Первый американец.

У подножия сиреневых холмов, окаймлявших с востока каменистую равнину, белели похожие на стайку лебедей три крошечные юрты. Это был айл — монгольское кочевье, ставшее на время и нашей стоянкой.

Хозяином айла был молодой арат-верблюдовод по имени Жаргал, что в переводе с монгольского означает «Счастливый». Однако такое имя оказалось ненадежной защитой: два года назад судьба сыграла с молодым аратом злую шутку — от него ушла любимая жена. Она уехала с заезжим зоотехником в аймачный центр, променяв, по выражению Жаргала, «нашу Говь на красивую жизнь в каменном мешке». И остался Жаргал в айле с шестилетним сынишкой Батху и своим дальним родственником — молчаливым и суровым с виду стариком. Звали его Лубсан.

Старик этот, по словам Жаргала, — бывший лама,[8] очень мудрый и ученый человек, знающий языки, тибетскую медицину, астрологию, умеющий предсказывать погоду, будущее и многое другое. Встреча с таким человеком в пустыне была полнейшей неожиданностью, настоящим подарком судьбы, и я всячески старался воспользоваться такой удачей. Однако все мои попытки «разговорить» старика, и в частности получить у него объяснение названия гор Эрдэнэ-Цогт, были тщетны — всякий раз я наталкивался на его холодный и как бы невидящий взгляд. Оставалось ждать и надеяться на счастливый случай.

Кочевье Жаргала находилось в стороне от больших дорог и туристских маршрутов, и редкий путник, случайно оказавшийся в здешних краях, всегда был желанным гостем молодого арата. Даже роковая встреча с незваным гостем — зоотехником, — отнявшим у него жену, не ожесточила сердце Жаргала.

С широким степным гостеприимством он принял нас, геологов, неведомыми путями пришедших в его кочевье. Но в тот памятный день, когда мы нашли в россыпи аризонский камень, в кочевье появился еще один гость — первый американец. Когда мы, радостно возбужденные своей удачей, возвращались на свою стоянку, около привычных юрт стояли два новеньких газика, возле которых сновали незнакомые нам люди в цветастых халатах-дэлах. Среди них резко выделялась высокая сухощавая фигура человека в шортах пустынно-бежевого цвета и в такого же цвета рубашке с короткими рукавами. Сдвинув на затылок широкополую ковбойскую шляпу, он нацеливался кинокамерой на маленького Батху, державшего под уздцы своего строптивого верблюда по прозвищу Хэрулч (Забияка). Забияка между тем не выказывал никакого желания сниматься и упорно отворачивался от объектива, но сломленный, наконец, энергичными действиями мальчугана «корабль пустыни» злобно сплюнул и уставился в кинокамеру. Таинственный незнакомец защелкал киноаппаратом, а затем с довольным видом повернулся к нам.

— Хау ду ю ду! — произнес я, шагнув ему навстречу и лихорадочно подбирая необходимые для общения английские слова.

— Хау ду ю ду, — с улыбкой ответил незнакомец, протягивая крепкую жилистую руку. — Рад слышать здесь английскую речь, но бьюсь об заклад, что Вы не из Штатов. Немец? Поляк?

Я назвал себя.

— Русский?! — изумленно воскликнул турист.

Его белесые, выцветшие брови полезли вверх, и из-под них брызнули яркой небесной синевой глаза.

— Будем знакомы, мой бледнолицый брат, — шутливо произнес он, не отпуская моей руки и неожиданно переходя на довольно сносный русский язык.

— Меня зовут Билл Джонс. Зовите меня просто Билл. Я рад познакомиться с русским и попробовать поговорить с ним на его родном языке — недаром же я так мучительно осваивал его, — заметил Билл смеясь.

Нас окружили мои коллеги и спутники Билла: молодой щеголеватый проводник и пожилой степенный шофер.

— Нравится ли Вам монгольская пустыня? — спросил я Билла, чтобы как-то поддержать разговор.

— О, Гоби — настоящее чудо! — живо откликнулся он. — Я турист, объездил уже немало мест: охотился на Аляске, в Канаде и на севере Финляндии, но здесь я испытал и настоящий азарт от выслеживания дикого зверя и неподдельный восторг от всей этой первозданной и фантастически красивой природы.

