Глава 17. ЗАТМЕВАЮЩИЙ СОЛНЦЕ.

562 г ., Двадцать пятый день месяца Наюд

Происходящее казалось полусном-полуявью. Болотистая местность лежала впереди, и она же была сзади. Казалось, ничего, кроме болот и гибельных топей, не породила природа, чтобы украсить южный берег Киада.

Крохотные ручейки струились под ногами. Кочки, густо поросшие коричневым мхом, походили на спины спящих животных. Элиен с опаской ступал на них, успев уже привыкнуть к тому, что любой шаг здесь чреват опасностью превратиться в добычу хищной трясины.

Утонуть после всего того, что осталось позади, было бы верхом нелепости. Ему вспомнились пески Легередана. Определенное сходство между ними и этими трясинами было налицо. Только там смерть скрывала свое обличье и намерение под личиной стылой серости, а здесь она рядилась в черное и коричневое.

Герфегест не знал точной дороги. По его уверениям, они следовали землями паттов, которым удалось до сего времени избегнуть покорности близкому Варнагу. То ли у Урайна не доходили руки до малочисленного, но свирепого племени, то ли болота представляли действительно серьезное препятствие для людей и кутах. Так или иначе, Герфегест был уверен, что, добравшись до селений паттов, они смогут почувствовать себя в относительной безопасности.

Они не спали уже почти двое суток, хотя и понимали, что их силы тают с каждым шагом и восстановить их иначе как сном невозможно. Редкие деревья – а это, к счастью, были не опостылевшие вязы – не давали надежд Hi то, что под их облепленными лишайником ветвями можно расположиться на отдых без опасения попасть в когти Серебряных Птиц.

Но погоня пока ничем себя не проявляла. Выпавший в окрестностях жилища эверонотов мокрый снег позволял надеяться, что даже с собаками гервериты не смогли проследить путь беглецов от берега Киада в глубь лесов.

Жажда мучила их немилосердно, и мучения эти усугублялись тем, что повсюду было полным-полно воды, непригодной для питья. Когда Элиен обнаружил на одной из кочек ягоды, с виду весьма напоминавшие недозревшую бруснику, и принялся с жадностью поедать их, Герфегест, огласив воздух крепким ругательством, молниеносно подскочил к нему и ткнул в горло четырьмя пальцами.

Рвотный спазм сразу же заставил желудок Элиена исторгнуть съеденное. Взбешенный Герфегест глядел на спутника красными от недосыпа глазами.

– Эту ягоду используют для того, чтобы травить крыс.

* * *

Утопая едва не до середины голени во мху и хвощах, Герфегест забрался на кочку, которая своими внушительнейшими размерами могла, пожалуй, претендовать на высокий титул холма. Чуть прищурившись, Герфегест изучал окрестности.

Солнце пряталось за облачной ширмой. Не настолько плотной, чтобы его вообще не было видно, но и не столь тонкой, чтобы прямые лучи светила могли хотя бы немного обсушить и обогреть путников.

– Элиен, похоже, мы подошли к краю трясины. Ольховник, который я вижу вдали, означивает берег того самого острова посреди болот, на котором селятся патты. Что ни говори, они выбрали отменное местечко для жилья.

– Разве к нему нет другой дороги, кроме как через эти болота?

– Отчего же, есть. В нескольких лигах к западу, от места слияния Ориса и Киада начинается сравнительно сухая тропа, которая приводит в Хоц-Але, главное селение паттов. О ней мало кто знает, и редкий чужеземец отважится пройти по ней. Патты не интересуют торговцев, ведь их владения лежат в стороне от мест, сулящих выгоду. Зато и сами патты не интересуются ни торговцами, ни какими другими незваными гостями. А потому на той тропе скорее десять раз повстречаешь невидимую смерть, чем впервые получишь шанс сказать патту: “Я пришел к тебе с миром”.

– Не ждет ли и нас подобный прием? – со вздохом спросил Элиен, меняя повязку на левом предплечье. Раны заживали на нем, как на собаке, и это было едва ли не единственным, что веселило его сердце последние дни.

– Попросим Гаиллириса, чтобы случилось иначе, – не то в шутку, не то всерьез ответил Герфегест.

Близость леса придала беглецам сил. Чавкая грязью, они пробирались к твердой суше, испытуя зыбкую почву шестами. Герфегест то и дело останавливался, тревожно прислушиваясь.

– Я не бывал в. этих землях и не знаю в подробностях нравов народа, чье гостеприимство нам предстоит испытать, – сказал Герфегест. – Мне известно, что патты поселились здесь сравнительно недавно, покинув родные земли – скалы и бесплодные осыпи Цинора, – а значит, состоят в родстве со смегами, смегами же и являясь…

Герфегест едва ли знал о том, что не так давно Элиен начальствовал над харренским отрядом, послушным Лотару окс Милану, варанскому князю и очередному покорителю разбойников-смегов. Не ведал он и о том, как, вжимаясь всем телом в скальную плиту, подступающую с юга к горной крепости Хоц-Мориам, Элиен бросал раненому Шету окс Лагину веревку, чтобы тот мог взобраться на выступ и прикончить недобитого смега, чьи стрелы, смазанные ядом морского тетерева, лишили жизни четверых варанцев.

Герфегест не знал, что на груди у Элиена, чуть выше левого соска, есть крохотная татуировка – знак долгой смерти, нанесенный рукой глухонемого колдуна, которому были поручены попавшие в плен завоеватели, среди которых числились и Элиен с Шетом. И долгая смерть воспоследовала бы, не будь отчаянной вылазки тридцати варанских пластунов.

Народ смегов, как бы он ни звался теперь и где бы ни селился, все равно остается народом смегов, Элиен был в этом совершенно уверен. Но Герфегест так и не понял, что за картины отразились в глазах Элиена, которые на мгновение сверкнули холодным блеском ушедших в небытие сражений.

– Я думаю, у паттов все-таки есть одно неоспоримое достоинство: они не подданные Урайна. И хотя бы только этим они нам любезны, – сухо заключил Элиен, когда его нога наконец ступила на твердую землю.

– Пусть будет по твоим словам, – сказал Герфегест, приседая на корточки. У его ног теплился пепел еще не успевшего остыть костра. Под пеплом сыскались и тлеющие угли.

Наконец-то Элиен и Герфегест смогли позволить себе обогреться. Одежда была разложена вокруг огня, а они, положив оружие подле себя, протягивали руки к живительным языкам пламени.

Подступали сумерки. Герфегест предложил заночевать прямо там, на окраине острова, а поутру двинуться дальше.

Треволнения предыдущих дней существенно сказались на их словоохотливости. Они сидели молча. Сон был единственным, чего желало тело.

Они сняли с себя всю одежду, включая и набедренные повязки. Стесняться было некого. Безлистые, голые деревья скрипели ветвями, обступив хороводом двух обнаженных мужчин.

– Эй, вы двое, встаньте во весь рост! – Голос был женским.

