ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава 13.

…Очами мутными кругом. Взирает бедный князь. А.К. Толстой

Странное выпало лето. Сначала жестокая жара почти иссушила ручей, притомила на поле всходы ячменя и вконец остервенила пастухов, принужденных целыми днями бродить за отарами по безлесным пастбищам, лишенным намека на тень. Затем пронеслась буря с небывало крупным градом, набившим немало синяков тем, кто опоздал укрыться, и проломившим крышу землянки старого чародея Скарра. Сразу резко похолодало, и вот уже вторую седмицу упорно лили холодные заунывные дожди. Небо прохудилось. В проулках селения взмесилась крутая глина. На огородах квакали лягухи. Ручей, словно по весне, вышел из берегов, перед валом в устье ущелья вода скопилась в озерко и сердито клокотала в оставленном проходе. Хлеб, тот, что уцелел после града, не успев заколоситься, вымокал и ник к земле. Такую погоду один лен любит и растет на славу, а ячмень и просо гибнут зазря.

Ни с того ни с сего без грома ударила молния и спалила единственный в долине старый кедр. Однажды утром в прорыве туч возникло солнце в виде пересеченного накрест кольца и тут же скрылось, словно устыдившись такого непотребства. В лесу охотники взяли на рожон громаднейшего секача с клыками небывалой длины – в две пяди. Старики только качали головами и толковали о знамениях. Слепая старуха Нуоли, полоскавшая в ручье одежду, поймала душегрейкой икряного осетра. Со склона Плешивой горы сам собою скатился валун и как нарочно целился – задавил лучшего племенного барана. За которого, между прочим, соседи из племени Соболя давали сорок овец или кусок свинца размером с полкулака!

Скатиться-то валун скатился, но тоже не просто так – на том месте, которое он прежде прикрывал, тускло блеснул желвак самородной меди. Его обнаружил ученик колдуна Ер-Нан, по собственному почину поднявшийся на Плешивую, чтобы проклясть валун и умолить духов горы не делать больше так. Сказывал, будто умолил.

Немногие уцелевшие после битвы с плосколицыми рудознатцы вскрыли жилу синей и красной медной руды, и это оказалось настоящей удачей: в глубоких старых норах, во множестве накопанных у подножья Двуглавой, стараниями поколений плавильщиков почти иссяк землистый малахит, а новые норы не приносили удачи. Редко-редко в выдолбленной нише открывался бугристый, зеленый с рисунком натек – чаще добытчики довольствовались соскребанием корочек.

Бывает ложная руда, только притворяющаяся настоящей и не дающая меди. С нею чаще сталкивались ближние соседи, добывающие металл из синего лазурита. Подземные духи любят пошутить, испытывая упорство человека. Нетерпение мастеров во время пробной плавки было так велико, что они разломали горячую печь, не желая ждать, когда она сама остынет. Опасения оказались напрасными: на дне вынутой длинными клещами раскаленной глиняной чаши ноздреватой коркой рдела новорожденная медь, только и ждущая, чтобы ее осадили ковкой. Медь!

Духи не стали ждать от людей жертвы в обмен на металл – взяли барана сами. Выгодный обмен для людей Земли – но неслыханный от века.

Растак не знал, что и думать обо всех этих чудесах. Ер-Нан ходил гоголем, выставлялся перед всеми находкой и безумно надоел вождю. Приходилось терпеть: без чародея не обойтись, а встанет ли с постели дряхлый Скарр (который, между прочим, тоже не подарок) или отойдет к предкам – неизвестно. Не мальчишкой же Юмми его заменить. Хотя… По правде говоря, все колдуны излишне строптивы, имеют вздорный нрав и ничуть не стесняются открыто оспаривать мнение вождя. С каждым годом все труднее делать вид, что это не раздражает. Может, и вправду, сделать колдуном мальчишку? Вроде толковый, а главное, скромник, такой поначалу будет послушен не менее Ер-Нана… И ведь с первой попытки открыл Дверь!.. Или дурак Ер-Нан лучше? Жена – это все знают – его поколачивает, а какой вес битый колдун может иметь на совете племени? Много ли его слово добавит к слову вождя? С другой стороны, жена, которую он боится до дрожи в поджилках, столь же глупа и, главное, падка на подарки, а значит, держать кудесника в повиновении будет стоить вождю каких-нибудь побрякушек…

Конечно, лишь сам старый колдун может назначить себе преемника, прилюдно коснувшись его лба и передав тайную силу, но и вовремя сказанное слово вождя имеет свой вес. А разве не бывало прежде, что чародей умирал, не успев передать силу, и ко лбу нового колдуна, назначенного вождем по совету старейшин, прикладывалась рука мертвеца?

Надо подумать…

Растак встал с покрытой богатыми шкурами лежанки, подошел к оконцу. Дом вождя, построенный на краю селения и несколько наособицу, был выше других, возвышаясь над землей на целых пять венцов. Третий венец был прорезан квадратным оконцем, наглухо затыкаемым в холода, а летом занавешенным от комарья тонко выделанной оленьей кожей с магическими рисунками, отгоняющими злых духов.

Младшая жена метнулась отдернуть занавеску, по-бабьи засуетилась, не зная, чем угодить мужу, – Растак досадливо отстранил ее рукой. Неловкое движение отдалось болью в плече, понемногу слабеющей с каждым днем, но еще чувствительной. Растак поморщился – не на людях было можно. Вспышка злости прошла, не выплеснувшись на глупую бабу. Что взять с женщин? Существуя для того, чтобы украшать жизнь мужчины, а не отравлять ее, большинство из них слишком глупы, чтобы понять это, и приходится учить… Но потом.

С края крыши, прошлой осенью крытой свежей соломой, вода не капала – лилась ручьями. Если бы не высокий порог, потекла бы в дом. На улице никого не было, да и кому взбредет в голову без дела бродить среди рябых от дождя луж? Пастухи – те с утра угнали отары на размокшие лесные поляны, где хотя бы шалаш может укрыть человека от непогоды. Малолетней мелкоты – и то не было видно. Зато почитай из-под каждой стрехи тянулся дымок – хозяйки варили обед.

Нет, не из-под каждой… Иные дома-землянки стоят пустые, это где взрослые погибли, а детей взяли к себе соседи. В каждом доме потеря, и какая! Просторно стало в домах…

Сквозь шум дождя из кузницы доносились удары медных молотов, не звонкие, как в погожий день, а будто колотили поленом по бревну. В двух битвах захвачено много оружия, кузнецам хватит работы до середины лета, чтобы исправить годное, а негодное переделать в полезные для хозяйства вещи. Когда кончится дождь, задует ветер и плавильщики зажгут на Двуглавой печи, работы кузнецам еще прибавится.

Из крайнего дома, низко пригнувшись, чтобы не расшибить лоб (научился наконец!), выскочил меньший из чужаков, Юр-Рик, по-прежнему одетый в свой немыслимый красный наряд, уже порядком засаленный. Несокрушимый Вит-Юн немногословен, как подобает настоящему богатырю, и не бегает зря по деревне, а этот любопытен сверх всякой меры. Ишь ты, скачет вприпрыжку, что молодой козел, сигает с разбега через лужи, и над головой, спасаясь от дождя, держит козлиную же шкуру. Интересно знать, выменял на что-то или получил в подарок? Чужаков в деревне побаиваются, но многие рады отдать им последнее в благодарность за победу над Вепрями и взамен невысказанного обещания защиты, а уж хозяйки чуть не дерутся за право готовить им пищу и прибираться в выделенной чужакам пустой землянке. Натащили туда всего… За вождем так не носятся, не говоря уже о болящем колдуне Скарре, что по-прежнему бредит, разговаривая с духами…

Юр-Рик скрылся за поворотом улицы – не иначе, опять пошлепал к кому-то в гости. Растак постоял еще у окна, но больше ничего интересного на улице не приключилось, и он вернулся на лежанку. Не лег – сел, сурово глядя на жену, раздувающую угли под котлом со вчерашней похлебкой. С этого места он управлял племенем уже третью седмицу, хотя, по правде сказать, после вторых похорон, когда предали земле тела тех, кто пал в битве с Вепрями, крупных дел у вождя было немного, а о мелких люди не заикались.

Жизнь текла как бы сама собой. Раненые понемногу выздоравливали, а те, кому Земля не судила выжить, уже умерли. Куда больше, чем хотелось, было беспомощных калек, обреченных на изгнание и смерть в лесу в первую же голодную зиму. Мало осталось рабов: нескольких сражавшихся с плосколицыми и сумевших уцелеть Растак отпустил, сдержав слово, кое-кто из рабов решил, что сейчас самое время попытать счастья в бегстве, и привел замысел в исполнение. Мало осталось воинов: около восьми десятков, и то если считать раненых и подростков, которым вообще-то еще не время называться мужчинами, а куда денешься? Нескольких мальчишек Растак уже послал в дозорный отряд.

Новых нашествий пока не случилось; с Дозорной горы доносили, что и следов чужих лазутчиков что-то не встречается. Ясно, раззвонили Вепри повсюду о неведомом чудо-воине с волшебным оружием, наверняка еще и преувеличили его силу, чтобы не выглядеть битыми абы кем, догадались и Волки, кто такие на самом деле богатырь Вит-Юн и его подручный, да и как им не догадаться – ведь почти что в руках держали! Идет, летит небывалая весть от долины к долине, от племени к племени…

Вепри даже не прислали никого, чтобы договориться о выдаче за выкуп своих мертвецов! Прежде такого не случалось. Конечно, Растак не приказал глумиться над телами людей своего языка, их до времени засыпали землей и камнями, чтобы не разрыл зверь, и даже принесли скромные жертвы, но послов от Вепрей так и не дождались, что выглядело красноречиво и многозначительно…

Как поступить с чужаками – отдельная головная боль. С одной стороны, Договор велит умертвить обоих как можно скорее, тела и одежду сжечь до пепла, а вещи, что при них, тайно зарыть поглубже и завалить камнями, а еще лучше утопить, чтобы и следа на этой земле не осталось от пришлецов из Запретного мира. С другой стороны, кто спас остатки племени, как не они? Особенно тот, что посильнее… богатырь Вит-Юн. А из остатков рано или поздно поднимется могучая поросль!

