Глава 20.

…Безнравственная тварь! Теперь твое я вижу направленье! А.К. Толстой

Скарр проснулся от непривычной свежести воздуха и понял, что в землянке погас очаг. Вроде бы и немного тепла давали рдеющие угли, больше дымили, чем грели, но все-таки это было тепло, необходимое старым костям даже летом, блаженное тепло, прогоняющее волглую сырость, убаюкивающее ноющие боли в ногах. Старик зазяб под одеялом из шкур, недовольно поворочался, подтянул к подбородку острые колени и минуту спустя понял, что уснуть вновь ему уже не удастся. Тогда он открыл глаза и хрипло позвал:

– Юмми…

Землянка была пуста. Юмми не было и, судя по остывшему очагу, не было уже давно. Куда же она могла подеваться? Последнее время не отлучалась надолго, чаще сидела в землянке тихо, как мышь, думала о чем-то своем, неохотно отвечала на расспросы, но не забывала ухаживать за дедом, поэтому было сытно и тепло. Что случилось сегодня?

Он позвал снова:

– Юмми, внученька…

Сказал с трудом и сам удивился, как вообще сумел выговорить такое. Какая она внученька? Внук, вернее, правнук. Будущий чародей племени Земли… если все пойдет как надо. А это, по правде говоря, еще неизвестно.

Вчера он потратил битый час, пытаясь образумить глупую девчонку. Вот помрут чужаки, тогда все само как-нибудь образуется, а пока… Растак неглуп, но гневлив, в ярости он способен поднять руку и на чародея, и на ученика. Да что там руку – прикажет воинам вздеть обоих на копья, вот и вся недолга. А воины злы… И потому место Юмми не здесь, нынче же ночью она должна обмануть сторожей и бежать к Соболям или Волкам, пересидеть там тревожное время. Хотя… о чем это она говорила третьего дня? Сторожей больше нет? Тем лучше. Это еще не значит, что гнев вождя иссяк, Растак умеет быть коварным, это значит лишь, что бежать будет легче…

Скарр с кряхтеньем сел на лежанке, нашарил клюку, встал. Его голос зазвучал громче и требовательней:

– Юмми!

Нет ответа. Пошатываясь и приволакивая ногу (что такое? раньше ведь не было…), старик доплелся до входа, отдернул шкуру и, щурясь от солнца, исподлобья оглядел округу. По-прежнему в нескольких шагах журчал ручей, отделяющий жилище чародея от остального селения, по-прежнему через текучую воду был перекинут мостик о двух бревнах с навесной жердью на уровне пояса для удобства и сохранения достоинства старших, ибо негоже им, ненароком поскользнувшись, лететь в ручей. По-прежнему на той стороне там и сям курганчиками возвышались крыши домов-землянок, поставленных с виду как попало, а на деле там и только там, где слой каменистой почвы не прятал под собою скалу. Стражи по ту сторону мостика и впрямь не было.

Где Юмми? Почему ушла, не предупредив?

Скарр начал сердиться и не сразу заставил свои мысли войти в разумное русло. Может быть, с ней уже случилась беда? Нет, с ней одной – вряд ли… Допустим, Растак услал «мальчишку» по какому-нибудь важному делу, требующему присутствия чародея посильнее Ер-Нана… Может быть, из смежного мира кто-то воззвал о помощи или какой-нибудь сородич отравился спорыньей и буйствует? Или возникла нужда переговорить с соседями на границе? Да, скорее всего так. Если иначе, если вождь решил мстить – почему тогда начал с Юмми? Чтобы причинить напоследок невыносимую боль? Нет, столь изощренная месть не в духе Растака…

Слегка успокоившись, старик заметил у порога принесенный кем-то горшок – соплеменники, по обыкновению, не решались входить в землянку колдуна. Хм, еще теплый… По запаху – тушеная дичина с грибами. Лучше воздержаться: грибы бывают всякие… Когда вождь не ладит с кудесником, один из них нередко уходит к предкам без их зова и видимой причины.

