Сапфирин — камень радости.

Но покинем на время просторы Гоби и начнем распутывать клубок событий, связанных с историей открытия монгольского сапфирина.

В середине 70-х годов в Монголии бурными темпами шло строительство в Улан-Баторе, Дархане и других городах республики. Строились жилые дома, общественные здания, создавались различные монументальные сооружения, разбивались сады и парки. И, естественно, возникла острая потребность в облицовочном и декоративном материале — природном камне для облицовки зданий и оформления внутренних интерьеров. Идея была не нова: ведь каменные одежды даруют городам неповторимый облик и долговечность и, подобно книгам, рассказывают о времени и людях, создавших их.

И вот потребовались не только граниты и мрамор, но и декоративные цветные камни. В один из дней дарга партии «Цветные камни» Мунхтогтох получил от министерства ответственное задание: добыть в течение сезона всю цветовую гамму поделочных камней — халцедон-агат, окаменелое дерево, яшму, мрамор, лиственит и другие. Весь этот пестрый декоративный материал был необходим для отделки интерьеров строившегося в Улан-Баторе первого в стране Дворца бракосочетания. Художники-монументалисты, работавшие над эскизами мозаичных панно из цветных камней, сотрудничали с нами, подбирая необходимый для панно материал. Они дали «добро» на агаты, лиственит, родонит и другие самоцветы. Однако наряду с этими известными и уже апробированными в отделочных работах камнями запросили ярко-голубой камень, желательно с просвечиваемостью и не очень мелкий. «Понимаете, — говорил один из монгольских художников, — камень должен быть по цвету, как хадак.[5] Мы, монголы, любим голубой цвет — цвет нашего неба, который символизирует верность и постоянство. Неужели в стране голубого неба, как издавна называли Монголию, не родилось голубого камня? Вот вы, геологи, и найдите голубой камень, ну а мы в свою очередь воплотим его в каменных картинах — панно. Договорились?».

Это настоятельное пожелание нас озадачило. В самом деле, где найти такой голубой камень? Правда, монголы по праву гордились своей бирюзой с медномолибденового месторождения «Эрденэтийн-Обо» («Гора сокровищ»), но это был драгоценный и очень редкий самоцвет, использующийся в ювелирных украшениях в сочетании с золотом и серебром. Нам же нужен был камень поделочный.

В старинных монгольских изделиях мне приходилось видеть и другой почитаемый монголами камень — лазурит, о котором поэт П.Бадарч вдохновенно писал: «Небо твое — лазурит, голубой минерал, сосредоточивший воздуха чистого цвет». Но своего лазурита в «стране голубого неба» не было — он доставлялся сюда через Китай из далеких бадахшанских копей Афганистана.

И вот тогда, раздумывая о голубом камне, мы, наконец, вспомнили про голубой халцедон. Он более известен как сапфирин, и в этом названии отражается его благородный цвет, сходный с цветом драгоценного синего сапфира.

Наряду с сардониксом и сердоликом голубой халцедон-сапфирин был одним из самых любимых камней в античную эпоху. Именно в этих трех камнях проявилось непревзойденное мастерство древнегреческих резчиков по камню при создании ими бессмертных камей. На нежно-голубом чистом, как южное небо, сапфирине древнегреческий мастер вырезал летящую цаплю. Эта камея восхищает всех удивительной динамикой изображения, какой-то раскованностью и радостным восприятием полета.

Незатейливы сюжеты античных камей, хранящихся в Эрмитаже: изображения богов и богинь, людей и животных, священных жуков-скарабеев. И, с трепетом разглядывая камеи, часто видишь все тот же синеватый сапфирин, который в древности привозили из Африки. А был ли известен сапфирин в России, с которой Монголия связана общностью геологического строения, развития и истории?

По свидетельству академика А. Е. Ферсмана, сапфирин был достаточно хорошо известен. В его трудах мы находим такие строки: «В России наиболее ценными считались молочно-синие сорта, называемые сапфирином, особенно замечательные из долины Урулюнгуя. В больших вставках, обточенные в форме юги (удлиненные таблитчатые камни), они очень красивы; большая часть их сбывалась в Китай».

Итак, местонахождение российского сапфирина названо: р. Урулюнгуй (левый приток Аргуни) в Восточном Забайкалье — пограничный с Монголией район верховьев и среднего течения Аргуни. По данным А. Е. Ферсмана, этот район был известен своими сапфиринами, сердоликами, агатами-ониксами еще с начала XVIII столетия. Именно сюда, в этот богатый самоцветами край, направлялись за камнями-самоцветами посланцы Петергофской и Колыванской гранильных фабрик, и эпизодическая добыча самоцветов продолжалась до конца прошлого века.

Происхождение этих самоцветов однозначно: все они генетически и пространственно связаны с излияниями миндалекаменных базальтов. Как отмечает А. Е. Ферсман, «огромная область распространения миндалекаменных пород с халцедонами тянется на протяжении около 300 верст, постепенно теряясь к югу в наносах монгольских степей».

