Глава 15.

Но слово его все едино… А.К. Толстой

Скарр умирал. Уже четвертую седмицу жизнь и смерть боролись в тщедушном теле старого колдуна – две стихии, две вечно враждующие могучие силы спорили, кому одержать верх на этот раз. И смерть побеждала, с трудом и понемногу отвоевывая то, что считала принадлежащим ей по праву, что рано или поздно все равно достанется ей. Смерть торопилась, не хотела ждать.

Но, видно, крепко держалась жизнь в старом теле. Скарр высох, как осенний лист, пожелтел, исхудал до того, что ребра просвечивали сквозь кожу, но еще жил. Он бредил, метался на широкой постели из мягчайших лисьих шкур под льняной холстиной, часто, не приходя в сознание, хрипло разговаривал с духами и тенями предков, невнятно просил их о чем-то, а иногда по-стариковски ворчливо бранился. Предки звали к себе. Духи отступились, не желая помочь. Обессилев, старик на время затихал.

В прокопченной землянке слоями плавал пахучий дым – Юмми жгла можжевельник, бросала в огонь тайные травы и корешки, отгоняя нечистых духов, пособников смерти. Шептала заклинания против недугов, какие знала от дедушки, и обычные наговоры баб-лекарок. Старуха Нуоли, слепая травница, варила особые отвары, беззубо шамкала о том, что если уж не поможет ее лекарство, то не поможет вообще ничего, трогала лоб и руки бредящего старика, удивлялась затянувшемуся поединку жизни и смерти…

Кроме нее, в землянку чародея не входил никто из соплеменников. Оставив у двери горшок с похлебкой, плошку с козьим молоком, немного мяса или рыбы, спешили уйти. Боялись… И Ер-Нан – внук называется – только раз пришел навестить деда, и то навеселе…

Один раз сунулся было любопытный Юр-Рик, которому и вовсе не следовало здесь показываться, и тут же выскочил, зажав нос. Не прикажи вождь кормить больного – соплеменники совсем забыли бы старого колдуна. Иногда приносили и лепешку пополам с половой – редкое лакомство в начале лета. Спасибо Земле-Матери за обильный прошлогодний урожай, но все равно при прежнем числе едоков хлеб давно кончился бы. Богатство племени не уменьшилось, а вот людей сильно поубавилось.

Когда Скарр затихал, устав браниться с духами, Юмми вливала ему в рот горького настоя, и если старик не извергал все обратно, принималась кормить. Несколько глотков похлебки или тюри из молока с размоченной лепешкой, с нажеванным мясом, иногда с медом – вот и вся еда. Бывало, старик упрямился, стискивал зубы. Бывало, не приходя в сознание, принимался жадно глотать. Юмми понимала, что смерть отступила на время, и щедро кормила слабеющую жизнь.

Можжевеловый дым был не в силах перебить зловоние. Юмми стаскивала дедушку с постели – он стал легкий, как ребенок, – укладывала на старый кожан поближе к очагу и мыла теплой водой. Меняла шкуры и холстину, стирала, сушила… В заботах о дедушке проходил день.

Ее почти не видели в селении. За время болезни дедушки она всего лишь раз или два перешла по мостику ручей. Куда идти, зачем? Да и некогда расхаживать, по правде сказать. Случись самое худшее, спросит вождь: почему плохо смотрела за хворым – что ответишь? А главное, не простишь недогляда сама себе…

Вряд ли кто из соплеменников рискнул бы внезапно появиться в жилище колдуна, разве что Растак. Но он словно забыл дорогу через ручей, и Юмми понимала почему. Наедине с умирающим не было нужды притворяться. В жаркой землянке не угасал очаг, и девушка часто ходила по пояс голая, так было сподручнее. Меньше потеешь за работой, да и помыться проще.

Когда случалось так, что делать было нечего, – сидела, пригорюнившись по-бабьи. Вместе с бездельем в голову лезли непрошеные мысли. Дедушке все хуже… Умрет он, что тогда? Пожалуй, несмотря ни на что, новым чародеем, по слову вождя, быть не ей, а дяде Ер-Нану, ну и пусть. Он этого больше хочет. Пусть ему отрежут мизинцы на жертвенном камне, совершат обряд передачи тайной силы, и тогда ей, Юмми, уже никогда не придется притворяться, она сможет жить, как все девушки. Подруг, наверно, вовек не обрести, ровесницы начнут сторониться ученицы чародея, шептаться о колдовстве… но вдруг какой-нибудь парень, забыв страх, тайно обнимет ее вдали от людских глаз и поклянется назвать при всем племени своей?

