Михаил Немченко.

Свердловский журналист. В своем творчестве поначалу заявил о себе как фантаст, но на поверку оказался юмористом.

ГО-ОЛ!

В чем, в чем, а по части хоккея у нас в девятиэтажке полное единодушие. Как забросят наши баклажанцам, — по всем этажам-подъездам раздается: «Го-ол!» Это у нас как бы вроде вечерней поверки: мол, тут мы все, на месте, у окошка, моральную поддержку оказываем, идем на баклажанцев стенка на стенку. Ну и наоборот, конечно, бывает: в Баклажанске стекла дребезжат, а мы челюстями поскрипываем…

И вот сижу я так однажды в субботу, а на экран — глаза бы не глядели. Всухую нас баклажанцы обштопывают — 3:0. Осиным роем вокруг ворот кружат, вратаря всего издергали, мечется, бедняга, как зверь в клетке, а наши толкутся на льду, как телята, и до шайбы дотянуться не могут. Так сердце сдавило — хоть за валидол хватайся…

Но тут, слава богу, солнышко маленько проглянуло: приложили нашего Треугольникова к бортику. Только голова счакала. И клюшка пополам. Сам Ручищев приложил, главный баклажанский бомбардир. Суток на пятнадцать, считай, наработал, — если по бытовым нормативам. Но и здесь по головке не погладили: удалили на скамью.

Воспрянули наши — и в атаку. Моргнуть я не успел, а Каменистых уже к баклажанским воротам прорвался — да ка-ак вдарит! Девятиэтажка наша так вся и вздрогнула, будто от подземного толчка: «Го-ол!».

Вздрогнуть-то вздрогнула, а чувствую: вроде бы что-то не то. И вдруг до меня дошло: да это же за стенкой, у Заваркина, тихо. «Неужто, — думаю, — сердце? При таком-то счете немудрено…».

А наши тем временем выигрывают вбрасывание, Дымоходов хорошо отдает Каменистых, тот выходит к воротам, — бросок — и вот вам пожалуйста — 2:3! Взревел я вместе со всей домовой общественностью, а сам к стенке ухом приник — что там у Заваркина? Слышу, вроде простонал кто-то сдавленно так: «о-ох». Ну тут уж и сомнения не осталось: худо бедняге.

А у Заваркина, как назло, ни телефона, ни жены, она в деревне с ребятишками гостит. И мне, главное, оторваться нельзя: на экране самое кульминэ — Ручищев отбыл срок и коршуном на наши ворота кинулся. Сеча идет — искры из-под клюшек.

Звоню в «Скорую», а там занято. Ну, понятное дело, два периода всухую нас утюжили — по всему городу инфаркты… И в этот самый момент наши третью шайбу забросили. А тут и игра кончилась.

Три-три. Не сахар, конечно, но жить можно. Побежал я к Заваркину. Стучу, а сам прикидываю, как сподручней взламывать…

И что же вы думаете, — открывает Заваркин собственной личностью.

— Что случилось-то? — интересуюсь. — Я уж думал, ты концы отдаешь.

Мнется Заваркин, глаза отводит.

— Да вот, понимаешь… Переводят меня в баклажанский филиал…

Я сперва-то не понял.

— Ну и что? — спрашиваю.

— А то, что коли уж суждено в Баклажанске жить, так не белой же вороной. И мыслить и чувствовать надо по-баклажански…

Тут только до меня доехало.

— Та-ак… — говорю. — Ясно теперь… Что ж, счастливо обаклажаниваться. Черт с тобой, болей за своих Ручищевых, охай, сколько влезет. Только пока с квартиры не съехал, — «гол» кричать не советую. Потому как за себя не ручаюсь. Вплоть до применения силового приема под горячую руку.

Повернулся я, а Заваркин душевно так похлопывает меня по позвоночнику и информирует на ухо:

— Тебя, слышь, тоже в Баклажанск наметили… С повышением. Вторым замзавом… Сам вчера видел проект приказа…

Оглянулся, вижу — не врет.

— Ничего удивительного, — говорю. — Давно уж пора бы заметить мое старание. А в Баклажанске, что ж, тоже люди живут. И в хоккей играть умеют. Вон как Ручищев этого охломона Треугольникова к бортику приложил — пальчики оближешь. И правильно: не путайся под ногами!..