Медленно и терпеливо Скарр одолел земляные ступеньки перед входом в землянку, доковылял до мостика и так же медленно, держась за жердь, перебрел на другой берег. Пожалуй, сегодня в селении было тише обычного. Одна лишь Кана, жена внука, похожая на толстую встрепанную курицу, попалась навстречу по дороге на площадь и, знамо дело, побоялась заговорить с колдуном, вдобавок опальным, зато, сворачивая в проулок, метнула в старика торжествующий взгляд – с чего бы?

На площади, присев на трухлявую колоду, одиноко грелась на солнышке слепая старуха Нуоли. При звуке шагов она повернула к старику изморщиненное личико.

– Ты, Скарр?

– Долгих лет тебе, Нуоли, – приветствовал ее чародей. – Давно я тебя не видел.

– И тебе долгих лет, – пришамкивая, отозвалась старуха и, беззвучно захихикав, вытерла выступившую в углу незрячего глаза слезинку костяшкой коричневого пальца. – А уж я-то тебя школько не видела… Только лет долгих ты мне не желай. Шама не хочу. Жажилась, пора уже… А помнишь, какая я была? Жря ты на мне не женился, когда швою Ильму потерял, я тогда крашивше была, чем Айка, и по тебе тшелый год шохла…

Старуха вздохнула.

– Внуки-то где? – спросил Скарр.

– Ушли. Еще ш рашшветом ушли, а куда – не шкажали. Раштак вшех мужиков увел. Дом на меня оштавили. Да я не жалуюсь, што мне, штарой, впервой? Обидно только, што не шкажали…

– Ушли с оружием или так?

– Кажишь, ш оружием… Нет, не шкажу. Я, штарая, и не шлышала. Да шам пошуди: мужиков мало, гранитшу боронить некому, как же беж оружия? Да ты у жряших шпроши…

– Спрошу, – кивнул Скарр, прощаясь. – И все-таки долгих лет тебе, Нуоли. И крепких правнуков.

Он вовремя отошел от старой, как он называл про себя Нуоли, хотя сам был еще старше, – через площадь вприпрыжку бежал мальчонка лет десяти, и бежал не слишком прытко, из чего можно было сделать вывод, что торопится он не по своей охоте, а послан матерью по какому-то делу.

– Стой, – сказал Скарр.

Мальчишка затормозил пятками, подняв облако пыли, и сам же чихнул. Его физиономия выдавала сильнейшее желание оказаться сейчас как можно дальше от страшного колдуна.

– Подойди сюда. Ближе, ближе, не укушу. Ты кто?

Вопрос, не удививший взрослого, удивил мальчугана: понятно, что колдун не обязан помнить имена всей мелюзги, что бегает по деревне, – но зачем он спрашивает, вместо того чтобы узнать колдовским способом?

– Арри. Мой отец – Ил-Луми, лучший охотник. Только его убили плосколицые…

– Куда так спешишь?

– К тетке Талви. – Мальчишка махнул рукой в неопределенном направлении. – Мама сказала мне, чтобы я нашел ее и позвал. У нас сегодня вкусный обед, а у Талви никогда ничего не получается сготовить, она только чужое есть здорова. – Арри вызывающе шмыгнул.

– Значит, подождет Талви, – заключил Скарр. – Скажи, а куда это подевались все мужчины?

– Так они же в поход ушли! – воскликнул мальчишка, не веря ушам. По всему было видно, что старый чародей стремительно падает в его мнении. Уж это-то он должен был знать! – Прямо с утра все и ушли. Вождь, Хуккан, Вит-Юн с Юр-Риком… ну и остальные. Обещали вернуться завтра, от силы послезавтра. Я тоже просился, только меня не взяли. – Мальчишка вздохнул. – Ничего, вот вырасту, стану вождем – тогда сам буду решать, кого брать в поход, а кого нет…

В этот момент Скарр выдал волнение – впрочем, наедине с мальчишкой и прислушивающейся слепой старухой можно было не опасаться потерять уважение племени.

– Чужаки… здоровы?

– Угу, – кивнул Арри, думая о чем-то своем, и вдруг встрепенулся. – Так из них же Юмми всю нечисть выгнала! Я видел: ка-ак пошел над крышей дым кружиться, а в дыму злые духи так и воют, так и грызут друг дружку! Тут и взрослым страшно было, а я не испугался!.. – Тут мальчишка тихонько охнул, поняв, что наболтал лишнего. – Я… побегу? Мне от мамы попадет.

