Глава 21. ТЕНЬ УРАЙНА.

562 г ., Первый день месяца Вафар – Второй день месяца Вафар

Элиен принял человеческий облик, но кожа Леворго по-прежнему была с ним. Зато волнистый клинок бесследно исчез. Элиен был безоружен.

Сын Тремгора понимал, что он сделал все от него зависящее. Теперь вся надежда на грютов. Но даже если Леворго оказался прав, если Герфегест смог добраться до стана Аганны и если грюты уже спешат им на выручку, им требуется время, чтобьт достичь Дворна Лишенного Значений. А кутах – это он знал совершенно точно – уже подобрались к паттам, к сестрам-айли вплотную.

Элиен, Звезднорожденный, знал – он еще не привык к тому, что знает теперь много больше прежнего Элиена, сына Тремгора, но уже начинал учиться извлекать выгоду из своего знания, – что Урайн возвратил себе Коготь Хуммера.

Раз может Урайн, значит, теперь сможет и он, Элиен. Сын Тремгора позвал свой меч, и Поющее Оружие – теперь, когда исчезла власть Хуммера, клинок Эллата вновь обрел голос – отозвалось своему истинному повелителю.

* * *

С севера быстрым шагом, в любое мгновение готовым перейти на бег, приближалось войско герверитов. Впереди всех мерил шагами бывший Круг Чаши смертный враг – Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера.

Но сейчас для Элиена это было совершенно не важно. Если он позволит айли погибнуть, война потеряет смысл. Сейчас, как никогда ранее, Элиен с пронзительной грустью ощущал, что победа над Урайном, вбитые грютскими конями в пепел Варнага уродливые герверитские штандарты, объятие с Братом по Слову не принесут ему счастья, если над Сармонтазарой развеется дым погребальных костров дочерей свела Птицелова.

Яростным ударом он перерубил пополам подвернувшегося некстати кутах и бросился вверх по ступеням террасы.

Как и раньше, сознание Элиена, идущего Путем Воина, уступило власть над телом чувству и интуиции. Он убивал бездушных серебристых птицелюдей, которые осыпались грудами обгоревших зимородков, он уходил от смертоносных Когтей Хуммера, он неумолимо продвигался к Комнате Зеркал.

Он прошел там, где не смог бы пройти никто. Кроме Звезднорожденного в коже Леворго.

* * *

У дверей Комнаты Зеркал шел исступленный бой. Отступать паттам было некуда. Но и кутах, без труда сокрушившим дверь, однако уязвимым теперь для человеческого оружия, приходилось нелегко. В сравнительно узком дверном проеме их неизменно встречала паттская сталь.

Элиен понял главное: здесь ему делать нечего. Потому что в Комнате Зеркал не было айли. Потому что из глубокого провала, который находился сбоку от коридора, Элиен услышал женский крик, взывающий о помощи.

Внизу была непроглядная тьма, но Звезднорожденный знал, что там происходит. Элиен прыгнул.

Его ступни еще не погрузились в прах, глубоким слоем покрывавший пол древнего подземелья, а клинок Эллата уже с хрустом вошел в противоестественную плоть Аскутахэ. Но тот был не такой задохлик, как другие Воины Хуммера. Аскутахэ в одно мгновение оставил свою жертву и, разворачиваясь в прыжке лицом к Элиену, ударил наотмашь Когтем Хуммера.

Элиен успел отшатнуться назад, но острие вражеского клинка оставило на его груди длинный надрез. В Когте Хуммера не было прежней магической силы, и только благодаря этому рана не вспыхнула голубым мертвящим пламенем.

Инстинкт воина опередил сознание – и вот уже Аскутахэ вскрикнул от боли. Второй удар Элиена проник в Кутах над Кутах настолько глубоко, что обычный нелюдь уже осыпался бы грудой обугленных зимородков.

Но только не Аскутахэ. Средоточие извращенной материи, крылатый сын Октанга Урайна не только остался жив, но и сохранил равновесие. Ему, однако, достало сметки, чтобы понять: следующий удар Поющего Оружия может оказаться роковым.

Здесь, в подземелье, где Аскутахэ не мог толком использовать свои крылья, он был опасным врагом только для айли. Аскутахэ издал гортанный крик и выпрыгнул наружу – в коридор, к своим.