Следуя указанию А. Е. Ферсмана, сапфирин и другие разновидности халцедона надо было искать в северо-восточных районах Монголии — «в монгольских степях», на границе с Забайкальем. Да, но эти районы Монголии в то время были наименее изученными как в общем плане, так и в отношении самоцветов. Зато Гоби сразу привлекла всеобщее внимание своими самоцветами, и в первую очередь халцедонами-агатами. И само собой напрашивалось: надо поискать сапфирин в этой щедрой на камень Гоби. Но вот вопрос: где искать — ведь Гоби огромна, и россыпей халцедона в ней целый тумэн («тьма»).

— Э-эх! — думалось нам, — был бы хоть какой-нибудь аргумент, хотя бы какая-нибудь зацепка! И вот, наконец, она нашлась!

Как-то, незадолго до нашего отъезда в поле, ко мне в камералку заглянул Дамдины Буян — наш техник-геолог, заведовавший камнерезным цехом партии. Его всегда невозмутимо-спокойное узкое лицо светилось нескрываемой радостью.

— Пришел к Вам с камнем за пазухой, — смеясь сказал он, доставая из внутреннего кармана своего дэла что-то завернутое в платок. Когда он развернул платок, я увидел несколько камешков размерами с грецкий орех.

На первый взгляд это был обычный халцедон дымчатосерого цвета с ноздреватой поверхностью. Но это была лишь наружная «корочка», а середина камня, просматривавшаяся в свежем сколе, светилась лучезарным голубым цветом сапфирина. Вот это была удача!

В душе словно зажглось солнце.

— Откуда эта находка, Буян? — воскликнул я.

— Э-э! Все оттуда же, из Восточной Гоби. Я нашел это еще в первый год нашей работы на Их-Джаргалане.

— Так, значит, этот сапфирин с Их-Джаргалана?!

— Не-е, не оттуда, — застенчиво улыбаясь, протянул Буян. — Я нашел эти камешки по дороге с Их-Джаргалана — недалеко от него. Тогда, помнится, мы привезли много разлого агата. А на эту случайную находку на дороге не обратили внимания.

— А теперь Вы найдете это место, Буян?

— Точно места не помню, но найду его. Обязательно найду! Сам. Помогать не надо! — загоревшись азартом охотника, решительно вымолвил Буян. — Хорош?

— Хорош! — согласился я, крепко пожимая его руку.

Вряд ли я сам тогда верил в успех этого дела, но условия игры были приняты.

И вот теперь мы занимались оценкой запасов и добычей агатов, а группа Буяна из трех человек — его самого, молодого техника-геолога Олзвоя и рабочего Доржа — искала голубой халцедон.

Они прочесали обширную каменистую равнину вокруг Их-Джаргалана, исползали все большие и малые россыпи халцедона, но голубого сапфирина в них не было. Нет, зрительная память не подвела Буяна (у монголов она просто замечательная). Он безошибочно нашел то место на дороге, где четыре года назад случайно поднял с земли обломки сапфирина, привлекшие его внимание. Это место было обследовано его группой самым тщательным образом, но, как часто бывает на практике, оно оказалось пустым. Они поднимали с колючего базальтового щебня однообразные на вид миндалины халцедона, но он был свинцово-серым, хмурым, как гобийское небо в пыльную бурю, без каких-либо признаков голубизны.

— Му байна! (Плохи дела!) — мрачно констатировал Олзвой и, поглядывая на свои стоптанные ботинки, качал головой.

— Дза, дзугер! (Ну, ничего!) — невозмутимо отвечал Буян и тянул своих спутников вперед, старательно осматривая все базальтовые холмы и сайры.[6] И ему вновь повезло: в одном из сайров среди обломков серо-белого халцедона что-то заголубело, он нагнулся и поднял обломок — это был сапфирин. Рядом с ним лежали точно такие же. Буян оглянулся, ища глазами товарищей, хотел позвать их, но горло сдавило от мучившей жажды и внезапно нахлынувшей радости. И тогда он пошел один по сухому вымершему руслу, которое оживало перед ним, все более и более голубея от проглядывавших из пепельно-серой земли ярко-голубых, как цветки, камешков.

Буян двигался медленно, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, поднимал с земли сапфирины и наполнял ими полевую сумку. Потом он поставил ее на землю и лег на открытую им россыпь, подставив разгоряченное лицо свежему гобийскому ветерку. Это был «звездный час» Буяна — он сдержал свое слово, нашел все же сапфирин, целую россыпь этого камня, такого же голубого, как небо над его головой.

Вскоре мы все уже были на открытой Буяном россыпи и провели необходимую работу по ее оценке.

Сапфирин был найден всего лишь в 6 км к юго-востоку от Их-Джаргалана. Россыпь, начинаясь с узкого сайра, постепенно расширялась к его устью и «впадала» в широкую плоскую ложбину между двумя базальтовыми холмами. Вот здесь-то и была главная, наиболее продуктивная, часть россыпи. Ее размеры в плане достигали 800X500 м. Обращала на себя внимание внешняя форма халцедоновых миндалин, треугольная и конусовидная, с вогнутым «дном». Мелкие обломки не превышали 2–5 см, а отдельные хорошо сохранившиеся миндалины достигали 15–20 см.