“Наречие смегов”, – промелькнуло в скованном усталостью мозгу Элиена.

– Поднимитесь на ноги! Не прикасайтесь к оружию! – повторил другой голос, тоже женский, на языке герверитов.

– Это всего лишь женщины. Не гервериты. Наверное, селение паттов совсем близко, коль скоро их жены расхаживают по лесам, отданным во власть сумерек, – шепнул Элиену Герфегест.

“Всего лишь женщины”! На самом деле, если патты действительно происходят из смегов, это вовсе не означает близости селения.

На Циноре сын Тремгора имел возможность убедиться в обратном. Женщины-лазутчицы кружили близ их бивуаков ночами. Они выливали кипящие помои и метали копья со стен Хоц-Дзанга. Он сам едва выстоял однажды в поединке с тремя уже немолодыми смегскими женщинами, сражаясь на берегу моря Фахо, у самой кромки воды.

Прибой слизывал кровь с его ноги, распоротой юрким мечом одной из противниц, и крабы терпеливо ожидали поживы в расселинах камней.

Тогда он вышел победителем, и ярко-желтые косы противниц были поглощены морем. Крабы дождались ужина. Но тот поединок навсегда остался в памяти как одна из самых тяжелых и бесславных побед в его жизни.

Элиен и Герфегест повиновались. Как-никак они были заинтересованы в дружбе с паттами, и начинать знакомство с глупой свары не хотелось. Но на всякий случай Элиен покосился на трофейный герверитский меч и прикинул, какой именно прыжок ему придется совершить в случае необходимости. Вправо-вниз, перекат, выбросить руку, обратный перекат – уже с обнаженным мечом…

Не ахти какая ценность этот трофейный меч. Человеку, которому посчастливилось почувствовать в своей ладони Поющее Оружие, любая другая мертвительная сталь кажется неуклюжей игрушкой. Быть может, исключение следует сделать только для Когтя Хуммера, меча Октан-га Урайна.

– Повернитесь! – хором потребовали гостьи.

Переглянувшись, Элиен и Герфегест поступили как было велено. Их нагота и вся ситуация напоминала сюжеты одноактных комедий в итских балаганах. В иное время Элиен тоже посмеялся бы.

Перед ними стояли две девушки. Герверитские самострельные луки – видимо, трофейные, как и меч Элиена, – были взведены. Одна стрела глядела в сердце Герфегесту, другая – Элиену.

В жилах лучниц определенно текла яростная кровь племени смегов. Неукротимый взгляд, в котором решимость и ненависть попеременно раздувают уголья хищнического азарта. Высокие скулы, соломенно-желтые волосы. Широкие и густые, словно мех калана, брови.

Женщины смегов не нравились Элиену, но он не мог не признать, что эти превосходят своих сестер по крови. Они были не столь уж ширококосты, а их лица выдавали в них не только лишь хищных самок, готовых оборонять себя и свое потомство до последней капли собственной – и, главное, чужой – крови.

Вдобавок девушки, которые держали беглецов на прицеле, были близнецами.

– Наши намерения чисты, – сказал Герфегест на наречии Вязов Герва и показал открытую ладонь. Знак мира.

Сказал отменно чисто, словно урожденный герверит. Языком смегов, а значит, и языком паттов Герфегест, судя по всему, не владел. Элиену показалось, что это было не лучшим началом. Одна из сестер заломила свою бровь свирепой дугой – язык заклятых недругов пришелся ей явно не по душе. Ноздри другой едва заметно подрагивали, не суля спутникам ничего хорошего.

– Мы не гервериты, – заговорил Элиен на наречии смегов. – Мы пришли к вам искать помощи и защиты. Позвольте нам одеться и опустите луки.

Девушки, похоже, были ошарашены, что незнакомец ответил на их родном наречии, а не на языке герверитов. Впрочем, убрать оружие они и не подумали.

– Докажите, что вы не гервериты, – сказала одна из них, косясь на меч, снятый некогда с тела герверитского агнала.

– Прежде нам нужно одеться, – усмехнулся Элиен, которого не прельщала перспектива простоять до рассвета нагишом, рассыпаясь в любезностях перед воинственными девами.

Тем более, что девушкам лучше было не видеть знака долгой смерти на груди сына Тремгора. Пока что они не обратили на него внимания, но каждое лишнее мгновение было не в пользу Элиена.

– Одевайтесь, – кивнула одна из них и, пока другая держала пленников на прицеле, подобрала оружие.

Беглецы одевались не спеша, с толком и расстановкой. Девушки нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но помалкивали. “Их сестры с Цинора навряд ли стали бы терпеть нас так долго. Но мир не любит однообразия, – философствовал Элиен. – А потому не все смеги одинаковы”.

– Все идет неплохо, – шепнул Герфегест, пристегивая пояс.

Краем глаза Элиен заметил, что теперь девы-воительницы смотрят на них вовсе не так яростно, как вначале. Ведь как бы там ни было, а перед ними, безоружные и не представляющие угрозы, стояли двое отлично сложенных мужчин.

Их подбородки, быть может, и не столь гладки, как пристало сыновьям просвещенных земель, но достаточно правильны, а их движения выдают в них воинов, а не крестьян или дровосеков. Наконец, их чресла совершенны, ягодицы упруги и статны, а тела изранены в боях. Изранены как раз в той степени, чтобы нравиться женщинам, которые знают в этом толк.

– Извольте видеть, – сказал сын Тремгора, когда их нагота была скрыта одеждой, которая, к счастью, успела просохнуть. – Я Элиен из Ласара, а мой спутник носит имя Герфегест. По рождению он грют и сейчас отправляет обязанности секретаря грютского посольства.

Только окончив свою краткую речь, Элиен подумал, что, быть может, представил своего спутника слишком поспешно. Во-первых, никто не сказал, что грюты милее смегам, чем гервериты. У народов-соседей всегда найдутся старые счеты.

Во-вторых, Элиен вовсе не был уверен, что Герфегест является именно грютом. То, что он носит грютские одежды и грютский меч, что он на короткой ноге с Нараттой, вовсе не доказательства. Ведь и на ре-тарском, и на харренском Герфегест болтает как на своих родных языках. Впрочем, а на каком он не…

– Это верно, – сказал Герфегест, – я действительно секретарь грютского посольства. Мы нарушили обычаи вашего края и пришли незваными. Но, поверьте, только так мы могли спастись от преследования зло-именных герверитов. Мы просим проводить нас к вашему правителю, которому предоставим все необходимые разъяснения.

Лицо Герфегеста источало любезность и дружелюбие. И самое любопытное: несмотря на его усталость и на дикость этих мест, несмотря на скользкость положения, в котором они очутились, это выглядело естественным. Девы-воительницы, как показалось Элиену, даже едва заметно улыбнулись. Впрочем, их луки по-прежнему искали себе мишеней в сердцах беглецов.