Чувствуя, как сладко замирает сердце, Юмми пугалась, творила заклинания, чтобы любопытные духи не подслушали неуместные мысли. Пусть дедушка поправится, пусть живет долго-долго… С ним трудно, а без него – пустота…

Скарр начал отходить к предкам в восхитительно ясное утро, когда солнечный луч проник в дымоходное отверстие в потолке и скользнул по закопченному бревну, когда даже в землянке был слышен щебет дневных пичуг, приветствующих светило из ветвей ракитника по-над ручьем. И не было, кроме него и правнучки, никого, кто не радовался бы щедрой жизни, подарившей такое утро. А он – умирал.

Бред прекратился. Скарр лежал на чистой холстине, запрокинув голову, дыхание его было слабым, но ровным. Казалось, он улыбался запавшим ртом. Так уходят из жизни старики, много повидавшие и еще больше переделавшие на своем веку, – умиротворенно, без страха и мучений, с сознанием правоты перед племенем, богами и духами. Важно правильно прожить жизнь, а смерть… что ж, она приходит ко всем, даже к молодым. Древнему ли старику пенять на свою участь?

Когда-то и он был молод. В те годы он не раз ходил в дозор выслеживать чужих лазутчиков, хранил Дверь, отбивал вместе со всеми набеги соседей и сам участвовал в набегах. Весело было!.. Была любовь, была молодая жена, родились дети. Он не был лучшим из воинов, не числился и в худших. Дальние походы, опасная – один на один – охота на кабанов и медведей, деревенские праздники, набеги, молодецкие забавы… что ни говори, а молодость была прекрасна. Потом случилась большая война с детьми Беркута, нынешними союзниками. По правде говоря, виновны в ней были молодые воины Земли, умыкнувшие у соседей нескольких девушек, и тогдашний молодой и не очень уверенный в себе вождь, отказавшийся вернуть похищенных девчонок, чтобы соплеменники не обвинили его в слабости… Кто же знал, что оскорбленные соседи не удовлетворятся обычным набегом в отместку за похищение, а пойдут войной, вдобавок договорившись о союзе с племенем Соболя?

Соседи задали обидчикам хорошую трепку. Битва на Полуденной горе была проиграна, вождь погиб. Пришлось оставить селение врагу, бросить все и спасаться в горах. Чародей Орр открыл Дверь и звал на помощь. Но соседи в тот раз не имели намерения захватить чужие земли, ограничившись угоном стад, грабежами и убийствами. Детей Скарру удалось спасти, но жена, ясноглазая Ильма, не убереглась от стрелы…

Он был еще молод и полон сил, не прошло и года, как он взял себе новую жену, но не нашел с ней прежнего тепла и сытости души. Со временем он стал проситься в дозорную службу, нередко проводя в ней две, а то и три смены подряд.

Он полюбил охранять Дверь. Мало какому воину нравится целый день стоять столбом и беречь то, чего не видно, – а ему нравилось. Он привык к одиночеству и сам искал его.

Однажды, поборов страх перед колдуном, он подсмотрел, как Орр ищет и открывает Дверь ради совета с такими же, как он, кудесниками из других миров. Оставшись один, Скарр попробовал сам найти Дверь. Зачем – он не знал. Наверное, просто от скуки.

Он не только нашел Дверь, но и сумел ее открыть. Конечно, он попался на глаза кому-то из смежного мира, и, конечно, Орру стало обо всем известно. Не дело разбрасываться теми, кто обладает редким умением, доступным лишь природному чародею, и Скарр был взят в оборот. Он стал младшим учеником Орра – при том, что «старший» ученик был моложе его на шесть лет. Ему просто не оставили выбора.

Скарр пережил всех – свою вторую жену, Орра и его ученика, детей, умерших во время мора, двух внуков. Побелела, затем полысела голова, спадающую на грудь бороду навеки припорошил снег. Мало кто из соплеменников доживал до внуков – а он дожил до правнуков! Он пережил трех вождей. На его совести нет проступков ни перед племенем, ни перед Договором. Много лет он оберегал свой народ от напастей, и его слово на совете весило немногим меньше слова вождя. Завидная, редкая доля…

Сама ли Земля сжалилась над стариком или утекающая прочь жизнь сделала последнее усилие, пытаясь задержаться в немощном теле, то не дано знать простому смертному, да и не надо. А только этим ясным, как взгляд ребенка, утром Скарр открыл глаза.

– Юмми…

Тих шепот, но девушку словно подбросил кто-то – крутнулась на месте, охнула, кинулась к старику.

