана и подготовил широко известный сборник «Таннисё». В пьесе есть небольшая сцена, где Синран и Юйэн любуются пейзажем и между ними разворачивается короткий диалог. Когда я прочитал это место, в моей душе, словно сцена из кинофильма, выплыл из памяти тот самый пейзаж. Юйэн, любуясь видом, вдруг обронил, обращаясь к Синрану;

— Учитель, временами меня неудержимо охватывает чувство печали. Иногда я сам себя не помню. Вот так, как сейчас, смотрю на дорогу, по которой идут люди, и отчего-то сердце щемит, а на глазах выступают слёзы. Возможно ли такое?

Я здесь, конечно, несколько исказил оригинал, но именно в таком духе он обратился к учителю. Он спросил это, желая знать, допустимы ли такие чувства на пути духовного служения. И Синран на это ответил:

— Это хорошо, да будет так.

Это очень тёплый разговор, словно беседа друзей. Мне кажется, здесь очень хорошо показано человеческое обаяние Синрана.

— Пусть будет так, Юйэн. Это ведь хорошо. Когда чувствуешь печаль, следует печалиться. Другого ничего не остаётся.

Когда Синран так ответил, Юйэн задал ему ещё один вопрос:

— Но тогда, может быть, и у такого человека, как вы, учитель, выпадают минуты, когда подступает печаль?

Он хотел знать, неужели и такой незаурядный человек, как укрепившийся в вере учитель Синран, порой пребывает в печали? На это Синран ответил приблизительно следующим образом (здесь только смысл, а слова я передаю неточно, позволяю себе кое-что добавить, чтобы стало понятнее):

— Мне тоже грустно. Кажется, всю мою жизнь я был грустен. Поэтому твоя печаль, Юйэн, не совсем схожа с той, бремя которой всю жизнь несу я. То, что ощущаешь как печаль ты, Юйэн, со временем пройдёт, такую печаль могут излечить обстоятельства. Но то, что гнетёт меня, словно до мозга костей пропитало моё тело, — это тяжкая глубокая скорбь. К тому же, мне кажется, я пронёс это чувство через всю мою жизнь.

Вот так приблизительно ответил Синран на вопрос Юйэна, и говорил он не как учитель с учеником, а беседовал, словно с младшим другом. И ещё он сказал:

— Когда-нибудь и ты поймёшь, что такое истинная печаль, потому что настанет время и ты тоже её почувствуешь. И когда это время придёт, Юйэн, не пытайся бежать от этой печали и не пытайся её обмануть. Не отворачивайся от себя самого, смотри печали в лицо и верно следуй своему сердцу. Ведь истинную печаль, или скорбь, судьба посылает ради твоего духовного становления.

Может быть, слова я передаю здесь неточно, но смысл наставления Синрана его юному ученику Юйэну был такой.

Когда-нибудь придёт время, и ты тоже испытаешь истинную скорбь. И тогда не беги от неё. Не хитри и не обманывай. Не пережидай, пока скорбь уйдёт. Встречай скорбь лицом к лицу, смотри на неё смело и прямо, потому что это судьба тебя воспитывает. Так ответил Синран, и разговор ученика Юйэна с его наставником даёт нам почувствовать, как глубоко было душевное взаимопонимание между этими двумя людьми.

Мне кажется, что автор пьесы, Курата Хякудзо, устами Синрана хочет сказать, что истинную веру можно обрести через строгое соблюдение религиозных ограничений и суровое самоистязание, через пребывание в неких экстремальных условиях, но это не обязательно. Когда человек подавлен скорбью и тоской, из этого тоже может прорасти истинная вера. Всё человеческое может привести к вратам, за которыми осуществляются человеческие чаяния, поэтому следует бесстрашно и открыто принять всё, что бы ни случилось. Я думаю, что именно об этом поведал Синран.

Мы читаем эту сцену так, как изобразил её литератор Курата Хякудзо, но чувствуем себя подобно Юйэну, получившему прямое наставление мэндзю из уст учителя. У нас может родиться ощущение, что это к нам дружески обращается Синран. Я думаю, что именно здесь кроется причина того, почему появившаяся в 1917 году пьеса свела с ума тогдашнюю молодёжь и имела огромный успех.

Несмотря на то что слова переданы письменными знаками, у нас возникает иллюзия, что откуда-то доносится к нам живой голос Синрана. По-моему, это одна из самых загадочных и в то же время чудесных возможностей слова, книги, печатного текста.

Несмотря на то что это письменные знаки, слова в них живут, просто форма сообщения самого сокровенного изменилась. И всё-таки у слов есть свой предел. Ведь прямое общение мэндзю — это не только слова, потому что и дыхание, и глянец кожи, и выражение глаз могут о чём-то рассказать. Мне не раз приходилось почувствовать, как всё это важно.

В процессе мышления одновременно выдвигаются два противоположных тезиса, и быть может, мы способны познать истину, совершая попеременное движение от одного полюса к другому, то туда, то обратно, — в английском языке это называют словом «свинг». Нельзя застывать на одном полюсе. Вот такое ощущение живёт в глубине моего сердца.

Если говорить о мечтах, то противоположностью им будут разочарования, то есть мечта — это лучик света, прорезывающий глубокую тьму разочарования. Право, трудно даже говорить о том, чтобы там, где есть один лишь яркий свет, возникали мечты. Ну конечно же, в отчаянии, в тоске, в сомнении, в страдании человек судорожно пытается за что-то ухватиться, тянется щупальцами своей души и туда, и сюда. И так, качаясь между двумя полюсами, мы что-то постигаем. Толчком для этого может стать слово, письменный текст или же общение лицом к лицу — мэндзю.

В последнее время один за другим случаются всевозможные инциденты, вызывающие много разговоров о школьном образовании. Некоторые даже прибегают к крайностям и заявляют, что уж лучше бы совсем не было такого школьного образования, как теперь. Однако я считаю, что школа очень нужна.

Неважно, большая школа или маленькая, но ведь дети там, по крайней мере, учатся все вместе, в тесном соприкосновении и физическом контакте. Они могут что-то воспринять, находясь лицом к лицу с учителем и слыша вживую его голос. Разве уже это не важно?

Сейчас стали проводиться занятия через Интернет, появилось обучение при помощи компьютера — я не собираюсь всё это огульно отрицать. Ведь буквы, письменность, книги, по которым учились мы, тоже являются продуктом великой революции в средствах массовой коммуникации.

Новейшая революция информационных технологий лишь продолжает этот процесс. Я ничего не имею против компьютеров, только вот, когда везде одни компьютеры, не утратим ли мы что-то очень важное, если не станем больше ценить такое человеческое общение, при котором можно услышать живой голос собеседника, — то, что называют мэндзю?

Где слова — там и голос, где голос — там и ритм. Ритм неразрывно связан с дыханием. У каждого это по-своему, все мы разные. Печатное слово, в общем-то, унифицировано. А вот человеческий голос, манера говорить — это уникально.

Посредством унифицированных печатных знаков, через такого абстрактного посредника, как человеческий язык, мы тоже можем прикоснуться к истине и вере, а то, что таким путём воспринять не удастся, нам передаст живой человеческий голос, полный теплоты взгляд или вздох — я уверен, что важны оба пути.

Слова очень важны, и при этом слова — ещё не всё. Мне бы хотелось не склоняться ни к одной из этих двух крайностей, пусть для нас будет ценно и то и другое. Правильный и красивый язык имеет большое значение. Но очень много значит и звучание голоса — речь может показаться шероховатой, но от этого она ещё выразительнее. Необходимо прилагать усилия, чтобы научиться говорить на стандартном японском языке правильно и красиво, и в то же время нужно стремиться к тому, чтобы связанный с вашими собственными корнями местный диалект не стал предметом насмешек и презрения, чтобы его не использовали как дешёвый аттракцион.

Чем больше я размышляю о том, что наш век — это век, когда слова лишь скользят по поверхности и не имеют силы, тем больше я стремлюсь хоть как-то вернуть реальный смысл своим собственным словам. Вернуть своим словам весомость и значимость — вот чего бы я действительно желал.

МЕЧТАЯ СПУСТИТЬСЯ С ВЕРШИНЫ ДОСТОЙНЫМ ОБРАЗОМ.