Элиену не нужен был свет. Он и так прекрасно понимал, что здесь произошло, – ужасной вестью был напоен сам воздух подземелья.

Тара была мертва. Она погибла совсем недавно, так и не узнав, что Знак Разрушения дописан и теперь у Сармонтазары появилась надежда.

Ойра еще жила. Но ей оставалось жить совсем недолго. Аскутахэ не успел вырвать ей сердце, однако смертельная рана обезобразила ее совершенную грудь, и легкий прах на полу стал густой глиной, смешавшись с горячей кровью вожделенной Элиеном женщины.

Наверху раздались гортанные выкрики кутах, но они были тут же перекрыты стройным боевым кличем паттов. А где-то вне Дворца, на востоке, слышался ослабленный стенами, но такой узнаваемый грютский клич “Хи-э-э-йя!”.

* * *

Внезапно у Элиена возникла мысль, которая в первый момент показалась ему неимоверно кощунственной.

Но Леворго, по всей вероятности, был другого мнения. Невидимая, но нераздельная связь его кожи с собственной кожей Элиена прервалась. Сын Тремгора понял: Леворго – или, по крайней мере, то незримое и неназываемое нечто, которое осталось от ученика Лишенного Значений, – благословляет его сделать то, что подсказало Сердце Силы.

И тогда Элиен бережно поцеловал Ойру в губы, в которых уже почти не оставалось жизни. Он надел на ее холодеющую руку браслет Гаэт и произнес фразу на Наречии Перевоплощений. Он раздел ее и разделся сам.

– Звезднорожденный вошел в женщину, о которой не знал больше ничего. Он не знал, Гаэт ли это, или Ойра, или просто бездыханное тело, страсть к которому окончательно замутила его рассудок.

В момент наивысшего i. юлаждения два Сердца Силы, которые бились в груди Элиена во время схватки с Урайном, разделились и в кромешном мраке подземелья раздался женский стон. А потом воцарилась тишина.

* * *

В тот день гибель Города Лишенного Значений была оплачена кровью учеников и исчадий Хуммера сполна. Два серых крыла сомкнулись вокруг плотного строя герверитов.

Даже если бы воины Земли Герва были трусами и спешили спастись бегством, они не смогли бы сделать этого: грюты наседали со всех сторон. Смерть поджидала герверитов везде, куда бы они ни устремились.

Даже если бы воины Урайна решили сдаться на милость победителей, им было бы отказано в милости: грюты не знали пощады и пришли в Лон-Меар только затем, чтобы убивать. Чтобы мстить за своего царя, потерявшего левую руку и охромевшего на обе ноги по вине Октанга Урайна.

Но, даже окруженные со всех сторон, гервериты и с ними около четырехсот уцелевших кутах составляли страшную силу. А когда над их войском поднялся высоко в небо Аскутахэ, они с громовым кличем ринулись на спешившихся грютов и едва не прорвали их строй.

Грюты разумно полагают, что военачальнику не место в гуще сечи. Аганна стоял на уцелевшем участке крыши Дворца и оттуда руководил действиями своих воинов. Но когда Аскутахэ бросил дерзкий вызов храбрости его воинов, Аганна не смог удержаться.

Второе крылатое существо о двух головах взмыло над залитыми кровью пустошами Лон-Меара. Аганна не зря даровал некогда жизнь нетопырю Хегуру. Хищный призрачный зверь служил отныне ему и цепным псом, и крылатым конем. А историю его приручения знают лишь безглазые двенадцатиколенчатые пауки из колодцев Радагарны.

Стрела Алаша, Поющая Стрела, во всем равная мечу Эялата, настигла Аскутахэ раньше, чем он успел понять, что это не его братец, сотворенный его жестоким отцом при деятельном содействии Серебряных Птиц. Нетопырь Хегуру, пропев что-то вроде “Ай, какие глаза, всем глазищам глаза”, подхватил падающее тело Аскутахэ и, прежде чем Аганна успел дернуть поводья, высосал их без остатка.

Кутах, оставшись без своего военачальника-на-час, застыли каменными истуканами.

Грюты, воспрянув духом, ударили по-настоящему.