– Беги, – согласился Скарр, только сейчас заметив, как дрожит его рука, сжимающая клюку. – Нет, стой… Куда они ушли?

– Не сказали. Вон туда ушли, через Полуденную, – мальчик махнул рукой на юг. – И Юмми с ними ушла, я видел.

– Хорошо. Беги.

Лесной пожар не сумел бы так выжечь душу, как простодушная болтовня малолетки! И не в том было дело, что Растак все-таки решился рискнуть – этого следовало ожидать, вождь и не скрывал своих намерений! Но Юмми?..

Слепая Нуоли бормотала что-то вслед – Скарр не слышал. Он не видел площади, не видел ничего, ноги сами шли куда-то, и только клюка размеренно постукивала в такт шагам. Внученька, преемница, как ты могла? Ведь предала… Может быть, болея душой за деда, желая его спасти… да, скорее всего, так и было, хотя какая теперь разница? Да, ты любила дедушку, а он любил тебя и в тебе, а не в Ер-Нане, видел свое продолжение. Как же ты могла, любя деда, предать то, что для него важнее жизни, ради чего он не позволил болезни сломить себя и встал еще раз – должно быть, в последний?.. Не слыхано от века, чтобы кудесник повернул против Договора. Нет преступления страшнее, и не будет тебе прощения, внученька. Такое не прощается.

Скарр очнулся далеко за огородами. Вернуться к себе, собрать кое-что? Нет, не хватит сил. И кто знает, как поступят оставшиеся в деревне бабы, когда увидят, что колдун уходит? Страх страхом, а послушание послушанием: Растак вполне мог приказать приглядывать за старцем…

На путь до подножия Двуглавой средний ходок тратил не более получаса. Скарру удалось доплестись до горы лишь к полудню, когда тени укоротились и солнце немилосердно пекло. Правая нога по-прежнему плохо слушалась, напоминая деревяшку, и в довершение всего начала мелко трястись голова. Сердце трепыхалось, как мелкая пичуга в кулаке, и болезненно отдавало в ребра. А ведь надо еще подняться…

Подъем был мучителен и долог – разумеется, кружным путем, в обход осыпи, которую старику и до болезни-то удавалось одолеть лишь с помощью Юмми. Где же тропинка, ведь была где-то тут… Ага, вот она, петляет среди пней. По-прежнему стоят печи, валяются повсюду бракованные треснувшие камни, тянет гарью из ям углежогов, как будто ничего не изменилось на Плавильной горе. Вон и новая печь, уже заправленная углем и рудой, и как раз ветер подходящий, дует прямо в поддувало – поджигай уголь да жди, когда весь прогорит, а потом разламывай печь и клещами доставай с ее дна чашу с рдеющей губчатой медью.

Некому ни поджигать, ни ждать, ни доставать, никого нет, всех до единого увел Растак в поход на соседей. Пошли на юг через Полуденную – значит, на Соболей либо Беркутов. Умен вождь, не ринулся в первую очередь на обидчиков-Вепрей, хотя, конечно, месть дело святое. Ударил по менее сильным соседям, вдобавок почти по друзьям… и ведь может победить! Особенно с помощью Вит-Юна и Юр-Рика, да поразят их духи насмерть! Да сжалятся они над глупой Юмми, не ведающей что творит, да умертвят лишь ее тело, но не пожрут душу…

Прав ли он был, вселив в тела чужаков злобного Хуур-Уша? Быть может, от опасных гостей стоило избавиться иным путем? В конце концов, существуют же для чего-то тайные снадобья, отведав которые с пивом или похлебкой, человек умирает так же верно, как дерево с подрубленными корнями. Но нет, он восстал в открытую против воли вождя и всего племени, он хотел, чтобы чужаки умерли так, а не иначе.

Лишь однажды в жизни он прибегал к страшному оружию кудесников. Это случилось давным-давно, еще при жизни прежнего вождя и в полном согласии с ним. Заподозренный в знании местоположения Двери раб, уколотый пущенной из игрушечного лука стрелкой, прожил шесть дней и тихо угас на седьмой в назидание остальным. Разумеется, никто не собирался изгонять поселившихся в нем злых духов. Сам Скарр никогда не задумывался над тем, возможно ли это вообще.

