Глава 20. ДЕНЬ ИЗМЕНИВШЕГОСЯ СОЛНЦА.

562 г ., Первый день месяца Вафар

Элиен пробудился очень рано от ощущения неотвратимости грозных событий, которые вот-вот обрушатся на них скрежещущим, всесокрушительным потоком.

Выйдя на полуразрушенный балкон, под которым громоздились обломки греовердовых плит, Элиен был поражен переменами, происшедшими за ночь в Лон-Меаре.

Вчера был холодно и неприютно – что, ^прочем, никого не удивляло, ведь приближались зимние холода. Сегодня, казалось, стихии мира вывернулись наизнанку и явили свою полную противоположность: в Лон-Меаре стояла жара, по сравнению с которой Хеофор показался Элиену Северной Лезой.

Солнце, вчера маленькое и едва проглядывающее сквозь ровную пелену серых туч, неподвижно висевших в стылом небе, сегодня ужасало. Сын Тремгора никогда не видел– дневное светило таким. Оно было больше привычного по меньшей мере вдвое и заливало землю потоками страшного бледно-фиолетового света, словно бы хотело сжечь пришельцев без остатка.

Начинался День Судеб Лон-Меара.

* * *

Начинался День Судеб Лон-Меара.

Октанг Урайн, Длань, Уста и Чресла Хуммера, сошел с коня и бросил поводья лантату из “позолоченной” девеги. В нескольких шагах перед ним Тракт Хуммера заканчивался, срезанный Кругом Чаши.

Дальше могли пройти только кутах и Звезднорожденные. Простые смертные, переступив запретную черту, на миг превратились бы в огненный смерч, а через миг – в крохотную горсть пепла.

Первый Звезднорожденный, он сам, был здесь. Второй, Шет окс Лагин, заточенный в вечном безмолвии, был сейчас ему безразличен. Третий, Элиен, находился в двух лигах к югу. Урайн видел его так же отчетливо, как отсутствующую линию жизни на своей ладони.

Багровая Печать Тайа-Ароан сияла на челе Элиена, как Зергвед на черном бархате небес, но со всех сторон ее окружал плотный белый мрак, и это приводило Урайна в бешенство. Урайн даже не мог определить, сколько воинов привел с собой сын Тремгора – десять, тысячу или десять тысяч.

С Элиеном в Меар явился некогда могучий властелин стихий, ученик Лишенного Значений, которого хозяин Урайна уже давно сбросил со счетов. Но, как видно, даже Хуммер не всеведущ и открыт заблуждениям, украдкой подумал Урайн. Искусный спутник Элиена не сможет, конечно, устоять перед его мощью. Не сможет. Но сейчас придется быть осторожным.

Урайн быстро отдал распоряжения. Войска заняли позицию к востоку от Круга Чаши. Сдвоенной девеге личной охраны он приказал стать на. левом фланге, двадцать пять тысяч копьеносцев заняли центр и правый фланг. Стрелки из самострельных луков – предмет его заслуженной гордости – были распределены вдоль всего фронта.

Шестьдесят тысяч герверитов, послушные каждому слову своего повелителя, перестроились из походной колонны в боевые порядки с быстротой и четкостью, которой позавидовали бы ветераны-браслетоносцы самого Эллата. Каждый из них был готов провести в ожидании под невиданным ослепительно голубым солнцем целую вечность.

Урайн умел приводить своих людей к абсолютному повиновению. Он знал, что, даже если солнце выжжет их тела до костей, ни один из них не посмеет сойти с места, указанного тому своим лантатом. И ни один лантат не покинет свою сотню до того момента, пока сам не превратится в груду обугленных костей.

Впрочем, Урайн не сомневался, что ожидание их не продлится слишком долго. Эта битва должна стать для его солдат самой легкой победой в истории, ибо ни одному солдату не придется извлечь меч из ножен и ни одни стрелок не зарядит свой лук.

Потому что две лиги, которые отделяют его от неприятеля, пройдут кутах. И когда они через час возвратятся назад, в руинах древнего дворца останутся одни лишь недвижные оболочки человеческих душ.

Колонну герверитской армии замыкали двести девяносто восемь крытых фур на больших цельнодеревянных колесах. Кони, впряженные в фуры, были, пожалуй, самыми несчастными бессловесными тварями Сармонтазары, потому что вот уже почти сутки они испытывали жуткую близость кутах.

Сегодня родится Кутах над Кутах, который сам сможет водить Воинство Хуммера. Но пока он только начал свое пробуждение, а Урайн уже не мог ждать. Ему не терпелось как можно скорее сокрушить последних безумцев, осмелившихся встать на его пути. С их смертью война с Сармонтазарой окончится, не успев толком начаться. Все народы присягнут на верность Хуммеру.

Урайн забрался в первую фуру. Там лежали, словно тихие покойники, двое кутах. Урайн надел на голову обруч из серебристого металла, и спустя несколько мгновений его тело уже отдыхало от тяжелого бремени души темного слуги Хуммера.

Из всех фур разом на землю спрыгнули без малого шесть сотен кутах. Их тела нестерпимо заблистали под лучами бешеного солнца Дня Судеб.

* * *

Элиен и Леворго собрали всех в одной из боковых комнат дворца. Потолок в ней был относительно целым. И, несмотря на то, что в центре пола зиял бездонный провал, из которого время от времени раздавались надсадные стоны какой-то гиблой твари, эту комнату признали единственно подходящей для военного совета. Потому что она находилась на теневой стороне и жара в ней была не столь нестерпимой, как на солнечной.