Убить – не по-человечески. Положим, завещанная предками благодарность – опасное качество, и лишь никуда не годный вождь способен творить бессмысленное добро в ущерб своему народу. Но ведь все племя знает, кому оно обязано своим спасением! Убить чужаков теперь, пожалуй, и опасно… Притом Хуккан и Юмми клянутся, что видели своими глазами, будто на волшебном оружии Вит-Юна сам собою вспыхнул небесный огонь как ясное знамение воли богов… Как теперь быть?

За окном вновь прошлепали по лужам чьи-то ноги. Откинулась медвежья шкура, закрывающая вход в жилище вождя, вошел Хуккан. Струйки воды сбегали с него на земляной пол, борода свисала на грудь мокрыми сосульками.

– Волки… – выдохнул он.

– Всей силой? – Растак привстал. Младшая жена ойкнула и затаилась за котлом.

– Нет, – Хуккан поморщился, досадуя на себя. – Послы от Ур-Гара. Двое. Куха и колдун Мяги. Они зажгли на границе огонь, как полагается тем, кто хочет говорить. Скоро будут здесь. Я велел дозорным пропустить их.

– Зря.

Хуккан, правая рука вождя, осмелился оспорить:

– Было бы хуже, если бы я задержал их. Пусть приходят и смотрят. У нас нет никаких чужаков…

– Поговори, – рыкнул Растак.

Хуккан смиренно опустил голову.

– Тебе решать, вождь.

Злость на соплеменника быстро проходила, ее остатки Растак выгнал вон. Когда-то три рода племени Земли выбирали себе старейшин – не без участия вождя, помогающего сделать правильный выбор, – и на них в случае беды мог опереться вождь, им, избранным, мог доверить тайное. Ныне все иначе, старейшин давно не выбирают, а после невиданных потерь нет и друзей-соратников, связанных с вождем особой клятвой. Из лучших, кому Растак мог довериться без большой опаски, в живых остался, пожалуй, один Хуккан.

– Добро, – решился вождь. – Чужаки чтобы носа не казали из дому. Пришли им пива побольше, заедок всяких, рыбы красной, поставь сторожей, но так, чтобы сторожа глаза не мозолили. Мяги догадливый. Толковых сторожей поставь. Пусть люди по селению зря не шатаются. А главное, пусть никто из наших с Волками не разговаривает, слышь? Чтобы ни полслова. Ты, я и… кто из наших провожает послов?

– Маргон и Гал. Я их предупредил.

– И чтобы больше никого. Проследи.

Хуккан вышел.

– Угощение гостям тащить? – пискнула жена, сжавшаяся, как мышь.

– Лучшее угощение! Все самое лучшее, что у нас есть!..

Гости насыщались неторопливо, смакуя жирные кабаньи окорока, печенные с черемшой, ели животы копченых стерлядей и нежную зайчатину, опускали деревянные ложки в берестяные туеса с икрой красной и черной, с моченой морошкой, с крепкими скользкими груздями, соленными прошлой осенью дорогой солью, купленной через многие руки у равнинных племен на далеком закате. Пили крепкий мед и ячменное пиво, в искусстве приготовления которого умельцы народа Земли не знали себе равных. Пока насыщались, о деле никто не поминал – говорили о битвах с плосколицыми и Вепрями, о наглости крысохвостых, об искусстве знахарок, поставивших Куху на ноги, об охоте, о видах на урожай (неважные были виды) и о том, какие жертвы и каким духам надо принести, чтобы кончился надоевший всем дождь. Наконец Мяги, удобно сидя в кресле со спинкой, вырубленном из огромной кедровой плахи, дожевал разварную губу сохатого, глотнул меду, вытер ладонью рот и, сыто отдуваясь, добродушно произнес:

– Слыхивали у нас, будто в бою с Вепрями храбрым воинам Земли помог кто-то, а? Да вот не знаю, верить ли слухам…

Пришла пора и Растаку вытереть рот. Он ждал этой минуты.

– Если бы не могучий чужак, не я принимал бы тебя сейчас как гостя, – сухо подтвердил он.

Глаза Мяги сузились в щелки.

– А как же Договор?

– Мы не нарушили его, – возразил Растак. – Да, чужаки помогли нам в битве, и моему народу было тяжело забыть о благодарности. – Вождь помолчал. – Думаю, что храбрый Куха понимает меня, ведь и он обязан чужакам жизнью. Но по воле предков, всегда чтивших Договор, мы сделали то, что должны были сделать. Разве Волки поступили бы иначе?

– Нет, – улыбнулся Мяги. – Волки не поступили бы иначе. Чужаки убиты?

– Убиты и сожжены. Пепел брошен в реку.

Краем глаза Растак уловил движение младшей жены в дальнем углу – в глупом бабьем ужасе та зажимала себе рот. Вот дура. Выручила старшая жена – с поклоном подала на стол жбан ненужного уже пива…

– А вещи и оружие из Запретного мира? – Мяги, кажется, ничего не заметил.

– То, что не сумело сгореть, мои воины отнесли далеко на восход солнца и утопили в болоте. Они могут проводить тебя туда и указать место, чтобы ты, великий кудесник, убедился: что схватили духи болота, то пропало навсегда.

– Идти незачем, – улыбнулся Мяги. – Я верю тебе, и не будем больше об этом. Мы друзья, хоть ваши люди и увели чужаков с нашей земли. Скажи, когда ты пришлешь Ур-Гару обещанные подарки для родичей воинов, погибших в бою с крысохвостыми?

Торг не затянулся. Растак с легкой душой уступил Волкам почти все, что потребовали от него Мяги и Куха. Как ни крути, а богатство племени опасно, когда племя не в силах его оборонить. Мяги это знает… может, теперь он поверит окончательно, что у людей Земли нет никакого несокрушимого богатыря с дивным оружием?

Хотелось бы надеяться…

Когда послы Волков пустились в обратный путь, провожаемые бдительным Хукканом, Растак надолго задумался, забыв даже свое намерение наказать младшую жену за дурость. Как быть? Что делать дальше? Думай, вождь…

Трудно обмануть хитрого Мяги, и неизвестно, удался ли обман. Возможно, Волки и впрямь еще не догадались, что Растак осмелился нарушить самое сокровенное – Договор, оставив в живых обоих чужаков, но такие тайны недолго остаются тайнами. Рано ли, поздно ли – соседи узнают правду о непобедимом воине из Запретного мира, а что тогда?.. Если они объединятся, дабы покарать отступников и заодно поделить их земли, с такой силищей вряд ли управится и волшебное оружие богатыря Вит-Юна. И, уж конечно, смежные миры наотрез откажут в помощи нарушителям Договора.

Думай, вождь… Ты отвечаешь за все. Ты был голопузым ребенком, когда Шуон, тогдашний вождь, был изгнан из племени и сгинул неведомо где. Ты знаешь, что в древние времена старейшина Грил, одержимый духом безумия, был живьем сожжен на костре за преступления перед родом, теперь уже неведомо каким, ибо роды давно перемешались… Еще не поздно все исправить. Либо ты сделаешь то, о чем лгал Волкам, и расстанешься с надеждой еще при жизни увидеть свое племя вернувшим былую силу, либо навлечешь беду на свой народ и раньше времени уйдешь к предкам со злой славой, как Шуон или Грил.

На первый взгляд, нет выбора, не о чем и думать. Но ведь беда уже пришла вместе с плосколицыми!.. Беда уже тут, а клин вышибают клином… Какой беды еще ждать, когда от племени осталась едва половина, и не лучшая? Убьешь чужаков – разве соседи оставят в покое? Вепри уже пытались захватить Дверь, а следом и всю долину – вслед за ними попытаются и другие…

Думай, вождь, думай. Может быть, мысль, пришедшая тебе в голову на следующий день после битвы с Вепрями и испугавшая тебя поначалу, – упредить хищных соседей, напав на них первыми, – была послана тебе не злыми духами, а мудрыми тенями предков? Ныне набегов со стороны людей Земли уж точно никто не ждет, а больших походов и подавно. Забудут соседи, как точить зубы на чужое? – если только оружие чужаков не утратит магическую силу и неизменно будет направлено куда надо!.. А будет ли оно направлено куда надо? О том отдельная забота. Страшно отказаться от Договора, страшно и соблазнительно…

Думай, вождь…

Глава 14.

Я мужик неприхотливый, Был бы хлеба кус! А.К. Толстой

Витюня лежал на широкой низкой лежанке, подложив под голову кулак, а в другой руке имел надкусанную лепешку с изрядным шматком копченого мяса – то ли лосятины, то ли собачатины, с дикарей станется. Но не говядины и не баранины, это точно. Временами он клал бутерброд на деревянную плаху, служившую ему табуретом или столом, смотря по случаю, и тянулся к глиняному кувшину с кислым пивом. Поначалу вкус местных деликатесов вызывал у него тошноту – теперь он привык. Пиво как пиво, хотя и неважнецкое, чего-то в нем не хватает… Но пьется. А мясо – жуется. Какого, спрашивается, еще надо? Кстати, рыбка здешняя попросту хороша и засолена умело…

Юрик, как всегда, где-то слонялся. Мозгляк, а шустряк, и дождь ему не помеха. Прибежит, натрясет на земляной пол дождевых капель, наболтает какой-то ерунды – и опять за дверь, которую и дверью-то назвать язык не поворачивается. Так, низкий проем, занавешенный мохнатой шкурой, неизвестно с какого зверя содранной…

В противоположность Юрику Витюня никуда не ходил, разве что до ветру, для каковой надобности позади землянки среди очень уместных лопухов имелась специальная яма. Целыми днями он лежал, мучаясь тяжкими раздумьями, ворочался с боку на бок, пил пиво, иногда засыпал с тайной надеждой проснуться в привычном мире и посмеяться над дурным сном, и, проснувшись на той же лежанке, видя над собою все тот же низкий потолок из неошкуренных бревен, впадал в мрачное уныние.