Часто говорят, что японцы не привязаны к определённой религии, в них нет истинной набожности: устраивают свадьбу по христианскому обряду, на Новый год совершают паломничество в синтоистский храм, а умерших хоронят по буддийскому обряду. Однако я с этим не согласен.

Истоки религии, должно быть, лежат в страхе перед природой и в изумлении перед тайнами мироздания. «Как величественны эти горы!», «Какая чудесная сила у этого растения!», «Отчего это времена года сменяют друг друга и каждый сезон дарит свои плоды?» — на чувстве почитания и преклонения зиждется основа религиозной веры. В жизни японца это чувство глубоко укоренено. Это выражается в таких формах, как культ покровителя путников божества Досодзин,[57] или культ оберегающего детей бога Дзидзо,[58] или фаллический культ, это хорошо проявляется в поклонении солнечному божеству О-Тэнтосама.

Однако в XIX веке образованные люди назвали всё это анимизмом, к которому относились с той же брезгливостью, что и к гусеницам. Они презирали смешение буддийских и синтоистских культов, считая такой подход характерным для людей, находящихся лишь на пути к религиозному развитию. Им, вероятно, казалось, что без строгого единобожия невозможна религия Нового времени. Но так ли это на самом деле? Наоборот, если понимать слово «религия» в его исконном смысле, то по сравнению с народами Западной Европы, имеющими долгую историю научных исследований, склонность к рациональному мышлению и трезвому анализу, как раз японская нация явно выказывает свою религиозность.

В настоящее время происходит стремительное распространение компьютера. Известно, что мир компьютера устроен как двоичная система, постоянно задаётся вопрос: плюс или минус, да или нет? Здесь совершенно нет места избыточным эмоциям. Реакция типа: «Yes, but…» («Да, но…») или неопределённость, когда трудно ответить либо да, либо нет, здесь невозможна в принципе. Иными словами, компьютер — вещь очень сухая. Он совершенно иссушен. И тот мир, к которому мы стремились в течение пятидесяти лет, прошедших после войны, тоже очень сух.

Всё это время «влажное» не жаловали. Взять, например, романсы энка. Ведь в основном в них на печальную мелодию положены слова о расставании, слезах, грусти и тоске, и среди просвещённых интеллектуалов эти песни в первую очередь считаются образчиком «влажного», осуждение их весьма типично. О них произносятся лишь слова порицания: «выжимание слёз», «мелодрама», «сантименты». Считается, что ритм важнее мелодии, а смех важнее слёз. Получается, что смех — это критический подход, это интеллектуальный юмор, а слёзы — это Средневековье, это несовременно. Романсы энка, долг и чувство «гири-ниндзё», «влажное», «феодальное», «несовременное» — всё это стало мыслиться как образы из одного ряда. Но мне видится в этой тенденции какой-то ущербный модернизм.

Изначально человек наделён богатыми эмоциями и ощущениями. Чтобы сильно радоваться, нужно сильно грустить. Если человек не умеет горько плакать, разве сможет он весело смеяться? Мечты — это оборотная сторона разочарований, и только тот, кто столкнулся с глубоким разочарованием, способен удержать в руках настоящую мечту. Свет и тьма противостоят друг другу, но тот, кто видит лишь что-то одно, непременно заходит в тупик.

Вот и современное общество, развивавшееся таким образом, что положительным оказалось всё сухое, «не влажное», натолкнулось сейчас на стену. В эпоху, когда сама Европа, являющаяся родиной и прародительницей всей этой философии, находится в сомнениях и метаниях, быть может, одна лишь Япония ещё только собирается двигаться по пути к обществу современного типа.

За такие слова меня могут поднять на смех: «Ну и шуточки — мы, стало быть, до сих пор не живём в современном обществе! Что ты такое говоришь, неужели у нас до сих пор феодализм?» Но в Японии определённо есть сферы жизни, не подвергшиеся модернизации, и их немало. Модернизируя их, нам предстоит преодолевать и ту стену, на которую наткнулась модернизация в Европе. Правой рукой боремся с модернизацией, левой рукой боремся с тем, что осталось немодернизированным. В том и трудность японской ситуации, что всё приходится делать одновременно. Однако я считаю, что мы должны осознавать, что и современное общество, к которому мы изо всех сил стремимся, на самом деле отягощено серьёзными проблемами. Выглядевший столь современно, город Кобэ оказался уязвимым перед лицом землетрясения, и символично то, что старые, традиционные деревянные дома и модерновая эстакада скоростной дороги рассыпались в один и тот же миг.

ИСХОДНАЯ ТОЧКА — РАКОВОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ: ЧТО ОТСЮДА МОЖНО УВИДЕТЬ?

Есть, к примеру, такая болезнь — рак. До последнего времени считалось, что, поскольку раковая опухоль наносит вред человеческому организму, нужно её подавлять, однако на уровне молекулярной биологии эти воззрения уже устарели. Руководитель онкологических семинаров в Саппоро и величайший авторитет в области раковой патологии Кобаяси Хироси опубликовал в газете статью следующего содержания. Пятьдесят триллионов клеток, из которых состоит человеческий организм, неизбежно стареют. Кроме того, они повреждаются под влиянием ультрафиолета и вредных химических веществ. По мнению Кобаяси, возникновение рака может быть связано с работой по поддержанию жизнедеятельности таких вот состарившихся и повреждённых клеток.

Не только человек, но и все живые существа состоят из клеток. Поддержание жизни состоит в том, что вновь и вновь происходит деление клеток, старые клетки разрушаются и умирают, рождаются новые. Если есть старые и повреждённые клетки, деление которых затруднено, то рядом с ними появляются добровольные помощники, которые из лучших побуждений пытаются поддержать эти клетки. Они самозабвенно стараются защитить ослабевшие клетки, энергично делятся и множатся. В довершение всего процесс становится неостановимым. Процесс нельзя остановить, и он становится неконтролируемым. Состояние, при котором размножение клеток неограниченно и неуправляемо, и есть рак.

Поэтому можно сказать, что механизм возникновения рака имеет в широком смысле две разновидности: поломка педали газа и педали тормоза. В первом случае усиленно проявляется фактор роста клеток, и его становится невозможно взять под контроль — это состояние, когда педаль газа нажата до упора и застряла в этом положении. Второй вариант — поломка в генах, контролирующих рак, и это состояние неисправного тормоза.

В обоих случаях возникновение рака провоцируют свои собственные клетки, намерения у которых самые добрые. Поэтому мне кажется принципиально ошибочным подход, заключающийся в том, чтобы раздавить и уничтожить болезнь, сжечь её дотла радиацией. Рак — это несчастные клетки, которые с горьким плачем несутся сломя голову, вопреки всем правилам движения. Они мчатся и вопят: «Кто-нибудь, остановите!».

Ведь, если в семье есть трудный подросток, не говорить же из-за этого: «В колонию его!» Раковые клетки — такие же члены нашей семьи. Если кто-то из родных с воплями несётся без тормозов, вся семья должна как-то его выручать. Точно так же, если в вашем теле ваши собственные клетки превратились в раковые и творят безобразия, надо постараться каким-то образом вернуть их к порядку. Если думать только о том, как бы их вырезать или сжечь, по-моему, толку не будет. То, что необходимо, — это силы для сдерживания бунта клеток и для контроля над ними, силы для того, чтобы вынудить их сбросить скорость. Я стою за подход к лечению рака, основанный не на подавлении, а на спасении.

В контексте присущих развитию человеческой цивилизации неких «биоритмов» очевидна тенденция нашей эпохи перейти от ускорения к замедлению. В разных сферах ощущается, что необходимо проявить мудрость и притормозить безумную гонку. Наверное, можно считать и японскую «экономику пузыря» безумной гонкой за ускоренным экономическим ростом. То, что называют ускоренным экономическим ростом, было гонкой вверх по склону к вершине горы. Многие нужные вещи были оставлены у подножия, мы бежали босые и в одних трусах, чтобы обогнать всех остальных. Куртка ни к чему — и так жарко, цветы в руках — избавиться, ничего не поделаешь, под мышкой зажат сборник стихов — он тоже мешает, выбросить. А добрались до вершины — там только осенний ветер дует. Посмотрели с горы вниз, в ущелье, и ясно стало, что брошенные по дороге вещи уже далеко, за ними вернуться нельзя. И ещё увидели других людей, которые взбираются вверх с песней, медленно-медленно, держат за руки детей, ведут за собой родню. А что же мы? Нам остаётся лишь спускаться вниз.

