Масскульт высокого качества.

А вот с оформлением дембельского альбома было посложнее. Игорю нужен был настоящий художник, способный создать произведение искусства, а не рядовую поделку с цветочками, вырезанными из почтовых открыток и выточенной из дюралюминия сакраментальной надписью «Память о службе» (в букве «о» — физиономия дембеля). Но в казарме полка достойных мастеров кисти и резца не оказалось. Игорь стал обшаривать гарнизонные роты и через пару дней выудил нужного ему человека. Преемник Татарчукова, новый стройротовский бугор Жора Кожевников порекомендовал Полторацкому художника, который исполнял в роте обязанности штукатура-маляра и по совместительству «вечного шныря» (уборщика). Богомаз оказался худеньким нескладным парнишкой — грязная куртка, лоснящиеся штаны, скособоченные тусклые сапоги, немытое лицо, клочковатые волосы.

— Как тебя зовут, боец?

— Александр. Фамилия — Савич.

— От бога талант, или ты профессионал?

— И то, и другое. Я учился в «Мухе», забрали с третьего курса.

— Какие-нибудь работы есть у тебя? Посмотреть, оценить…

— Мои работы все на руках. Вот у товарища Кожевникова, например.

— Жора, засвети!

Жора достал из тумбочки свой портрет. Полторацкий повертел картинку в руках.

— А что, нормально, почти шиловский уровень.

— Шилов для меня не авторитет. Мои кумиры — Филонов, Малевич, Родченко. Еще, конечно, Ван Гог, Кандинский, Пикассо. В какой-то степени Матисс и Модильяни. Может быть, еще Дали как основоположник жанра, но у него показухи много, нарочитости какой-то.

— О-кей, о вкусах спорить не будем. Можешь быть свободен.

Когда Савич ушел, Игорь сказал Кожевникову:

— Вот что, Жорик. Завтра присылаешь Сашу ко мне. Не в таком виде, конечно, а вымытого, причесанного, в чистом обмундировании. Он будет мне альбом делать. И еще я тебя очень прошу, чтобы в период творческого отпуска его никто здесь пальцем не тронул. Монстры, не мешайте вдохновению творца!

Начиная со следующего дня, практически все время Савич проводил в подвальной каптерке казармы полка. Гоша снабдил живописца всем необходимым и распорядился, чтобы в столовой художника кормили в любое время и до отвала. Несмотря на идеальные творческие условия, работа у Савича шла медленно. Он вознамерился впихнуть в альбом Полторацкого все мыслимые художественные жанры — и гравюру на металле, и гравюру на дереве, и инкрустацию, и аппликацию, и акварель, и пастель, и фотомонтаж.

— А не получится ли дешевая эклектика, дружище?

— Конечно, получится.

— Так это ж будет безвкусно!

— Не будет! Смешение, напластование жанров — это подлинный авангард, контркультура!

— Сашенька, ты пойми, что место этого альбома — не в музее Соломона Гуггенхайма, а у меня дома. И будут смотреть его не эстеты и битники, а обычные, рядовые советские люди. Так что ориентируйся, помимо творческих сверхзадач, и на мещанско-обывательские вкусы большинства. Твоя задача — сделать креативный товарный продукт, масскульт высокого качества. Чтобы было как у «Битлов» — и гениально, и всем доступно! Усек?

Саша старался, но работал очень медленно. Прошла уже неделя, а готовы были только первые три страницы — правда, как говорил Савич, наиболее сложные. Игорю эта волынка надоела.

— Андрюша, скажи честно, ты нарочно работу тянешь, чтобы в роте не появляться подольше? Да?

— Да.

— Вот что, богомаз — если ты мне альбом сделаешь быстро и качественно, станешь в стройроте первым человеком. Не то что сявка сраная, тебя сам Кожевников тронуть не посмеет! Обещаю!

Через неделю альбом был готов. Гигантский фолиант, обтянутый темно-синим бархатом, содержал полсотни высокохудожественных страниц, стянутых выточенными из алюминия болтиками. Гоша работу принял.