Мир был жесток, чужд и непонятен до головной боли. Вдвойне было непонятно, зачем он такой нужен, когда есть мир нормальный. Творится черт-те что… Не успели добрести до этого дикарского, но все же человечьего жилья – снова пришлось лезть в драку и убивать. Ломом. Словно просеку прорубал. За кого, по какому поводу – по-прежнему ничегошеньки не понятно. Левый какой-то мир, незаконный, неправильный. И ску-у-учно…

Что угодно отдал бы за возвращение! Правую руку – отдал бы! Обещанную квартиру в новостройках – с радостью…

Хотя, по правде говоря, туземцы приняли его и Юрика неожиданно хорошо. Жилплощадь вот выделили… На личное имущество не покусились, добытое в бою оружие не отняли, а на лом к тому же чуть ли не молятся и притронуться к нему боятся. То ли у них в крови уважение к предметам цивилизации, то ли еще чего… Но пиво и еду тащат исправно, факт.

Как бы в ответ на его мысли мохнатая шкура на двери колыхнулась, низкий женский голос с той стороны проскворчал что-то непонятное, как видно, просил прощения за беспокойство, и в землянке, ослепив ринувшимся из-за шкуры дневным светом, появилась рослая молодка с улыбкой поперек лица шире и грубым лепным кувшином наперевес. В кувшине гулко плескалось.

– Ышари тум лепо Вит-Юн? Уреп-Игол? И-хо? Рано – не рано?

– Рано, – сказал Витюня, указав на неопорожненную посуду. – Я этот еще не допил.

Тем не менее полупустой кувшин был без лишних разговоров убран со стола и заменен полным. Вслед за тем женщина степенно отвесила поясной поклон.

– Осси тильма Вит-Юн…

Ушла, одарив на прощанье благоговейным взглядом сразу обоих – лом и Витюню. Тут же из-за «двери» послышался веселый голос белобрысого Юр-Рика, с первого дня пытающегося освоить местное наречие, прозвучала, спотыкаясь, незнакомая и, даже на слух Витюни, корявая, как саксаул, фраза, донесся смех молодки и немедленно вслед за ним какая-то возня и всплеск. Малое время спустя Юрик появился в землянке, посмеиваясь и утирая лицо грязно-красным рукавом.

– Все валяешься, а? Ждешь, когда на тебе опята вырастут?

Витюня не ответил.

– Ну и дурак. Я сегодня еще одну фразу выучил. Что-то вроде приветствия. «Желаю тебе удачи и приплода многообильного», примерно так. А как по-ихнему звучит, знаешь?

– Только что слышал, – буркнул Витюня и потянулся за кувшином.

– Я и одно ругательство местное знаю, – похвастался Юрик. – Здай кышун ухара! Знаешь, что значит? «Злой дух тебе в живот», примерно так. Я одному сказал на пробу – тот аж пятнами пошел, бедняга, как мухомор. Думал – бросится…

Витюня только посопел. Ох, что-то этот местный лексический оборот ему напоминал! Что-то знакомое…

– Значит, так и валяешься, пузо растишь, в потолок плюешь? – В глазах Юрика прыгало веселье. – Хоть бы сидел сиднем, как Илья Муромец… Ха! Горизонтальный богатырь Вит-Юн…

– Я не плюю.

– А прогуляться не хочешь? Дождь кончился давно. С местными потусоваться, туда-сюда, бабенку какую пощупать… ты не подумай чего, исключительно в целях эксперимента.

– Пощупал? – поинтересовался Витюня.

– А то.

– Ну и как?

– Пивом в харю плеснула. А в остальном все так же, как у наших. Люди это.

– А ты думал кто?

– Ничего я не думал, а так… сомневался. Мало ли что может быть в иных мирах. То, что здесь тоже пиво варят, меня еще ни в чем не убеждает. Подвергай все сомнению, понял, Носолом?

– Я Ломонос.

– А я что говорю?

– Ушибу, – мрачно посулил Витюня.

– Носолом, Ломонос – какая разница? Носолом даже лучше. Хотя для здешних ты уже навсегда несокрушимый богатырь Вит-Юн… Великий и лежачий.

– Сказал уже – ушибу.

– А другие слова ты знаешь? – с интересом спросил Юрик.

Витюня надолго задумался. Как всегда, в присутствии нахального болтуна мысли таяли, как медуза на пляжной гальке.

– Замочу, – сказал он наконец не очень уверенно.

– О! – Юрик вздел кверху грязноватый указательный палец. – Уже лучше. Речь отнюдь не мальчика, но мужа. Давно пора. Ладно, батыр, я не просто так забежал. Хорош хандрить, словом перекинуться надо. Да оставь ты в покое это пиво, дрянь же! Как несвежее «Жигулевское», даже хуже…

– Ну? – продудел Витюня в кувшин, делая большой глоток.

– Баранки гну. Когда мы между двух гор уродов мочили, ты видел, чего мальчишка делал?

– Ну?

– Так видел или не видел?

Витюня с длинным всхлипом всосал в себя глоток пива и отставил кувшин.

– Не видел я. Некогда было.

– А я видел! – Юрик в возбуждении заметался было по землянке, но тут же споткнулся о выложенный булыжниками бортик очага и замахал руками, удерживая равновесие. – Блин… Краем глаза, но видел! Ты что себе думал: те уроды нас с тобой испугались? Щаз-з! Пацан вот так руки поднял – ты бы видел, что с воздухом сделалось! И тут же какой-то чувак – шасть неизвестно откуда… Ну тот, у которого на копье был хвост – куцый такой, рысий вроде, помнишь? Откуда он взялся, а?

– От рыси.

– Дурак. Я не про хвост, а про чувака. Не было же позади нас никого, и вот здрассьте! Я потом еще раз оглянулся, так вот: пацан себе стоит и руки вот так держит, а воздух перед ним так и переливается, струями, знаешь, такими… Что это, по-твоему?

– Шиза, – сказал Витюня и перевалился на другой бок. – И все здесь шизанутые…

– Сам такой два раза. Это канал проникновения, понял? Из мира в мир. Туземцы умеют открывать проходы, чтоб я сдох. Пацан-то не прост, я это сразу просек, еще когда он с убитых амулеты собирал. Ну и разведка кое-что дала… Он тут в учениках колдуна ходит. Старый колдун того и гляди в ящик сыграет, так вместо него ученики шаманят помалу. Один здоровый такой лоб, а второй – вот этот пацан, усек? Жаль, не вовремя драться пришлось, а то бы я на это шаманство поглядел не без удовольствия…

– Сам виноват, – пробурчал Витюня. – Драки ему захотелось. Кто орал как ненормальный: пойдем, мол, поможем?

– Ты что, правда дурак? – Юрик метнулся было побегать взад-вперед и, опять приложившись о бортик, зашипел от боли и злости. – Блин, а жить ты хочешь? Пиво пить хочешь? С семгой? Одна радость, что туземцы народ в общем-то благодарный, иначе нам тут давно бы уже кишки выпустили! Забыл уже, как тебя хотели замочить? Ну и замочили бы – не тогда, так сейчас! Стрелой какой-нибудь отравленной или попросту придушили бы ночью. Шнурком. Святой Эльм помог да еще та драка на горе. Думать-то надо иногда? Кумекалкой, блин, кумекать надо? Ты теперь богатырь Вит-Юн, спаситель племени, сказочный герой, владеющий непобедимым оружием, – Юрик покосился на прислоненный в углу лом и прыснул, – а я так, при тебе числюсь. Я этот выбор сразу просек: или ты герой, или труп, а третьего не дано. Мне трупом быть что-то не хочется, понял? Назвался груздем – соответствуй, понял? А то сожрут, как сыроежку…

– Чо ты все: понял да понял… – басом проговорил Витюня. – Ты мне лучше скажи: назад мы попадем или нет?

Юрик ухмыльнулся.

– Ты – точно нет, если и дальше будешь валяться.

– А ты? – взрыкнул Витюня, напрягая бицепс.

– А я попаду, но пока не тороплюсь. Любопытный мир, ты не находишь? Точь-в-точь такой, как наш, только дикарский. Медный век. Я тут в кузню заглянул…

– Ну?

– Примитив. Им до нормальной цивилизации еще пахать и пахать. Зато не людоеды, это я точно выяснил. И язык у них, похоже, индоевропейский, учится легко…

Витюня запихнул в рот остатки бутерброда.

– Ну и что?

– И ничего, – загадочно произнес Юрик, явно чего-то недоговаривая. – Кстати, я узнал, где мы находимся.

– В деревне.

– Глубокая мысль. А деревня где стоит?

– В этой… в долине.

– А долина где лежит?

– В горах.

– Яйцо в утке, утка в зайце и так далее, игла в яйце у Кощея. Я тебя спрашиваю, что за горы?

– Надоел, – прогудел Витюня. – Знаешь, так говори. Нечего тут…

– Урал, как я и говорил. – Юрик прямо-таки лучился самодовольством. – Кажется, Северный. Вот языковой барьер доломаю, узнаю точнее. На востоке в нескольких днях пути какая-то мамаша текучих вод, если я верно понял. Сойдет за Обь. На западе сплошь леса, а южнее степи. Между всем этим хозяйством меридионально лежит горный пояс шириной в самом узком месте в пять дней пути от рассвета до заката и какой-то немыслимой длины. Где-то на севере он понижается, изгибается и упирается в холодную горькую воду, а на юге – черт его знает. Урал типичный, скажешь нет?