“Обаяние отпирает даже двери, нарисованные на стене”, – вспомнилась Элиену поговорка, слышанная им в Варане. Ее любил повторять Шет окс Лагин, добиваясь расположения переборчивых дам Урталаргиса.

– Мы оставим вас в живых, – сказала дева, вопросительно поглядев на свою сестру, похожую на нее, как луна на свое отражение в озере. – Мы отведем вас к правителю. Но единственным наказанием за любое ваше неповиновение будет смерть.

Элиен и Герфегест живо собрали свои немногочисленные пожитки. Видимо, этой ночью, как и предыдущей, о сне можно будет только мечтать.

Пробираясь сквозь лес узкой тропой, которую они вряд ли отыскали бы без помощи дев-воительниц, Элиен чувствовал беспощадное око стрелы, вперившееся ему в затылок. Смеги не знают промаха. Это он усвоил под стенами Хоц-Дзанга.

* * *

Деревья с каждым шагом становились все крепче и раскидистей. Это свидетельствовало о томг что трясина остается все дальше и дальше к северо-западу. Элиен даже почувствовал прилив невесть откуда взявшихся сил.

И спать больше не хотелось. Видимо, близость дев-воительниц действовала на него благотворно. Судя по всему, Герфегест тоже приободрился – шаг его был тверд, глаза сияли.

– Будьте осторожны, смотрите под ноги и не сходите с тропы, – сказала одна из сестер.

Элиен поглядел на землю, но даже при свете луны, выкатившейся из-за деревьев, не смог разглядеть ничего выдающегося.

– Тропа проходит между волчьими ямами, – шепнул Герфегест, проявивший большую зоркость.

Они приближались к крупному поселению смегов – в этом не было сомнений. Поселение окружала с умом устроенная засека. Вековые деревья были подрублены, но не полностью отделены от пней, а соединены с ними при помощи железных скоб.

Проход в засеке представлял собой запутанный лабиринт со множеством тупиковых тропок. Большие ветви на деревьях засеки были заострены, словно колья частокола, а малые переплетены ивняком и обмазаны глиной.

Многие деревья – сплошь буки – были оставлены возвышаться посреди этой полосы смерти. Элиен заметил в их голых кронах гнезда лучников. Пустуют ли они сейчас?

Народ смегов всегда был народом воинов. Но Элиен и не подозревал, что они способны на такие фортификационные изыски, как устройство земляных бастионов, окруженных рвом с кольями на дне, один из которых беглецы и их вооруженные спутницы как раз миновали.

Элиен жалел о том, что путешествие сквозь засеку им пришлось совершать ночью. Много интересного укрылось от его любопытных глаз, и много удивительных вещей остались для него загадками. Зачем, например, между двумя вековыми буками натянуты веревки, на которых качается нечто напоминающее младенческие колыбельки?

Или, к примеру, что проку в знаках, нанесенных белой краской на камнях, лежащих подле тропы, которая наверняка является единственным верным путем сквозь опасный лабиринт? Эту тропу девушки знали как свои пять пальцев и даже не глядели на камни. В то время как те, кто дороги не знали, то есть враги, наверняка смогли бы ее найти, сообразуясь с указаниями на камнях. К чему такое противоречивое обустройство?

О лучших проводницах, чем девушки-близнецы, можно было только мечтать. Но помимо знания здешних ловушек, девушки могли похвастаться еще кое-чем: они были весьма и весьма привлекательны. Сын Тремгора не переставал любоваться размеренными движениями их гибких фигур, завораживающим перетеканием ласковой плоти, припорошенной лунным светом.

– Как зовется ваше поселение? – спросил Элиен одну из сестер, когда они, балансируя на узеньком мосту из двух бревен, преодолевали широкий ров.

– Хоц-Але, – ответила она холодно. Элиен едва сдержал в уголках губ улыбку. Он знал цену женской сдержанности.

– А как нам следует величать вашего правителя?

– Свелом Птицеловом, – отвечала дева.

– Каких же птиц ловит ваш свел? – поинтересовался Элиен, который понимал, что с персоной, о которой идет речь, ему предстоит провести не один час. От того, чем будет наполнено их общение, зависит судьба Знака Разрушения и в конечном итоге судьба всей Сармонтазары.

– Этого тебе знать не дано, северянин, – отрезала она.

Элиен бросил на Герфегеста взгляд, ищущий совета. Тот как бы невзначай прикрыл губы рукой. “Помалкивай!” – вот что это был за совет.

* * *

Хоц-Але отличался от Хоц-Дзанга приблизительно так же, как парусное судно отличается от колесницы.

Правильнее было бы сказать, что в них не было ничего общего. Но так же, как колесница и парусник оба служат для передвижения, так Хоц-Дзанг и Хоц-Але оба служили обороне. Мог ли Элиен, укротитель Цинора и союзник варанского князя, когда-нибудь предположить, что спустя несколько лет будет искать союзников в своих бывших врагах?

Хоц-Але не имел крепостных стен. Их ему заменяла протянувшаяся на многие лиги коварная засека. Да и сам Хоц-Але был и крепостной стеной, и крепостной башней одновременно. Элиен не увидел ни домов, ни строений – их в Хоц-Але просто не было.

Город смегов представлял собой огромный каменистый курган, весьма высокий и крутой, который имел форму не вполне правильного конуса. Курган, по-видимому, имел внутри гигантскую полость, а его склоны являлись стенами невиданного города-дома, которые были испещрены окнами-бойницами.

К этому сооружению – скорее природному, нежели рукотворному – вел разводной мост. Элиен, Герфегест и их конвой остановились перед наполненным водой рвом. Все увиденное свидетельствовало о том, что жизнь народа смегов меньше всего напоминает мирные и лени-, вые будни. Ибо каждый камень здесь кричал о готовности обороняться.

Против кого? Неужели против грютов? Нет, Элиен сомневался в том, что грютам есть дело до смегов. Наратта, как и Эстарта до него, был падок только на лакомые и жирные куски. Смеги же искони не владели ничем, кроме ратного искусства. Значит, вероятными противниками смегов могли быть только сыновья Земли Герва, ныне – подданные Урайна.

“Враг моего врага – мой друг”, – приободрился Элиен, с нетерпением ожидая, когда разводной мост будет опущен и они предстанут перед свелом Птицеловом.

Занималась заря. Озябшие руки Элиена искали тепла в складках одежды. Одна из дев-воительниц по-мужски громко засвистела, вложив пальцы в рот. Два раза коротко. Один раз длинно.

Такой же свист разрывал ночную тишину на Циноре, уведомляя варанских и харренских воинов о том, сколь шатко и ненадежно их положение – положение незваных гостей в бесприютных краях разбойников. \

“Что бы там ни было, а смеги останутся смегами, даже переселившись на Хеофор”.

– Здесь вы сможете поесть, поспать и обогреться, – сказала дева, когда они переходили через ров. – Это очень плохо – много не спать, – добавила она.