* * *

Была уже ночь, когда из дворцового подземелья навстречу тихим стонам, разговорам вполголоса и сдержанному храпу коней вышли двое. Мужчина и женщина. Воин и воительница. Звезднорожденный и его возлюбленная.

Гореть в Городе Лишенного Значений было нечему. Поэтому нигде не виднелось костров, темнота уступала лишь свету немногочисленных факелов в руках грютов, искавших тела своих погибших боевых товарищей.

– Элиен! – услышал Звезднорожденный до боли знакомый голос.

Он и его возлюбленная обернулись. Свет факела в руках Герфегеста выхватил из темноты лица всех троих.

– Который нынче час? – спросил сын Тремгора, только теперь начавший осознавать, сколь долго продлилось небытие.

– О Зергвед! – возопил довольный Герфегест. – Спроси еще “Где я?” и “Кто ты?”. Мы победили, Элиен! Понимаешь?! Мы победили!

* * *

Для гоад-а-рага и его высоких друзей грюты все-таки нашли из чего разложить костер. На дрова пошли трофейные деревянные щиты подневольных герверитских союзников – таркитов и ивлов, которые составляли в войске Урайна вспомогательную девегу.

Они сидели вчетвером, ели вяленое мясо и сушеные ягоды шелковицы, пили вино и были почти счастливы.

– …а когда почтенный Аганна подстрелил этого крылатого молодчика, как куропатку, они почти сварились. Почти. И тут появились Серебряные Птицы.

– И что? – спросил Элиен, который не переставал ощущать неловкость сродни той, какую испытывает жених, перепившийся в начале свадьбы до беспамятства и проснувшийся поутру с осознанием того, что пропустил самое интересное.

Герфегест хитро прищурился:

– Как это – что? Или Наратта их не видел в Радагарне? Или их не видел в Варнаге? – Судя по речевым ухваткам, Герфегест становился грютом из грютов. – Мы имели время подготовиться к встрече с Серебряными Птицами как следует. Мы – точнее, Сыны Степей, – Герфегест с подчеркнутым почтением поклонился Аганне, – на славу отделали их из метательных машин стрелами и горшками с “горячей кашей”. Конечно, если бы ты не сокрушил магическую власть Хуммера, у нас бы ничего не вышло. А так падаль одной твари можно хоть сейчас сходить осмотреть. Валяется тут в паре лиг к югу.

Элиену ни на что не хотелось смотреть. Он мечтал сейчас только о покое, об уединении с обретенной Гаэт. Но кое-что в словах Герфегеста его насторожило, и он спросил:

– Постой. Ты сказал – одной твари. А вторая? Герфегест и Аганна переглянулись.

– Видишь ли, Элиен… – потирая гладко выбритую щеку, протянул Герфегест. – Вторая была ранена, но ей удалось спастись. И спасти Октанга Урайна.

* * *

Костер догорал.

– Сегодняшний день как столетие, – тихо сказал Элиен, прижимая к себе Гаэт. – Ты ничего не спросил о Леворго.

Они сидели втроем. Аганна уже давно ушел, как он выразился, “дышай громко ко сну грядущий над ухом молодой кобылки”. Грютские военачальники не могли шагу ступить без своей маленькой походной уманны, во всем подобной царской.

– Я знаю, что Леворго больше нет. Здесь, – сказал Герфегест с нажимом на последнем слове.

– Кто ты, Герфегест? – спросил сын Тремгора, глядя в упор на своего лучшего друга, о котором он не знал ничего. Даже теперь, когда он в полной мере стал Звезднорожденным, оставались два человека, полностью непроницаемые для его понимания: Герфегест и Гаэт.

– Я не знаю, Элиен.

Сын Тремгора чувствовал, что тот не лжет.

– Герфегест, в мире, где мне выпала судьба родиться под звездой Тайа-Ароан, в мире, который я прошел с севера на юг и с юга на север, в мире, где страдает мой Брат по Слову и по Рождению, “непознанное” всегда означает “опасное”. Но непознанное, знающее обо всем, кроме собственной природы… Задолжай я тебе хотя бы на одну свою жизнь меньше, я бы сейчас хотел только одного – уничтожить тебя.

– Откровенность украшает мужчину, – сказал Герфегест, подымаясь. – Завтра выступать на Варнаг. Сонными мы будем смотреться плохо.