– Итак, – начал Леворго, – первая часть моего плана удалась. Нам остается выстоять здесь и заманить Урайна к самой Чаше. Знак Разрушения почти описан. Чашу Хуммера отделяет от разрушения одна-единственная лига. Но как сделать так, чтобы Урайн прошел ее, я не знаю.

В комнату вбежал один из передовых наблюдателей.

– Идут! Они идут! – взволнованно сказал он. Каждому было ясно, что Воинство Хуммера прошло мимо Чаши и движется прямо на них.

– Ну что же, – сказал Леворго. – Завязываем говорильню – и по местам. Что делать – каждый из вас знает.

Патты быстро разошлись. Элиен, айли и Леворго поднялись на башню, торчавшую в центре дворца каменным обрубком среди сожженного небесным огнем леса руин.

Элиен видел кутах уже не в первый раз. Но айли тихонько вскрикнули и прижались к своему единственному в мире мужчине, словно были не свирепыми воительницами, а маленькими изнеженными девочками. Даже если бы ко дворцу, намереваясь погубить его защитников в ядовитых объятиях, приближались волны разгневанной ртути, это зрелище померкло бы перед сияющим Воинством Хуммера.

Леворго покосился на айли с сочувственной улыбкой.

– Ничего, – успокоил их Владыка Диорха, – это не самое страшное из того, что нас сегодня ожидает.

“Старый болван, – рассердился Элиен, – нашел чем утешить”.

– Почтенный Леворго шутит, чтобы сделать вид, будто сам он не боится, – сказал Элиен вслух, пораженный собственной дерзостью.

Похоже, он, сам того не желая, оказался более близок к истине, чем полагал. Вместо того чтобы отпустить какое-нибудь язвительное замечание, Леворго промолчал, сделав вид, будто сосредоточенно наблюдает за кутах.

Элиен ожидал, что кутах закричат своим боевым ором и перейдут на бег. Однако те вышагивали размеренно, устрашающе покачиваясь на противоестественно выгибающихся ногах, и пока что не проронили ни звука.

Урайн понимал, что до Лон-Меара могли дойти только самые отчаянные и дерзкие воины, против которых вопли и прочие дешевые трюки не помогут. Обратить паттов в бегство не удастся. Паттов можно только убить. В полном безмолвии.

Кутах вышли из Круга Чаши. Под их лапами заскрипели стеклянистые осколки оплавленного греоверда. Всего лишь несколько шагов отделяли теперь кутах от приметного красного камня, положенного Хранителем Диорха еще вчерашним вечером.

Ни Леворго, ни Элиену не потребовалось отдавать никаких особых указаний. Каждый из паттов был на своем месте и каждый знал, что ему надлежит делать. На каменных террасах, пятью десятилоктевыми уступами опоясывающих северный фасад дворца, появились сотни паттов. Каждый из них нес в руках прямоугольный плоский предмет.

Урайн – одна воля, вошедшая в без малого шестьсот тел, – напряг отнюдь не самое совершенное, передающее все многообразие красок лишь в оттенках серого, зрение кутах, чтобы понять, что это за штуки вынесли дерзкие посетители его вотчины.

Щиты? Предметы и впрямь похожи на харренские “башни”, но зачем к каждому из них приделана деревянная откидная Подпорка?

Не важно. Через несколько ничего не значащих мгновений он узнает это. Когти Хуммера вспорют любой щит, как таран боевой галеры вспарывает подгнившее брюхо толстого купеческого парусника.

Патты выстроились ровными рядами, в полном соответствии со вчерашней репетицией. Кутах прошли мимо красного камня. И тогда все патты разом повернули плоские предметы лицом к строю кутах.

На земле воссияло второе солнце.

Отразившись в четырех сотнях зеркал и напитавшись в их сияющих глубинах страшной колдовской мощью, в глаза кутах ударило жестокое светило Дня Судеб. В открытое, обнаженное сознание тысячеокого Урайна ворвался свет, который уже нельзя было назвать светом. Это был огненный ураган такой силы, какой не знал Лон-Меар со времен своего первого разрушения.

Урайн был ослеплен в одно мгновение, и вместе с ним ослепло все Воинство Хуммера. Ряды смешались, кутах сбились в одну нестройную кучу, роняя серповидные мечи, стремясь закрыть лишенные век глаза руками, но даже сквозь них, казалось, проникало всеиспепеляющее пламя.

Армия герверитов видела ярчайшую вспышку на юге.

– Хорошо властелин Урайн поучает этих болотных крыс, – с одобрением поговаривали солдаты.

Они даже не могли себе представить, что дела обстоят, мягко говоря, иначе. Болотные крысы преподнесли властелину Урайну страшный сюрприз.

* * *

Среди паттов царило ликование.

– Долгие лета Хранителю Диорха! – заорал молодой воин, которому поход в Лон-Меар стал казаться чем-то средним между охотой на медведя и веселой пирушкой.

– Долгие лета! – подхватили остальные. На башне были более сдержанны.

– Это еще не все, – сухо сказал Леворго. – Теперь слово за нами.

Рука Хранителя Диорха легла на плечо Элиена. Сын Тремгора удивленно посмотрел на Леворго.

– Пойдем вниз. Все увидишь сам.

Они спустились с башни, прошли по прорезающей террасы лестнице через ряды восхищенных паттов и оказались у самого подножия дворца, всего лишь в сотне шагов от слепых и беспомощных кутах. За спинами Леворго и Элиена продолжало сиять рукотворное солнце. Теперь сын Тремгора мог на собственной шкуре почувствовать печной жар, которым дышали колдовские зеркала. Здесь, внизу, можно было готовить баранину по-грютски.