А Юмми – задумалась… Да еще ухитрилась изгнать не просто злого духа – самого Хуур-Уша! Если, конечно, самый злобный из демонов не бежал без ее помощи, устрашась исчадий Запретного мира!

Ясно только одно: чужаки не поняли, что с ними произошло, а если им кто-то осмелился объяснить, – не поверили и не испугались. А это значит, он, Скарр, допустил ошибку, сам подарив чужакам лишние дни жизни, – оружие кудесников быстро приканчивает только трусов. Все же вернее было прибегнуть к отвару, тогда и у Юмми не хватило бы времени решиться на отчаянное…

Глупая девчонка все испортила. Глупая, но не по годам способная, она сама дошла до той истины, что перед смертью поведал Скарру старый чародей Орр: добрые и злые духи, демоны стихий, даже боги сильны человеческой верой, обрядами, жертвами, без веры они слабеют. Понятно, отчего внучка бесстрашно вышла на битву с Хуур-Ушем: она знала, что в телах чужаков он слаб и вял, как осенняя гадюка под холодным камнем!

Долог путь вкруг горы… Кружилась голова, мучительно хотелось присесть на один из валунов, что, как нарочно, подставляли прогретые солнцем седые спины, но старик боялся, что если сядет, то уже не заставит себя встать. Вот и место, где была наиболее жаркая схватка с Вепрями, никаких следов битвы уже не сыскать, разве что не в меру ярко зеленеет трава. Там, где пролилось много крови, Мать-Земля позволяет всякой былинке расти с удвоенной силой. Пожалуй, во всей округе не сыскать пятачка, ни разу не орошенного кровью детей Земли за несчетные поколения владения этой долиной. Так было, так будет… Так должно быть.

Только сейчас, выходя к распадку, Скарр вспомнил: он не срезал лозу, а здесь только сосны и ели – ни ивы, ни ореха! Ничего, можно попробовать найти Дверь и без лозы, прежде это нередко получалось. А у Юмми, судя по рассказам о том, как она нашла Дверь во время битвы с Вепрями, это должно получаться всегда и без ошибки. Редкий, ценнейший дар для племени! И опаснейший в руках преступивших Договор…

Качалась, плыла куда-то пелена перед глазами. Что это там впереди мешает идти, больно давит, уперлось в грудь?..

Древко копья.

Воин, оставленный Растаком охранять Дверь. Он что-то говорит, и говорит дерзко, слова его сливаются в однообразный шум, понятен только смысл: он не подпустит к Двери никого, даже чародея. Приказ вождя. Никого. Ни единого человека. Подтекст ясен: ради того, чтобы не пустить единого человека, этот воин и торчит тут на жаре… Растак предусмотрителен.

Угрозы гневом духов воина не страшат, он только ухмыляется. Теперь на старого колдуна есть управа.

И нет пути вперед. Старый немощный кудесник отрезан от Шанги, от Ханни, от других чародеев смежных миров одним-единственным сторожем, которому даже нет нужды пускать в ход острие копья…

Скарр не вернулся на прежнюю тропинку. Возвращаться в селение незачем, там его не ждет ничего, кроме медленного угасания и мук бессилия. Вождь повел войско на полудень – что ж, он пойдет на закат, к Волкам, Вепрям или Медведям… неважно куда. Главное, чтобы дошли ноги. Вепри ближе всех, но к Волкам дорога проще… Э! Не так уж важно дойти, доплестись, важно не возвращаться туда, где был нарушен Договор, если уж не сумел помешать этому!

А если повезет дойти, не упасть по пути без сил, не умереть – тогда начать все сызнова.

И уже не в одиночку.

* * *

Ох и дорого готовились продать свои жизни уцелевшие дети Соболя, засевшие меж валунов, отрезанные отовсюду, прижатые к скале, словно загнанное в ловушку стадо! И конечно, сумели бы взять немало жизней людей Земли, потеряв заодно свои. А может, промедли Растак до темноты, кое-кому удалось бы прорваться сквозь ряды врагов, скрыться от преследователей во тьме и предупредить оставшихся в селении соплеменников, чтобы искали спасения в бегстве, – вылавливай их потом, когда собственная долина без защиты!..