– Угу, – с завистью согласился Витюня, ослепленный невероятными способностями Юрика и блистательным словом «меридионально». – А почему не Москва?

– А почему не Оренбург? Забыл, откуда я сюда попал? С какой стати у москвичей всегда должно быть преимущество? Кто ты такой? – Юрик фыркнул. – Хотя да, для местных ты теперь непобедимый богатырь Вит-Юн, а я так, мимо проходил…

– Ушибу…

– Правда глаза колет, а? Вот только природе и на нас, и на местных плевать с высокого дуба. Лучше радуйся, что этот мир в общем такой же, а не какой-нибудь дважды вывернутый, с пятью измерениями. А хоть бы и наш – выбросило бы тебя, допустим, в Антарктиде, посмотрел бы я, как ты выжил бы там в телогреечке… Повезло нам, ясно? Доступный силлогизм?

Витюня промолчал – он не знал, что такое «силлогизм», и вообще слабо разбирался в старинной словесной экзотике. Например, он был убежден, что отхожий промысел есть не что иное, как чистка отхожих мест, и недоумевал, почему при царе, если верить рассказам бабки, этим делом занимались чуть ли не целые уезды. Может, народу тогда было больше или питались не так?

– Без шуток. – Юрик вдруг стал серьезен. – Дай лом поносить, а?

– Не дам.

– Дай, я дело говорю. Сейчас пойду, с вождем попробую потолковать о том о сем. Может, узнаю, какие у него на нас виды, да и пацана-шаманыша повидать желательно. Сам прикинь, какой у меня авторитет будет без лома?

Лома Витюне было не жалко, но нахальный умник с каждой минутой раздражал все сильнее, сам напрашиваясь на отказ. Вообще говоря, жизнь проста и понятна, пока в нее не вмешиваются разные умники, которым неймется. Извилины у них не в ту сторону закручены…

«А вот зажмурю глаза, открою, а передо мной Луноход стоит», – возмечтал вдруг Витюня в великой тоске и действительно зажмурился. Тут же вспомнился каменщик Агапыч, мусолящий во рту всегдашнюю «Лаки Страйк», маленький и временами вредный, как гриб-трутовик, и Витюня затруднился в выборе – кого предпочесть? Открыв наконец глаза, он не увидел ни того, ни другого и оттого совсем расстроился.

– Не дам, сказано.

– Ну и хрен с тобой, – с сожалением согласился Юрик. – Пойду и так, попытка не пытка. А ты, штангист, хоть бы упражнений каких поделал, ну поприседал бы там или ломом помахал – чего инструмент стоит без дела? Может, форму сохранишь, ох, чую, она нам понадобится…

– Зачем? – спросил Витюня и заморгал.

Физиономия Юрика кривилась в усмешке. Правая щека прыгала – то ли нарочно кривлялся, паразит, то ли маялся тиком.

– Зачем, зачем… Да все за тем же…

Глава 15.

Но слово его все едино… А.К. Толстой

Скарр умирал. Уже четвертую седмицу жизнь и смерть боролись в тщедушном теле старого колдуна – две стихии, две вечно враждующие могучие силы спорили, кому одержать верх на этот раз. И смерть побеждала, с трудом и понемногу отвоевывая то, что считала принадлежащим ей по праву, что рано или поздно все равно достанется ей. Смерть торопилась, не хотела ждать.

Но, видно, крепко держалась жизнь в старом теле. Скарр высох, как осенний лист, пожелтел, исхудал до того, что ребра просвечивали сквозь кожу, но еще жил. Он бредил, метался на широкой постели из мягчайших лисьих шкур под льняной холстиной, часто, не приходя в сознание, хрипло разговаривал с духами и тенями предков, невнятно просил их о чем-то, а иногда по-стариковски ворчливо бранился. Предки звали к себе. Духи отступились, не желая помочь. Обессилев, старик на время затихал.

В прокопченной землянке слоями плавал пахучий дым – Юмми жгла можжевельник, бросала в огонь тайные травы и корешки, отгоняя нечистых духов, пособников смерти. Шептала заклинания против недугов, какие знала от дедушки, и обычные наговоры баб-лекарок. Старуха Нуоли, слепая травница, варила особые отвары, беззубо шамкала о том, что если уж не поможет ее лекарство, то не поможет вообще ничего, трогала лоб и руки бредящего старика, удивлялась затянувшемуся поединку жизни и смерти…

Кроме нее, в землянку чародея не входил никто из соплеменников. Оставив у двери горшок с похлебкой, плошку с козьим молоком, немного мяса или рыбы, спешили уйти. Боялись… И Ер-Нан – внук называется – только раз пришел навестить деда, и то навеселе…

Один раз сунулся было любопытный Юр-Рик, которому и вовсе не следовало здесь показываться, и тут же выскочил, зажав нос. Не прикажи вождь кормить больного – соплеменники совсем забыли бы старого колдуна. Иногда приносили и лепешку пополам с половой – редкое лакомство в начале лета. Спасибо Земле-Матери за обильный прошлогодний урожай, но все равно при прежнем числе едоков хлеб давно кончился бы. Богатство племени не уменьшилось, а вот людей сильно поубавилось.

Когда Скарр затихал, устав браниться с духами, Юмми вливала ему в рот горького настоя, и если старик не извергал все обратно, принималась кормить. Несколько глотков похлебки или тюри из молока с размоченной лепешкой, с нажеванным мясом, иногда с медом – вот и вся еда. Бывало, старик упрямился, стискивал зубы. Бывало, не приходя в сознание, принимался жадно глотать. Юмми понимала, что смерть отступила на время, и щедро кормила слабеющую жизнь.

Можжевеловый дым был не в силах перебить зловоние. Юмми стаскивала дедушку с постели – он стал легкий, как ребенок, – укладывала на старый кожан поближе к очагу и мыла теплой водой. Меняла шкуры и холстину, стирала, сушила… В заботах о дедушке проходил день.

Ее почти не видели в селении. За время болезни дедушки она всего лишь раз или два перешла по мостику ручей. Куда идти, зачем? Да и некогда расхаживать, по правде сказать. Случись самое худшее, спросит вождь: почему плохо смотрела за хворым – что ответишь? А главное, не простишь недогляда сама себе…

Вряд ли кто из соплеменников рискнул бы внезапно появиться в жилище колдуна, разве что Растак. Но он словно забыл дорогу через ручей, и Юмми понимала почему. Наедине с умирающим не было нужды притворяться. В жаркой землянке не угасал очаг, и девушка часто ходила по пояс голая, так было сподручнее. Меньше потеешь за работой, да и помыться проще.

Когда случалось так, что делать было нечего, – сидела, пригорюнившись по-бабьи. Вместе с бездельем в голову лезли непрошеные мысли. Дедушке все хуже… Умрет он, что тогда? Пожалуй, несмотря ни на что, новым чародеем, по слову вождя, быть не ей, а дяде Ер-Нану, ну и пусть. Он этого больше хочет. Пусть ему отрежут мизинцы на жертвенном камне, совершат обряд передачи тайной силы, и тогда ей, Юмми, уже никогда не придется притворяться, она сможет жить, как все девушки. Подруг, наверно, вовек не обрести, ровесницы начнут сторониться ученицы чародея, шептаться о колдовстве… но вдруг какой-нибудь парень, забыв страх, тайно обнимет ее вдали от людских глаз и поклянется назвать при всем племени своей?

Чувствуя, как сладко замирает сердце, Юмми пугалась, творила заклинания, чтобы любопытные духи не подслушали неуместные мысли. Пусть дедушка поправится, пусть живет долго-долго… С ним трудно, а без него – пустота…

Скарр начал отходить к предкам в восхитительно ясное утро, когда солнечный луч проник в дымоходное отверстие в потолке и скользнул по закопченному бревну, когда даже в землянке был слышен щебет дневных пичуг, приветствующих светило из ветвей ракитника по-над ручьем. И не было, кроме него и правнучки, никого, кто не радовался бы щедрой жизни, подарившей такое утро. А он – умирал.

Бред прекратился. Скарр лежал на чистой холстине, запрокинув голову, дыхание его было слабым, но ровным. Казалось, он улыбался запавшим ртом. Так уходят из жизни старики, много повидавшие и еще больше переделавшие на своем веку, – умиротворенно, без страха и мучений, с сознанием правоты перед племенем, богами и духами. Важно правильно прожить жизнь, а смерть… что ж, она приходит ко всем, даже к молодым. Древнему ли старику пенять на свою участь?

Когда-то и он был молод. В те годы он не раз ходил в дозор выслеживать чужих лазутчиков, хранил Дверь, отбивал вместе со всеми набеги соседей и сам участвовал в набегах. Весело было!.. Была любовь, была молодая жена, родились дети. Он не был лучшим из воинов, не числился и в худших. Дальние походы, опасная – один на один – охота на кабанов и медведей, деревенские праздники, набеги, молодецкие забавы… что ни говори, а молодость была прекрасна. Потом случилась большая война с детьми Беркута, нынешними союзниками. По правде говоря, виновны в ней были молодые воины Земли, умыкнувшие у соседей нескольких девушек, и тогдашний молодой и не очень уверенный в себе вождь, отказавшийся вернуть похищенных девчонок, чтобы соплеменники не обвинили его в слабости… Кто же знал, что оскорбленные соседи не удовлетворятся обычным набегом в отместку за похищение, а пойдут войной, вдобавок договорившись о союзе с племенем Соболя?

Соседи задали обидчикам хорошую трепку. Битва на Полуденной горе была проиграна, вождь погиб. Пришлось оставить селение врагу, бросить все и спасаться в горах. Чародей Орр открыл Дверь и звал на помощь. Но соседи в тот раз не имели намерения захватить чужие земли, ограничившись угоном стад, грабежами и убийствами. Детей Скарру удалось спасти, но жена, ясноглазая Ильма, не убереглась от стрелы…

Он был еще молод и полон сил, не прошло и года, как он взял себе новую жену, но не нашел с ней прежнего тепла и сытости души. Со временем он стал проситься в дозорную службу, нередко проводя в ней две, а то и три смены подряд.