– Надо выгрести мусор, – сообщил Леворго, ткнув пальцем в толпу кутах, сверкающих двойным светом: небесного солнца и солнца земного, рукотворного. – Дай мне свою руку, чтобы мое искусство соединилось с силами Звезднорожденного.

Элиен с некоторой опаской вверил свою ладонь власти крепких узловатых пальцев Леворго. Он не знал точно, что последует за этим. Однако сомневаться в том, что веселого будет мала, не приходилось. Впрочем, Бадалар, эверонот со странностями, наверное, нашел бы в этом самое что ни на есть веселье.

Несколько коротких колоколов все было по-прежнему. Но вот Элиен ощутил начало изменений. Его тело медленно растворялось в мировой истоме, как это уже было с ним когда-то на Хеофоре. Тогда он обратился громадным бронзовым воином, теперь же чувствовал, как дробится на множество частей, сохраняющих, однако, связь с тем сверхцелым, которое сейчас составляли он и Леворго.

Эти части были угловатыми и горячими, большими и малыми, хищноклювыми и драконокрылыми. Каждая из них обладала своей, не похожей на человеческую, долгой памятью, запечатлевшей гордость, боль и скорбь.

Некогда Они были пробуждены из небытия самим Лишенным Значений и служили источником великолепия и гармонии города Меар. Гордость.

После в Меар пришла великая война. Они изведали алмазные подковы конницы Хуммера, раскаленные добела лапы его стальных чудовищ, ярость хищного пламени, превратившего их искусно обработанные тела в оплывшие сталагмиты, в крошево, в пыль. Боль.

А после грохочущее разрушение завершилось и на уцелевших снизошел покой. Им осталось печалиться по временам небывалого величия, по Лишенному Значений, по своим изуродованным телам. Скорбь.

И вот теперь неведомые пришельцы вошли в них и слились с ними в одно целое, и у них появилась возможность отомстить слугам своего мучителя.

Патты видели, как вокруг Элиена и Леворго, взявшихся за руки, сгустилось зыбкое марево. Вскоре по земле поползла частая дрожь. Она усиливалась и одновременно замедлялась, переходя в мерные биения, словно бы где-то внизу пульсировало исполинское сердце.

Один из правофланговых паттов, тот самый, что первым провозгласил долгие лета Леворго, испуганно вскрикнул. Рядом с ним сорвался со своего постамента и медленно пополз вперед греовердовый крылатый телец. Из многочисленных провалов ударили ввысь фонтаны обломков плит, расколотых статуй, бесформенные каменные слитки, некогда изведавшие ярость Хуммера.

Мелкий каменный щебень тек быстрыми ручьями, в которых угрожающе переваливались огромные капители колонн. По обеим сторонам от Элиена и Леворго взбухали две волны разъяренного греоверда, гранита, лунного камня.

Каменные волны обрушились на кутах. Воины Хуммера были опрокинуты, сметены, погребены под обломками величайшего города Сармонтазары, в свою очередь некогда сметенного их зловещим создателем.

Элиен чувствовал, как его многочисленные каменные тела поют от давно позабытой радости, и ликовал сам, впервые в полной мере испытывая упоительное ощущение от повелевания стихиями. Колонны были его бесчисленными конечностями, а ручьи каменной крошки были ему стопами.

Он с наслаждением топтал ненавистных кутах, даже не отдавая себе отчета в том, что их серебристые покровы в тысячу крат прочнее греоверда. И пока цела Чаша, нет в мире ничего, кроме Поющего Оружия, что было бы в силах положить предел Воинству Хуммера.

* * *

– Ну, довольно! – во всю свою недюжинную глотку проорал Леворго в самое ухо Элиена.

Он уже довольно давно извлек свою ладонь из ладони сына Тремгора и с затаенным восхищением наблюдал, как тот самостоятельно, уже без его помощи, ворочается в каменном кургане, который вырос на месте кутах.

Видя, что Элиен его не слышит, Леворго притворно вздохнул и едва не в полную силу ударил сына Тремгора своим волнистым мечом по спине. Плашмя. Вкупе с коротким заклинанием, от которого любой стердогаст навеки лишился бы даров речи, сна и мышления.

Это принесло результаты. Сын Тремгора по-детски ойкнул. В его экстатически затуманившихся глазах вновь появилось осмысленное выражение.

– Что?!

– Ничего. Для первого раза вполне достаточно, – вяло сказал Леворго. – И так ради сомнительной выгоды мы потратили уйму сил. Свое слово мы уже сказали, нынче же придется выслушать Урайна.

И только теперь Элиен понял, насколько же он устал.

– Вот именно, отдыхай, – согласился Леворго. – Но, боюсь, передышка будет очень короткой. Поэтому расслабься и думай о приятном. Лучше всего – о двух крутобедрых девах, что с восхищением взирают на тебя с башни.

* * *

Урайн сорвал с себя обруч и в остервенении выскочил из фуры. Войска по команде лантатов приветствовали его дружным боевым кличем. Никто из солдат не сомневался в том, что грохот и высокие столбы пыли, поднявшиеся в стороне дворца, тоже дело рук их всемогущего властелина.

Урайн нашел в себе силы сделать скромный жест рукой. Дескать, будет, будет вам, это только цветочки.

Проклятый Звезднорожденный, проклятый Леворго, проклятое солнце! Перед глазами Урайна все еще расплывались разноцветные, преимущественно лиловые, круги. Виски, казалось, были готовы лопнуть от изуверской боли.