— А где же Ваши охотничьи трофеи? — поинтересовался я, надеясь увидеть рога архара или джейрана.

— Вот здесь! — засмеялся Билл, хлопнув ладонью по вороненому корпусу кинокамеры. И, видя мое искреннее изумление, продолжал. — Я охочусь в основном с этой штукой. Вместе с ней я изучаю жизнь и повадки животных в естественных условиях. Ну, а ружье я применяю в исключительных случаях, в основном для спасения собственной жизни. Помнится, — продолжал Билл, присаживаясь у юрты, — бродил я в диких лесах Британской Колумбии, на западе Канады. И вот там, возле озера Бабин, посчастливилось мне выследить медведя-гризли. Я снимал его своей кинокамерой с расстояния пяти-шести футов. Вначале медведь вел себя вполне мирно, а затем насторожился, замотал головой и пошел на меня. Я все же успел заснять его крупным планом.

— И что было потом? — спросил я.

— А потом мне удалось метким выстрелом из винчестера сразить этого агрессора — иначе меня не было бы сейчас с Вами. Ну, а какие трофеи у Вас?

Тут мы достали из кузова нашей машины брезентовые мешки с окаменелым деревом и высыпали перед собравшимися их содержимое.

Из груды камней я выбрал несколько кусков розовокрасного цвета, похожих на агат, и показал их американцу. Пришлось поведать Биллу о знаменитом окаменелом дереве из Петрифилд-Форест в штате Аризона, о его великолепной опаловой игре цветов, о том, как мы, геологи, искали аналогичный материал в Гоби и, наконец, нашли его здесь, у горы Эрдэнэ-Цогт.

— Это здорово! — воскликнул восторженно Билл. — Предлагаю выпить по этому поводу и заодно отметить наше знакомство!

И, видя мое замешательство, он стал горячо говорить о том, как давно искал встречи с русскими, хотел сам понять, что они за люди и чем отличаются от американцев. Но ему не везло: случая поговорить с русскими по душам не представилось ни в Москве, ни в Улан-Баторе. И вот теперь, перед отъездом в Штаты, он не хочет упустить последний шанс.

Я согласился, и, спустя несколько минут, все сидели в центре юрты за бутылкой виски. Как часто бывает при подобных встречах, очень скоро разговор пошел по душам. Я узнал, что Билл родом из небольшого городка в штате Миссисипи, где занимается предпринимательством вместе со своим старшим братом.

— Мой брат — мелкий бизнесмен, — рассказывал Билл, — он в основном делает деньги, а я ему помогаю их тратить!

Оказалось, что у Билла нет семьи, он старый холостяк и все свободное время посвящает туризму, кино-и фотолюбительству.

Его заветная мечта — открыть свое дело, свою фотолабораторию. И еще: снять фильм о жизни животных среди дикой, первозданной природы где-нибудь в Канаде или в Монголии.

Откуда так хорошо знает русский язык? Изучил самостоятельно (говорит об этом с гордостью). А интерес к России, к русским, привил ему отец, который в 45-м встречался с русскими на Эльбе.

Сам же Билл мало что знает о войне. Детство его прошло в тихом провинциальном городке на Миссисипи. И даже война и великие потрясения в далекой Европе не внесли существенных перемен в его жизнь. Как обычно, Билл и его сверстники с неохотой ходили в школу, но зато с азартом играли в бейсбол, а по вечерам торговали газетами, выкрикивая при этом сенсационные новости о боевых действиях союзников в Европе. Но эти новости не затрагивали сердца Билла, и вряд ли могла привлечь его внимание какая-то Эльба, где в то время американские парни братались с русскими солдатами.