Однако путешествие в горы состоит не из одних подъёмов. Пока благополучно не спустился с гор — всё ещё в пути. Более того, на шестьдесят процентов успех восхождения зависит от того, насколько безопасным и красивым был спуск. От слова «спуск» создаётся впечатление, что тут уж сил особых не требуется, однако на самом деле спуск, как ничто другое, связан с нервным напряжением, спускаться с горы следует, проявляя максимальный профессионализм и сноровку.

Если судьбу общества уподобить индивидуальной человеческой судьбе, то, пользуясь терминами китайской философии четырёх времён года (зелёная весна, красное лето, белая осень, чёрная зима), вечно находиться в «зелёной весне» Япония не может, да и разгар «красного лета» для неё, пожалуй, уже миновал. Вот-вот — и нагрянет «белая осень». Это ни в коем случае не только пора угасания энергии. Это время, когда берётся под контроль безудержное и дерзкое стремление бежать вперёд и хочется, как говорится, спокойной обстановки — созидания зрелой цивилизации. Да, Япония миновала вершину. И каждый человек, который вскоре оставит вершину за спиной, тоже должен, по моему мнению, задуматься о том, как сбавить скорость и осуществить спуск под контролем.

ПРИЗЫВ К ТЕРПИМОСТИ, ИЛИ ТОЛЕРАНТНОСТЬ.

Сегодня японцы испытывают настоятельную потребность в чём-то таком… Я думаю, всем хочется иметь что-то вроде жизненных убеждений, хочется иметь прочный хребет, который поддерживал бы существование. Стремясь к этому, на ощупь ведут поиски, но, по-моему, до сих пор ничего так и не нашли. И в качестве одного из простейших ответов каждому приходит мысль о себе самом: своя жизнь, своя семья, физическое тело каждого отдельного человека. Ну, это я очень хорошо понимаю.

В особенности когда подумаешь о конкретных людях, понимаешь, откуда нынешний небывалый бум заботы о здоровье: чем заботиться о невидимой глазу душе, уж лучше что-то сделать для своего тела, с которым всё более или менее ясно. Однако мне кажется, что, вообще говоря, здоровье — это не более чем иллюзия. После того как разрушились прежние иллюзии, одну за другой извлекают новые и испытывают на прочность — дурные потуги. Здоровье тоже принадлежит к одной из таких иллюзий.

Буддийская теория полагает, что в человеческом теле изначально гнездится четыреста четыре недуга. Состояние, при котором недуги проявлены, — это болезнь, в буддийских терминах — «неспокойствие».

К примеру, возьмём такое заболевание, как СПИД: даже если человек заражён вирусом иммунодефицита, коль скоро СПИД не проявился, этот человек может продолжать обычную жизнь, хоть и является носителем болезни.

С другой стороны, если хорошенько вдуматься, то ведь любой человек непременно умрёт и все мы с рождения, можно сказать, носим в себе бациллу смерти. Каким бы ни был человек здоровым, не бывает так, чтобы дряхление его не коснулось. Пусть у каждого человека это бывает по-разному, но рано или поздно каждому придётся стареть и умирать. Получается, что человек рождён на свет носителем болезни со стопроцентным летальным исходом. Если так рассуждать, то абсолютное здоровье — вещь невозможная, и когда людей с физическими ограничениями мы называем инвалидами, то возникает вопрос: кто же не инвалид, существуют ли вообще здоровые люди? Ведь человек всегда живёт бок о бок с самыми разными недугами — разве не так?

В последнее время наиболее интересным аспектом иммунологической науки является, вероятно, открытие того, что в иммунной системе живых существ присутствует фактор так называемой «толерантности». Деятельность организма, направленную на то, чтобы принадлежащее самому организму и внешнее по отношению к нему не втягивалось во взаимоуничтожительный конфликт, а как-то сосуществовало, в иммунологии называют «толерантностью». Это новейшая и привлекающая к себе наибольшее внимание область исследований — до такой степени, что 1997 году было присвоено название «Первого года эры международной иммунологии толерантности». Если говорить о концепциях, которые стали символическими для своей эпохи, то в 1960-х годах это были «мир и любовь», а теперь вот будет «толерантность». «Толерантность» значит прощение, приятие всех недостатков, не столько подбадривание, сколько утешение — так я это себе представляю. То есть я хочу сказать, что стараться что-то делать через силу нет необходимости и людям, которые не могут упорно бороться, не надо говорить: «Держись! Старайся!» Впасть в глубокое уныние тоже бывает важно для человека.

Как-то в документальной программе Японской вещательной корпорации NHK рассказывали, как работают зарубежные телестудии, и показали следующий эксперимент. Если существо по имени человек вообразит что-то хорошее и испытает удовольствие, то клетки его активизируются и жизненные силы заиграют с новой силой. И ведь на самом деле удалось заснять, как клетки возбуждаются, повышается их иммунитет и нейронные синапсы активно устанавливают связи в мозгу. Я это очень хорошо понял, но ещё интереснее было, когда в рамках того же эксперимента испытуемых попросили припомнить самые тяжёлые, самые печальные моменты в своей жизни. Некоторые участники эксперимента даже заплакали. Результат был поразителен, поскольку точно так же, как при переживании радостных чувств, все клетки у этих людей проявили активность и иммунные силы повысились.

Обычно ведь все склонны считать, что радость стимулирует жизненную энергию, а горе, наоборот, подавляет, но на самом деле выходит не так. В действительности глубокое горе, поскольку оно воздействует эмоционально, стимулирует жизненные силы точно так же, как и радость, при этом повышается и сопротивляемость организма. Это значит, что, когда мы печалимся, когда нас одолевают горькие мысли, когда мы тоскуем и даже проливаем слёзы, в нашем организме совершается очень нужная для нас работа. Даже в чёрной полосе жизни и в грустном настроении есть своя ценность и какое-то утешение, словно нам говорят: не старайся через силу, не надо.

В даосской и буддийской философии есть учение о «середине», и в нём, наряду с заботой о том, чтобы не было искривлений, избытка или недостатка, очень большое значение придаётся, по-моему, как раз «толерантности».

Даосское учение давно уже привлекло к себе внимание во всём мире. Можно сказать, что в его основе лежит особое восприятие «места». Мир не мыслится как круглое замкнутое пространство, а предстаёт как «путь», дорога. По дороге ходят и воры, и самураи. И князья, и ремесленники, и актёры… Люди самого разного положения могут встретиться на дороге. В таком месте, как оживлённый тракт, различные люди и явления могут сосуществовать.

Некие «А» и «не-А», как до сих пор учила нас западноевропейская формальная логика, не могут иметь место одновременно. Если есть тезис и антитезис, то между ними не может быть ничего, кроме взаимного отрицания. Но существует подход, при котором через категорию «толерантности» могут сосуществовать «А» и «не-А». Речь идёт о том, что и в непоследовательности есть свои преимущества.

Сейчас много говорят о различных проблемах образовательных учреждений, например суициде, коллективных издевательствах, однако я считаю самой главной проблемой унификацию школьного образования. В школе часто говорят: «Расправь плечи, выпрями спину!» Однако один известный врач-остеопат из района Тохоку советует, если что-то болит, принять самое удобное для тела положение. Он говорит: «Согнитесь, если вам так становится легче. Пусть даже спина будет сгорблена, пусть колени будут согнуты — ничего плохого в этом нет». Этот врач считает, что постольку, поскольку искривлённое положение тела приносит облегчение, долго пребывать в этом положении полезно для здоровья. Мне кажется, что логика в этом есть.

Сегодняшнее школьное образование и в психологическом плане принуждает «расправить плечи, выпрямить спину, бодро идти вперёд навстречу трудностям». Те дети, у кого глаза на мокром месте, тихие и задумчивые — порицаются. Детей, вокруг которых встала стена одиночества, называют «не склонными к сотрудничеству» Но обратной стороной отсутствия склонности к сотрудничеству является оригинальность личности, а на деле эти «странные дети» становятся объектами издевательств.