Понимал Растак, понимал Хуккан, понимали все, кроме, может быть, Витюни: кончать с Соболями надо засветло. И воины готовились к последней схватке – сила на силу, толпа на толпу, один на один, ибо валуны сразу же изломают строй, если раньше это не сделают укрытые за камнями лучники. Многие недоумевали: почему вождь замедлил, а потом и вовсе остановил смертоносное движение сомкнутого строя? Кое-кто из бывалых воинов уже ворчал вслух: враг получил передышку, за которую сейчас придется платить жизнями!

За валунами было тихо. Там тоже ждали.

К немому удивлению воинов, Растак вышел вперед. Один. Со щитом, но щит он небрежно забросил за спину, как видно, убежденный, что успеет им прикрыться, чуть только чуткое ухо услышит пение первой стрелы. Спокойным ровным шагом вождь прошел два десятка шагов перед затаившим дыхание строем своих, показал врагу пустые руки и, поднеся ладони ко рту, прокричал:

– Я хочу говорить! Пусть выйдет Пуна. Мои воины не станут стрелять.

Ему пришлось повторить это дважды, прежде чем в быстро падающих сумерках из-за валуна показалась невысокая темная фигура. Вождь Соболей был стар, мал, гнут жизнью и нимало не походил на богатыря, каким выглядел Растак. Но голос старого вождя прозвучал не менее звучно:

– Не могу обещать тебе того же, Растак.

Как бы в подтверждение этих слов кто-то из Соболей не выдержал – в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых, отчетливо тявкнула одинокая тетива. Растак не стал заслоняться щитом – просто отшагнул вбок.

– Если ты согласен на разговор, вели своим храбрецам не мешать нам. Если нет – тем более пусть поберегут стрелы. – Как Растак ни старался, он не мог скрыть издевки. – Очень скоро они им понадобятся, чтобы прожить на несколько мгновений дольше.

В неверном сумеречном свете было видно: Пуна колеблется. Наконец он замахал руками вправо и влево, призывая своих к порядку, и тоже вздел пустые руки над головой, показывая, что выходит на переговоры без оружия. Хотя только слепой не видел: даже будь Пуна вооружен, Растак при желании пришиб бы его одним ударом.

Вожди встретились на полосе каменистой земли, еще не политой кровью, между теми, кто готовился умереть, и теми, кто ждал сигнала добить врага. Люди затаили дыхание. Сейчас, когда вожди сошлись, действовал неписаный закон: любой вероломец, вздумавший пустить стрелу, был бы уничтожен своими же соплеменниками во искупление вины перед предками.

Большинство стрелков опустили луки. Кое-кто вернул в колчан уже наложенную на тетиву стрелу.

Не дойдя до Пуны трех шагов, Растак сел прямо на землю, знаком приглашая вождя Соболей последовать его примеру. Пуна поколебался и сел, ничем не показав, что оценил вежливость противника. Сидя он немногим уступал Растаку в росте, а остаться стоять, как младшему перед старшим, было бы нестерпимо. Нельзя было и сесть первым: свои же воины решили бы, что старого вождя не держат ноги.

Первым нарушил молчание Растак:

– Я рад, что ты уцелел в бою, отважный Пуна.

– Зато я вовсе не рад, что и тебе удалось уцелеть, бывший друг Растак, – без промедления ответил Пуна. – Вероятно, ты прятался за спинами своих воинов? Мои глаза не видели тебя в битве.

В последних лучах умирающего заката Пуна не сумел заметить, как мгновенно пронеслись и исчезли в глазах противника колючие молнии гнева.

– И все-таки я рад, что ты уцелел, – продолжил Растак, помолчав. – Я просил за тебя духов, как просил их и за все племя Соболя, наших друзей.

Если бы в голосе Растака звучала едкая издевка победителя над побежденным, если бы внимательное ухо уловило в нем хотя бы намек на иронию – Пуна знал бы, как ответить, не уронив честь племени. Но голос победителя был ровен и почти доброжелателен – так разговаривают с союзником, а не с врагом, хотя бы и побежденным.