– Дедушка, родненький…

Словно маленького, она гладила его по голове, сглатывая слезы, и все повторяла, повторяла без конца:

– Дедушка, дедушка…

Редкие снежные усы старого чародея шевельнулись, пергаментные губы дрогнули – Скарр пытался улыбнуться.

– Вот так… внук. – Он закрыл глаза, словно засыпая, но губы, как будто живущие отдельной жизнью, разомкнулись снова. – Пора. Жаль…

Юмми уткнулась лицом в высохшую ладонь старца. Хотелось заголосить по-бабьи, мешая слезы с заклинаниями, упросить предков не забирать дедушку так рано… Нет, нельзя!.. Даже умирая, дедушка назвал ее внуком, а не внучкой. Не себя ему жалко – жалеет он, что уходит, не успев передать ей на глазах всего племени таинственную силу чародейства, ту самую, которой Мать-Земля наградила когда-то первого кудесника, без которой, как верят соплеменники, чародей не чародей…

Трудно кудеснику назвать своего преемника против воли вождя, но в былые времена такое случалось не раз. Теперь – вряд ли удастся. Прикажет Растак – и никто не придет в жилище колдуна, чтобы отнести умирающего к Священному камню, не соберется народ на обряд, не приветствует дружным криком жертвоприношение, когда молодому чародею будут отсекать мизинцы… Но воля умирающего высказана одним-единственным словом, и Юмми поняла: вождь вождем, Ер-Нан Ер-Наном, а ей по-прежнему быть не девушкой, а подростком. Так надо. Ослушаться умирающего – прогневить предков.

– Дедушка, не уходи…

И снова шевельнулись бескровные губы:

– Чужаки… убиты?

Одного слова «да» хватило бы Скарру, чтобы умереть спокойно, и какие-то духи, то ли добрые, то ли злые – сразу не разберешь, властно шептали Юмми: солги! солги! Предки простят, и дедушка угаснет без горечи в сердце. Неужели так трудно солгать во благо?..

– Нет…

Глаза Скарра открылись вновь. Но теперь в них не было мирного спокойствия умирающего. И не бессильная растерянность, а страх, гнев и настороженность заставили разжаться дряблые, с кровавыми жилками веки колдуна, и блеснули из-под век опасные молнии. Таких глаз не бывало у умирающих. Так смотрят бойцы на стократ сильнейшего противника.

– Ты… не сделала того, что я велел?

Не было сил выдержать пронзительный взгляд. Повесив голову, Юмми замотала головой.

– Где чужаки? – И слабый голос стал тверд, как медь.

Путаясь в словах, часто всхлипывая, Юмми повела рассказ о том, как рьяно бежали по следу воины Земли и Волка, как напоролись на засаду крысохвостых, как лежать бы всем в чужой земле, если бы остатки отряда не спас могучий чужак с невиданным оружием, как она и Хуккан обманули Волков, уведя двоих пришлецов у них из-под носа, как сам собою вспыхнул огонь на волшебном оружии, как, наконец, не дойдя до селения, заметили неладное на Двуглавой и, вмешавшись в битву, сумели отбить Дверь. И как бежали с Двуглавой враги…

– Людей побито много? – проскрипел Скарр.

– Нет, деда. Крысохвостые убили больше. Хуккан потом сказал, что Вепри дрались вполсилы – видно, не ожидали…

Она не поверила своим глазам – губы старика кривились в злобной усмешке.

– Значит, богатырь Вит-Юн? Этого я и боялся…

– Чего, дедушка? – встрепенулась Юмми.

– Ничего. Стало быть, теперь оба живут у нас? – Юмми виновато кивнула. – Понятно… И что делают?

– Много едят и пьют пиво.

– Тогда еще полбеды. Больше ничего?

Юмми всхлипнула.

– Еще… учат наших воинов… особенно Юр-Рик. Уже третий день. Вождь велел.

Скарр замычал, как от зубной боли. Юмми зажмурилась, чувствуя себя маленькой и несчастной. А когда открыла глаза, ужаснулась: мучительно стиснув зубы, без звука, без стона старик пытался встать!

– Не надо, дедушка! Лежи… Только скажи, что надо сделать, я мигом! Хочешь, дам попить?..

Скарр оттолкнул ее руку и, царапая четырехпалой рукой закопченные бревна стены, медленно-медленно сел на постели. Потянул одеяло из шкур на зябнущие, в узлах навсегда вздувшихся вен тощие ноги.

– Нет… Пусть сюда придет Растак. Поди позови.