* * *

Завтра выступать на Варнаг… Идти в сердце чужой страны, искать встречи с Урайном, погрузить в его черную плоть клинок Эллата по самую рукоять и, ворвавшись в подземелья цитадели Тайа-Ароан, найти хладное тело Брата по Слову…

А ведь он, Элиен, имел возможность покончить сегодня со всем одним ударом. Но вместо этого он выбрал Гаэт. Он подарил ей тело умирающей Ойры и отдал ей. Сердце Силы Леворго. А без него – кто знает? – быть может, победа над Урайном всего лишь пустая мечта.

Элиен целовал ее маленькие мочки, чувствовал, как наливаются экстазом под его ласковыми прикосновениями ее нежные груди, он впивал губами дурманящий аромат ее лона и понимал, что сделал единственно возможный для себя выбор. Повторно придя в мир, он остался человеком.

Он сохранил сердце, обычное сердце молодого мужчины, и он был рад этому. Теперь он не сомневался – Гаэт поможет ему своей —глубинной, дремотной женской силой, которая ни в чем не уступит поверхностной, подвижной мужской, и Варнаг будет сокрушен.

Герфегест, конечно, был прав: сонными они будут смотреться плохо. Поэтому они не засыпали всю ночь. Они не виделись долго, очень долго. Им было что подарить друг другу.

Они лежали, глядя в непроницаемую черноту шатрового полога. Элиен поглаживал ее совершенный плоский живот и мечтал атом, как под этой кожей рано или поздно забьется еще одно маленькое сердце. Сердце ребенка. Его ребенка.

– Гаэт, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Гаэт молчала.

– Гаэт?

До слуха Элиена донесся едва слышный плач. На его левую руку, лежащую под головой Гаэт, скатилась капля горячей влаги. Слеза.

– Гаэт, что с тобой? Сегодня я дал умирающему телу Ойры твою жизнь. Хранитель Диорха говорил мне, что если слиться в любви с женщиной в момент ее смерти и надеть на нее твой браслет…

– Он не лгал тебе, мой гиазир… Все, что я сказала тебе тогда, было правдой. Тогда это было правдой. Но когда браслет попал в руки Урайна и слуга Хуммера дважды овладел мной, я узнала тайну своего появления на свет. Я – его тень, явившаяся в мир в тот миг, когда он обрел свое второе рождение в Лон-Меаре. Я – все, что по законам нашего мира остается от человека, извращенного багровой печатью Тайа-Ароан. Урайн овладел мной через мой страх и мою слабость и наложил на меня страшное заклятие. И тогда появилась другая правда. И эта правда в том, что я буду жить, лишь пока жив Урайн. Убей меня, гиазир, потому что я стою на твоем пути к окончательной победе.

Элиен не сразу осознал смысл сказанного. А когда он понял, что означают слова Гаэт, он смог лишь молча поцеловать ее в губы, припухшие от ласк и слез.

Теперь они с Октангом Урайном, два Звезднорожденных, были скованы проклятой цепью. Элиен не мог убить своего страшного Брата по Рождению и покончить с войной Третьего Вздоха Хуммера. Не мог, потому что тогда лишился бы Гаэт, без которой теперь он не представлял себе жизни. Не мог, потому что был и остался человеком.

Потом сын Тремгора оделся, подпоясался мечом и вышел под начавшее светлеть небо. Он бродил по спящему лагерю, тер воспаленные веки, и все его мысли были направлены на решение чудовищной головоломки, которую подсунул ему Октанг Урайн.

Гаэт никогда не лгала ему и всегда предупреждала о грозящей опасности. Она, тень Урайна, если не знала точно, то, по крайней мере, очень тонко чувствовала хищную волю своего прообраза. Элиен не сомневался в том, что Гаэт не лжет ему и в этот раз.

Что он скажет завтра Аганне и Герфегесту? Что-делать – убить ее и заколоться над ее телом, чтобы его привязанности не стояли над общим делом сокрушения остатков могущества Урайна?

От этой мысли Элиен сразу отказался. Он оправдался перед собой тем, что без силы Звезднорожденного – без его, Элиена, силы – Урайна, скорее всего, одолеть не удастся.