Насчёт проблемы издевательства в школе некоторые говорят, что так осуществляется «естественный отбор» или что дети по природе своей жестоки, однако это неверно. На самом деле это всего лишь отражение взрослого общества. Раз во взрослом обществе принято считать, что достойные люди — только те, кто здоров и жизнерадостен, то не потому ли и дети нападают на всех, кто не такой? Когда-то в Иокогаме участились случаи нападения подростков на бездомных, и это как раз совпало по времени с проведением в городе промышленной выставки, в связи с чем городские власти старались по возможности убрать с глаз бездомных. Не будет натяжкой предположить, что, глядя на такое отношение взрослых, подростки сделали простой вывод: бездомных уничтожать можно, они являются врагами общества.

Наш сегодняшний образ жизни очень стандартизирован, и общество устроено таким образом, что не сумевших приспособиться оно не признаёт. Отражаясь на детях, это порождает такую проблему, как издевательства над сверстниками. С этой точки зрения родители должны в первую очередь развивать в себе такие качества, которые позволят им внутренне принять разнообразные отклонения от стандарта. Я считаю, что это они должны в первую очередь показать детям, как хорошо, когда в мире есть самые разные люди.

Вероятно, для этого важно построить общество, интегрирующее разных людей. К примеру, японское общество имеет тенденцию изолировать инвалидов и стариков, но ведь это своего рода философия апартеида. Это то же самое, что настаивать, чтобы чёрное население жило само по себе, а белое — само по себе. Я думаю, что нам надо расширить рамки приятия и сделать всё, чтобы различные слои общества могли жить вперемешку.

Если родители не считают, что то и это должно быть именно так, а не иначе, если они не зажаты, живут легко и, насколько это возможно, беззаботно, то разве будут раздражительными находящиеся рядом дети? Когда я вспоминаю своё детство, то приходит на память, что тяжелее всего было, когда между родителями возникало какое-то напряжение, когда они ссорились друг с другом. Ведь раздражение — вещь заразная. И вот раздражённые дети приходят в школу, и, само собой разумеется, среди других детей тоже распространяются напряжённые отношения.

Есть дети, способные к учению, но другим оно даётся плохо. Считается, что если их насильно не заставлять учиться, то они совсем отстанут от прочих детей. Однако, как ни странно, это ошибка. Возможно, эти дети проявят неожиданный талант в какой-то иной сфере. Во всяком случае, возможностям человека есть предел. Я считаю, что в какой-то степени примириться с этим тоже необходимо. Ведь японское слово «акирамэру» (примириться и отступить) произошло от «акирака ни кивамэру» (точно оценить). Это означает: «пролив свет на все обстоятельства, рассудительно прийти к выводу, что есть вещи, неподвластные человеку, и с этим ничего нельзя поделать».

Нередко, например, говорят, что, если расшифровка генома человека продвинется дальше, можно будет узнавать, чем заболеет тот или иной индивидуум в определённом возрасте. Иначе говоря, вероятно, можно будет научными методами проанализировать то, что зовётся судьбой, или предначертанием. Со времён Ренессанса люди стали думать, что старанием и работой над собственной личностью можно добиться того, что самые разные вещи станут возможны, однако это не более чем иллюзия. Теперь нам становится ясно, что человек может не всё и что он далеко не всесилен. Но неужели это лишит человечество надежды? Я считаю, что отнюдь нет.

Ведь, когда мы опускаем глаза себе под ноги и видим, как от них протягивается отчётливая чёрная тень, мы обращаем внимание на то, что в спину нам бьёт яркий солнечный свет. В поисках солнечных лучей не обязательно смотреть лишь вверх. Точно так же, расправить плечи и устремить взор далеко вперёд ещё не значит обрести свою мечту. Когда человеку тяжело или грустно, он вешает голову и опускает плечи. Он глубоко вздыхает. И разве не может так случиться, что именно тень поведает о существовании озаряющего нас луча надежды? Я думаю, что, только уповая на это, и можно продолжать жить.

ПОСЛАНИЕ ИЗ ВРЕМЁН СМУТЫ ГОДОВ ОНИН.

В ЭПОХУ ВОЙНЫ В СЕРДЦАХ.

Окружающие нас политика, экономика, образование и даже религия в настоящее время, кажется, погружены во тьму, которая всё более и более сгущается. Крупнейшее землетрясение в Кобэ, зариновые атаки в метро, пугающая сумятица в мире политики и финансов, экономика, которая до сих пор не может встать на ноги после того, как лопнул «пузырь», да ещё это жестокое убийство младшеклассника, совершённое в Кобэ учеником средней школы… Непрекращающаяся череда символических для конца века происшествий погружает всех нас в мрачные думы.

Говорят, что после землетрясения в Кобэ, неожиданно обнаружившего хрупкость общества, для которого первоочередными являются материальные ценности, разом слетело равнодушие к религии, укоренившееся в период экономического процветания, и люди обратили взор к душе, к богатству внутреннему. Однако только лишь широко заговорили об «эпохе души», как столкнулись с зариновыми атаками, устроенными в метро сектой Аум Синрикё, и это ввергло людей в сомнения: а не несёт ли опасность и то, что именуется душой?

Искать опоры в вещах не приходится. Однако и душа несёт опасность. Наверное, можно сказать, что последние несколько лет были прожиты с вопросом «Что же делать?».

В это неспокойное время был даже период бума продаж вводного курса по философии «Мир Софии»,[59] разошлось более миллиона экземпляров этой книги. Запылившаяся вывеска над книжной полкой «Философская литература» вдруг привлекла к себе взоры, и многие люди стали думать: «А что, если это нам поможет?».

На самом деле при отсутствии специального образования и базовых знаний в этой области понять философские книги невозможно. Однако есть на свете люди с так называемым философским складом ума, и они могут постигать философию, точно простую аксиому, подобно тому, как одарённые музыканты непременно обладают музыкальным слухом.

Возможно ещё, что в общих чертах философские книги могут понимать люди, не обладающие «философским складом», но получившие базовую философскую подготовку в рамках школьной программы, как это бывает у европейцев и американцев.

Однако в Японии, где нет не только преподавания начал философии, но и совершенно отсутствует почва для логического мышления, не «философский ум», а совсем обычный человек, даже если он и захочет вкратце ознакомиться с подобными кулинарным рецептам элементарными подсказками для жизни, это будет очень трудно. Не удивительно, что, прочитав лишь несколько страниц, многие отшвыривают книгу прочь.

И вот тут появилась книга под названием «Революция в мозгу».[60] Она была написана очень доступно.

В книге говорилось о том, что если всё воспринимать со знаком «плюс», бодро и радостно идти вперёд, то в мозгу будет вырабатываться гормон бета-эндорфин (это такая аминокислота в мозгу), давая новые жизненные импульсы телу и душе.

Наоборот, если думать только о плохом и предаваться унынию, выделяется «плохой» гормон норадреналин и тогда все дела валятся из рук. Вот так вот, всё очень понятно. Нет ничего удивительного в том, что доступная для понимания теория, которая соединяет в себе философию оптимизма и данные биохимии мозга, многих воодушевила: «Вот, значит, в чём дело!».

Я совершенно не собираюсь здесь критиковать содержание книги «Революция в мозгу». Конечно, в ней есть кое-что, к чему следует прислушаться. Но не будет натяжкой сказать, что в некоторых местах создаётся впечатление, будто автор остановился у порога, не затронув сердцевину проблемы. Например, что делать людям, когда они уже на самом краю и надеяться не на что или когда при всём желании не удаётся превозмочь себя и поверить в лучшее? Как принять факты, в которых каждый увидит лишь безмерную трагедию? Об этом книга не говорит.

Возможно, что тут мы уже вступаем в область религии. Врач по специальности, автор книги следует Декарту и не переходит черту, устраняясь от решения.

Например, как могут родители подростка Сакакибары[61] увидеть в совершённом им убийстве хоть что-то оптимистическое? И разве может его классный руководитель принять со знаком «плюс» эту трагедию?

А ещё раньше был другой случай, когда отец, регулярно избиваемый собственным сыном и услышавший от сотрудника службы психологической поддержки совет «набраться сил и терпеть, ибо в этом и проявляется родительская любовь», терпел-терпел, обливаясь слезами, да и прикончил в конце концов своё детище металлической бейсбольной битой. Мыслимо ли было навязывать отцу конструктивный взгляд на жестокие побои от сына? Думаю, что обычному человеку такое не под силу.