Пуна открыл и закрыл рот. Снова открыл и со стуком захлопнул. Наконец нашелся и выдавил из себя, как плюнул:

– Дру…зей?

– Друзей и верных союзников. – Растак важно кивнул. – Так было между нами раньше, так будет и впредь.

– Вы… – Пуна задохнулся. – Вы напали на нас исподтишка, словно на крысохвостых! И ты еще смеешь говорить со мной о дружбе! Более того: ты дал приют двум чужакам из Запретного мира, хотя должен был уничтожить самую память о них! Ты и победил только с их помощью! – Пуну трясло. Он повысил голос, чтобы его могли слышать свои и чужие воины. – Зря я не поверил слухам о чужаках, зря считал тебя неспособным растоптать заветы предков! Ты демон в человеческой коже, ты хуже Хуур-Уша. Но не думай, что ты уже победил! Мои воины готовы драться насмерть. Мы возьмем жизнь за жизнь, и подумай, Растак, много ли у тебя останется людей, чтобы защитить собственную землю, когда придет время защищаться? – Последние слова старый вождь выкрикнул во весь голос.

– Это время пришло совсем недавно, – негромко сказал Растак, – когда на нас напали плосколицые. Их было вдесятеро против нас, а возможно, и больше. Я послал к тебе гонца с просьбой о помощи, как то водится между друзьями и союзниками. Напомни, что ты ответил мне, отважный Пуна.

– Мы не могли оказать помощь! Племя Лося готовилось напасть на нас, и мы не могли помочь ни единым воином!

– И что же племя Лося, – с поддельным любопытством поинтересовался Растак, – напало?

Пуна угрюмо промолчал.

– Скажи мне, мудрый Пуна: если бы враги грозили смыть детей Соболя, как весенняя вода смывает затор из плавника, если бы ты, вождь погибающего племени, послал за помощью к нам, детям Земли-Матери, а я отправил бы гонца восвояси, не пожелав даже как следует выслушать его, – что подумал бы ты о таких союзниках? Неужели тебе не пришло бы в голову, что те, кто отказал в помощи сегодня, могут ударить в спину завтра?

– Мы не ударили бы, – прошипел Пуна. – Ударил ты…

Растак помолчал. Солнечный луч давно убрался с верхушек сосен на скале, зато медленно плывущее в вышине облако рдело цветами крови и пожара. Вождь племени Земли смотрел на это облако, как будто обдумывал какую-то необыкновенно важную мысль. На самом деле он просто давал взбешенному старику время успокоиться.

– Скоро станет темно, – сказал он с притворной или настоящей – как знать – неохотой в голосе. – До темноты мы должны решить, как нам быть. Я не хочу терять моих воинов сверх необходимого, а потому желал бы выслушать твой совет, мудрый Пуна.

И снова Пуна не сумел скрыть своего удивления.

– Ты… ты спрашиваешь у меня совета? У МЕНЯ?

Растак молча кивнул.

– Тогда уведи своих воинов и больше никогда не переступай нашей границы, это мой совет!

– Уже поздно. – Чуть заметно улыбнувшись, Растак покачал головой. – Они спросят меня: для чего мы пролили столько своей и чужой крови? Где хотя бы добыча?

– Тебе нужна добыча? – Горечь и презрение слышались в голосе Пуны. – Бери! Что тебе стоит угнать наши стада? Ты сделаешь это с легкостью! Прости, хлеб на полях еще не созрел…

– Мне не нужна добыча, – снова покачав головой, ответил Растак. – Я хочу, чтобы твои воины отдали оружие, вот и все.

– Не стал ли я туг на ухо на старости лет? – изумленно проговорил Пуна. – Повтори. Ты хочешь, чтобы воины Соболя без боя стали рабами? И при этом условии ты великодушно подаришь жизнь малодушным трусам? – Старик хрипло рассмеялся. – Уходи. Я думал, ты умнее, Растак… Уходи, мы будем биться.

С неожиданным для своего возраста проворством старик вскочил на ноги. Растак остался на месте.