Разговорчивость, которая по неведомой причине вдруг накатила на девушку, представлялась уже почти приветливостью. Элиен закрыл глаза и вообразил себе то, о чем обыкновенно грезят воины, заручившиеся лентой с платья благосклонной дамы.

* * *

– Вам удалось невозможное. Вы сбежали из Вар-нага, – размышлял вслух свел, правитель смегов, носивший прозвище Птицелов. – Вы были пленниками Урайна, но вас не убили. Так?

Свел был стар, но голос его был громок и звучен, ум – ясен, взор – цепок.

– Это так, – отвечал Герфегест, который решил не отягощать рассказ подробностями о своей роли в грютском посольстве.

– Так, – подтвердил Элиен, решивший, что основное уже сказано, а на второстепенном не следует останавливаться.

Свел Птицелов поднялся со своего места и принялся расхаживать по залу взад-вперед.

– Но Урайн не любит оставлять своих пленников в живых до следующего утра. Это известно всем. Немало сыновей моего народа не дожили до рассвета в герверитском плену. А ведь они были не слабее вас. Да и левобережье Киада знали лучше. Что-то здесь не так. – Свел склонил свою седую голову набок и окатил беглецов взглядом, в котором не было ничего, кроме недоверия.

– Нам никогда не удался бы побег, если бы не вмешательство моего Брата по Слову, Шета окс Лагина, – пояснил Элиен. – Он предоставил в наше в распоряжение кутах, и мы бежали в воздушном колоколе, который позволил нам проплыть под водой много лиг, не попадаясь на глаза Урайну.

– А что твой брат делает в Варнаге, северянин? – допытывался правитель паттов.

Меньше всего Элиену хотелось сейчас посвящать свела в перипетии этой истории. Сын Тремгора чуял, что подробными разъяснениями не добавит правдоподобия своему рассказу. Скорее напротив.

– Мне не хочется говорить. Но, поверь, этот человек достоин доверия.

– Едва ли во всем Варнаге найдется человек, достойный доверия. Моего доверия.

– Это твои слова. – Элиен почувствовал, как его кровь закипает от возмущения.

Он проделал долгий и трудный путь. Хоц-Але построен народом, враждебным герверитам, и он наконец-то находится в обществе врагов своих врагов. Но их правитель считает его прислужником Урайна, который, ведомый Хуммером, проник в цитадель паттов, дабы плести здесь лживые сети… Сети чего?

Пока Элиен боролся с обидой и возмущением, Герфегест осматривался. Станы помещения, в котором свел принимал чужеземцев, были изъязвлены множеством небольших круглых бойниц. Из каждой второй на гостей глядел наконечник стрелы.

Девы-воительницы тоже были здесь. Они стояли справа от тронного возвышения, неразлучные со своими самострельными луками.

Герфегест был удивлен доверием, оказанным свелом близнецам: он бывал во дворцах многих правителей, но никогда не видел, чтобы те вершили дела в присутствии женщин.

– То, что вам удалось уйти из Варнага, означает одно, – продолжал свои умозаключения свел, – Урайн отпустил вас. То, что он отпустил вас, означает лишь то, что вы его союзники. А это, в свою очередь, делает вас врагами моего народа. Здесь нечего добавить.

Элиен был взбешен. Убийственная глупость, сочетавшаяся в речи свела с убийственной же логикой, делала любое возможное возражение лишь подтверждением слов последнего.

– Но посуди сам, свел, – с трудом сдерживаясь, начал Элиен, – какой нам прок идти сюда, если мы в сговоре с Урайном? Неужто мы не смогли придумать дел поважнее, чем лазить по трясинам в поисках Хоц-Але, до которого Урайну, кстати сказать, нет никакого дела. Что можем сделать мы с твоим народом? Нас двое, мы обессилены и обескровлены многочисленными схватками, которых немало выпало на нашу долю за последние дни. Мы, памятуя Право Народов, сдали свое оружие девам-воительницам, которые обнаружили нас у самого края болот. Мы поступили так оттого, что хотели мира. Поверь, сколь бы ни были сильны и умелы дочери твоего народа, мы нашли бы средства избавиться от их присутствия, если бы только этого хотели.

Элиен посмотрел в тот конец зала, где стояли сестры. Глаза их былйГ опущены. От смущения?

Упрямство – это качество, которое делает смегов сметами, даже если– они зовутся паттами. Глядя на Элиена исподлобья, свел промолвил:

– Урайн хитрее и коварнее меня, равно как и всех прочих правителей, которые мне известны. Урайн желает падения Хоц-Але, и этому множество свидетельств. Хозяин Варнага пока не может взять наши жизни силой, но он решил победить нас хитростью. Я не знаю, какова она, и не желаю знать. Но вы? несомненно, являетесь частью его плана. Вольно или невольно.

– Урайн не подозревает, что мы в Хоц-Але! – воскликнул Элиен.

– Тогда почему вот уже двое суток в небе над нашими землями кружат. Серебряные Птицы? Не затем ли, чтобы наблюдать за вашими перемещениями и доносить о них своему хозяину – правителю Варнага и вашему мнимому противнику? – Судя по всему, свел был в восторге от своей проницательности.

– Мы не станем возражать тебе, свел, ибо это ниже нашего достоинства. Тому, кто прав, нет смысла с пеной у рта доказывать свою правоту, – вступил Герфегест.

Элиен расслышал в его голосе доселе неизвестные ему интонации. Голос Герфегеста был голосом царя без царства:

– Ты, свел, волен понимать происходящее как тебе нравится. Ты волен считать нас кем угодно, и все-таки у тебя нет ни одного доказательства того, что мы пытаемся обмануть тебя. Оттого прошу – отпусти нас с миром, и мы немедленно покинем твои земли наикратчайшим путем.

Когда голос Герфегеста стих, в зале повисла гнетущая тишина. Было слышно, как за стеной, у бойниц, звякнули брони завозившихся лучников.

Они ожидал приказа своего свела. То ли стрелять, то ли ворваться в зал с палицами и мечами наголо? Переломать этим герверитским ублюдкам все кости, помучить их всласть, чтобы другим неповадно было?

Девы-близнецы сделали несколько шагов вперед. Зачем? Неужели именно они” эти красивые и благородные создания, первыми подымут оружие против пленников, выполняя волю своего мнительного правителя?

– Это невозможно, – отвечал свел.

– В таком случае тебе вскоре придется помериться силами с правителем грютов. Не думаю, что это многим проще, чем сразиться с Урайном. Ты был не слишком внимателен. Мое имя Герфегест. Я переводчик грютского посольства, правая рука владыки степей Наратты, сына Эетарты. Подумай, стоит ли тебе, свел, делать грютов своими врагами.

Пока длилась словесная дуэль, сестры взвели самострельные луки и сделали еще пару шагов вперед. Теперь их отделяли от Элиена с Герфегестом от силы восемь саженей. Стрела пролетит это расстояние за столь ничтожное время, что ни одно событие не успеет произойти раньше, чем она достигнет цели.