Заключить с Дланью Хуммера дрянной мир, а самому в это время заняться своим личным счастьем? Это означает оставить вопрос нерешенным и вновь подвести Сармонтазару к краю пропасти.

Любой грют с полным правом всадит ему стрелу между глаз, едва только прознает, что гиазир Элиен намерен говорить с Урайном о мире. Оставалось только идти один раз выбранным путем до конца и закончить войну на руинах Варнага. И на руинах собственной любви.

Когда сын Тремгора, в отчаянии обхватив голову руками, сидел на обломке колонны, мысленно готовясь к худшему, его неожиданно посетило совсем простое решение: лжет сам Урайн. Либо правда вновь изменилась. В конце концов, Чаша сокрушена, и вместе с ней, быть может, погибло и заклятие Урайна.

Элиен ухватился за это предположение, как утопающий хватается за соломинку. Он привел тысячи доводрв “за”. Он поверил в него.

* * *

Наступило кристально-холодное солнечное осеннее утро.

Элиен, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, продолжал сидеть все на том же обломке колонны, где ему удалось найти решение изуверской головоломки Урайна. За его спиной пробуждался лагерь. Два часа на сборы – и войско выступит на север, туда, где по-прежнему возвышается надменная цитадель Тайа-Ароан.

Он еще выспится сегодня в седле, да. Он еще выспится, а сейчас надо пойти к Гаэт, рассказать ей обо всех мыслях, которые навестили его в предутренние часы, и крепко прижать к себе гибкое тело ласкового олененка. Единственное по-настоящему дорогое ему тело в этом холодном мире.

В тот момент, когда Элиен наконец собрался идти, до его слуха донесся тревожный крик грютских дозорных. Он огляделся, поднял взор к небу и все понял. Через мгновение в его руках блеснул меч Эллата.

К лагерю приближалась Серебряная Птица. В когтях она несла деревянную клеть с человеком.

Прежде чем заскрипели зарядные механизмы метательных машин, Птица стремительно снизилась, осторожно поставила клеть у южного конца Тракта Хуммера и, описав грациозный полукруг, улетела на запад.

Из клети вышел человек – на таком расстоянии разглядеть его было невозможно – и неторопливо, как-то неуверенно пошел по направлению к Элиену.

Сын Тремгора, чувствуя, как в его сердце запела пронзительная струна, бросился навстречу неведомому гостю. Меч Эллата все еще был обнажен.

* * *

В пяти шагах от Элиена замер в нерешительности Шет окс Лагин, Звезднорожденный, Брат по Слову. Он был бледен как смерть, он был одет в варанскую кольчугу – ее Элиен помнил еще со времен Цинорской войны. На левой руке Шета висел щит Эллата, на его поясе кичились высокородством ножны из черненого серебра. Через левое плечо была переброшена переметная сума, расшитая смарагдами.

– Здравствуй, – все, что сказал он. Его голос был слаб.

– Здравствуй… брат, – сказал Элиен, лихорадочно соображая, кого же он видит перед собой – Шета, Урайна или коварный призрак, порожденный темным слугой Хуммера.

– Я человек, я из плоти и крови, – утвердительно кивая на каждом слове, проговорил Шет, словно бы прочел мысли Элиена.

В глазах Шета перетекли голубые, бирюзовые и оранжево-красные сполохи. Элиен отступил на полшага назад, меч Эллата в его руке тревожно блеснул.

Шет встретил его отстранение легкой улыбкой. Глядя прямо в глаза Элиену, он сдернул с плеча переметную суму, распустил шнуровку и, запустив руку в ее загадочные недра, вынул один из предметов, которые лежали там.

Это была человеческая голова. Точнее, голова того, кто когда-то был человеком. Октанга Урайна – Длани, Уст и Чресел Хуммера.

Несмотря на то что из зияющей у правого виска раны пролилось немало крови и все лицо представляло собой темную маску смерти, не узнать правителя герверитов было невозможно. Длинные космы с бусинами, начисто срезанное волей Хуммера ухо, серьга с потускневшим камнем. Элиен вложил меч в ножны.

За спиной Элиена раздался многоголосый ропот. Множество грютов, оказывается, собралось, чтобы в случае чего оградить Звезднорожденного от возможных неожиданностей. Но Элиен не услышал их ропота, потому что над ним вознесся единственно важный для него сейчас звук – слабый женский вскрик.