Он полюбил охранять Дверь. Мало какому воину нравится целый день стоять столбом и беречь то, чего не видно, – а ему нравилось. Он привык к одиночеству и сам искал его.

Однажды, поборов страх перед колдуном, он подсмотрел, как Орр ищет и открывает Дверь ради совета с такими же, как он, кудесниками из других миров. Оставшись один, Скарр попробовал сам найти Дверь. Зачем – он не знал. Наверное, просто от скуки.

Он не только нашел Дверь, но и сумел ее открыть. Конечно, он попался на глаза кому-то из смежного мира, и, конечно, Орру стало обо всем известно. Не дело разбрасываться теми, кто обладает редким умением, доступным лишь природному чародею, и Скарр был взят в оборот. Он стал младшим учеником Орра – при том, что «старший» ученик был моложе его на шесть лет. Ему просто не оставили выбора.

Скарр пережил всех – свою вторую жену, Орра и его ученика, детей, умерших во время мора, двух внуков. Побелела, затем полысела голова, спадающую на грудь бороду навеки припорошил снег. Мало кто из соплеменников доживал до внуков – а он дожил до правнуков! Он пережил трех вождей. На его совести нет проступков ни перед племенем, ни перед Договором. Много лет он оберегал свой народ от напастей, и его слово на совете весило немногим меньше слова вождя. Завидная, редкая доля…

Сама ли Земля сжалилась над стариком или утекающая прочь жизнь сделала последнее усилие, пытаясь задержаться в немощном теле, то не дано знать простому смертному, да и не надо. А только этим ясным, как взгляд ребенка, утром Скарр открыл глаза.

– Юмми…

Тих шепот, но девушку словно подбросил кто-то – крутнулась на месте, охнула, кинулась к старику.

– Дедушка, родненький…

Словно маленького, она гладила его по голове, сглатывая слезы, и все повторяла, повторяла без конца:

– Дедушка, дедушка…

Редкие снежные усы старого чародея шевельнулись, пергаментные губы дрогнули – Скарр пытался улыбнуться.

– Вот так… внук. – Он закрыл глаза, словно засыпая, но губы, как будто живущие отдельной жизнью, разомкнулись снова. – Пора. Жаль…

Юмми уткнулась лицом в высохшую ладонь старца. Хотелось заголосить по-бабьи, мешая слезы с заклинаниями, упросить предков не забирать дедушку так рано… Нет, нельзя!.. Даже умирая, дедушка назвал ее внуком, а не внучкой. Не себя ему жалко – жалеет он, что уходит, не успев передать ей на глазах всего племени таинственную силу чародейства, ту самую, которой Мать-Земля наградила когда-то первого кудесника, без которой, как верят соплеменники, чародей не чародей…

Трудно кудеснику назвать своего преемника против воли вождя, но в былые времена такое случалось не раз. Теперь – вряд ли удастся. Прикажет Растак – и никто не придет в жилище колдуна, чтобы отнести умирающего к Священному камню, не соберется народ на обряд, не приветствует дружным криком жертвоприношение, когда молодому чародею будут отсекать мизинцы… Но воля умирающего высказана одним-единственным словом, и Юмми поняла: вождь вождем, Ер-Нан Ер-Наном, а ей по-прежнему быть не девушкой, а подростком. Так надо. Ослушаться умирающего – прогневить предков.

– Дедушка, не уходи…

И снова шевельнулись бескровные губы:

– Чужаки… убиты?

Одного слова «да» хватило бы Скарру, чтобы умереть спокойно, и какие-то духи, то ли добрые, то ли злые – сразу не разберешь, властно шептали Юмми: солги! солги! Предки простят, и дедушка угаснет без горечи в сердце. Неужели так трудно солгать во благо?..

– Нет…

Глаза Скарра открылись вновь. Но теперь в них не было мирного спокойствия умирающего. И не бессильная растерянность, а страх, гнев и настороженность заставили разжаться дряблые, с кровавыми жилками веки колдуна, и блеснули из-под век опасные молнии. Таких глаз не бывало у умирающих. Так смотрят бойцы на стократ сильнейшего противника.

– Ты… не сделала того, что я велел?

Не было сил выдержать пронзительный взгляд. Повесив голову, Юмми замотала головой.

– Где чужаки? – И слабый голос стал тверд, как медь.

Путаясь в словах, часто всхлипывая, Юмми повела рассказ о том, как рьяно бежали по следу воины Земли и Волка, как напоролись на засаду крысохвостых, как лежать бы всем в чужой земле, если бы остатки отряда не спас могучий чужак с невиданным оружием, как она и Хуккан обманули Волков, уведя двоих пришлецов у них из-под носа, как сам собою вспыхнул огонь на волшебном оружии, как, наконец, не дойдя до селения, заметили неладное на Двуглавой и, вмешавшись в битву, сумели отбить Дверь. И как бежали с Двуглавой враги…

– Людей побито много? – проскрипел Скарр.

– Нет, деда. Крысохвостые убили больше. Хуккан потом сказал, что Вепри дрались вполсилы – видно, не ожидали…

Она не поверила своим глазам – губы старика кривились в злобной усмешке.

– Значит, богатырь Вит-Юн? Этого я и боялся…

– Чего, дедушка? – встрепенулась Юмми.

– Ничего. Стало быть, теперь оба живут у нас? – Юмми виновато кивнула. – Понятно… И что делают?

– Много едят и пьют пиво.

– Тогда еще полбеды. Больше ничего?

Юмми всхлипнула.

– Еще… учат наших воинов… особенно Юр-Рик. Уже третий день. Вождь велел.

Скарр замычал, как от зубной боли. Юмми зажмурилась, чувствуя себя маленькой и несчастной. А когда открыла глаза, ужаснулась: мучительно стиснув зубы, без звука, без стона старик пытался встать!

– Не надо, дедушка! Лежи… Только скажи, что надо сделать, я мигом! Хочешь, дам попить?..

Скарр оттолкнул ее руку и, царапая четырехпалой рукой закопченные бревна стены, медленно-медленно сел на постели. Потянул одеяло из шкур на зябнущие, в узлах навсегда вздувшихся вен тощие ноги.

– Нет… Пусть сюда придет Растак. Поди позови.

Кому пришло бы в голову сказать, что теперь вождь вряд ли пожелает явиться к колдуну? Юмми опрометью выскочила из землянки и только на свету, ахнув, запахнула кожаную накидку, потуже затянула на груди ремешком. Быстро огляделась по сторонам, словно замыслила лихое. По счастью, никто не мог ее видеть, никого из соплеменников не было поблизости ни по ту, ни по эту сторону ручья.

Растака она нашла в кузнице – вождь смотрел, как возле гудящего горна идет ковка мечей из лучшей меди, сплавленной с толикой свинца, молчал, не мешая мастерам лишним словом, и само его присутствие здесь действовало лучше всяких окриков. Размеренно и звонко били молоты, огненно-кроваво рдела полоса меди. Все было как всегда, только прежде вождь не имел обыкновения стоять у мастеров над душой, да и меч получался какой-то уж чересчур длинный – локтя в полтора, а то и более…

Против ожидания, Растак сказал, что сейчас придет. Наверное, по красным глазам «мальчишки» понял: отходит Скарр… Понял – и ошибся.

Юмми бегом вернулась в землянку – надо успеть одеть дедушку, не годится чародею говорить с вождем абы в чем… Даже без посторонних глаз не годится. Но что же это получается: дедушка встал? он не умрет? Неужели она, Юмми, своим дерзким ослушанием сумела отогнать от дедушки смерть?.. Или сама Мать-Земля помогла осилить болезнь? Юмми всхлипнула на бегу, не пряча слез радости. Дедушка, родненький, прости меня! Прости, но, если надо, я ослушаюсь тебя еще раз, ты только не помирай, ты живи…

Не в перешитую на привычный людям Земли манер нарядную кухлянку, в каких после битвы с плосколицыми щеголяло почитай полплемени, – в парадный балахон чародея, надеваемый лишь в особых случаях, спеша, обряжала Юмми Скарра, повинуясь скупым словам, а больше жестам. В руки дала изогнутый костяной посох из зуба сказочного зверя, чтобы не умалил кудесник достоинство, цепляясь за стену. Роговым гребнем расчесала на две стороны редкие волосы, оправила снежную бороду старика, впопыхах метнулась было за разрисованной маской, но замерла, поймав в глазах дедушки насмешливое отрицание. И то верно, совсем ума лишилась: не на сходку племени собрался колдун, а вождя страшной харей не проймешь…

Растак вошел со скорбной миной, и надо было видеть, как удивился он, увидев сидящим того, кого ожидал увидеть испускающим дух! Впрочем, удивление мгновенно сползло с лица вождя, едва сумрак жилища позволил ему различить насупленные брови колдуна.

Вжавшись в угол землянки, Юмми видела: вождь сразу понял, о чем пойдет разговор.

– Ты звал, старик? – Он поискал глазами, где сесть, и устроился на деревянной колоде возле очага, отшвырнув ногой хворост. – Я пришел.

– Договор… – С трудом сдерживая ярость, Скарр кривил бескровные губы. – Ты нарушил его? Это правда?

Растак улыбнулся, обнажив крепкие зубы.

– Я велел оставить в живых двух чужаков, которые выручили нас в бою, только и всего. Я не знаю, из Запретного ли они мира или из какого другого. Если честно, мне все равно. Они живы, потому что полезны моему народу.

Пытаясь пристукнуть клюкой по утоптанному в камень полу землянки, Скарр покачнулся.

– Есть Договор… Почему ты не убил их?