– Я догадался, что ты не простой грютский горлопан, и теперь мои догадки подтвердились. Предположим, ты и в самом деле правая рука Наратты. И что? Если я прикажу убить тебя, никто не узнает об этом, ибо вместе с тобой отправится прочь из мира живущих и твой спутник. Некому будет сообшить Наратте о том, какую утрату понес его двор. Некому будет сообщить ему, что его правая рука отдана на съедение болотным тварям. Некому и не за что будет мстить мне. Не так ли?

– Тогда действуй, свел, – отчеканил Герфегест с убийственным хладнокровием.

Чувствовалось, Что Птицелов в глубине души колеблется, не решаясь принять роковое решение, и пытается убедить своей болтовней в первую очередь самого себя, Проигнорировав слова Герфегеста, он продолжал:

– Но даже если я решу оставить тебя в живых, убоявшись Наратты, твоего спутника все равно ждет гибель. На его груди мне открылся знак долгой смерти. Мои прадеды ставили такой на Циноре только самым отъявленным негодяям. И будь уверен, Герфегест, долгая смерть будет для него воистину долгой.

Элиену было безразлично, каким образом свел почуял знак долгой смерти. И без того ситуация могла разрешиться лишь кровью.

Ко всему, и он, и Герфегест были безоружны. Девы-воительницы отняли у них клинки. Они, словно дети малые, покорились, в то время как самым разумным, похоже, было отправить близняшек к праотцам и продолжать путь через болота, оставив остров паттов по левую руку. Тогда, возможно, им посчастливилось бы достичь северных пределов Асхар-Бергенны и встретить верных подданных Наратты.

– Люди! – приказал свел. – Отведите их…

Но он не успел закончить.

Девы-воительницы подскочили к пленникам и нацелили свое оружие в сторону бойниц в дальней стене зала. Одна из них передала беглецам два кинжала – свой и своей сестры. Это было гораздо лучше, чем ничего.

– Отец, – твердо сказала одна из них, – ты решил предать смерти этих достойных людей, но они не сдадутся без боя. Мы будем драться вместе с ними.

– И если придется, вместе с ними погибнем, – добавила вторая.

Свел Птицелов, убеленный сединами муж и, судя по тому, что на его руках недоставало трех пальцев, отчаянный рубака, побагровел, как вечернее море. Похоже, он был вне себя, совершенно вне себя.

“Предательство – самый тяжкий грех у смегов, – вспомнил Элиен. – Ослушаться старшего означает предать его. Ради нас они предают своего отца”.

– Вы что это, курвы мокролядвенные?.. Успели сойтись с Хуммеровым семенем накоротке?! – заблажил он, не очень-то ловко вытаскивая меч – у Птицелова от злости руки ходили ходуном. – Запорю!!!

Люди, ворвавшиеся в зал по зову своего правителя, остановились в нерешительности. Элиен, Герфегест и две сестры образовали каре, на каждой стороне которого, увы, было ровно по одному бойцу.

Будь с Элиеном меч Эллата, никого из смегов уже не осталось бы в живых – сколь бы искусными воинами те ни являлись. Ибо в присутствии женщин, даже если те владеют мечом лучше, чем прялкой, сила харренских воинов возрастает стократно.

Девы-воительницы нажали на спусковые рычаги самострельных луков. Двое смегов упали на землю, пораженные в ноги. “Что ж, удачное сочетание меткости и человеколюбия”, – подумал сын Тремгора.

– Следующие стрелы – в сердце, – сообщила одна из сестер, перезарядив свое оружие. Это было сказано столь спокойным тоном, будто вокруг не было двух дюжин стрелков, способных уложить ее саму наповал.

– Стреляйте, что же вы медлите? – прохрипел свел Птицелов. Но ни один из лучников не посмел пустить стрелу из страха ненароком попасть в дочерей своего правителя. – Вы что, долгой смерти захотели?!

Но лучники по-прежнему бездействовали. И тогда в бой вступили меченосцы.

Герфегест, испустив гортанный крик, метнул кинжал в горло самого ретивого из нападавших. Тот упал на пол, положив начало настоящему кровопролитию.

“Грютские штучки”, – успел заметить Элиен и повторил то же самое со своим кинжалом. К сожалению, больше ни на что охотничье оружие дев-воительниц не годилось.

Под прикрытием стрел сестер-близнецов, сын Тремгора подскочил к упавшему патту и выхватил меч из его слабеющей руки. Теперь разговор со свелом стал не таким беспредметным, как раньше. Герфегест сделал то же самое, и теперь в распоряжении их крохотного отряда было два пристойных меча.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Одна из наглухо запертых дверей зала вылетела, словно пробка из бочки с забродившим вином.

В зале появилась фигура, закованная в брони из бронзовых пластин и увенчанная шлемом, в котором горел драгоценный опал с детский кулак величиной. Вместе с таинственной фигурой в зал явился звук.

Он был столь нестерпим, что Элиен мгновенно зажал уши. Его противники тоже вмиг избавились от намерений продолжать сражение. Многие из них упали на колени, обхватив головы руками.

Звук был не столь громок, сколь омерзительно настойчив. Ему удавалось проникать в самые дальние уголки мозга и вызывать в них полнейший переполох. Девы-воительницы закричали – но о крике можно было лишь догадываться, глядя на их искаженные болью лица и широко распахнутые рты.

Когда наступила тишина, мир казался мертвым. Все сражающиеся опустили оружие. Их взгляды были прикованы к вошедшему.

Даже свел Птицелов отвел взгляд от потолочного колодца, в котором он силился разглядеть Великое Ничто. В колодце теперь было абсолютно темно, будто день и ночь внезапно поменялись местами.

Вошедший не был юношей – об этом свидетельствовала его походка. Так выступает умудренный опытом сотинальм, так учитель фехтования прохаживается перед строем зеленых юнцов, так жрец обходит пришедших на поклонение.

Человек в бронзовых доспехах был немолод. Но достоверно судить о возрасте чужеземца не представлялось возможным, ибо лицо его было скрыто забралом, доходившим почти до самого подбородка. Если верить Сегэллаку, такие шлемы носили во времена Эррихпы Немого.

Элиен наслаждался обретенной передышкой. Сестры-близнецы стояли за его спиной, их дыхание все никак не могло восстановиться после взламывающего затворы сознания звука. Герфегест, сложив руки на груди, застыл, ожидая событий. Ни одна жилка не шевельнулась в его лице.

Человек бросил в зал горсть стеклянных шариков, и каждый из них засиял золотом, озаряя зал, прежде погрузившийся на несколько мгновений в кромешную темноту. Затем он направился к свелу Птицелову. Очевидно, чужеземца интересовал именно он.

– Я помог твоим прадедам оставить земли Цинора и скрыться от гнева их собратьев, не спрашивая, за какую провинность их приговорили к долгой смерти в Мерцающем Ущелье близ Хоц-Дзанга. Разве ты не знаешь об этом, Птицелов? – спросил человек в бронзовых доспехах.

