Хобби старого генерала.

Созданный при партии «Цветные камни» музей пользовался популярностью не только у специалистов. Его посещали араты и представители творческой интеллигенции, школьники и просто любители камня. Сюда приходили не просто «поглазеть» на диковинки и «красивости», а соприкоснуться с миром прекрасного, увидеть одухотворенную красоту в застывшем камне.

Как-то раз к нам заглянул седой монгольский генерал в полной форме с лампасами и длинной колодкой орденских лент на груди. Он дотошно осмотрел музей и отдельные образцы самоцветов, а затем прошел в камнерезный цех, где долго наблюдал за работой молодых мастеров Сумдари и Батсуха. С этого дня генерал стал довольно частым гостем в партии «Цветные камни».

Что же привлекало профессионального военного в нашей работе? Разговор с ним, однако, не получался, он лишь молча кивал в ответ на мое звонкое приветствие и неодобрительно косился на мою рыжую бороду. Однажды, уже уходя, он обронил мимоходом несколько слов о том, что кое-кто, наверное, считает Монголию дикой страной, где можно не бриться.

Стрела была выпущена в меня, и я ее отразил, сказав, что ношу бороду и у себя дома, в Союзе, и даже, будучи бородатым, женился.

— Ну да! С бородой он женился!? — воскликнул недоверчиво генерал, обводя взглядом присутствовавших. — Так я и поверил.

— А фотографии Вы поверите? — ухватился я за единственный спасительный шанс.

— Этому я еще смогу поверить! — бросил генерал и, кивнув на прощание, пошел к выходу.

Думать было нечего — пришлось срочно писать домой и просить, чтобы выслали из семейного альбома фотографию невесты и жениха с бородой.

Вскоре фотография была получена и в качестве доказательства вручена генералу. Он надел роговые очки, долго разглядывал фотографию и, наконец, потеплевшим голосом произнес: — Ну ладно! Доказал все же! А вот скажи, как ты относишься к бодогу[1] из тарбагана?

Я ответил, что тарбаганом лакомиться мне еще не доводилось, но при первой возможности я отведаю эту пищу настоящих мужчин.

Генералу мой ответ понравился.

— Очень хорошо, — сказал он. — Приглашу в гости на тарбагана, как только представится случай, а сейчас расскажи мне о камнях.

Лед недоверия был сломан, и между нами установились теплые, дружеские отношения. Генерал заглядывал к нам довольно часто.

Как выяснилось, он находился в отставке, время свободное у него было, к тому же и жил он неподалеку.

Как-то раз пришел он с полной сумкой камней — оранжево-красных сердоликов, собранных, по его словам, во время отдыха в Восточно-Гобийском аймаке. Камешки были отменные, и мы ими заинтересовались. Генерал же с профессиональной точностью отметил на топографической карте место своей находки.

Однажды перед началом беседы он вынул из кармана хургу — излюбленную монгольскую табакерку — и протянул ее мне. Это был флакончик, вырезанный из камня, свободно умещавшийся в кулаке. Снаружи он был украшен тонкой резьбой — изображением священной змеи, символизирующей год восточного календаря. Следуя монгольскому этикету, я принял ее и открыл коралловый колпачок с прикрепленной к нему латунной ложечкой. Захватив ею щепотку душистого табака, я положил его на большой палец левой руки и стал нюхать поочередно сначала правой, а потом левой ноздрей. Изрядно нанюхавшись табака и прочихавшись во всю силу легких, я вернул генералу его табакерку, обратив внимание на камень, из которого она была сделана.

— Дза! — смеясь похлопал меня по плечу генерал.

— А вот теперь скажи, геолог, из какого камня сделана эта штука? Мне говорят, что и камень, и работа — все китайское. Так ли это?

Вопрос был, как говорится, на засыпку, ошибиться было нельзя.

Розово-красный цилиндрический колпачок был сделан из коралла, весьма почитаемого в Монголии и поступавшего сюда из Китая. А вот сам флакончик был выточен из агата, в котором застыло желто-зеленое море с грядами пенящихся волн, надвинувшихся на черную полоску берега. И снова мне показалось что-то знакомое, уже виденное ранее в камне, из которого была сделана генеральская табакерка. Да, это агат! Я узнал тебя, агат Их-Джаргалана!

— Их-Джаргалан! Это точно! — подтвердил своим глухим баритоном дарга Мунхтогтох, один из первооткрывателей этого месторождения.

— О-о! Прекрасно! — воскликнул генерал. — Мне очень приятно держать в руках табакерку из родного камня. Ведь я уроженец Гоби! А теперь приглашаю всех вас к себе — посмотреть остальные мои табакерки.