Я слушал Билла, а мысль цеплялась за далекое от меня, давно забытое слово «Миссисипи». Когда же это было? Ах, да, — в незабываемые военные годы — в самые трудные и тяжелые в жизни моего поколения. В те годы я и некоторые мои сверстники, познав ленинградскую блокаду, мучительный голод и бомбежки, оказались в небольшом волжском городе. И хотя город находился в глубоком тылу, все в нем напоминало о войне: белые треугольнички полевой почты, печальные известия с фронтов, школы, оборудованные под госпитали, слепой инвалид с обгоревшим лицом, игравший на гармони «Синий платочек». Единственной отдушиной среди всеобщего горя, тоски и страха за жизнь близких были для нас, мальчишек, книжки. Вот тогда и завладела моим вниманием река с ласковым названием Миссисипи, по которой Том Сойер и Гекльберри Финн совершали свои путешествия.

С Америкой мы тогда ладили. В памяти сохранились такие приметы того времени, как американский яичный порошок и тушенка, студебеккеры на улицах нашего города, веселые голливудские фильмы, чудесный джаз Гленна Миллера, звучавший по радио и в кино. Казалось, это будет всегда.

Однако вскоре все резко изменилось: в отношениях с Америкой наступило похолодание, перешедшее в, казалось, беспросветный период «холодной войны». И вот теперь, спустя многие годы, находясь в Гоби, словно на другой планете, я впервые увидел американца, отлично его понял и убедился, как сильно он отличается от создававшегося годами стереотипа.

Встрепенувшись от размышлений, я заметил, что мы остались с Биллом одни: монголы перешли в соседнюю юрту. Остался в юрте лишь старый безучастный ко всему Лубсан, тихо посапывавший на железной кровати за ситцевым пологом.

— О чем задумался, Юри! — бросил Билл, разливая в пиалы остатки виски. — Давай теперь выпьем за эту райскую пустыню, которая нас сюда позвала и познакомила!

— Эта райская пустыня, Билл, не только услаждает нас, но и грозно предостерегает. Тебе не приходилось слышать о «мертвом слое» Гоби? Мы, геологи, часто встречали этот мертвый слой — выжженную красную землю с костями гигантских ящеров-динозавров. Так вот, по мнению специалистов, примерно 65 миллионов лет тому назад на границе мелового и третичного периодов в эволюции Земли произошла глобальная вселенская катастрофа. Она вызвала гибель всего живого, в том числе и динозавров (монголы называют их лу-драконами). В музее Улан-Батора экспонируются скелеты двух динозавров, сцепившихся в последней яростной схватке в момент всеобщей гибели, которая произошла мгновенно.

— А отчего это случилось, Юри? — заинтересовался Билл.

— Многие исследователи, в том числе и американские, объясняют гибель динозавров столкновением Земли с гигантским астероидом, вызвавшим последствия, сходные с массовым применением ядерного оружия. В подтверждение этой гипотезы приводится тот факт, что в слоях Земли с костями динозавров обнаружено высокое содержание сажи, в 10 тысяч раз большее, чем при обычных лесных пожарах. Есть и другие доказательства.

— Это очень интересно! — сказал Билл. — Но я все же оптимист, верю в коллективный человеческий разум — он не допустит атомной катастрофы.

— Эх-хаа! — вдруг послышался глухой, хрипловатый голос из глубины темной юрты. И тут мы увидели старого Лубсана, сидевшего на кровати и нюхавшего табак из халцедоновой табакерки. Чихнув несколько раз, он поднял свою седую, как лунь, голову и устремил на нас неподвижный гипнотизирующий взгляд.

— Послушайте меня, старика, молодые люди, — промолвил Лубсан, едва шевеля темными полосками губ. — Мир един, и все в этом мире — природа, люди, животные — движутся от своего начала и до своего конца, за которым новое начало. Нет ничего постоянного и неподвижного, все движется по своему, определенному Высшим космическим разумом кругу — рождается, живет, умирает и заново рождается, и в этом закон вечной жизни.

— И Вы тоже вечны, старина? — удивленно спросил Билл.