Грозный владыка паттов разительно изменился. Лицо его исказилось от ужаса, руки тряслись, причем свел Птицелов, только что обрекший на смерть двух своих дочерей, даже не считал нужным эту дрожь унять. Теперь он производил впечатление пристыженного сорванца, которому прописали сорок четыре розги.

– Отвечай же!

– Я знал об этом. Мой отец рассказывал мне о том, а ему рассказывал мой дед, – собравшись с силами, сказал свел.

– Разве я стал обвинять твоих прадедов в совершенных ими преступлениях, когда их отряд был на краю гибели?

– Ты был великодушен, Владыка Диорха. “Он сказал “Владыка Диорха”! – Элиен не верил своим ушам. – Леворго решил пожаловать в Хоц-Але собственной персоной! Это значит, что без его вмешательства начатому делу не завершиться…”.

Элиен посмотрел на Герфегеста. Знает ли тот, кто перед ними? Но лица Герфегеста было совершенно непроницаемо.

– Так отчего же ты взял на себя право решать, жить или умереть чужеземцам, которые не сделали тебе ничего дурного? Ты обвиняешь их в том, что они служат Варнагу, в то время как ты, сам того не ведая, льешь воду на мельницу Урайна?

– Я сделаю все, что ты велишь, Владыка Диорха. – Свел Птицелов склонил голову в знак покорности.

– Не умышляй против гостей и отпусти своим дочерям ослушание. Они были единственными из твоих подданных, кто вел себя достойно. Тлетворный дух Хуммера помутил ваш разум.

– Я сделаю так, – сказал свел.

– Это не все. Отныне твоя правда – правда ласарского юноши, который стоит подле твоих дочерей. Иначе Хоц-Але будет сметен серебряным вихрем Урайна. —

– Повинуюсь, Владыка Диорха.

Леворго бросил себе под ноги еще один шарик, и вновь воцарился день. Патты стояли, словно стадо, онемевшие от страха и неожиданности. Теперь, пожалуй, будет о чем рассказывать внукам.

– И последнее: предки всех, кто населяет сейчас Хоц-Але, носили некогда на груди знаки долгой смерти. Не было ни одного исключения. Помни об этом сам и напомни своему народу. И горе тебе, если ты решишь испытать силу моего гнева, Птицелов, – сказал Леворго и поднял забрало.

Свел закрыл лицо руками – казалось, взгляд Храни” теля Стеклянного Шара обжигает его невидимым пламенем.

– А теперь мы будем говорить. Вчетвером: я, Элиен, человек, что бился вместе с Элиеном, и почтенный Птицелов. Остальных попрошу подождать за закрытыми дверями, – потребовал Леворго, и в мгновение ока зал опустел.

Раненых взяли под руки и споро увели. Охрана свела забрала с собой и два трупа.

* * *

Появление Леворго было для Элиена настолько неожиданным, а его новое обличье настолько не вязалось с тем старцем, которого он оставил на берегах Кассалы, что сын Тремгора на время потерял дар речи.

Десятки вопросов, которые он сразу же задал бы в других обстоятельствах, спутались в гортани колючим клубком. Он мог лишь молчать, восхищенно тараща глаза на своего спасителя.

Леворго тоже не очень торопился. Он прошелся по залу, поцокал языком, с осуждением во взоре изучил свежие пятна крови на полу и только после этого начал:

– Меня зовут Леворго, если кто-то этого не знает или забыл. Элиена я знаю, почтенного Птицелова теперь узнал, но вот этот человек со спокойным лицом мне неведом. Я плохо вижу тебя, человек. Но если ты здесь, если ты сражался плечом к плечу с Элиеном, значит, ты наш друг. И даже если нашим путям суждено в будущем разойтись или скреститься сталью клинков, сейчас это не имеет никакого значения, потому что Сармонтазаре нужен любой человек, способный с оружием в руках противостоять Хуммеру. Не говорю – Урайну, ибо он лишь послушный меч в руках Хуммера. Но чтобы спастись от Хуммера, надо прежде сокрушить его меч. Сила Урайна – в Чаше, а Чаша – в Лон-Меаре, от которого нас отделяет каких-то пятьдесят лиг. Но никому Не по силам сокрушить Чашу. Ни молотом, ни огнем, ни словом.

– Позволено ли мне будет перебить достойного Леворго? – довольно ехидно, как показалось Элиену, осведомился Герфегест.

– Позволено, – разрешил Леворго.

– Достойный Леворго на наших глазах потушил солнце и вновь возжег его. Есть ли могущество большее, чем явленное нашим глазам? Готов поклясться, что при дворе Урайна я не видел ничего, сравнимого с ним. Сила Урайна, однако, по твоим словам, проистекает из Чаши, и, следовательно, могущество Чаши менее твоего могущества. Отчего же ты не можешь сокрушить ее, о Затмевающий Солнце?

Леворго первый раз со времени своего появления улыбнулся:

– Твоим языком можно огородить весь Тардер, человек со спокойным лицом. Я отвечу, но прежде назови мне свое имя.

– Мое имя Герфегест. Герфегест Конгетлар. Думаю, даже мое полное имя короче, чем “человек со спокойным лицом”.

– Тогда слушай, Герфегест Конгетлар со спокойным лицом, Я затмил солнце в ваших глазах, но не в глазах жителей Варнага, Ласара, Радагарны. В действительности я, конечно, не могу оставить на солнце даже крохотного пятнышка. А Чашу Хуммера надо уничтожить не в чьих-то глазах, ее необходимо уничтожить в действительности. И последнее, самое главное: вы не видели всей мощи Урайна, потому что вам ее не показывали. Думаю, есть только один человек в Сармонтазаре, который познал ее, – Шет окс Лагин. Ты удовлетворен, Герфегест?

– Как если бы получил из твоих рук кубок, наполненный Медом Поэзии, – с легким поклоном ответил тот.

В то время как Леворго отвечал Герфегесту, Элиен испытывал самые противоречивые чувства. Гордость за своего друга, который не смущается разговаривать с Леэорго так, как болтал бы со средней руки купцом в портовой таверне: вежливо, но раскованно.

На этрй же почве Элиен испытал легкий укол ревности. Его самого Леворго, пожалуй, оборвал бы на полуслове или ответил бы столь же коротко и загадочно, как это обычно делала говорящая раковина.

А при упоминании Шета окс Лагина душу сына Тремгора вновь затопило горькое, как хеофорские озера, отчаяние. Его Брат по Слову по-прежнему на грани гибели, Поющее Оружие в руках Урайна, и, главное, вместе с ним в Варнаге осталась Тиара Лутайров, без которой невозможно завершить Знак Разрушения.

– Все это правда, кроме говорящей раковины, – неожиданно обратившись к Элиену, сказал Леворго.

Сын Тремгора против своей воли покраснел. Он совершенно забыл, сколь проницаемы могут быть мысли людей для Хранителя Диорха.