Аскугахэ, Кутах над Кутах. Вот кто ему сейчас нужен. Урайн сосредоточился. Его взгляд пронзил каменную сферу, добрался до плавных обводов чаши, проник сквозь серебристую скорлупу яйца.

Он видел точеные очертания его полностью сформировавшегося тела, видел длинные прямые волосы, ниспадающие на широкую литую грудь, видел сложенные за спиной мощные крылья. Красавец. Любимец. Не чета этим увальням, которые сейчас погребены заживо стараниями Леворго.

Урайн с гордостью смотрел на плод великолепно задуманного и виртуозно исполненного тройственного соития. Его, Астахэ и Лакнатах.

Урайн заглянул ему прямо в глаза. Они были пусты, как темные провалы глазниц начисто вылизанного червями и дождями собачьего черепа.

Урайн вгляделся пристальнее. Да. Все идет так, как должно. В глазах Аскутахэ загорелись ровным светом две крошечные колючие искорки. И они постепенно наливались силой.

Взгляд Урайна пошел дальше. Большая куча каменного мусора. А за ним – заметно поредевший белый морок, который Леворго распускал вокруг себя.

Ученик Лишенного Значений заметно ослаб. Урайн облюбовал подходящий острый обломок белого камня размером с четырех быков, который увенчивал навороченный магией Леворго курган. Серьга в ухе Урайна незаметно засветилась – свирепое солнце Дня Судеб было пока что в состоянии затмить ее свет – и обломок поднялся над курганом на мизерную высоту.

В образовавшийся зазор едва ли можно было просунуть лист бумаги. Одновременно Урайн наблюдал за Леворго. Похоже, старикан ничего не почуял.

И тогда впервые с начала этой надчеловеческой битвы в полную силу блеснула изумрудная вспышка, на мгновение затмив собою солнце. Обломок с оглушительным треском расслоился на тысячи каменных лезвий, которые с быстротой молнии ринулись к груди Леворго.

Но Хранитель Диорха был начеку. Большая плита, приютившаяся у основания кургана, с глухим гудением взметнулась вверх, преграждая путь каменным стрелам. И смертоносные посланцы Урайна, и щит Леворго исчезли в смерче каменной пыли.

Хранитель Диорха с трудом удержался на ногах – так ослабели колени. Урайн неистово выругался, в очередной раз убеждаясь, что и его могущество имеет свои пределы.

“Старик, однако, скоро выдохнется, – подумал Урайн, успокаиваясь. – Нужно только подойти поближе”.

Урайн знал, сколько еще потребуется времени Аскутахэ, чтобы выйти на свет.

Урайн знал, сколько сможет продержаться Леворго против него одного и сколько – против него, Воинства Хуммера и Аскутахэ, вместе взятых.

Урайн знал, во сколько ударов сердца он расчистит курган над своим воинством, когда подойдет ближе.

Урайн знал, сколько ему потребуется времени, чтобы подойти ближе.

Все было исчислено, отмерено, взвешено задолго до того, как пала твердыня Меара и существа, рядом с которыми кутах казались безобидными певчими птицами, ворвались в город, чтобы сокрушить бронзовых гигантов.

Лишенного Значений. Все сходилось, как головоломная семиходовая комбинация Хаместира.

– Все приходится делать самому, милостивые гиазиры, – бросил Урайн в пустоту. Рядом не было ни кого, кто был бы способен оценить его многогранную иронию.

Он небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу на дороге к победе.

* * *

Урайн небрежно дернул плечом и пошел на юг, отмеряя шагами последнюю лигу Знака Разрушения.

– Он пошел, – сказал Леворго Элиену, и на его лице сын Тремгора увидел странную смесь надежды, тревоги и беспощадной решимости.

Сын Тремгора молча кивнул. Вопросы-вроде “Куда?” или “Кто?” казались верхом глупости. Несколько коротких колоколов над Меаром висела мертвая тишина. Затем до слуха начали доноситься глухие удары.

– Это он? – спросил Элиен, заподозривший в этих звуках стук сапог Урайна по гладкому Кругу Чаши.

– Нет, – покачал головой Леворго. – Увы, нет. Это новый слуга Хуммера, Кутах над Кутах, ломится из своего яйца.

Удары стали значительно громче. В них вплетались скрежет и громкое позвякивание. Казалось, кто-то рубится огромным топором сквозь хрустальную стену.

– И что мы намерены предпринять теперь? – спросил Элиен, нетерпеливо перетаптываясь с ноги на ногу.

– Ждать, – сказал Леворго вместе с долгим зевком. Уже второй день ему непреодолимо хотелось уснуть. Уснуть навеки.

Владыка Диорха сел на пыльные растрескавшиеся плиты. Элиен, немного поколебавшись, последовал его примеру.

* * *

Урайн неторопливо двигался вперед, вышагивая в такт сладостным его уху ударам, которые доносились из-под каменного купола. Он продолжал пристально следить дальни^ зрением за Леворго,

Урайн не мог видеть, как под его багровым плащом разгоралась незримым беспощадным светом Тиара Лутайров, венчавшая черен его трофейного меча. Урайн Повелитель Двух Мечей – клинка Хуммера и Поющего меча-подкидыша Эллата – невозмутимо дописывал Знак Разрушения.

Леворго, тоже не сводивший магических глаз с плотного кокона извращенной Великой Пустоты, каким представлялся ему истинный Урайн, безмолвно заклинал все стихии, чтобы они вняли ему, наследнику Лишенного Значений.

Шаг. Еще шаг.

Еще два шага.