В действительности существует целый мир, в котором невозможно спастись лишь позитивным подходом. Ведь это правда, что в дополнение к позитиву существует большая и очень важная сфера жизни, которую можно именовать сферой негативного. Моё убеждение состоит в том, что по-настоящему позитивное отношение к миру возможно лишь с позиций негатива, когда находишься на самом дне.

Пусть и банально, но в этом есть истина: «Цветок вьюнка асагао раскрывается лишь в холодную тёмную ночь». Лишь люди, пребывающие во тьме и нуждающиеся в толике света, способны испытать глубокое волнение и сердечный трепет при виде одного лишь лучика. Радость, которую они чувствуют, когда забрезжит свет, похожа на божественное откровение.

Ведь человек, который круглый год проводит в сиянии искусственного освещения, не испытает ни изумления, ни трепета при виде солнечного лучика.

Мне кажется, что именно сейчас в нас понемногу начинает пробуждаться осознание того, что мы очутились во мраке. Именно теперь всем по-настоящему захотелось, чтобы в темноте явился луч и осветил нас, наш мир, дорогу, по которой мы идём. За годы, что прошли после пика, который мы перевалили спустя пятьдесят лет после окончания войны, мы растерялись, точно дети, заплутавшие на пепелище, и времена меняются, а мы все не найдём ни посоха, ни слова, ни лучика света, чтобы обрести опору.

Мне думается, что, для того чтобы выбраться из этого мрака, который продолжает сгущаться, мы прежде всего должны отбросить иллюзию, что сейчас наша страна живёт в мире.

МЫ ПЕРЕСТАЛИ ОЩУЩАТЬ ТЯЖЕСТЬ ЖИЗНЕННОГО БРЕМЕНИ.

И всё же неужели нынешнее время действительно мирное?

Двадцать три тысячи сто четыре человека… В июне 1997 года Управление полиции огласило такое число суицидов за 1996 год. В течение трёх лет эта цифра ежегодно росла, так что можно ожидать, что и в 1998 году она снова вырастет.

После войны больше всего самоубийств было в середине 1980-х, когда ускоренно раздувался экономический пузырь. В 1986 году было зарегистрировано самое большое количество суицидов за всё послевоенное время — двадцать пять тысяч пятьсот двадцать четыре случая.

Затем, когда экономический пузырь лопнул, число суицидов сократилось и в 1991 году составило около девятнадцати тысяч человек. Но как только в правительстве и в Министерстве экономического планирования заговорили о постепенном улучшении экономической конъюнктуры, число самоубийств снова стало неуклонно расти. В 1996 году число суицидов опять превысило двадцать три тысячи.

Двадцать три тысячи сто четыре человека — это число людей, которые действительно погибли, покончив с собой. Что же касается тех, кто пытался это сделать, но очнулся в машине «скорой помощи» или был возвращён к жизни врачами в больнице, то обычно считают, что их в четыре раза больше. Таким образом, двадцать три тысячи человек — это только верхушка айсберга, а на самом деле ежегодно более ста тысяч человек пытаются покончить с собой. За два года — это двести тысяч, за три года — триста тысяч, а за пять лет — полмиллиона. Разве это не пугающие цифры?

Согласно «Белой книге народного благосостояния» за 1988 год, цифра погибших в предыдущем году в транспортных происшествиях составила десять тысяч триста сорок четыре человека, и представитель правительства прокомментировал это следующим образом: «Это приходится называть не иначе как транспортной войной. По отношению к ней должны быть предприняты особые меры».

Но если цифра в десять тысяч погибших заставляет говорить о «войне», то, очевидно, более двадцати трёх тысяч погибших в результате суицида тоже являются жертвами войны. Эту войну можно назвать «войной в сердцах».

После окончания Второй мировой войны, со второй половины 1940-х годов и в продолжение 1960-х, происходила эскалация холодной войны. Но и под холодной войной была подведена черта в результате крушения Берлинской стены и распада Советского Союза. После этого по всему миру, подобно неожиданно вскакивающим прыщам, стали возникать этнические и религиозные конфликты. Эти войны называли гражданскими. Теперь, когда гражданские войны наконец-то завершились, не стоим ли мы на пороге «внутренних войн» и не станут ли нынешние времена эпохой «войны в сердцах»? Эта мысль меня не оставляет.

Мода на самоубийства — это тенденция общемировая, но проблема в том, что ежегодно более двадцати трёх тысяч суицидов совершаются не в регионах, оказавшихся средоточием нищеты и военного противостояния, а в такой стране, как Япония, достигшей материального благосостояния, имеющей развитую систему социального обеспечения, лидирующей в мировой экономике.

В настоящее время самоубийство занимает, кажется, седьмое место в списке основных причин смерти японцев. На восьмом месте находятся заболевания печени, так что с самоубийцами мы сталкиваемся даже чаще, чем с печёночными больными. Если же говорить о возрастных категориях, то те, кому от тридцати до тридцати четырёх лет, составляют двадцать два и шесть десятых процента самоубийц, для этой возрастной категории суицид является первоочередной причиной смерти, а ведь эти люди в бизнесе на передовой линии. Таким образом, среди умерших людей этого возраста каждый пятый уходит из жизни добровольно. Нет-нет, речь не идёт о чём-то, что нас не касается. Приходится признать, что в эту «внутреннюю войну» втянуты и близкие кого-то из нашего окружения, и мы сами.

Если говорить о числе погибших среди гражданского населения за пятнадцать военных лет, начиная с оккупации Маньчжурии, после которой был ввод войск в Шанхай, война в Китае, военный конфликт на Халхин-Голе, а затем и Тихоокеанская война, то, несмотря на разные оценки потерь среди невоенных граждан Японии, даже если приплюсовать самое большое число жертв после Хиросимы и Нагасаки, после сражения за Окинаву и после массированных бомбардировок Токио, получится менее одного миллиона человек. Некоторые оценки дают цифру в шестьсот семьдесят две тысячи погибших мирных граждан.

Однако в сегодняшней Японии, где не свистят пули автоматов и нет воздушных налётов, ежегодно погибает более двадцати трёх тысяч человек, а сто тысяч человек совершают попытку самоубийства. Если говорить только о погибших, то через тридцать лет их может быть уже более семисот тысяч. А поскольку говорят, что в десять раз более числа погибших количество тех людей, которые желали бы покончить с собой, но не решаются переступить черту из-за страха смерти, мучений или же ради близких, остаётся лишь поражаться, как обширно подножие этой горы. Поистине, идёт незримая война — иначе не скажешь.

Что значит совершить самоубийство? Это значит, желая бежать от мучений жизни, разом перекинуться на сторону смерти. Не потому ли это совершается с такой лёгкостью, что ослабело ощущение ценности человеческой жизни, непосредственность переживания своего собственного существования как редкого дара?

Если иными словами выразить ослабленное ощущение неповторимости своей жизни, её весомости, то, возможно, подойдёт как раз вот эта формула: «Моё существование прозрачно и незаметно для других».

Все хорошо помнят, что к откровениям подростка Сакакибары большинство людей отнеслось критически, мол, это «записи отрывочных и незрелых мыслей», «подражание комиксу-боевику».

Однако, будь это даже нечто отрывочное и копирующее жестокие комиксы, я, как профессиональный литератор, прочёл это с ощущением, что формула «Я существую так, словно я прозрачен и невидим» полна неколебимой убеждённости. Я почувствовал, что в ней таится непосредственное восприятие нашего времени. Оттого, что об этом поведал подросток, которому всего лишь четырнадцать лет, на людей повеяло холодком, все были несказанно потрясены. Вероятно, у людей было такое чувство, что их поставили перед истиной, от которой хотелось бы отвести взгляд.

Человек не может ощутить весомость собственного существования. Это чувство, свойственное нашему времени. Но там, где нет уважения к собственной жизни, такова же цена и чужой, иначе не бывает.

Я хочу сказать, что между самоубийством и убийством грань очень тонка, это две стороны одной медали. Часто можно услышать, как люди с глубоким вздохом произносят: «Как много стало в последнее время жестоких преступлений!» Но ведь это неразрывно связано с ростом числа самоубийств. Даже более того, приходится признать, что эти процессы тождественны.

Кто-то, под влиянием импульса, вдруг обрывает свою жизнь, кто-то с лёгкостью отнимает чужую — мы живём во времена, когда смерть ходит рядом, почти как на войне. Разве можно назвать наше время мирным? А может быть, нам только пригрезилось, что мы живём в мирное время?