— Да, вечен! — твердо сказал старик. — Скоро закончится мой земной путь, очередной круг сансары, и моя душа воплотится в человека или животного здесь, на Земле, или на других планетах нашей Галактики. В цепи бесконечных перерождений каждый человек может быть мужчиной или женщиной, упрямым верблюдом или гордой птицей — все определяется его кармой, зависящей от его дел и поступков. Каждая прожитая отдельным индивидуумом жизнь — это определенный набор уроков, заданных Высшим разумом, которые должна пройти воплощенная душа. И хотя в большинстве своем мы находимся под властью кармы, получая все предопределения с точностью до часа, человек все же может повлиять на свою судьбу. Как? С каждым уроком, с каждым своим добрым деянием он становится сильнее, а с каждой осознанной и исправленной ошибкой мудрее. Если человек самоусовершенствуется, творит на Земле добро, следует тому, что указывают ему звезды, он обретает счастливый рок. И наоборот, если человек живет бездуховно, если в нем поселились злоба, корысть и равнодушие, он будет всегда повторять одни и те же ошибки и останется под неумолимой властью рока.

— Кто Вы, старина, — новоявленный пророк, воскресший Будда? — с изумлением глядя на Лубсана, произнес Билл.

— Я астролог, — тихо произнес старик и темные губы его скривились в полуулыбке.

— Тогда, может, скажете, какие беды грозят нам, всем людям, в недалеком будущем? Или все будет у нас о’кэй?

— Да, я скажу, звезды мне указывают на великую опасность, нависшую над земной цивилизацией, и предрекают близкий конец ее. Да, если кто-то решится выпустить атомного джина наружу — это конец всему. Но есть вещь не менее опасная, чем ваши бомбы. Это сам человек, поправший все естественные законы, уничтожающий леса и животных, загрязняющий землю, воду и воздух — все то, чем он живет и без чего жить не может. В своем безудержном разрушении природы люди потеряли себя: в них поселились равнодушие, озлобленность, страх и корысть. Люди, как и природа, больны! Человечество неумолимо катится к всеобщей гибели, но не осознает этого. Оно напоминает мне тупого и беспомощного лу[9] с громадным туловищем и крошечным мозгом, не ведающего, что хвост его и ноги глубоко увязли в трясине.

Да-а, все созданное богами на Земле для человека рушится неосознанно самим человеком! Расплата за бездуховность и преступления близка и неотвратима!

— Что же конкретно произойдет и когда? — замерли мы в томительном ожидании ответа прорицателя.

— Предвижу, что в последний полный 12-летний цикл уходящего века (1984–1995 гг.) на человечество обрушатся катастрофы — землетрясения, расколы земной коры, засуха, а загрязнение почвы, воды, воздуха приведет к деградации и вымиранию всего живого. Роковые годы — год красного тигра (1986) и желтого дракона (1988), а в 1993–1995 гг. мы окажемся в сфере влияния созвездия Водолея, которое означает хаос. Именно в годы влияния Водолея, если не произойдет всеобщего прозрения и одухотворенности, на рубеже 2000 года наступит конец Света.

— И что же, всему конец?

— Погибнет очередная земная цивилизация, просуществовавшая 6 тысяч лет. Но останется Высший разум, останутся иерархи земного астрала и наши души. Они вернутся в своем перерождении на Землю, очищенную от хаоса и зла, и снова воцарится жизнь! И новые, более одухотворенные, люди построят новую цивилизацию, более совершенную и свободную от злого начала! Я же Вам говорю — жизнь вечна! Однако пора заканчивать наш хурал, — махнул рукой старик и стал укладываться на свое ложе.

Мы с Биллом улеглись рядом на полу, забравшись с головой в спальные мешки. Вскоре Билл уже спал крепким сном, и только старик беспокойно ворочался в темноте.

В открытое дымовое отверстие юрты — тоно — струился зыбкий серебристый свет. Спать не хотелось. Я встал и, осторожно ступая, пошел к выходу. Толкнув рукой легкую, тут же захлопнувшуюся деревянную дверь, я вышел в пустыню. В лицо пахнуло свежим ночным воздухом.

Ночь была светлая. Над головой в иссиня-черном, усеянном звездами небе, словно серебряная чаша, висела луна. Мертвая каменистая земля, казалось, ожила, она мерцала, впитав в себя этот волшебный лунный свет. Тишина вокруг стояла такая, что каждый мой шаг по хрустящей посеребренной земле гулко отдавался в ушах. Я сел возле юрты, прижавшись спиной к ее теплой, войлочной стене, и стал наблюдать за блестящей россыпью Млечного Пути.