Только бы он не остановился…

Когда до незримой черты оставалось пять шагов, из Чаши Хуммера раздался оглушительный треск и сразу вслед за ним – душераздирающий вопль, в котором слышались голод, торжество, жестокость. Аскутахэ, Кутах над Кутах, оповещал Сармонтазару о своем пришествии в мир.

И тогда Урайн остановился. Ему незачем было идти дальше.

Вершина купола, воздвигнутого некогда самим Хуммером, разошлась на восемь лепестков. Из открывшихся навстречу лиловому солнцу ворот появился Он – Кутах над Кутах.

В отличие от прочих Воинов Хуммера он был крылат. В отличие от прочих Воинов Хуммера он был красив и пришел в мир в обличье черноволосого статного юноши. И он был разумен. В отличие от кутах.

Описав в небе сверкающую дугу, крылатый юноша стремительно опустился на землю и припал на одно колено перед Урайном.

– Здравствуй, отец, – сказал он на Истинном Наречии Хуммера.

– Здравствуй, сын мой, – кивнул Урайн. – Сейчас я освобожу кутах из каменного плена. Прими свое воинство и веди его. Ты видел с высоты дерзких людей, возжегших на земле второе солнце. Убей их. Насыться ими.

– Хорошо, отец. – В каждом звуке твердого голоса Аскутахэ пело ликование.

Урайн уселся на землю, скрестив ноги – точь-в-точь как Леворго. Он закрыл глаза и приступил к освобождению камней от формы.

* * *

Каменный курган, под которым, как надеялся Элиен, кутах нашли свое последнее пристанище, заколебался от основания до вершины. Плиты лунного камня, до этого ослепительно блестевшие под солнцем, замутились и начали оплывать бесформенным студнем. Колонны потекли, будто восковые свечи. От кургана повеяло нестерпимым жаром.

Элиен никогда не видел Леворго таким и сейчас страстно воззвал к Гаиллирису, чтобы тот оградил его от подобных зрелищ и в дальнейшем.

Лицо Хранителя Диорха почернело. На нем, как угли из Хуммеровой кузницы, пылали два огромных багровых зрака. Длинные седые волосы заструились по плечам языками голубого холодного пламени. Его волнистый меч забился в ножнах пойманной змеей, разбил посеребренные оковы и, упав на землю, продолжил свою бешеную пляску на горячих плитах. Леворго терял человеческую оболочку, как змея старую ненужную кожу.

– Он начал, не дойдя совсем немного, – прорычал Хранитель Диорха. – И ему незачем идти дальше. Я не могу удерживать больше кутах в каменном плену. У нас есть только один выход.

Каменный курган растекался. Там, где он возвышался, был небольшой уклон в сторону Чаши Хуммера. Бесформенная масса устремилась к идеально гладкой площадке Круга.

Соприкасаясь с запретной чертой, расплавленный камень возносился вверх огненным смерчем и исчезал без следа. Постепенно стали обнажаться неподвижные тела кутах.

– Один выход, Звезднорожденный, – повторил Леворго, наступая на свой бешено извивающийся меч. – Встретиться с Урайном лицом к лицу. Мы сейчас не можем убить его. Но у нас еще есть надежда выманить его. Пять шагов – все, что нам нужно. Возьми мой меч, пока я еще держу его, и он будет послушен тебе.

Сын Тремгора нагнулся и осторожно взялся за рукоять. Меч сразу же успокоился.

Леворго тем временем стремительно выгорал изнутри. Его одежды истлели, и теперь он был наг. По его ногам, рукам, по груди пробежали длинные ровные трещины.

И тогда Элиен понял, что Хранитель Диорха не похож на змею, меняющую кожу. Он сам становился кожей, человеческой шкурой, невиданной одеждой для… Для кого? Сына Тремгора прошиб холодный пот.

– Ты сейчас оденешь меня и быстро – ты понял меня? – очень быстро встретишься с Урайном. Он там. – Леворго ткнул обветшавшим пальцем в направлении Купола Чаши, близ которого стоял Урайн.

С этими словами пустая кожа Хранителя Диорха рухнула к ногам Элиена.

Таков был исход Леворго из мира Солнца Предвечного. От него не осталось костей, не осталось черепа, не осталось ничего, кроме тонкой переливчатой кожи. Он ушел, но сила его осталась.

Курган над кутах полностью стек к Кругу Чаши, и Урайн, завершивший освобождение камней от формы, теперь взялся за магические зеркала Леворго. Они взрывались за спиной Элиена одно за другим.

Рукотворное солнце медленно угасало. В небе кружил Аскутахэ, готовясь слиться со своими воинами воедино и бросить их на замешкавшихся паттов.

Сын Тремгора, не мешкая больше ни мгновения, накинул на плечи кожу Леворго. Она сама льнула к нему, плотно обволакивая руки, ноги и туловище. Кожа с головы Хранителя Шара легла на макушку Элиена плотным капюшоном.

Тотчас же мир вокруг него начал стремительное перевоплощение. Элиен больше не осознавал себя Элиеном, сыном Тремгора. Сердца Силы Элиена и Леворго слились воедино и составили одну размеренно пульсирующую сферу. Человек в человеческой шкуре увидел вещи такими, какие они есть.

Он видел все. Впереди были приобретшие абсолютную прозрачность стены каменного купола, внутри которого ровным белым светом сияла Чаша. Она была подвешена в пустоте, а под ней в глубь земли ввинчивался бездонный черный колодец, стены которого судорожно сжимались от Дыхания Хуммера.