– Ты, Элиен, прошел страшный и опасный путь; никто, кроме тебя, не смог бы повторить его. Даже я. Урайн неизбежно уничтожил бы меня, окажись я в Варнаге, а в обход его земель мне никак не удалось бы завершить Знак Разрушения. Мое восхищение тебе, сын Тремгора из рода Акретов.

Герфегест, Элиен и свел Птицелов с изумлением созерцали глубокий поклон Леворго.

– Но я проиграл, – с трудом разлепив губы, заметил Элиен. – Знак загублен, и вместе с ним загублена вся Сармонтазара.

– А вот за эти слова я с удовольствием огрел бы тебя по голове оглоблей! – воскликнул Леворго. В его словах не было злобы, но каждый из присутствующих сразу же поверил ему. Точно. Огрел бы. Этот может. – Или, по-твоему, я настолько глуп, что пришел бы сюда без надежды на победу? Покинул бы уютные леса Касеалы, по сей день непроницаемые для зла, ради того, чтобы биться головой о стену и склонять к этому всех вас? Нет. Я пришел сюда не за этим.

– Прости. Я молод, я говорю о том, что вижу, – понуро склонив голову, сказал Элиен.

– Хорошо. В таком случае расскажи – в особенности это будет интересно почтенному Птицелову – обо всем, что ты видел. Расскажи о своем пути и Знаке Разрушения. Я хочу, чтобы при этом присутствовали дочери почтенного свела, мы и никто больше. И чтобы каждый поклялся на своей крови в том, что услышанное никогда не покинет его уст. Даже после того, как Знак Разрушения будет начертан. Если будет начертан, – с нажимом на “если” закончил Леворго.

* * *

Элиен рассказал обо всем. Еще ни разу в жизни ему не приходилось говорить так много.

Брат по Слову. Сагреала. Гаэт. Поющее Оружие. Тардер. Герфегест. Бой со стердогастами. Октанг Саром.

– Вот как? – удивленно вскинул брови Леворго. Похоже, с водяными умертвиями Хранителю Диорха встречаться не приходилось.

Грюты. Гордыня Наратты. Ночное нападение кутах. Стрелы Алаша.

Путь на юг. Нетопырь Хегуру. Магдорнский Тритон. Хеофор и сражение с непостижимым Зуанратом.

Ноторы. Пески Легередана. Город Пустоты и страсть Девы.

Нападение герверитов. Плен. Октанг Урайн. Пир и показ всесокрушающей герверитской мощи.

Бегство. Ледяные воды Киада, воздушный колокол, резня на сагерне и помощь эверонотов.

Наконец, дорога к паттам. Завершив свой рассказ словами “Потом нас разыскали две незнакомки, которых я нашел неотразимо прекрасными”, Элиен смолк.

Дочери свела переглянулись и стыдливо потупились. Герфегест улыбался.

Свел выглядел ошарашенным. Он явно до последнего момента не представлял себе, каких невероятных гостей занесли в Хоц-Але ветры судьбы.

Леворго одобрительно посмотрел на Элиена, затем обвел пристрастным взглядом всех присутствующих.

– Итак, вы знаете все. Уверен, каждый из вас понимает, что единственный выход и для паттов, и для других народов Сармонтазары – война против темного слуги Хуммера. Единственный шанс выиграть эту войну – завершить Знак Разрушения. Поэтому мы должны ответить на совсем простой вопрос: как нам его завершить, если у нас нет Тиары Лутайров? Леворго замолчал, с озорной улыбкой оглядывая своих помрачневших слушателей.

– Ответ совсем прост: дописать Знак Разрушения должен тот, у кого есть Тиара Лутайров. Октанг Урайн.

Элиен серьезно засомневался в душевном здоровье старшего среди Хранителей Диорха. Судя по лицам остальных, их тоже не привело в восторг такое решение задачи. Но возразить никто не посмел.

– Прежде чем осмеять старика, выслушайте его, – строго заметил Леворго в ответ на рокочущие потоки чужих мыслей. – По свидетельству самого Элиена, на поясе Урайна теперь два меча: Коготь Хуммера, который он вынес из Лон-Меара, и клинок Эллата. Хотя, замечу справедливости ради, Поющее Оружие старше Мудрого Пса Харрены в той же мере, в какой вековые дубы старше птиц, нашедших себе приют в их раскидистых кронах. Заметьте – два клинка. На его месте любой из нас, будь он столь же ослеплен гордыней, как Урайн, поступил бы точно так же. Два всегда лучше, чем один. И только смерть теперь разлучит Урайна с Поющим Оружием; Итак, мы знаем, что, куда бы ни направился Урайн, он всегда будет с мечом Эллата, а неприметная Тиара Лутайров – в черене его меча.

Элиен начал смутно догадываться, к чему клонит Леворго. Хороший, мудрый старик. От такого не совестно и оглоблей получить.

– Знак Разрушения почти полностью описан Элиеном. Остается дописать последний завиток от Варнага до Лон-Меара. Я полагаю, мы предоставим эту честь самому Урайну. Но для этого его необходимо выманить из Варнага.

– Позволено ли мне будет еще раз перебить почтенного Леворго? – учтиво осведомился Герфегест.

– Говори.

– Разве Урайн не ведает о Знаке и о Тиаре Лутайров?

– Нет. – К своему ответу Леворго не добавил ничего и продолжал: – Именно поэтому у нас есть надежда. Сейчас Урайн наверняка в бешенстве. Элиен ускользнул, Шет окс Лагин благодаря Герфегесту пробудился. Хваленое войско герверитов упустило двух беглецов прямо из-под носа, из столицы! Кстати, я не сомневаюсь в том, что Урайну удалось нащупать тебя, Элиен. Полагаю, вскоре в Хоц-Але услышат герверитский боевой клич. Но об этом после. Важно, что Урайн в гневе, а гнев – худший советчик. И если мы войдем с войском в Лон-Меар, он ринется нам навстречу со своими кутах, личной сдвоенной девегой и всем, что только сможет взять с собой. Ринется хотя бы для того, чтобы было кому потом вывести после победы свою армию. Ведь это же Лон-Меар. А столбовая дорога из Варнага в Лон-Меар совпадает со Знаком Разрушения, да иначе и быть не могло. Урайн ведь не такой дурак, чтобы вести дорогу в Лон-Меар мимо Пути Силы. – Леворго иронично улыбнулся.

Свел Птицелов не выдержал:

– Войти в Лон-Меар! Лучше бы ты сразу предложил каждому из нас по кубку с цикутой или ужин в обществе слепых грютских пауков! Лон-Меар – место, откуда нет возврата, да и дороги туда тоже нет!

– Я этого что, по-твоему, не знаю? – спросил Леворго, глядя на свела как на маленького мальчика, который только что открыл папе причину своего появления на свет.

Дочери свела опять заговорщически переглянулись. Леворго был им явно по душе. Так осаживать их грозного отца!