НЫНЕШНИЕ ВРЕМЕНА ПОХОЖИ НА ПРЕДДВЕРИЕ СМУТЫ ГОДОВ ОНИН.

Лет десять назад я беседовал с одним бизнесменом, и он заявил: «Сетуют, что сейчас в Японии нет интереса к религии, а по-моему, в этом нет ничего плохого». Он объяснил это тем, что времена, когда религия была по-настоящему сильна, слово проповедника несло свет, а люди обращались к вере, всегда бывали временами, когда народу жилось тяжело.

Задумавшись над этим, я понял, что так и есть, и в особенности так было во времена Синрана, а потом и Рэннё. Считается, что Рэннё начал писать первую подборку своих «Писем» во втором году эры Кансё (1461 г.).

Случившийся в те времена неурожай годов Кансё повлёк за собой более восьмидесяти тысяч голодных смертей только в одном Киото. А тут ещё землетрясения, тайфуны, инфекционные болезни и эпидемии. По всей стране вспыхивали волнения крестьян, феодальные правители и самураи бесконечно враждовали друг с другом, политическая обстановка в стране была нестабильной.

В Киото русло реки Камо и земляные насыпи на её берегах были завалены горами трупов, так что по мосту через реку нельзя было пройти, не зажимая носа.

Когда прошёл ливень и вода поднялась, трупы смыло вниз по течению — жители Киото наконец-то вздохнули свободно.

Если посмотреть на художественные свитки, относящиеся к тому периоду, там среди городского пейзажа можно увидеть фигурки людей, прячущих за спиной верёвку и подманивающих кормом собаку. Тогда всё живое шло в пищу. Разве только собаки? Говорят, что нередко питались и человеческим мясом. А собаки обгладывали кости мертвецов.

Те, кто был жив, существовали в аду, а жизнь человеческая была не дороже речной гальки. И в такое время явился человек по имени Рэннё, который предпринял титанические усилия, чтобы нести в мир учение Синрана.

Похоже, что бизнесмен, о котором я упомянул в начале главы, одобрял нынешние мирные времена, не придающие значения религии. Но времена лишь кажутся мирными, а на самом деле сейчас обстановка ещё трагичнее, чем в прошлые века, ведь незримая «война в сердцах», о которой я говорил ранее, разгорается всё сильней и сильней.

ЕСЛИ БЫ ЖИВ БЫЛ СИНРАН.

Если обратить взор к нашей действительности, то мы увидим, что экономика и политика пребывают в состоянии хаоса. Более того, по всему миру не прекращаются гражданские конфликты, тлеют искры национального и религиозного противостояния, в основе которого, как и во времена былых крестьянских бунтов, лежит экономическое неравенство. Но ещё страшнее становящаяся всё ожесточённее «война в сердцах».

Говорить о мире никак не приходится. Пусть это незаметно глазу, но наша ситуация конца века, пожалуй, не отличается от обстановки накануне смуты годов Онин, от тех времён, когда миру явился проповедник Рэннё.

Как на удивление, 1998 год пришёлся ровно на пятисотую годовщину кончины Рэннё. Это также послужило одним из поводов, чтобы в той или иной форме заговорить об этой личности. Помимо всего прочего, тут же прозвучали и критические суждения. На мой взгляд, это очень хорошо.

Ведь если человек велик, велики бывают и его заблуждения, а случается, что их как раз и возносят на алтарь для поклонения. Нет ничего хорошего в том, что соберутся сто человек — и все сто с благоговением глядят на личность из прошлого, словно эта личность начисто лишена была недостатков. Есть такое выражение: «выборы в поддержку верховной власти» — столь же бесплодна и вера во имя поддержки верховных авторитетов.

Я думаю, что Рэннё сейчас радуется оттого, что здесь и там оживлённо высказывают в его адрес хвалу и хулу. Ведь за пределами круга приверженцев его секты Рэннё до сих пор удостаивался лишь порицаний.

Однако если попробовать вообразить Синрана или Рэннё в контексте сегодняшнего дня, то что же может прийти на ум? Исторические разыскания и исследования того, каковы были на самом деле Синран и Рэннё, — это задача учёных и исследователей.

А я — литератор, и я размышляю о том, что сказали бы и как бы поступили Синран и Рэннё, будь они живы сегодня, в связи с тем или иным нашим событием.

Что сказал бы Рэннё, если бы был жив, по поводу преступления подростка Сакакибары? Синран полагал бы, что Асахара Сёко[62] в будущей жизни спасётся?

Выступал бы Синран, к примеру, на телевидении? Я думаю, что скорее всего — нет. Ну а если не в ток-шоу, а в программах новостей, вроде «Ньюс-23», — выступил бы? Нет, не стал бы. А Рэннё? Что касается Рэннё, то он бы, вероятно, пошёл и на дневную передачу ток-шоу для домохозяек. Но как он прокомментировал бы происходящее?

Мне кажется, что нет смысла в раздумьях о Синране или Рэннё, если не рассматривать их в свете сегодняшнего дня, как я здесь попытался это сделать.

Если бы Рэннё жил теперь, он, я думаю, всем сердцем и всеми силами восстал бы против навязывания авторитетов, и прежде всего восстал бы против секты Аум Синрикё. Ведь против культа какой бы то ни было личности он боролся наиболее страстно. Он и на телевидение пришёл бы, чтобы об этом поведать, и в самые разные средства массовой информации рассылал бы статьи. Ну а Синран? Про него не знаю. Вот бы узнать!

КАК БЫТЬ С ДУШАМИ, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ СПАСТИ ЛИШЬ «ОБОДРЕНИЕМ»?

Во времена Рэннё уже несколько веков прошло после того, как жил Синран. Это была эпоха, когда учение синсю, которое проповедовал Синран, было искажено, измазано в грязи, почти что низвергнуто. Искажённое учение проповедовалось, и повсеместно процветали культы живого Будды, когда люди поклонялись своему религиозному лидеру, а также практиковалось выманивание пожертвований, когда людей уверяли, что чем больше золота они отдадут, тем вернее им гарантировано возрождение в Чистой земле. Были и такие религиозные группы, которые картинами ада раздували непомерный страх, чтобы привести людей к вере. Религия в целом пребывала в упадке, и в эпоху тщеты и непостоянства направляемые ложными учениями люди тщетно метались в поисках выхода.

Рэннё был тот человек, кто не смог смотреть на такое положение и принялся за дело. Я не сомневаюсь в том, что его жёг гнев, подобный бушующему пламени. Он даже исторг из уст жестокие слова, не подобающие религиозному деятелю, мол, шайку распространителей ложного учения следует порвать в клочья — и то будет мало.

Таких, как теперь, средств массовой информации в то время не было, и Рэннё писал письма, так называемые офуми, в них рассказывая людям об истинной вере. Когда люди обращались с просьбой его послушать, то, сколько бы их ни было, много или мало, как бы глубоко в горы ни пришлось забираться, он ночью шёл к ним.

Как проповедник учения Синрана в его истинном виде, Рэннё с позиций «праведности» противостоял и старым сложившимся религиозным группам, тяготевшим к застою, и новым культам. Рэннё старался помочь народу, измаявшемуся и истомившемуся в мире тщеты. Чтобы залечить душевные раны людей, он говорил с ними и протягивал им руку.

Залечить людские раны могут два рода слов. Первые — это слова ободрения, вторые — слова утешения.

Если у человека ещё остались силы и воля, чтобы подняться, ободрение поможет ему вновь двинуться вперёд.

Однако человеку, который уже не сможет встать, который знает, что для него всё кончено, слова ободрения будут казаться пустым звуком. Слово «гамбарэ», что значит «держись!», — это слово времён войны и послевоенных лет. Вот уже полвека нам твердят: «Держись! Держись!» Но ведь бывают ситуации, когда чем больше тебя подбадривают, тем тяжелее.

Что нужно нам в такие минуты? Не ободрение, но — утешение. Иначе говоря, «жалеть и горевать» — есть такое буддийское выражение.

Сам термин «горевать» пришёл из санскрита, там он звучит как «каруна» и означает вздох, стон. Хотя мы можем почувствовать чужую боль как свою, исцелить человека мы не в силах. Страдать вместо него мы тоже не в силах. Это так тяжело, что из глубины сердца невольно вырывается стон. Вот этот стон и есть «каруна». В Китае слово перевели как «горевать» и подобрали иероглиф «горе».