Вопрос в ответ на вопрос – с укоризной и деланым любопытством:

– Ты совсем лишен благодарности, старик?

– Есть Договор! – прохрипел Скарр.

Растак улыбнулся снова, но на этот раз нехорошей улыбкой.

– После Вепрей на нас никто не напал, нет даже набегов. Соседи подозревают что-то, а возможно, уже знают, оттого и не решаются. Видишь, один слух о непобедимых чужаках спасает нас от преждевременной войны. Убьем их – долго ли ждать нападения? Спасет ли нас твой Договор? Мы стали слабы, как никогда, нас могут перебить раньше, чем мы получим помощь…

– Есть Договор!!

– Нас уничтожат.

– Может быть. Но есть Договор!!!

Юмми видела: от величавого вида вождя ничего не осталось. Лицо Растака корчилось в гадливой гримасе.

– Он важнее судьбы целого племени? Важнее тебя, твоего внука, несмышленых детей, что сосут грудь? Важнее предков, что смотрят на нас с небес? Важнее тех, кто еще не родился? Ответь, старик. На что нам Договор, если мы исчезнем без следа, как исчезло племя Куницы? Каждый человек живет, зная: смертен лишь он, а племени быть вовеки. Кто бы стал пахать, ковать медь, растить детей, если бы знал, что завтра всему конец? Ты кудесник, ты думаешь сразу о многом, пытаешься объять мыслью все миры – людей и духов… Я же вождь и обязан думать о своем народе. Давай позовем первого встречного и спросим: кто из нас прав?

– Лучше спросим у предков, заключивших Договор.

– А что скажут предки, когда среди живущих не останется их потомков?! Простят ли они тебе, старик?

Скарр покачал залысой головой:

– Мне не нужно их прощение. Есть Договор.

– Есть племя! – Растак повысил голос. – Люди Матери-Земли! Ее дети!

– И твои мечты сокрушить соседей и стать владыкой всего горного пояса. – Скрипучий голос колдуна был насмешлив. – Не делай вид, будто ты не желаешь этого. В моем доме тебе нет нужды притворяться. Этого хотел бы каждый вождь: ты, Ур-Гар, Туул, Хап… Нет и не было вождя, ни разу в жизни не возмечтавшего по примеру стран далекого полудня соединить в сноп разрозненные колосья… всех людей одного языка! Некоторые из них даже пытались это сделать…

– Что в этом плохого, старик?

– Ничего. Они не нарушали Договор!

– И погибли, ничего не добившись, – блеснул глазами Растак. – Только оставили по себе худую память, их имена поносят их же соплеменники… Тебе прекрасно известно: пока держится Договор, соединить колосья в сноп не удастся никому! Любой ничтожный народец получит извне помощь и выстоит в войне, если только от него совсем не отвернутся духи…

– Я устал с тобой разговаривать, – дерзко заявил Скарр. – Скажи только одно: ты убьешь чужаков?

– Нет, – Растак решительно мотнул головой. – Пока нет.

– А Договор?

– Ни один вождь никогда не заключал его. Это сделали древние чародеи. Если хочешь, заботься о Договоре, колдун, а моя забота – мой народ. Мы с тобой можем договориться… – Вождь встал нарочито медленно. – Но не пытайся мне помешать, старик!

Кто бы не услышал твердую медь угрозы в последних словах вождя? Разве прежде не случалось так, что излишне строптивый кудесник по нелепой случайности отправлялся к предкам раньше, чем следовало? Впрочем, по правде сказать, иногда это случалось и с вождями…

Юмми затаила дыхание. Сразу заболели мизинцы, словно их уже коснулся жертвенный нож. Сейчас дедушка мог легко остановить Растака, выторговать у него очень многое… например, чтобы после него чародеем был назван не Ер-Нан…

Но Скарр словно забыл о ней:

– Мать-Земля отвернется от нас! Духи страшно отомстят людям Земли и всему нашему миру! Они уже разгневаны!..

– Да? – Растак остановился на полдороге, усмехнулся, заставив Юмми сильнее вжаться в угол. – Что-то я не заметил их гнева. Наоборот, хлеба хорошо колосятся после дождей, в стаде обильный приплод, а что до раненых, то их выжило даже больше, чем я надеялся. Многие уже могут сражаться. Если таков гнев духов, то я согласен терпеть его постоянно. Ты понял меня, старик? Увижу какую волшбу либо каверзу – берегись, шаман!

Юмми вздрогнула – Скарр же и ухом не повел в ответ на чудовищное оскорбление: назвать кудесника шаманом. Шаманов, вопящих безумцев, трясущих бубном, якшающихся с недобрыми духами, в племени Земли не бывало от века. Лучше уж прямо обозвать плосколицым дикарем!

– Договор… – просипел он.

Медвежья шкура при входе в землянку колыхнулась – вождь молча вышел. И сейчас же обессилевший Скарр со стоном выронил клюку и боком повалился на лисьи шкуры.

– Тебе плохо, дедушка? – пискнула Юмми.

Скарр долго не отвечал, так долго, что она устала не дышать.

– Всем… будет плохо.

– Ну что тут такого, деда? Ведь чужие и вправду помогли. Без них бы…

Юмми запнулась – дедушка смотрел на нее с тоскливой укоризной. Лучше бы ругался, честное слово. Лучше бы ударил клюкой!

– Помоги сесть… Нет, погоди! Еще отдохну… Открой тайник.

Тяжелая шкура громадного секача топорщила жесткую щетину с закатной стены землянки. Под нею одно из бревен имело двойной пропил. Вынув деревянный обрубок, Юмми запустила руку в отверстие, вопросительно глядя на дедушку.

– Достань малый лук и две стрелы.

Глава 16.

Да поразят преступника законы! А.К. Толстой

Загнав перед собою в хрящеватую землю лом на добрых три пяди и повесив на него ушанку, Витюня сидел на обломке сланца, расстегнув телогрейку, попивал теплое пиво из предусмотрительно захваченного из дому кувшина, обмахивался на жаре веточкой, ею же отгонял слепней и без всякого интереса смотрел, как великий воин Юр-Рик, верный друг и правая рука непобедимого богатыря, дрессирует туземцев. Поддавшись на уговоры товарища по несчастью (или по счастью – как знать?), он уже давно не выходил из землянки без лома и молчаливо признавал правоту Юрика: при виде стального стержня местные просто цепенели, а один – по виду, из младшего начальства, – которому Витюня дал подержать инструмент, побелел так, что едва не грянулся в обморок, зато потом три дня ходил по деревне петухом, поминутно попадался на глаза и знаками давал понять, что с радостью готов умереть за него, Вит-Юна.

Вот псих.

Чуть ниже облюбованного Витюней камня держалась врассыпную стайка наблюдающих каждодневное зрелище мальчишек, а еще ниже, где склон горы плавно переходил в вытоптанную скотом плоскую низину, неровной двойной шеренгой выстроились бойцы. Численностью – до роты, копья – к ноге, равнение – на середину.

Посередине как раз находился Юр-Рик. Он суетился, махал руками, сипло орал, мешая русские и туземные слова, и временами принимался бегать вправо-влево, как заводной, отчего равнение шеренги испытывало волнообразные колебания.

– А ну, подтянись! – неистовствовал он. – Туор луми распротак, дети природы! Животы убрать! Плечи шире, инвалидная команда! Ровнее строй! Мелькан кышун! Мускат коньяк, убогие!.. Щиты сомкни, тухтам здай якк! С левой ноги шагом… арш! Харррашо-о! Ать. Ать.

Повинуясь не столько его крикам, сколько сопровождавшим крики жестам, первая шеренга качнулась и нестройно двинулась вперед. Вторая помедлила и потекла следом. Глаза Юрика сделались совсем полоумными.

– Ать. Ать! Внимание… к бою! Шарам шур, лоботрясы! Ах-ха!..

Неровный ряд копий слитно опустился перед шеренгой – мало-помалу муштра делала свое дело.

Витюня скучал. Если бы не дал слово присутствовать на каждодневных экзерцициях (для большего понта, как объяснил Юрик) на этой поляне, которую его сотоварищ называл то плацом, то полигоном, – ей-черт, ушел бы в землянку, где уже наверняка ждет кувшин-другой свежего, холодного пива.

Надоело… Который день одно и то же.

– Лучники – на фланги! – вопил, приплясывая, Юрик. – На фланги, я сказал! Ты, кривой, тебе говорю, где у тебя фланг? Ышари найза!.. Блин, не левый фланг, а правый! Который к тебе ближе, туда и беги, понял, здай кышун? Сулле юккаги шари! Куда попер, образина, ты лучник, что ли?.. Фаланга, бегом впе-еред!.. Сто-оп! Ты куда вылез, бестолочь, щель сделал? Арви ухара ахут, беги так, чтобы щит щита касался, ферштейн? Спринтер хренов! Стоп, я сказал!.. Все назад!.. Вы кто, армия, блин, или стадо? Назад, сказано, на исходную! Все сначала!.. Р-равняйсь!

Вторая попытка принесла еще меньше успеха – фаланга развалилась, не успев даже перейти на бег, и в получившейся неразберихе некий зазевавшийся юнец из второго ряда подколол впереди идущего копьем пониже спины, за что заработал от подколотого здоровенную плюху. Началась свара. Иные, побросав копья, уже поплевывали в кулаки. Лишь бешеная ругань Юрика и, несомненно, авторитет молчаливо присутствующего Витюни удержали рать от кулачной усобицы.

– Козлы! – прокомментировал Юрик, объявив перерыв в занятиях и присаживаясь подле Витюни. – Видал? Нет, я с ними сдохну, с кретинами! Казалось бы, чего проще: непосредственно перед столкновением фаланга переходит на бег, увеличивая силу удара, лучники прикрывают фланги – блин, стройно и красиво! Так ведь шиш, толпой бегают. – Он поискал глазами вокруг и, прежде чем Витюня успел ему помешать, схватил кувшин и радостно забулькал.