– Как ты думаешь, – спросил он, – не послать ли мне прямо сейчас один отряд проведать вашу деревню? Сколько ты оставил там воинов? Пять? Десять? Ни одного?

Пуна заскрежетал зубами. Казалось, еще слово – и он, презрев законы предков, бросится на врага, чтобы попытаться умереть, стиснув зубы на его горле.

– Ты можешь это сделать, храбрый сын Земли, – прошипел он. – Да, можешь. Сейчас ты способен навсегда уничтожить детей Соболя, чтобы даже память о них исчезла в веках. Ты одержишь славную победу над женщинами и детьми. Затем твои головорезы с помощью извергов Запретного мира как-нибудь справятся с моими воинами, но подумай: много ли у тебя после этого останется людей, Растак? Мои воины еще не побеждены, их оружие хорошо заточено, они готовы сражаться насмерть. Да, скорее всего, ты победишь и захватишь земли моего племени. Но что ты будешь делать с войском племени Лося, которое хлынет сюда, как только сосчитает остатки твоих сил? В лучшем случае ты спасешь добычу и уведешь пленных – но не удержишь ни этой долины, ни своей, поскольку станешь чересчур богат для слабого. Спасет ли Договор того, кто его нарушил? Подумай об этом, храбрец!

– Ты прав, вождь, – кивнул Растак. – Ты ошибся, когда отказал нам в помощи, но на этот раз ты прав. Так и будет, я знал это с самого начала. Быть может, мое племя не спасут даже гости из Запретного мира, хотя они великие воины. А может быть, и спасут, спроси у Вепрей, как они уносили ноги с нашей земли. Но твое племя не спасет уже никто. Я же предлагаю Соболям жизнь!

– Ты предлагаешь рабство!

– Разве я сказал хоть слово о рабстве? – удивился Растак. – Разве я настолько глуп, чтобы держать в рабах столь храбрых воинов, как твои? Раньше ты не думал обо мне так плохо. Я предлагаю тебе и твоему племени жизнь, добычу и славу. Вдвоем мы вдвое сильнее. Я предлагаю сообща владеть землями наших народов. Я предлагаю совместную защиту наших границ и совместные походы. Дети Земли и Соболя станут братьями. Мы присоединим к себе тех, кто устал воевать с людьми своего языка, и истребим упрямых глупцов. Тогда мы станем достаточно сильны, чтобы уничтожить крысохвостых и перетопить в Матери Рек любую орду с востока. Мы обретем великую силу! – Растак помолчал. – Но сейчас твои воины должны положить оружие. Очень скоро они получат его обратно. Ни один из ваших раненых не останется без ухода. Ваши святыни не пострадают. Дети Земли не тронут здесь ни одной овечьей шерстинки, ни одного колоска. Клянусь Матерью-Землей и тенями предков, что я сказал правду!

Пуна долго молчал, собрав лоб в складки. Сумерки делали его похожим на недоброго хиса, жителя подземных пустот.

– Не ты первый задумал собрать племена пояса гор, как колосья в сноп, – сказал он наконец. – Ты знаешь предания старины. Невозможное невозможно. Племена всегда будут ссориться и воевать, и никто не одержит окончательной победы. Ты задумал поднять непосильный камень, Растак.

– Я подниму. А кроме того, – Растак подавил неуместную сейчас усмешку, – разве у тебя есть выбор?

– Мы можем выбрать бой и славную смерть, – не согласился Пуна.

– И племя Соболя навсегда исчезнет, как исчезло племя Куницы. Ты этого хочешь? – Растак все-таки усмехнулся. – Глупый вождь думает о смерти, умный – о жизни племени.

– А Договор?

– Когда у нас будет десять сотен воинов, остальным не поможет никакой Договор, – пренебрежительно махнул рукой Растак. – Они либо исчезнут, либо пойдут за нами. Договор – это вечное прозябание. Я предлагаю могущество и славу.

Пуна молчал. Растак с тревогой вглядывался в его лицо, едва различая черты в последнем тлении умирающей зари. Неужели упрямый старик тянет время? Перебить засевших среди валунов Соболей в кромешной темноте будет непросто…

– Я согласен, – неожиданно услышал он. – Прикажи своим людям не стрелять. Мои воины отдадут оружие.