Кому пришло бы в голову сказать, что теперь вождь вряд ли пожелает явиться к колдуну? Юмми опрометью выскочила из землянки и только на свету, ахнув, запахнула кожаную накидку, потуже затянула на груди ремешком. Быстро огляделась по сторонам, словно замыслила лихое. По счастью, никто не мог ее видеть, никого из соплеменников не было поблизости ни по ту, ни по эту сторону ручья.

Растака она нашла в кузнице – вождь смотрел, как возле гудящего горна идет ковка мечей из лучшей меди, сплавленной с толикой свинца, молчал, не мешая мастерам лишним словом, и само его присутствие здесь действовало лучше всяких окриков. Размеренно и звонко били молоты, огненно-кроваво рдела полоса меди. Все было как всегда, только прежде вождь не имел обыкновения стоять у мастеров над душой, да и меч получался какой-то уж чересчур длинный – локтя в полтора, а то и более…

Против ожидания, Растак сказал, что сейчас придет. Наверное, по красным глазам «мальчишки» понял: отходит Скарр… Понял – и ошибся.

Юмми бегом вернулась в землянку – надо успеть одеть дедушку, не годится чародею говорить с вождем абы в чем… Даже без посторонних глаз не годится. Но что же это получается: дедушка встал? он не умрет? Неужели она, Юмми, своим дерзким ослушанием сумела отогнать от дедушки смерть?.. Или сама Мать-Земля помогла осилить болезнь? Юмми всхлипнула на бегу, не пряча слез радости. Дедушка, родненький, прости меня! Прости, но, если надо, я ослушаюсь тебя еще раз, ты только не помирай, ты живи…

Не в перешитую на привычный людям Земли манер нарядную кухлянку, в каких после битвы с плосколицыми щеголяло почитай полплемени, – в парадный балахон чародея, надеваемый лишь в особых случаях, спеша, обряжала Юмми Скарра, повинуясь скупым словам, а больше жестам. В руки дала изогнутый костяной посох из зуба сказочного зверя, чтобы не умалил кудесник достоинство, цепляясь за стену. Роговым гребнем расчесала на две стороны редкие волосы, оправила снежную бороду старика, впопыхах метнулась было за разрисованной маской, но замерла, поймав в глазах дедушки насмешливое отрицание. И то верно, совсем ума лишилась: не на сходку племени собрался колдун, а вождя страшной харей не проймешь…

Растак вошел со скорбной миной, и надо было видеть, как удивился он, увидев сидящим того, кого ожидал увидеть испускающим дух! Впрочем, удивление мгновенно сползло с лица вождя, едва сумрак жилища позволил ему различить насупленные брови колдуна.

Вжавшись в угол землянки, Юмми видела: вождь сразу понял, о чем пойдет разговор.

– Ты звал, старик? – Он поискал глазами, где сесть, и устроился на деревянной колоде возле очага, отшвырнув ногой хворост. – Я пришел.

– Договор… – С трудом сдерживая ярость, Скарр кривил бескровные губы. – Ты нарушил его? Это правда?

Растак улыбнулся, обнажив крепкие зубы.

– Я велел оставить в живых двух чужаков, которые выручили нас в бою, только и всего. Я не знаю, из Запретного ли они мира или из какого другого. Если честно, мне все равно. Они живы, потому что полезны моему народу.

Пытаясь пристукнуть клюкой по утоптанному в камень полу землянки, Скарр покачнулся.

– Есть Договор… Почему ты не убил их?

Вопрос в ответ на вопрос – с укоризной и деланым любопытством:

– Ты совсем лишен благодарности, старик?

– Есть Договор! – прохрипел Скарр.

Растак улыбнулся снова, но на этот раз нехорошей улыбкой.

– После Вепрей на нас никто не напал, нет даже набегов. Соседи подозревают что-то, а возможно, уже знают, оттого и не решаются. Видишь, один слух о непобедимых чужаках спасает нас от преждевременной войны. Убьем их – долго ли ждать нападения? Спасет ли нас твой Договор? Мы стали слабы, как никогда, нас могут перебить раньше, чем мы получим помощь…

– Есть Договор!!

– Нас уничтожат.

– Может быть. Но есть Договор!!!

Юмми видела: от величавого вида вождя ничего не осталось. Лицо Растака корчилось в гадливой гримасе.