От колодца на север уходил Путь Силы, в точности совпадавший с Трактом Хуммера, который сын Тремгора видел как пребывающую в вечном движении черную реку. Она текла все дальше и дальше на север, плавно поворачивала на запад и исчезала где-то в мрачных недрах варнагской цитадели Урайна, Башни Тайа-Ароан.

Там, в непроглядном мраке, едва заметно горела бледная звезда. Шет окс Лагин, Брат по Слову, Звезднорожденный. Элиен почувствовал его боль, его нескончаемую муку, и все обновленное существо сына Тремгора всколыхнулось горячей волной ярости.

Элиен больше не чувствовал ни страха, ни сомнений, ничего. Он сорвался с места и побежал, огибая пробуждающихся кутах стремительной кометой, вкладывая в бег все свои силы, и кожа Леворго десятикратно умножала их, отдавая Звезднорожденному всю себя без жалости и без остатка.

Где-то за спиной ликующе закричал Аскутахэ. Ему ответили несколько сотен глоток его неразумных собратьев.

* * *

К Урайну стремительно приближался рослый воин в человеческой шкуре. Ничего подобного никогда не видел даже он, властелин Земли Герва, завсегдатай Лон-Меара.

Это была страшная магия, высшая ступень Освобождения от Формы, и только Хуммер однажды пользовался ею в войне с Лишенным Значений. Он поплатился за это вечным сном. Неужели Леворго достало решимости возложить свое могущество на плечи Звезднорожденного?

“Хорошо, – мысленно кивнул Урайн незримому Леворго, – очень хорошо. Скучно не будет”.

Элиен остановился в десяти шагах от Урайна. Отчего тот не подходит ближе, не бросается на него разъяренным сергаменой, как это свойственно буйному северянину?

Противники испытующе глядели друг на друга. Серьга в ухе Урайна пылала магнетическим светом, но Правитель герверитов видел, что Элиен сейчас совершенно неуязвим для Пожирающего Волю, который был заточен Хуммером в зеленом камне серьги.

Вместо того чтобы подойти к нему ручным ягненком и, пав на колени, отдать Урайну змеистый меч, сын Тремгора с недоброй усмешкой сплюнул себе под ноги. Острие его клинка начертало в воздухе знак Тета.

Здесь, в Круге Чаши, все вещи вели себя сообразно изначальным предопределениям. Размашистая шестиугольная звезда Тета разгорелась гибельным светом и полетела в лицо Урайну.

Тот разом извлек из ножен оба своих клинка. Их лезвия выписали в воздухе замысловатый вензель – и разрубленный в клочья знак Тета упал к ногам Урайна. Извивающиеся раскаленные нити были мгновенно поглощены Кругом Чаши.

– Любезный брат мой, – сказал Урайн, делая два шага вперед, – я всеми силами пытался оградить твою жизнь от твоей же собственной глупости, но теперь уже поздно. Ты зашел слишком далеко. Тебе остается только утолить мой голод.

Урайну следовало меньше болтать. Элиен не собирался утолять ничей голод. Не было у него таких планов на сегодня. Меч Леворго перестал быть мечом. В руках сына Тремгора теперь извивался длинный стальной бич.

Элиен заметил неподдельный испуг в глазах своего врага. Хлесткий удар – и петля затянулась на ледяной шее Урайна, обжигая ее одухотворенной сталью. Элиен резко дернул рукоять бича на себя. Правитель гер-веритов упал на колени.

Урайн взмахнул Когтем Хуммера, но тот, звеня, отскочил от тонкого, но закаленного волей Звезднорожденного бича. Клинок Эллата тоже отказал в повиновении своему новому хозяину. Его отковали для борьбы с Хуммером, а не для службы ему. Урайн был бессилен, а петля все сильнее затягивалась на его горле.

– Синнагэ… – прохрипел Урайн. Сын Тремгора, напрягая все силы, потянул Урайна к себе.

Один шаг. Еще два.

– Дацнаннамах… инно-ммаа… – Голос Урайна становился все тише.

Магический плащ Урайна обратился огромной присоской. Правитель герверитов прильнул всем телом к гладкому Кругу Чаши.

Но и это не помогло. Урайн продолжал скользить к роковому пределу Знака Разрушения.

Еще шаг. Остался всего лишь один.

Перед Урайном открывалась бездна, доступная взору Элиена, Звезднорожденного.

– Аиннарага-мма… – прошептал Урайн.

Синнагэ дацнаннамах инно-ммаа аиннарага-мма. “Сила убитых мною, приди ко мне, пребудь со мной”. Истинное Наречие Хуммера.

Урайн изменился. Будто бы по отражению луны в озере ударили веслом, и.когда волнение улеглось, вместо луны из глубин поднялось солнце: таким увидел это превращение Элиен. Петля сорвалась – она прошла сквозь пустоту, – и сын Тремгора упал на спину.

Теперь Урайн был более чем один, более чем десять, более чем тысяча.

Над сыном Тремгора угрожающе перетаптывалось на бесчисленных ногах непостижимое существо. Если бы множество сколопендр собрались вместе и-ерослись между собой, могло бы получиться нечто подобное.

Каждая “сколопендра” была составлена из сотен человеческих тел, чьи доспехи сплавились воедино и образовали неделимую целостность. Тела не имели голов, но лица воинов были словно бы выгравированы на панцирях, и новое зрение Элиена узнало многих.

Даллаг, первая жертва кутах, которую сын Тремгора увидел в своей жизни. Харренские браслетоносцы, павшие на берегу Сагреалы. Грюты из царской охраны, убитые кутах в жарком месяце Алидам.