– Поставь на место, – буркнул Витюня.

– Чего? А, пиво… Жалко тебе, да? Слушай, батыр, ты странный все-таки. Мигнул бы только – тебе десять таких кувшинов вмиг притащат. Скажешь, нет? Одна нога здесь, другая там. Вон как раз пацаны стоят – сбегают, только свистни… – и Юрик вновь присосался к кувшину.

– Сам свисти, – недовольно пробасил Витюня. – Долго мне еще тут сидеть?

Юрик с трудом оторвался от пива. По пробившимся рыжеватым усам и редкой курчавой бородке текло и пенилось.

– Посиди еще… А ты что, батыр, уже домой захотел? В смысле, в землянку? Так ты на нее плюнь. Сколько надо, столько и будешь тут сидеть, понял? У моих ландскнехтов без тебя дисциплина падает.

– У кого, у кого?.. – не понял Витюня.

– У ландскнехтов, – повторил Юрик мудреное слово. – Хотя, конечно, какие они, на хрен, ландскнехты. Так, с миру по нитке, фольксштурм…

Витюня неопределенно промычал.

– Тут местным еще до нас какие-то ровномордые здорово врезали, – продолжал Юрик, облизывая усы. – Ну, сам понимаешь, от войска остались рожки да… что?

– Ножки, – прогудел Витюня.

– Правильно, – похвалил Юрик. – Ну, местный князек, или вождь, его Растаком зовут, он тут самый крутой… короче, мы с ним друг друга поняли. Не числом надо воевать, а… чем?

– Умением.

– Молодец, – восхитился Юрик. – Вообрази себе: у них тут о военном строе вообще никакого понятия, кидаются толпа на толпу… Оружие тоже дрянь, меч от ножа не вдруг отличишь, одни топоры ничего… до щитов и кожаных рубах додумались, а о шлеме, чтоб бестолковку прикрыть, вообще никакого понятия, даже не знают, что это такое… Ну дикие как есть! Вот я их и учу, а ты, значит, присматриваешь и вроде осуществляешь общее… что?

– Что? – заморгал Витюня.

– Общее руководство. Как великий и непобедимый богатырь, словом, наикрутейший авторитет. Теперь понял?

На лбу Витюни собрались крупные тектонические складки.

– Ты сам где служил-то? – спросил он наконец.

– А нигде. – Юрик хихикнул. – Как из политеха ушел, закосил, понимаешь, отсрочку продлили. Хотел поначалу вообще откупиться, да бабок не собрал… Чего я в армии той не видел – дач генеральских не строил? Траву не красил? У дедов в шестерках не ходил?

– Я бы не ходил, – прогудел Витюня, рассматривая кулак.

– Ну, твое дело, – с сомнением сказал Юрик, по-видимому не желая дальше ворошить эту тему, и замахал руками, отгоняя слепня, нацелившегося в лицо. – Во пакость, а?..

Помолчали.

– Сам не служил, а этих вот учишь… – подковырнул Витюня.

– Ну и что?

– А то, что не служил. Тоже мне, генерал…

– Ну и генерал, – не сморгнул Юрик. – А ты, между прочим, фельдмаршал, ты это запомни. На безрыбье и мы сойдем. Будь спок, читано кое-что, читано… Манипулярным строем я бы их не выстроил, врать не стану, а фалангой – запросто. Делов-то… Ничо, поймут, хоть и бестолковые. Как научатся строй не рвать и понт свой не показывать, сам в первую шеренгу по центру встанешь, а я покомандую. Потерпишь, фельдмаршал?

– Чего это ради? – изумился Витюня.

– В смысле?.. Сам, что ли, хочешь этих учить? Ну иди учи, а я пивка попью…

– Чего ради мне-то вставать в твою фалангу? – сформулировал Витюня и даже прояснел лицом. – Больно надо…

– А чего ты хотел? – возразил Юрик. – В стороне отсидеться? Так ты имей в виду, Носолом: в древние века полководцы дрались в общем строю. Чтобы личным примером, понял? Или ты дерешься в первом ряду, или тебя не уважают, только так…

– Еще того лучше, – буркнул Витюня. – Уже дрались с кем-то, хватит. Теперь-то на хрена? И с кем?

Юрик сузил глаза.

– А чего тебе надо? – спросил он вкрадчиво.

– Сам знаешь чего, – прогудел Витюня. – Домой надо. Меня на стройке ждут. Ход назад искать надо… – Он помолчал и добавил с угрозой: – А ты, значит, развлекаешься…

– Да?

– Да.

– Ну ты, блин, даешь… – Юрик прищелкнул языком как бы в удовольствии и воззрился на Витюню с неподдельным интересом. – Сколько лет живу, а такого тормоза впервые вижу. Я тебе, Носолом, о чем талдычил, а? Даром они нас тут держат, как ты думаешь?..

– За Носолома ответишь, – предупредил Витюня.

– Что?.. Ну и отвечу. Это для нас развлекаловка, а они тут, представь себе, серьезным делом заняты. Для них это жизнь, а не кунсткамера, ферштейн? Ясен пень, вождь воевать хочет, я только пока не усек, с кем. А ты – великий воин Вит-Юн, понял? А я менее великий, но тоже ничего себе воин Юр-Рик, уяснил наконец? Иначе кому мы тут нужны, тунеядцы, сам прикинь. Пристукнут – вякнуть не успеешь. Медный век, дикие нравы.

Опершись на лом, Витюня надолго задумался. Как назло, мысли в голове вертелись все больше какие-то мелкие, да и те при попытке их ухватить распадались на клочки. Ни к селу ни к городу вспомнилось, как однажды на тренировке покатилась с грозным гулом неудачно брошенная на помост штанга и как бежал от нее тренер… И как потом в незамысловатых выражениях высказал Витюне все, что о нем думает.

– Нет, ну ты скажи, – в басе бывшего штангиста впервые прорезались жалобные нотки, – какое сегодня хоть число?

– А черт его знает, – беззаботно ответил Юрик. – Лето… Слепни вон. Растительность…

– А год?

– Первый.

– Нашей эры? – Витюню качнуло.

– Угу. Нашей с тобой, фельдмаршал, эры. Как попали сюда, так и первый год. У местных, по-моему, вообще никакого летосчисления нет. А следующий год, значит, вторым будет…

Рука сама собою сжала лом.

– Какой еще следующий год?!

Но Юрик сидел себе спокойненько и не ведал о нависшей опасности.

– Фельдмаршал, ты меня удивляешь… Ты предложи, а я послушаю. Чего ты хочешь: поймать того паренька, что шаманит, пригрозить свернуть малолетке шею и потребовать, чтобы он открыл лазейку в наш мир? Ну предположим, он это умеет… Что дальше?

– А то… – пробубнил Витюня. – Чтобы, значит, открыл.

– Хорошая мысль, – похвалил Юрик. – Я уже об этом думал. Допустим, мы его заставили, он открыл, ты шагнул… На какой высоте ты сюда провалился?

Витюня попытался вспомнить.

– Этажа возле шестого, наверное…

– Значит, тебе еще лететь и лететь. А мне тем более: высота была под тысячу. Шагнул – порхай, птаха, как умеешь. За парашютом-то мне сбегать не дадут, ежу понятно. Если он там вообще еще висит…

Витюня поскреб пятерней короткую смоляную бороду и открыл рот. Надо было как-то возразить, но он не знал – как.

– Усек, – упредил, усмехнувшись, Юрик. – Хочешь сказать, что проходов в наш мир не два, а больше? Может, и так, чего не знаю, о том не спорю. А ты уверен, что мальчишка откроет нужный лаз? Не проверишь же, блин, пока не влезешь. Ну и обломись. Закинет тебя в какую-нибудь абиссаль, окажешься на дне Марианского желоба или, к примеру, на альфе Центавра, а оно тебе надо?

Витюня аж позавидовал напарнику: знал, знал Юр-Рик умные слова… Но, оглядев в который раз субтильную фигурку «ничего себе воина» в безобразно грязном комбинезоне, завидовать перестал.

– Делать-то что?

– Для начала не злить туземцев, – объявил Юрик, – и быть полезными. Нужна вождю боеспособная армия – он ее получит. Драться, наверное, тоже придется, но это уж мы как-нибудь… Особенно ты, батыр. Что нам нужнее всего? Информация. Я вон позавчера намылился было прогуляться на ту гору, где ты ломиком махал, хотел, понимаешь, посмотреть на место, где тот пацан шаманил, – так меня с полдороги завернули. А почему? Доверия нет. Закорешимся как следует с местными – с нами совсем другой разговор будет, это я тебе говорю. Вот тогда и подумаем, как и что… – Юрик лениво потянулся и вдруг вперился в точку, движущуюся к «полигону» со стороны селения. – О, глянь! Не иначе опять генералиссимус пожаловал. С инспекцией.

– Кто-кто?

– Ну вождь… Верховный главнокомандующий, – вздохнул Юрик, вставая. – Все, антракт окончен. Фаланга, стройся! – заорал он. – Эй, вы там!.. Уйша мелькан! Кому сказал?.. Ста-а-ановись! Фронтом к лесу, усекли?.. Не так! К лесу передом, ко мне задом, здай кышун!..

– Это не вождь, – низко прогудел Витюня, в свою очередь всмотревшись. – Это еще кто-то…

– Да? А точно… Эй, фаланга, отбой! Ра-азойдись! – Юрик замахал руками и снова сел. – Не отдохнул совсем, – пожаловался он. – С утра на ногах, как заведенный, а этим хоть бы хны. Выносливые… Слышь, батыр, может, ты их пока подрессируешь, а? Дело простое.

– Сам дрессируй, – отозвался Витюня. – Я языков не знаю.