– Он важнее судьбы целого племени? Важнее тебя, твоего внука, несмышленых детей, что сосут грудь? Важнее предков, что смотрят на нас с небес? Важнее тех, кто еще не родился? Ответь, старик. На что нам Договор, если мы исчезнем без следа, как исчезло племя Куницы? Каждый человек живет, зная: смертен лишь он, а племени быть вовеки. Кто бы стал пахать, ковать медь, растить детей, если бы знал, что завтра всему конец? Ты кудесник, ты думаешь сразу о многом, пытаешься объять мыслью все миры – людей и духов… Я же вождь и обязан думать о своем народе. Давай позовем первого встречного и спросим: кто из нас прав?

– Лучше спросим у предков, заключивших Договор.

– А что скажут предки, когда среди живущих не останется их потомков?! Простят ли они тебе, старик?

Скарр покачал залысой головой:

– Мне не нужно их прощение. Есть Договор.

– Есть племя! – Растак повысил голос. – Люди Матери-Земли! Ее дети!

– И твои мечты сокрушить соседей и стать владыкой всего горного пояса. – Скрипучий голос колдуна был насмешлив. – Не делай вид, будто ты не желаешь этого. В моем доме тебе нет нужды притворяться. Этого хотел бы каждый вождь: ты, Ур-Гар, Туул, Хап… Нет и не было вождя, ни разу в жизни не возмечтавшего по примеру стран далекого полудня соединить в сноп разрозненные колосья… всех людей одного языка! Некоторые из них даже пытались это сделать…

– Что в этом плохого, старик?

– Ничего. Они не нарушали Договор!

– И погибли, ничего не добившись, – блеснул глазами Растак. – Только оставили по себе худую память, их имена поносят их же соплеменники… Тебе прекрасно известно: пока держится Договор, соединить колосья в сноп не удастся никому! Любой ничтожный народец получит извне помощь и выстоит в войне, если только от него совсем не отвернутся духи…

– Я устал с тобой разговаривать, – дерзко заявил Скарр. – Скажи только одно: ты убьешь чужаков?

– Нет, – Растак решительно мотнул головой. – Пока нет.

– А Договор?

– Ни один вождь никогда не заключал его. Это сделали древние чародеи. Если хочешь, заботься о Договоре, колдун, а моя забота – мой народ. Мы с тобой можем договориться… – Вождь встал нарочито медленно. – Но не пытайся мне помешать, старик!

Кто бы не услышал твердую медь угрозы в последних словах вождя? Разве прежде не случалось так, что излишне строптивый кудесник по нелепой случайности отправлялся к предкам раньше, чем следовало? Впрочем, по правде сказать, иногда это случалось и с вождями…

Юмми затаила дыхание. Сразу заболели мизинцы, словно их уже коснулся жертвенный нож. Сейчас дедушка мог легко остановить Растака, выторговать у него очень многое… например, чтобы после него чародеем был назван не Ер-Нан…

Но Скарр словно забыл о ней:

– Мать-Земля отвернется от нас! Духи страшно отомстят людям Земли и всему нашему миру! Они уже разгневаны!..

– Да? – Растак остановился на полдороге, усмехнулся, заставив Юмми сильнее вжаться в угол. – Что-то я не заметил их гнева. Наоборот, хлеба хорошо колосятся после дождей, в стаде обильный приплод, а что до раненых, то их выжило даже больше, чем я надеялся. Многие уже могут сражаться. Если таков гнев духов, то я согласен терпеть его постоянно. Ты понял меня, старик? Увижу какую волшбу либо каверзу – берегись, шаман!

Юмми вздрогнула – Скарр же и ухом не повел в ответ на чудовищное оскорбление: назвать кудесника шаманом. Шаманов, вопящих безумцев, трясущих бубном, якшающихся с недобрыми духами, в племени Земли не бывало от века. Лучше уж прямо обозвать плосколицым дикарем!

– Договор… – просипел он.

Медвежья шкура при входе в землянку колыхнулась – вождь молча вышел. И сейчас же обессилевший Скарр со стоном выронил клюку и боком повалился на лисьи шкуры.

– Тебе плохо, дедушка? – пискнула Юмми.

Скарр долго не отвечал, так долго, что она устала не дышать.

– Всем… будет плохо.

– Ну что тут такого, деда? Ведь чужие и вправду помогли. Без них бы…

Юмми запнулась – дедушка смотрел на нее с тоскливой укоризной. Лучше бы ругался, честное слово. Лучше бы ударил клюкой!

– Помоги сесть… Нет, погоди! Еще отдохну… Открой тайник.

Тяжелая шкура громадного секача топорщила жесткую щетину с закатной стены землянки. Под нею одно из бревен имело двойной пропил. Вынув деревянный обрубок, Юмми запустила руку в отверстие, вопросительно глядя на дедушку.

– Достань малый лук и две стрелы.