Кутах, застреленный Урайном на гребне варнагской стены. Множество незнакомцев – дугуны, таркиты, ноторы и, конечно, гервериты. Отказавшие в повиновении или выказавшие малодушие перед лицом врага.

Один герверит показался Элиену чем-то неуловимо знакомым, – и его озарила страшная догадка: это отец Урайна, Парс. Рядом с ним Элиен приметил Фарамму. При виде лица грютского военачальника, искаженного нечеловеческой мукой, Сердце Силы Элиена вспыхнуло багряным огнем.

Но сильнее всего потрясла его встреча с Кавессаром. Да, и он был там. Его панцирь из срезов с конских копыт Элиен узнал и без лика Яростного Тельца, инкрустированного на панцире волчьими клыками.

Все, без исключения все, когда-либо убитые Урайном лично или сокрушенные им через посредство кутах, лишенных собственной воли, были здесь и составляли единое существо. Существу не было названия на языке людей. Только Хуммер умел нарекать подобное. Курган Воинов.

Курган Воинов издал оглушительный стон. Десятки тысяч рук существа погрузились внутрь собственных тел. Во все стороны ударили струйки гнилой крови, до сына Тремгора донесся непереносимый смрад.

Он успел вскочить на ноги, чувствуя приближение смертельной опасности, но не зная еще, что ему предстоит. Руки воинов вернулись на свет; в каждой из них билось живое сердце.

Извращенное колдовство Хуммера породило очередное святотатство. Лишенные сердец один раз волею Урайна, новые тела, призванные из небытия страшным заклинанием, вновь лишили себя сердец – собственноручно.

Курган Воинов потек новым движением, и в Элиена полетели первые сотни сердец. Понимая, что это не сулит ничего хорошего, он отразил многие из них вернувшимся к прежней форме мечом Леворго, но остальные достигли его, и сын Тремгора не смог сдержать крика боли.

Сердца жгли Элиена. Они льнули к его живой плоти, просачивались сквозь кожу Леворго и стремились слиться с ним, подменить его собственное сердце и забиться в его груди, чтобдл обрести новую жизнь. Наваждение Урайна давало им последний шанс. Сармонтазара не видела состязаний страшнее этих.

Элиен чувствовал, что еще немного – и сердца сожрут его, как пиявки пожирают больную лягушку. Сын Тремгора был уже почти полностью погребен под их огромной грудой, которая все продолжала расти. Даже кожа Леворго уступала их буйной воле к жизни.

Но Элиен недаром был Звезднорожденным – его голос был силен. И он воззвал к своим бывшим воинам, чьи души сейчас мучились в Кургане Воинов: к Кавессару и Фарамме, к харренитам и грютам, к таркитам и даллагам. Он заклинал их внять ему и забыть посулы Хуммера, он призывал вспомнить истинное разделение добра и зла, молил остановиться.

Он почувствовал, как ослаб злой жар сердец. Он собрал все силы и выскользнул из недр хищного месива.

Перед ним возвышался Курган Воинов. И в самом его центре сын Тремгора увидел своим новым зрением средоточие изумрудно-зеленого света, повелевающего десятками тысяч плененных человеческих душ. Это был главный враг, без которого измененная материя Лон-Меара никогда не смогла бы собраться воедино и породить эту страшную многолюдную пирамиду. Октанг Урайн.

Элиен, задыхаясь от страшного смрада, на мгновение застыл в нерешительности. Но кожа Леворго сразу же подсказала ему верный ход. Элиен обратил острие змеистого меча против себя самого, нацелился прямо в сердце и вонзил оружие в свою грудь по самую рукоять.

Элиен, сын харренского военачальника Тремгора, нашел свою смерть в Лон-Меаре.

* * *

Кутах стремительно приближались. Зеркала были превращены в, бесполезное крошево магией Урайна, и рукотворное солнце больше не препятствовало Воинству Хуммера. Аскутахэ снижался кругами, высматривая свою первую жертву.

Патты спешили укрыться в недрах дворца. Страх подсказывал единственно разумное действие – запереться в просторной Комнате Зеркал.

Но кутах гигантскими прыжками преодолели первую террасу, и вскоре над руинами разнеслись ликующие крики. Самые расторопные кутах уже утолили первый жгучий голод.

* * *

Элиен, Звезднорожденный, меченный Багровой Печатью Тайа-Ароан, обрел в Лон-Меаре свое второе рождение. Он знал, что уже никогда не будет прежним, но сейчас не думал об этом.

В Курган Воинов стремительно ввинтилась змея размером с корабельную мачту. Сейчас ей заменял сердце и охранял ее форму меч Леворго.

* * *

Сотни рук пытались впиться в него длинными острыми когтями. Но когти соскальзывали, не причиняя вреда крепкой чешуе, и он проникал все дальше в глубь Кургана Воинов.

Урайн ждал. Когда Элиен оказался точно под ним, пришло его время. Короткая фраза на Истинном Наречии – и Курган исчез столь же стремительно, как и возник до этого.

Змея падала вниз, а на нее сверху рушился исполинский скорпион. Он оседлал змею и нанес ей стремительный удар в голову членистым хвостом, на конце которого раздвоенным жалом сверкали два клинка – меч Эллата и Коготь Хуммера.

В последнее мгновение Элиен успел убрать свою плоскую голову ползучего гада влево. Клинки лишь чиркнули по боковому костяному щитку на его морде.

Элиен мощно содрогнулся всем своим сорокалоктевым телом и сбросил Урайна с себя. Но уже в следующее мгновение иззубренные клешни скорпиона сомкнулись у основания его головы – там, где человеку привычно ощущать шею.