Элиен стремительно обернулся. И увидел то, что ожидал увидеть, – Гаэт, подхваченная при падении крепкими грютскими руками.

Элиен подбежал к ней.

Она была без сознания. Но сердце ее билось. Урайн был мертв, Гаэт жива.

Заклятие Урайна утратило свою силу. Если вообще когда-либо существовало.

* * *

В лагере слышались удалые грютские песни, озабоченное конское ржание, обрывки возбужденных разговоров.

Гаэт, Элиен, Герфегест и Аганна, боясь вымолвить хоть одно слово, слушали рассказ Шета. Элиену даже казалось, что он не слушает, не принимает к сведению, но именно смакует его рассказ, как редкое, исключительной выдержки вино.

– После того как я помог тебе бежать, Элиен, Урайн пришел в неистовство. Я был обречен. Он заточил меня в самом страшном месте цитадели Тайа-Ароан. Я пребывал в абсолютном безвременье и в то же время каждый миг моего бытия был окрашен мучительным осознанием собственной вечности и неизменной неподвижности. Это даже нельзя назвать кошмаром – ощущение бессмертия и одновременно с этим полное отсутствие жизни. Ведь жизнь – движение, а неподвижность есть смерть. “Бесконечная Смерть при Полном Сознании” – приблизительно так это называется на Истинном Наречии Хуммера.

Герфегест все-таки не вытерпел и перебил Шета:

– Ты знаешь Истинное Наречие?

– Тогда знал многое. Сейчас я помню лишь смысл, но не звучание. А без звучания Истинное Наречие не опаснее, чем звон пустых ведер. И вот вчера это изуверское наваждение кончилось. Я почувствовал, что мир изменился, но еще не понимал насколько. Подземелье, в котором я был погребен заживо, больше не воняло колдовской силой Хуммера. Я словно бы воочию увидел то, что происходит здесь, в Лон-Меаре. Я видел пустующий Круг Чаши и золотых щитоносцев под градом грютских стрел. Я понял, что произошло, и я понял, кому Сармонтазара обязана своим спасением. – Шет улыбнулся Элиену. – Я беспрепятственно поднялся на первый ярус цитадели Тайа-Ароан. Цитадель была пуста. Думаю, самые отчаянные герверитские рубаки не отваживались посещать это страшное место в отсутствие своего повелителя. Подъемник не работал, но я, увы, слишком хорошо узнал цитадель за время своего плена и первым делом наведался в зал, где хранились боевые трофеи Урайна. На крышу цитадели я поднялся уже небезоружным. Со мной были щит Эллата и шестопер, которым когда-то похвалялся передо мной Урайн.

Элиен грустно улыбнулся:

– Оружие Кавессара. Мое первое творение.

– Да?.. Ах, ну да! Урайн говорил…

Элиен чуть повел плечом. Дескать, так уж получилось. Он не стал напоминать Шету, что некогда не раз и не два рассказывал ему о своем первом кузнечном опыте.

Да и Кавессар, когда Элиен знакомил его с Шетом, не преминул показать варанскому юноше свой чудовищный шестопер, прибавив, что он откован руками сына Тремгора.

Шет продолжал:

– Я оглядел столицу герверитов с высоты птичьего полета. При Урайне Варнаг был превращен в одну огромную крепость, где не селились ни женщины, ни старики, ни дети. Теперь крепость казалась почти безлюдной, и все-таки я понимал, что бежать из нее будет не так-то просто. На башнях виднелись стражи, над кузницами по-прежнему вился дым, ворота тоже– охранялись на славу. Я долго простоял на вершине цитадели, наслаждаясь свежим осенним воздухом и размышляя, что делать дальше. Вечерело, когда появилась Серебряная Птица. Я поспешно покинул площадку и спрятался этажом ниже. Вскоре я услышал шаги. Это был Урайн. Когда мы встретились, он почти не сопротивлялся. Иначе мне едва ли удалось бы одолеть его. Видимо, Урайн был настолько зависим от мощи Хуммера, что, когда Чаше пришел конец, ему уже недостало воли сражаться.