В тишине послышался скрип двери — кто-то вышел из юрты. Постояв немного на месте, человек медленно двинулся ко мне и, кряхтя, опустился рядом. Это был Лубсан.

Некоторое время мы сидели молча. Потом старик вынул свою длинную трубку и стал набивать ее табаком.

— Дза! — наконец, вымолвил он, неторопливо раскуривая трубку. — Зачем не спишь, орос? Вон, американ твой спит с посвистом, как тарбаган. Поди видит сейчас во сне свою Америку с ее огромными домами, заслонившими от людей небо. А что видишь ты сейчас, орос?

— Большую Медведицу, Лубсан-гуай. А что Вам не спится?

— Э-э! Мое дело стариковское. Кости не дают спать — скулят от прожитых лет. Но больше натерпелась и болит душа! — и старик легонько ударил себя иссохшей рукой в грудь.

По-прежнему полыхали, кружились звезды, сталкивались между собой в неистовой шаманской пляске и опадали сине-зеленым волшебным дождем. Вот одна звезда, полыхнув ярким светом, стремительно понеслась вниз и истаяла на горизонте, где темнела гряда Эрдэнэ-Цогт.

— Дза! Скоро отправлюсь в свой последний скалистый приют — звезда мне указала его, — хрипло промолвил старик, вглядываясь в черную даль.

— Живите долго, Лубсан-гуай!

— Зачем? Мой земной круг должен вот-вот замкнуться, душа покинет бренное тело и переселится во что-то другое, что уготовила мне моя карма.

— А Вы знаете свою карму, Лубсан-гуай?

— Да, знаю. Я прожил эту жизнь не впустую, я следовал заповедям буддизма, занимался самоусовершенствованием души и добрыми деяниями. Тебя интересует, что я делал, орос? Слушай и запоминай. Я годами наблюдал за положением и движением небесных тел, составлял лунные календари для наших аратов. Даже пася скот, я думал о звездах, производил в уме математические расчеты, определял по небесным телам стороны света, время, погоду, место будущей кочевки и многое другое. По звездам я могу определять судьбы, а твои драгоценные камни использовать для связи с астральным миром. По ним я могу рассказать о прошлом и предсказать будущее. Годами по крупицам я собирал эти знания, накопленные опытом наших предков, но все эти знания приходилось скрывать от людей, чтобы избежать преследования за шаманство. Я уединился в Гоби, где мне никто не мешал и ничто не угрожало. А сейчас, когда мой круг должен замкнуться, жаль одного: все мои знания, весь мой многолетний опыт уйдут вместе со мной и ничего не останется людям. Кому теперь все это нужно, Юра?

Он впервые назвал меня по имени вместо обычного холодного «орос». И я почувствовал, что лед отчуждения, который многие дни сковывал старика, начал таять и начала приоткрываться мудрая и добрая душа этого гобийского отшельника. Я понял, что наступил тот долгожданный момент, когда с ним можно говорить о сокровенном.

— Скажите мне, Лубсан-гуай, — начал я. — Отчего Ваши горы названы Эрдэнэ-Цогт? Не потому ли, что кажутся палевыми на заре, а на закате полыхают красно-оранжевым светом остывающего костра?

— Дза! — мгновенно прореагировал Лубсан, вынимая изо рта трубку.

— Верно подметил, но не в одних горах суть названия. Все дело в самом камне — в том самом чулуужсан мод, который вы, геологи, все время здесь искали. Теперь он в ваших руках, вы будете добывать его, будете делать из него разные украшения, но никогда не прочтете в нем тайного знака, заложенного самой природой.

— Так скажите мне, что это за тайный знак — люди должны знать все об этом камне!

— Дза, тэгье! (Ну, ладно!) — промолвил старик. — Я открою тайну Эрдэнэ-Цогт, поведаю о ней утром, а сейчас далеко за полночь: видишь, созвездие Ориона клонится вниз. Пора, однако, спать!