– Лон-Меар – страшное место, – продолжил Леворго после педагогической паузы. – Но если мы не придем туда завтра, послезавтра Лон-Меар придет в Сармонтазару. А дорога туда есть. Элиен – Звездно-рожденный, каковое слово пока что не говорит ничего Никому из вас, включая самого Элиена. А Звезднорожденным и всем, кого он ведет с собой по доброй воле, врата Лон-Меара открыты. В общем, вход мы найдем. Найти выход сложнее. И даже Звезднорожденному это не всегда по силам. Но если мой замысел удастся и Урайн, заглотив крючок, на котором будем извиваться мы, червяки, все-таки завершит Знак Разрушения, тогда победа – наша. Обманные мороки Лон-Меара исчезнут, и Город Лишенного Значений окажется посреди обычного леса, из которого не найдет дорогу разве что младенец. Если нет – никому из нас не потребуется выход из Лон-Меара, потому что наши проклятые души поселятся в нем навечно. Поэтому я говорю: надо войти в Лон-Меар. А все остальное предоставим Гулкой Пустоте, или судьбе, что одно и то же.

Леворго поняли все, и никто больше не хотел швырять в огонь “солому слов излишних”, как писал старый добрый Трев Аспадский. Герфегест задумчиво тер ладонью щеку, покрытую четырехдневной щетиной. Элиен искоса поглядывал на дочерей свела.

Те смотрели на него, и в их взглядах молодой ласарец читал многое, от чего кровь в сердце закипала, как жидкое золото. Прикрывший глаза свел был, казалось, погружен в полудрему.

Леворго ждал их решения. Он знал, каково оно будет, и все же хотел услышать слова каждого.

– Я войду в Лон-Меар, – твердо сказал Элиен, встречаясь взглядом с Леворго.

– Я войду в Лон-Меар, – двойным эхом отозвались сестры-близнецы.

– Полагаю, вы вчетвером не надеетесь справиться со всеми исчадиями Хуммера? – сварливо осведомился свел. – Я и мои воины войдем в Лон-Меар вместе с вами.

– Я тоже, пожалуй, схожу. Малую нужду в Чаше Хуммера справлю, – небрежно заметил Герфегест.

– Хорошо, что ты напомнил, – благосклонно кивнул Герфегесту Леворго. – После того, как все важные вопросы улажены, пришло время поговорить о мелочах. —Мелочей две: ни ты, ни почтенный свел не пойдут с нами в Лон-Меар.

– Это еще почему? – запальчиво осведомился Герфегест.

Свел промолчал, но брови его гневливо сошлись на переносице.

– Потому что у вас есть более важные дела. Сперва о почтенном Птицелове. Как я уже говорил, Хоц-Але в опасности. Урайн, прежде не видевший в паттах особой угрозы и оттого не желавший, прошу прощения за не свои слова, “месить грязь ради болотных жаб”, скорее всего, выслал против Хоц-Але большой и сильный отряд. Сейчас Урайн в ярости. Даже если Элиена здесь не окажется, воины Урайна все равно придут в Хоц-Але. В числе достаточном, чтобы замостить все волчьи ямы телами и вырезать ваших женщин и детей, как овец. В Хоц-Але необходимо оставить много хороших воинов. С ними должен остаться и опытный начальник. Ты, почтенный свел Птицелов. – Леворго впервые удостоил его легким поклоном.

Свел заметно повеселел.

– Ты прав, Хранитель Диорха, Как всегда.

– Теперь ты, Герфегест Конгетлар. Можешь меня поправить, если я ошибаюсь: со слов Элиена я понял, что ты в большом доверии у грютского царя Наратты и знаком с его новым гоад-а-рагом Аганной. В Варнаге ты пребывал как толмач грютского посольства, но истинной твоей целью было “все как следует разнюхать и доложить Наратте”.

Герфегест согласно кивнул.

– Ты, однако, поручения своего не выполнил, – с напускной строгостью заметил Леворго, – а это не в чести у просвещенных народов.

– Ты хочешь прогнать меня в Радагарну, – обреченно вздохнул Герфегест.

– Послушай, зачем так далеко езжаешь, красивый человек? – прищурился .Леворго, подражая манере грютских бродячих прорицательниц. – А езжать-то тебе близко-близко, красавец. Твой путь короче, чем у тебя между ног, ласковый.

Сестры-близнецы с интересом посмотрели на Герфегеста.

– Ну, насчет последнего я немного преувеличил, – поправился Леворго и, чувствуя кругом полное непонимание своего изысканнейшего юмора, продолжал уже серьезно: – Мы разминулись с тобой на несколько дней. Я был у Наратты. Я говорил с ним, я убедил его. Войско грютов сейчас разбивает лагерь у подножия Аргинских гор, в нескольких лигах к востоку от Лон-Меара. И насколько позволяет мое старческое зрение, я могу разглядеть отсюда шелковые змеи пяти теагатов.

То, что Леворго способен прозревать сквозь десятки, если не сотни лиг, было для Элкена ерундой по сравнению с сообщением о появлении грютов у Аргинских гор. – Прости, Хранитель Диорха. Я не ослышался? Наратта решился нарушить договор, заключенный между его отцом и Эллатом? Войско грютов вновь переправилось через Орис?

– Какой же грют не мечтал об этом в последние тридцать лет? – ухмыльнулся Леворго. – Но ты можешь не беспокоиться: грютам не нужен Север. Они пришли воевать с Урайном, и у них, похоже, есть чем его порадовать. Не без моей помощи, конечно. – Леворго любил точность. – Подробности моего замысла таковы: мы, то есть я, Элиен и прекрасные сестры во главе того отряда паттов, которых почтенный свел найдет возможным снять с обороны Хоц-Але, войдем в Лон-Меар и, расположившись к югу от Чаши, будем ждать появления Урайна. Ты, Герфегест, – ибо никому больше нельзя доверить поручение такой важности – возьмешь моего коня и немедленно направишься к Аганне. В подробности не вдавайся. Скажи, что все идет по моему плану. Пусть спешно приготовится к повторной переправе через Орис и ожидает, пока расколется Чаша. Тогда грюты должны ворваться в Лон-Меар и показать, на что они способны. После разрушения Чаши кутах будут уязвимы для обычного оружия, ну а герверитов и сейчас не назовешь заговоренными. Если грюты поспеют вовремя, мы победим. Если нет – Урайн перережет нас и безо всякой колдовской силы, потому что на его стороне будет грандиозное численное превосходство. Ясно?

– Почти, – сказал Герфегест. – А если Чаша не расколется?

– Тогда пойдите вниз по Орису, отбейте у вольных торговцев десять кораблей, груженных гортело, и пейте вволю. Когда появятся кутах, вам не будет больно.

– Добрый совет, – без тени иронии согласился Герфегест. – И еще: как мы узнаем, что Чаша раскололась?

– Полагаю, если Чаша расколется, на тысячу лиг в округе об этом не узнают только покойники.