Молчать, не говорить ни слова, лишь плакать и вздыхать… Кто-то может подумать, что это совершенно бессмысленно и ничему не поможет, но на самом деле бывают случаи, когда это имеет огромное значение.

Одинокую печаль или муку невозможно исцелить подбадриванием. Что же можно сделать? Может быть, достаточно просто молча быть рядом? Положить руку на руку страждущего, пролить слёзы. Пусть даже только это. Пусть даже только глубоко вздохнуть. Хоть и не действует здесь закон передачи тепла, но всё же с теплом руки другому человеку может передаться затаённая грусть, а боль может раствориться.

Вообразим, что произошло нечто подобное инциденту с сектой Аум Синрикё и в этом замешан ваш сын, он понесёт наказание.

Исполненный сострадания отец, наверное, постарается ободрить сына: «Держись! Ты заплатишь за свои грехи и снова вернёшься в общество. Мы всегда будем ждать тебя. Рука об руку, мы все вместе пойдём навстречу твоему новому будущему».

Ну а что скажет думающая по старинке мать? Конечно же, она не станет вопрошать: «Как же это вышло? Что же теперь будет?» Наверное, она молча сядет рядом, будет всматриваться в лицо сына и плакать. Может быть, опустит голову и возьмёт сына за руку, думая про себя: «Даже если ты попадёшь в ад, я последую за тобой».

По правде говоря, такая реакция самая проникновенная, трогает до глубины души. Человеку в безнадёжном состоянии, находящемуся на самом краю, можно сколько угодно говорить: «Крепись!» — этим его не спасёшь. Ведь здесь надо только «горевать».

Рэннё был от рождения человеком, щедрым на сострадание и умевшим «горевать». Некоторые люди говорят, что проповеднические письма Рэннё, которые ещё называют «Письма белых костей», — это сентиментальная риторика, не более. Однако я думаю, что найдётся очень много людей, которые скажут, что, услышав содержание этих писем, они ощутили в груди наплыв самых разных эмоций и глаза их наполнились слезами. На то, как проникновенно рассказывает о «Письмах белых костей» в своём замечательном романе «Чёрный дождь» романист Ибусэ Масудзи, указал исследователь религии Ямаори Тэцуо.[63].

Если воспринимать тексты Рэннё только глазами, они могут показаться неинтересными. Слова все самые обычные, много повторов. Встречаются и расхожие фразы. На первый взгляд — весьма банально, избито.

Но если попробовать прочесть это вслух, музыкальность и полифоническое построение текста исподволь заставят его засверкать и ваша душа завибрирует в ответ. Я хочу сказать, что этот текст оживает, лишь когда его читают вслух хором или когда слушают в исполнении живого голоса.

Это не такой текст, который сохраняет свой блеск всегда. В обычном виде он спит. Он захватывает неожиданно и мощно, словно вы впервые встретились с человеком, когда он находился в состоянии полного душевного упадка, а потом он вдруг изменился до неузнаваемости.

Рэннё был не из тех, кто равнодушен к сильным и горячим человеческим чувствам, к горю и слезам. Он хорошо понимал, как велика сила людских эмоций. Но я думаю, что боль, которую носил в себе сам Рэннё, была сильнее в десятки раз.

Он и сам жил страдая. Поэтому не мог пройти мимо чужих страданий, не мог не вздохнуть невольно о чужом горе и не выплеснуть свои чувства в молитве — так я это себе представляю.

Я думаю, что, может быть, именно в наше время необходима философия, обозначаемая словом «горевать», я подразумеваю под этим словом попытку исцеления людских душ.

Горевать — это значит, издавая стоны, вновь оплакать своё бессилие: «Почему я ничего не могу сделать для этого человека? Неужели я оставлю его, зная, что он уходит навсегда? Почему в разгар войны в сердцах я не властен остановить кровопролитие?» Люди должны дорожить своей способностью так горевать.

После войны мы пытались среди нашего влажного климата создать сухую и рациональную культуру. И мы действительно построили рациональное и эффективно функционирующее общество, правда, в результате наступило время, когда иссушенные людские сердца дали трещины.

Изначально в основе японской души лежит чувство — влажный мир японских эмоций. Интеллектуализм Нового времени эти эмоции, или «сантименты», безоговорочно презрел, но невозможно полностью отказаться от чего-то, лежащего в самой основе.

Однако сейчас всё это окончательно засохло и идёт к своей гибели. Дамба только тогда дамба, когда она сдерживает напор полноводного течения. Если же вода ушла, у основания дамбы появляются трещины, всё высыхает, а рыба дохнет. Разве не пустым разговором будет разговор о человеческой душе исключительно с научных и рациональных позиций? Уж как только ни бьются над проблемой специалисты: воспитание души, новая мораль… Но что мы в действительности способны сделать?

Я не могу избавиться от ощущения, что нам не надо презирать или опасаться чувств и горьких переживаний, «сантиментов», и что самой великой из задач, стоящих сейчас перед нами, является задача воспитания в людях богатой эмоциональной сферы, чувств, которые стали бы почвой для развития истинного интеллектуализма.

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP).

An initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

ИЦУКИ ХИРОЮКИ.

КАПЛИ ВЕЛИКОЙ РЕКИ.

Перевод с японского.

Ирины Мельниковой.

Санкт-Петербург.

ГИПЕРИ0Н.

2014.

Примечания.

1.

Второй класс средней школы соответствует приблизительно четырнадцатилетнему возрасту.

2.

Фтабатэй Симэй (1864–1909) — один из классиков новой японской литературы, возникшей в эпоху Мэйдзи (1868–1912), заложил основы современного литературного языка, испытал влияние русской литературы, занимался её переводом.

3.

Синран (1173–1262) — буддийский вероучитель, основатель секты Чистой земли (Дзёдо синсю).

4.

«Кудэнсё» («Изустное предание») — сборник изречений Синрана, составленный его учениками и потомками.

5.

Принц Сётоку (574–622) — древний правитель Японии, принял первую в японской истории конституцию, много сделал для распространения буддизма.

6.

Способы именования исторических периодов в Японии связаны либо с названием столицы, либо с девизом императорского правления. По названию столицы именуются эпохи Хэйан (VIII–XI вв.) и Эдо (1603–1867), по девизам правления царствовавших императоров — эпоха Мэйдзи (1968–1912) и следующая эпоха Тайсё (1912–1926).

7.

Камо-но Тёмэй (1155?-1216) — японский поэт и теоретик поэзии, стихи его включены в официальные придворные антологии. Более всего известен сегодня как автор сборника эссе «Записки из кельи», оставил после себя также и другие работы.

8.

Хомэн (1133–1212) — буддийский вероучитель, основатель секты Чистой земли (Дзёдо).

9.

Рэннё (1415–1499) — буддийский вероучитель, проповедник секты Истинной Чистой земли (Дзёдо синсю).

10.

«Таннисё» — книга изречений вероучителя Синрана.

11.

Естественный закон — буддийский термин, который в толковании Синрана означает отказ от индивидуальных усилий в достижении нирваны и препоручение себя милости будды Нёрай.

12.

Складной нож-бабочка — нож, рукоять которого состоит из двух половинок на шарнирах. В сложенном состоянии лезвие скрыто в пазах охватывающих его рукоятей, при раскрывании рукояти разворачиваются на 180 градусов. Нож, иначе называемый балисонг, был широко распространён на Филиппинах, стал известен после Второй мировой войны в Японии и США, часто фигурирует в боевиках азиатской тематики. Произошедшее 28 января 1998 г. в префектуре Тотиги убийство учительницы связывают с влиянием средств массовой информации, в частности японской телевизионной драмы 1997 г. «Подарок» («Гифуто»), где владение ножом-бабочкой подано как эффектный приём.

13.

Лу Синь — китайский писатель (1881–1936).

14.

Нацумэ Сосэки — японский писатель (1867–1916), основоположник японской литературы Нового времени.

15.

Цюй Юань, первый среди великих поэтов китайской древности, жил около 340–278 гг. до н. э.

16.

Го Можо (1892–1978) — китайский поэт, прозаик, драматург, учёный. Основоположник поэзии на современном разговорном языке. Автор исторической трагедии «Цюй Юань».

17.

Эпоха Хэйсэй началась в Японии с воцарением в 1989 г. нынешнего императора.