Герфегест недоверчиво прищурился:

– Ты убил его еще вчера вечером?

– Да.

– Тогда почему ты прилетел только сейчас? Серебряная Птица, насколько я понимаю, способна покрыть расстояние между Лон-Меаром и Варнагом за два долгих варанских колокола.

– За полтора, – устало кивнул Шет окс Лагин. – Но для того, чтобы прилететь сюда на Птице, надо было еще убедить ее в том, что я – отнюдь не лучший ужин после многотрудного дня. Когда Урайн погиб, она рыдала и неистовствовала на крыше цитадели. Я провел всю ночь среди свитков и магических предметов Урайна, прежде чем понял, как следует разговаривать с Птицей.

– Послушай, Шет, – осторожно начал Элиен, – у нас еще будет время потолковать по душам… Ответь мне сейчас только на один вопрос: отчего твои глаза по-прежнему отливают всеми цветами радуги?

Герфегест неожиданно расхохотался.

– Ты большой шутник, Звезднорожденный! – сказал он сквозь смех.

С этими словами Герфегест извлек щегольское итское зеркальце и подал его Элиену. Из зеркала на сына Тремгора глядел заросший трехдневной щетиной убийца с грустными глазами. И глаза эти жили независимой от своего хозяина жизнью – в правом метались багрово-золотистые зарницы, в левом вспыхивали колючие ослепительно белые снежинки.

Элиен улыбнулся своему новому обличью и, по-ребячески швырнув зеркало Герфегесту, обнял Брата по Слову.

Он наконец поверил. Да, не может быть иначе. Не может. Это он, он, он, Шет окс Лагин, переживший второе рождение, как и он сам, Элиен, Звезднорожден-ный. Вот только этот шестопер Кавессара…

* * *

– Ну что же, Аганна. Варнаг – твой. Покажешь герверитам это, – Элиен пнул носком сапога мешок, в котором болталась голова Урайна, – и ты возьмешь его, не пролив ни капли крови. Сровняй Варнаг с землей. С побежденными поступай так, как у вас заведено, – тут я не советчик.

– Идем со мной, гесир Элин. Весело будет.

– Нет, Аганна. Я слишком устал от этой войны. Я начал ее ради своего брата, и теперь он со мной, со мной и моя любимая женщина. Больше мне ничего не нужно. Прощай.

– Прощай, гесир Элин.

Аганна вскочил на коня. Пять месяцев назад он знал совсем другого человека. Ему было грустно.

* * *

Когда они проводили взглядом Алаша, над которым вилась едва различимая тень нетопыря Хегуру, Герфегест приблизил губы к уху сына Тремгора и очень тихо сказал:

– Я не верю Шету.

Элиен резко повернул голову, посмотрел на Герфегеста в упор и отступил на два шага назад.

– Пойми хоть ты… – Элиена душила бессильная ярость, и слова уперлись в плотный ком, подкативший к горлу, – во мне нет больше сил для того, чтобы подозревать кого-либо в чем-либо… да, этот человек, Шет окс Лагин, не таков, каким он был год назад… у него изменилась память… но и я стал другим. Тоже. Ты слышал, что я сказал Аганне. Мы победили и мне больше ничего не надо! Я просто хочу любить Гаэт.

– Мы победили. – Герфегест щелкнул пальцами. – Мы победили, – повторил он, словно пробуя эту простую фразу на вкус. – Но война не окончена, – заключил он, и по его лицу пробежала тень темного будущего Сармонтазары, в котором ему предстояло обрести свое могущество и свою смерть.

* * *

Элиен крепко прижал к себе Гаэт:

– Ну вот и все. Теперь ничто и никогда не разлучит нас. Урайн солгал тебе – не было никакой связи между вашими жизнями. Не было.

Гаэт слегка отстранилась и посмотрела в текучие глаза своего возлюбленного:

– Мне страшно, Элиен. Очень страшно. Урайн не из тех, кто швыряет свои слова в колодец пустоты. Я чувствую его мертвенный холод, но не понимаю, откуда он исходит. Он изменился, но он все еще жив. Иначе я была бы мертва.

Из шатра вышел Шет окс Лагин.

– Как изменился мир, – сказал он, пристально глядя на Элиена и Гаэт. – И мы уже дважды живы в нем, да?