Вскоре визит состоялся.

В небольшой скромно обставленной квартире генерала самым примечательным оказались табакерки, лежавшие на одной из полок книжного шкафа. Это была настоящая маленькая коллекция табакерок самых разных размеров — от миниатюрных женских до весьма крупных, размером до 10 см. Все они имели форму флакончиков со спокойными простыми линиями, подчеркивавшими естественную красоту камня, из которого они были выточены. На наружных поверхностях двенадцати табакерок, стоявших отдельно, отчетливо проглядывали резные рельефные изображения двенадцати животных, соответствующих двенадцатилетнему циклу монгольского бытового календаря. На других табакерках был изображен криволинейный геометрический узор — излюбленный монгольский знак улзий (счастье) в окружении лепестков лотоса, символизирующих благородство мыслей и поступков человека. Ярко выраженные национальный орнамент и символика убедительно свидетельствовали о том, что это создание старых искусных дарханов,[2] один из замечательных видов прикладного народного искусства.

Коллекция была интересна и в отношении подбора исходного материала — самоцветов. В основном это был унгут мана — цветной агат, однотонный или пестро-окрашенный халцедон. Были табакерки также из сравнительно мягкого золотисто-желтого поделочного камня — манаха (агальматолита), зеленого толигора (змеевика) и белого гантига (мрамора). Все камни, за исключением неизменных коралловых колпачков, были монгольского происхождения, более того, по заверению Мунхтогтоха все они были из гобийских месторождений.

Мое внимание привлекла своей необычностью отдельно стоявшая табакерка: в резко изогнутых, как бы вздыбившихся, коричневых полосах и пятнах на буро-желтом фоне было что-то звериное, казалось, что это тигр, замерший перед прыжком.

— Это халтар мана, излюбленный монгольский агат, — поймав мой взгляд, заметил Мунхтогтох.

— Этот «тигровый агат» тоже из Гоби, с месторождения «Далан-Джаргалан» — соседа Их-Джаргалана.

— Эту табакерку, — сказал проникновенно генерал, — я пронес через две войны. Она была со мной на Халхин-Голе в тридцать девятом, с ней я прошел со своими кавалеристами памятный путь через Гоби в Хинган. Вы видите на табакерке голову тигра? А я родился в год тигра, стало быть, это мой камень — талисман!

Но не только табакерки интересовали генерала; на полках и письменном столе стояли обычные необработанные камни — агатовые жеоды, «каравай» базальтовой лавы, штуф белого мрамора и многое другое.

Да, генерал любил камень. Камень будил в нем воспоминания, отвлекал от нерадостных мыслей и помогал забыть на время о ноющих ранах и натруженном сердце.

— Завидую я вам, ребята, — сказал генерал.

— Хорошая у вас профессия — интересная, нужная людям и самая «неутомимая» — ведь вы всю жизнь работаете на природе и черпаете у нее силу. А я вот заточен здесь, в каменном мешке, — врачи не выпускают на волю. Но ничего, немного вот подлечусь, окрепну и сбегу в степь. Нет для монгола большей радости, чем конь и степь. В привольной степи, сев на любимого скакуна, монгол меняется на глазах: исчезают его спокойствие и медлительность, разом вскипает в нем кровь предков — лихих воинов. И он весь отдается безудержной гонке навстречу бьющему в лицо ветру, навстречу своей радости или гибели — все равно! У нас в народе говорят, что лучше умереть на скаку, чем жевать свой пенсион в стойле.

…Через несколько месяцев, наполненных напряженной экспедиционной работой и яркими впечатлениями, мы возвратились с «крыши Монголии», Хангая, на свою базу — в Улан-Батор.

Город встретил нас ярким, но холодным солнцем и чистым бодрящим горным воздухом. Приветливо зеленели лиственницы на склонах священной горы Богдо-Ула, но кое-где уже проглядывали багряно-желтые краски наступившей осени.

Осень в монгольской столице была дивной, но она прошла мимо нас, занятых подготовкой к предстоящей поездке в теплые края — в Гоби.

В день отъезда на нашей базе появился генерал, как всегда гладко выбритый и в полной парадной форме.

— Счастливого вам пути, геологи! — напутствовал он нас. — И, как говорили в старину кочевники, пусть ваш конь выберет самый верный путь!

Пожимая на прощание крепкую жилистую руку старого ветерана, я спросил его: «Что Вам привезти из Гоби?».

— Дза! — воскликнул он. — Привези веточку караганы или золотого дерева. Нет, лучше всего — чулууны цэцэг — окаменелые цветы. Так с детства мы называли разноцветные камешки, ими щедро усеяна наша Говь. Скоро сам увидишь!