Россыпь была представлена исключительно голубым халцедоном, довольно неоднородным по декоративным качествам. Здесь встречался самый настоящий сапфирин, однотонный, от бледно-голубого до васильковосинего (сапфирового) цвета, хорошо просвечивающий на сколах. Реже мы находили не менее замечательные сапфириновые агаты с тонким чередованием белых и голубовато-синих полос. Иногда в центральных частях голубых агатов наблюдалась сердцевина медово-желтого или оранжевого цвета, напоминающая закат солнца. Несмотря на мелкую трещиноватость, все разновидности голубого халцедона были высокого качества. Концентрация его на поверхности была столь велика, что даже по самым скромным подсчетам в россыпи находилось несколько десятков тонн ювелирно-поделочного материала.

Сапфирин и изделие из него. Гоби. Месторождение «Гашуун». 1:1.

Опытной добычей сапфирина из открытой россыпи была поставлена последняя и счастливая точка в агатовой программе того урожайного сезона. Мы привезли добытое сырье в Улан-Батор и передали художникам, которые встретили его с восторгом. Они уже вплотную работали над мозаичным панно из камня для украшения центрального зала строившегося Дворца бракосочетания.

Композиция этой мозаики была разработана московским художником Е. Н. Яценко и его монгольскими коллегами в лучших традициях монгольского прикладного искусства с учетом символики цветов и узоров. На ее изготовление пошли многие монгольские самоцветы: разноцветные агаты, яшмы, родонит, зеленый лиственит и многие другие. В центре мозаики — изображение легендарного цветка Востока лотоса, символически выражающего старинную заповедь: «Пусть Ваша душа будет так же чиста, как лепестки лотоса, корнями уходящего в ил, но чистого от донной грязи!».

Когда создавалась каменная картина и мы подбирали к ней цветные камни, то не пришлось задумываться над тем, какой материал может быть использован для изготовления лепестков лотоса. Им мог быть только голубой халцедон, чистый и нежный, как юная невеста, входящая в торжественный зал дворца.

Глубокий нежно-голубой цвет сапфирина вызывал у многих положительные эмоции. Нас часто спрашивали, почему халцедон голубой? В самом деле — откуда у него такая редкая и весьма необычная окраска?

Природа окраски халцедона уже давно интересовала многих минералогов. Один из них, американец Дейк, связывал голубой цвет халцедона из Калифорнии с присутствием в нем органического вещества, ибо окраска его исчезала при нагревании. Другой американский исследователь, Лейтнер, предположил, что голубое окрашивание халцедона происходило под действием солнечной радиации. При этом он утверждал, что халцедон на поверхности имеет более интенсивную голубую окраску, нежели тот, который находится на глубине. Кстати говоря, это не подтвердилось нашими наблюдениями на монгольской земле: монгольский халцедон имел одинаковую степень окраски независимо от своего местоположения. Дело, по-видимому, было в другом. Известный минералог Дж. Дэна связывал возникновение голубой окраски с рассеянием света от присутствующей в халцедоне двуокиси титана в виде рутила и тончайших пылевидных частиц.

Природой голубой окраски монгольского халцедона заинтересовались сотрудники Минералогического музея им. А. Е. Ферсмана АН СССР в Москве. И мы предоставили им необходимый материал. Исследования, проведенные Г. П. Барсановым и М. Е. Яковлевой, дали неожиданно интересные результаты. По их данным, голубая окраска халцедона вызывается дисперсно рассеянным цирконом, содержание которого составляет 0.026—0.22 %. Это предположение вполне согласуется с данными исследований циркониевых красителей, которые используются для изготовления цветных циркониевых глазурей. Действительно, краситель, состоящий из двуокиси циркония и двуокиси кремния (в тех же количествах, что и в цирконе) и содержащий к тому же ванадат аммония и фтористый натрий, после предварительного обжига при температуре 800 °C становится голубым. Что же происходит? Разглядывая краситель под микроскопом, можно увидеть возникшие в нем кристаллы голубого циркона, цвет которого в свою очередь обусловлен вхождением ванадия в его структуру, что является следствием присутствия фтористого натрия. Итак, в конечном итоге необходим ванадий, окрашивающий циркон, который, в свою очередь, обеспечивает голубую окраску халцедона. Исследования доказали, что ванадий неизменно присутствует во всех образцах монгольского халцедона в количестве до 0.001 %.

Что еще сказать о голубом халцедоне-сапфирине?

В старинном тибетском трактате я нашел сведения о том, что сапфирин считается лечебным камнем, избавляющим от меланхолии и создающим хорошее настроение. Я охотно верю этому утверждению. Когда я смотрю на этот камень в серое ленинградское ненастье, то вижу в нем лазурное монгольское небо, вспоминаю своих друзей и сам не замечаю, как поднимается у меня настроение. Хвала голубому халцедону — подлинному камню радости!