18.

Согласно буддийскому преданию, когда родился царевич Шакья Муни, он одной рукой указал на небо, другой — на землю и произнёс слова, которые можно истолковать так: «Во всей Вселенной нет ничего драгоценнее меня».

19.

В Японии принято считать, что нормальной температурой тела является температура 36,8 градусов.

20.

Японская система школьного образования предусматривает обязательные шесть лет начальной и три года средней школы, затем желающие могут поступить в старшую школу, курс которой также длится три года.

21.

Льюис Мамфорд (1895–1990) — исследователь городской культуры и современной цивилизации.

22.

Бен Шан (1898–1969) — американский художник еврейского происхождения, родившийся в Литве.

23.

Сосна, бамбук, слива — растения, издревле наделённые символическим значением (стойкость, благородство и др.). В современной японской культуре именно в этом порядке перечислении могут означать: «первый, второй, третий сорт», особенно в отношении качества ресторанных блюд.

24.

Кобаяси Хидэо (1902–1983) — основатель субъективистского направления литературной критики в Японии.

25.

Итиро (род. в 1973) — японский бейсболист Судзуки Итиро, играет в американском клубе профессионального бейсбола «Сиэтл Маринос».

26.

Такамура Котаро (1883–1956) — поэт и скульптор, его отец — известный скульптор Такамура Коун.

27.

Виктор Эмиль Франкл (1905–1997) — австрийский психолог, основатель экзистенциально-гуманистической школы, автор множества специальных работ по психологии, а также автобиографической книги «Психолог в концлагере» (Ein Psycholog erlebt das Konzentrationslager), переведённой на японский язык под названием «Ночь и мгла».

28.

Книга «Капли великой реки» вышла в 1996 г., т. е. как раз спустя полвека после войны.

29.

Намёк на название известного романа Сиба Рётаро «Облака над холмами», посвящённого русско-японской войне.

30.

«Повести из Тоно» — самая известная книга Янагиты Кунио, представляющая собой собранные автором предания и легенды горной местности Тоно в префектуре Иватэ.

31.

Дарума — имя буддийского вероучителя Бодхидхармы, как оно произносится по-японски. В Японии Бодхидхарма не только известен как основатель дзэн-буддизма, но и окружён множеством народных верований. Фигурки Дарумы, похожие на куклы-неваляшки, а также картинки с изображением Дарумы используют для загадывания желаний. Один глаз Дарумы закрашивают, загадывая желание, а второй — при исполнении загаданного.

32.

«Великое землетрясение в Кобэ, Осаке и Авадзи» — таково официальное название крупнейшего за последнее время в Японии землетрясения, которое произошло 17 января 1995 г. и унесло жизни более 5600 человек.

33.

Клайв Николь (род. в 1940) — учёный, специализирующийся в области биологии и экологии, писатель, с 1978 г. по настоящее время живёт и работает в Японии, по художественным произведениям Николя поставлено несколько известных японских мультфильмов.

34.

Сэтоути Дзякутё (род. в 1922), являясь монахиней буддийской секты Тэндай, занимается литературной деятельностью, выступает с лекциями и часто появляется на телевидении.

35.

Исава Така (1933–1997) — после окончания университета Васэда работал в издательстве «Субару», много сделал для публикации произведений классика японской литературы Исикавы Дзюн, неоднократно удостаивался литературных премий за собственные произведения. После того как в 1993 г. заболел раком горла и в результате операции потерял голос, не прекратил литературной и общественной деятельности и до последних дней был творчески активен, написал роман о религиозном деятеле Акэгарасу Хая.

36.

Акэгарасу Хая (1877–1954) — родился в семье буддийского проповедника секты Синею, некоторое время изучал русский язык в Токийской школе иностранных языков, которую бросил, не закончив курса. Написал множество философских работ, в том числе подробный комментарий к книге Синрана «Таннисё». В последние годы был настоятелем храма Хигаси Хонгандзи в Киото.

37.

«Мастер веселья» — так называется одна из главок в сборнике эссе Ицуки Хироюки «Подсказки для жизни» («Икиру хинто», 1995).

38.

Эндо Сюсаку (1923–1996) — известный японский писатель, многие произведения переведены на русский язык.

39.

Цутитори Тосиюки (род. в 1950) — японский музыкант-перкуссионист, с 1976 г. работает в театральной труппе Питера Брука (см. примеч.41).

40.

Эпоха Дзёмон — древний период японской истории, приходившийся приблизительно на X–IV вв. до н. э. Название дано по специфическому узору на керамике, выполнявшемуся путём оттиска верёвочного плетения.

41.

Питер Брук (род. в 1925) — один из выдающихся деятелей современного театра, прославившийся еше в 1960-е гг. Сын эмигрантов из Латвии, он родился и получил образование в Великобритании, работал в США, Франции и других странах мира. Автор множества театральных постановок и книг о театре.

42.

Нагаминэ Ясуко (род. в 1936) — японская танцовщица, известная исполнительница испанского танца фламенко.

43.

Тэраяма Сюдзи (1935–1983) — поэт, драматург, уроженец префектуры Аомори.

44.

Мятеж годов Онин — средневековая междоусобная война, в результате которой за десять лет (1467–1477) город Киото, являвшийся центром культуры, был практически уничтожен.

45.

Please, thank you (англ.).

46.

Кавагути Мацутаро (1899–1985) — драматург, прозаик, автор множества популярных произведений исторического и любовного жанра.

47.

Премия Наоки — престижная литературная премия Японии, присуждаемая произведениям популярных жанров. Премия основана издательством «Бунгэй сюнсю» в 1935 г. и носит имя писателя Наоки Сандзюго (1891–1934).

48.

Симпа — новая волна в традиционном театре кабуки, использование приёмов западного театра XIX-XX вв.

49.

Кавама — прозвище Кавагути Мацутаро, составленное из первых слогов фамилии и имени.

50.

Ямамото Нацухико (1915–2002) — эссеист и редактор, критик, сотрудничал с различными еженедельными и ежемесячными журналами, был сторонником реформ в школьном преподавании истории и участвовал в ратующих за это общественных движениях.

51.

Миккё — ответвление буддийского вероучения.

52.

Саэки Дзёин (1867–1952) — религиозный деятель, долгое время был настоятелем храма Хорюдзи в Нара.

53.

Храм Тюгудзи — расположен восточнее храма Хорюдзи, служил обителью для принявших постриг женщин из императорской семьи. Согласно легенде, храм был заложен принцем Сётоку для его матери в начале VII в.

54.

Курата Хякудзо (1891–1943) — литературный критик и драматург, в юные годы заинтересовавшийся трудами японского мыслителя Нисида Китаро, соединявшего идеи дзэн-буддизма с немецкой философией, а также примкнувший на некоторое время к религиозной общине Иттоэн, основатель которой Нисида Тэнко испытал влияние толстовского учения. Главная пьеса Кураты «Отшельник и ученик» была написана под непосредственным впечатлением от жизни в колонии Иттоэн и от общения с её харизматичным лидером.

55.

Камэи Кацуитиро (1907–1966) — литературный критик, поначалу близкий к движению пролетарской литературы и искусства, но затем заинтересовавшийся японской историей и буддизмом в интерпретации Синрана.

56.

Юйэн — буддийский монах, ученик Синрана, годы жизни неизвестны.

57.

Досодзин — божество, покровительствующее тем, кто находится в дороге, отгоняющее от путников злых духов.

58.

Дзидзо — буддийское божество, очень популярное в японских народных верованиях, имеет функции покровителя беременных и рожениц, младенцев и детей.

59.

«Мир Софии» — вышедшая в 1991 г. популярная и переведённая на многие языки мира книга норвежского писателя Юстейна Гордера (род. в 1952), объясняющая детям основы философии.

60.

«Революция в мозгу» — книга японского врача Харуяма Сигэо (род. в 1940).

61.

Подросток Сакакибара — школьник, совершивший жестокое убийство знакомого младшеклассника в Кобэ в 1997 г.

62.

Асахара Сёко — религиозный лидер экстремистской секты Аум Синрикё, организовавшей зариновые атаки в токийском метро в 1995 г.

63.

Ямаори Тэцуо (род. в 1931) — японский учёный-религиовед, автор нескольких книг по истории японской философии, специалист в области наследия Рэннё.