Клешни не смогли сокрушить его прочную чешую, которой стала кожа Леворго, но глубоко вгрызлись в нее и не отпускали. Урайну оставалось лишь нанести роковой удар.

Но сын Тремгора опередил его. Последние двадцать локтей его змееобразного тела намертво переплелись с хвостом скорпиона. Раздался сладостный для слуха Звезднорожденного хруст.

Хвост вместе с обоими клинками был выломан. Раненый скорпион, заскрипев, как мельничные жернова, перемалывающие кости, судорожно усилил хватку. Сознание сына Тремгора помутилось, но у него еще оставались силы, чтобы стремительно распрямить тело и зашвырнуть хвост скорпиона туда, где оканчивался Знак Разрушения…

Последний шаг своего пути Тиара Лутайров проделала в полете. Меч Эллата, вывернувшись из безжизненного хвоста, ударился о Круг Чаши в двух локтях за роковым пределом.

* * *

Знак Разрушения был дописан, и солнце Лон-Меара возопило.

Круг Чаши затопил яркий всеиспепеляющий свет. Из-под земли донесся гул, который стремительно нарастал.

Спустя несколько секунд уже нельзя было бы расслышать и грохот молота Висморлина, случись Висморлину заколачивать свои алмазные гвозди в Круг Чаши.

По куполу Чаши не пробежало ни одной трещины. Он взорвался весь разом: каждая мельчайшая частица его отделилась от всех прочих частиц, и с куполом было покончено.

Тысячи сверкающих осколков Чаши ударили ввысь воющим столбом малинового пламени. Спустя мгновение пламя закрутилось вихрем и истекло в небеса без остатка.

Магический Круг Чаши разом обратился в бушующий ураган черных удушливых испарений. Вращаясь с бешеной скоростью, ураган оторвал от земли и Элиена, и Урайна и швырнул каждого своим Путем Силы. Урайна – на север, Элиена – на юг.

Аскутахэ прервал свой полет и камнем упал вниз.

Кутах застыли как вкопанные. Льдистый клинок недруга, нацеленный в горло Ойры, так и не изведал ее горячей крови.

Лиловое светило Лон-Меара стало обычным маленьким осенним солнцем. Невидимые препоны измененного пространства исчезли, и над Городом Лишенного Значений пошел ленивый мелкий снег.

* * *

В двенадцати лигах к западу, на левом берегу Ориса, грюты пятый день ждали обещанного Леворго знака. Все время Герфегест проводил у самой воды, напряженно вглядываясь в безмолвную стену Лон-Меара.

К нему часто выходил Аганна. И они вдвоем молча ожидали перемен.

Ожидали перемен и пять отборных теагатов грютской конницы. Больше Наратта дать не мог. Но больше и не требовалось.

Леворго оказался прав. Когда Знак Разрушения был дописан и оспина Чаши Хуммера исчезла с лица Сармонтазары, это сразу же поняли все.

Герфегест, который прохаживался взад-вперед по берегу, нервно похлестывая ивовым прутом по голенищу высокого сапога из воловьей кожи, остановился как вкопанный. Ровный серый частокол деревьев Сумеречного Леса исчез. Вместо него, насколько хватало глаз, тянулась каменистая равнина, щедро усеянная руинами, обломками колонн, обезглавленными статуями. Тридцать тысяч грютских глоток приветствовали этот самый безотрадный пейзаж так, словно бы перед ними раскрыл свои объятия Синий Алустрал. Они знали, что им предстоит жестокая схватка со страшным врагом. Они знали, что многим из них суждено обрести вечный покой в Городе Лишенного Значений.

Но тягостное ожидание осталось позади, и это было самым главным. Вскоре их мечи наконец-то встретятся с поганым герверитским железом, и что может быть лучше этого?

Один за другим вошли в студеные воды медленно-струйного Ориса грузные плоты. Герфегест был на первом.

Единственным, кто опередил его, был гоад-а-раг Аганна. Чтобы оказаться на противоположном берегу, бывшему царскому рабу Алашу, победителю нетопыря Хегуру, не потребовалось ни плота, ни лошади.

* * *

Элиен открыл глаза. Они вновь видели то, что должны были видеть глаза обычного человека, – цвета, формы, поверхности, предметы. Но кожа Леворго продолжала переливаться на Звезднорожденном яркими красками, а это значило, что ему отныне ведомы недоступные простым смертным искусства.

Казалось, все мертвы и мертв Лон-Меар. Отчасти это было правдой, ибо в Лон-Меаре больше не была проявлена сила Хуммера. Но в остальном первое впечатление Элиена оказалось ложным. Под толстым слоем черной пыли, осевшей на землю после уничтожения Чаши, зашевелились тысячи тел.

Вставали патты. Поднимались кутах. Дальше к северу выравнивали ряды ничего не понимающие гервериты. Они видели все, что произошло возле Чаши, но не осознавали грозного смысла событий.

Последним поднялся Урайн. Под черепным сводом владыки герверитов подрагивала звонкая пустота. Превозмогая воющую боль в висках, он напрягся и отдал мысленный приказ.

Некоторое время ничего не происходило, и он уже был готов отчаяться. Впервые в жизни. Хитрый северянин переиграл его.

Но вот по воздуху разлилась еле заметная дрожь, и в его руках вновь оказался Коготь Хуммера.

Шестьдесят тысяч отборных воинов были с ним. Кутах утратили неуязвимость, но все еще оставались очень опасными противниками. Жив был и Аскутахэ – Урайн чувствовал это. Сражение только начиналось.