– Я, что ли, знаю? Так, сотню-другую слов… Ничего, понимают. Когда приспичит, и с павианом объяснишься. Вон пацанва гляди как прислушивается…

Действительно, стайка мальчишек сугубо допризывного возраста, не решаясь приблизиться вплотную, держалась на дистанции слышимости и проявляла к беседе двух выходцев из чужого мира повышенное внимание.

– Этак раньше они нас понимать начнут, чем мы их… Ты гляди поменьше выражайся – зачем детей портить?

– Голова от тебя болит, – пожаловался Витюня. – Трепло.

– А ты радуйся, – посоветовал Юрик и хмыкнул. – Раз голова болит, значит, она есть. – Он ловко завладел кувшином, потряс его, прислушался к плеску, сделал большой глоток и вернул посудину Витюне: – На, батыр. По-братски: тебе половина и мне половина.

– Их двое, – кивнул Витюня на приближающуюся по хорошо набитой тропе точку, и теперь стало видно, что точек и вправду две. – Вроде к нам…

– Ну и наплевать, – легкомысленно сказал Юрик. – Хотя нет… Пива нам не несут?

– Не вижу. Нет, кажется.

– Тогда наплевать.

– Нет, ты мне вот что скажи, – не выдержав, взмолился Витюня. – Искать нас должны или нет?!

Юрик прищурился.

– Кто это тебя станет искать?

– Ну… милиция.

– Жди. Чего ради?

– Как это? – Витюня возмутился. – Пропали же люди…

– Ну и объявят в розыск. Легче тебе с того? – Юрик поднял бровь в недоумении. – Канал-то проникновения невидим и вообще закрыт. Даже если вычислят точку, где ты пропал с глаз… Думаешь, Али-Баба в фуражке наставит ствол на пустое место и заорет Сезаму: «Лежать, сука, руки за голову»? Ха!

Опять помолчали. Юрик принялся жевать травинку. Солнце палило. Витюня окончательно распахнул телогрейку, скинул валенки и с завистью смотрел на Юрика, давно уже сменившего свои ботинки на местную кожаную обувку – нечто вроде мягких мокасин, перевязанных ремешками у щиколоток. Вот ведь отхватил себе где-то. Шустрый… Попросить, что ли, у местных себе такие же? М-м… Несолидно как-то, да поди еще на пальцах объясни туземцам, чего от них хотят… Сказать Юрику, чтобы попросил он? Он-то сделает, но непременно полдня будет изгаляться да скалить зубы. Обидно, но не бить же за это убогого!..

Двое путников меж тем приблизились настолько, что стала заметна их особая примечательность. Тот, что был слегка повыше, двигался с великим трудом, шатался, трясся и без поддержки второго неминуемо спикировал бы наземь. Чудной разрисованный балахон, по-видимому весьма тяжелый, висел на нем свободно, как колокол вокруг пестика, и вел себя независимо. Лицо… вот лица видно не было, а сидела на нем страшная волосатая маска, разрисованная красными и черными загогулинами, и торчали из-под маски редкие седые пряди. Второй, помогающий первому идти, был пониже и не столь грозен. По виду – подросток.

– Харя, – констатировал Юрик, выплюнув травинку. – Машкера. Шаман, наверно, – предположил он неуверенно и тотчас оживился. – А точно! Старый шаман. А мне говорили, что помирает, вот и верь людям… С ним-то кто, узнаешь? Тот самый шаманенок. – Витюня угукнул. – Интересно знать, чего им от нас надо…

Оба увидели: от соломенных и дерновых крыш селения – низких стен с такого расстояния было не углядеть – отделились еще несколько точек и, вытянувшись в цепочку, быстро поползли вдоль тропинки.

– А ведь бегут, – присмотрелся Юрик и ухмыльнулся. – Кворума им, что ли, не хватает? Интересно… Крестный ход вокруг нас решили устроить? Дело. Слышь, фельдмаршал, ты бы валенки надел, а то сидишь босяк босяком. Не понтово. Я бы на твоем месте давно в кузню забежал, пусть бы мастера к валенкам шпоры присобачили. Сам прикинь, что за фельдмаршал без шпор?

Витюня крепился. Правда, не обращать внимания на подколки рыжего нахала день ото дня становилось все труднее.

– Не-е, – степенно сказал он, щурясь от солнца. – Те за этими гонятся. По-моему.

– Давай спорить, что не догонят, – предложил Юрик. – На пиво. Кто проиграл, добывает кувшин. Только, чур, полный.

– Ясно, не догонят…

– Как знать, – не согласился Юрик. – Дедок вон того и гляди завалится. Хм… Дождаться нас, значит, терпенья нет. Дело, что ль, какое неотложное? Так прислали бы кого помоложе…

Юрик ошибся. Черные точки, уже превратившиеся, правда, в людей, числом с полдесятка, одолели едва половину пути от селения, когда странная пара приблизилась вплотную.

– Не вздумай встать, – толкнул Юрик Витюню в бок. – Держи марку.

– Я и не… – Витюня не закончил.

Воздев кверху худые мосластые руки, шаман провыл из-под маски что-то жутко невразумительное. Или, вернее, невразумительно-жуткое, с гортанными вскриками и диссонирующим привизгом, от которого, казалось, по камням побежали мурашки. Затем указал на Витюню и Юрика.

Личный состав обучаемой Юр-Риком воинской части, отдыхавший на «полигоне» кто лежа, кто сидя кучками, с единодушным воплем ужаса вскочил на ноги. Малышню с пригорка как ветром сдуло.

Непонятно откуда в руках старого шамана оказался лук. Да нет, его и луком-то нельзя было назвать… Скорее, детская несерьезная игрушка, с какими играют в войну дети от двух до пяти. Но маленькая неоперенная стрелка размером с карандаш лежала прорезью на тонкой жилке тетивы и острым – явно не медным, а кремниевым! – наконечником смотрела на Витюню.

Ученик чародея (теперь в этом сомневаться не приходилось) поддерживал старца сбоку. Он готовился подать новую стрелу.

* * *

…Ох и трудно было вести дедушку к чужакам, которых, как нарочно, не оказалось в деревне! Трудно и мучительно. Казалось, он умрет если не на этом шаге, то на следующем. Старого чародея шатало, как камыш на ветру, жизнь и смерть продолжали сражаться в его теле, жизнь побеждала, но смерть еще не ушла совсем, лишь затаилась, готовая рвануться и схватить ускользающую добычу. Не следовало идти сейчас… Но дедушка не хотел ждать, и Юмми смирилась. Сейчас она заглаживала свою вину.

Вдобавок нельзя было попасться на глаза Растаку… прежде главного дела. Потом – сколько угодно. Ох, озлится вождь, да поздно будет!..

Она не думала о том, что сделает Растак с нарушителями его приказа. Поднимется ли рука вождя на старого чародея и заодно на его ученика, нет ли – ей было все равно.

Скарр то шел сам, почти не поддерживаемый, то повисал на руке всем весом. Пока доплелись до ближнего пастбища, куда Растак недавно запретил пастухам гонять овец, Юмми выбилась из сил. Пот заливал глаза.

Пусть сгинут чужаки. Конечно, жаль терять такого могучего бойца, как Вит-Юн, однажды уже спасшего племя Земли, да и рыжего Юр-Рика жалко до слез, а что поделаешь? Таков закон, и не ей его нарушать. И не Растаку. И даже не дедушке. Ну почему ловкий и смешливый парень Юр-Рик не родился в племени Земли или хотя бы у соседей – но в привычном мире, не в Запретном?.. Жизнь несправедлива, если у нее жестокие законы. Но если закон говорит, что Запретному миру нет сюда хода, значит, хода не будет. Так надо. Так сказал дедушка. Иначе случится большая беда…

И все же она отвернулась, чтобы не выдать слез, подавая дедушке вторую малую стрелу, предназначенную для Юр-Рика…

* * *

– Ты чего, дед, ошизел? – вопил Юрик, приплясывая, сося битую игрушечной стрелой кисть и выплевывая розовые плевки. – Совсем уже, да? В детство впал, в войну не наигрался? А если бы глаз выбил, козел?! А ежели я тебя за такое по тыкве?..

Витюня раздраженно ворчал и ворочался, просовывая ноги в валенки. Ему попало в правую щеку. Стрелка с каменным наконечником выпала из ранки сама. Такой стрелой и курицу не убьешь… Щеку пробило не насквозь, но внезапная боль заставила подпрыгнуть. Почуяв кровь, громче загудели слепни.

«Морду бить за дурацкие шутки», – решил Витюня, нахлобучивая ушанку и берясь за лом.

Но кому? Вот этому дедку, что еле-еле стоит на ногах? Гм…

В последние дни Витюня стал понемногу признавать правоту Юрика: этот мир был населен странными людьми, но, по-видимому, отнюдь не сумасшедшими. Просто думают они по-другому… По-другому, оказывается, тоже можно. Однако этот старикашка с детским луком, обряженный в балахон и отороченную шерстью маску, расписанную бездарным абстракционистом, наверняка был заурядным сумасшедшим!

С ломом в напряженных руках Витюня постоял перед стариком без всякого толку. Бить дедулю – рука не поднималась. Вызвать бы ему санитаров…

Да вон же они бегут! С вождем!

Витюня приободрился. И зря: пятеро подбежавших, среди которых и вправду собственной персоной находился вождь, внезапно остановились как к земле пришпиленные. Даже Юрик перестал сосать ладонь и браниться. Нюх на необычное у него был отменный…

Рывком, словно молодой, дряхлый колдун сорвал с лица страшную харю. Он безмятежно улыбался.

И сам вождь, чья выпирающая буграми мышц грудь ходила ходуном после сумасшедшего бега, вождь, с риском потерять лицо примчавшийся сюда, словно мальчишка-гонец, и все-таки опоздавший, стоял столбом, разинув рот и явно не зная, что делать. В великом гневе он смотрел на старого колдуна и в не менее великом ужасе – на Юрика, Витюню и две окровавленные стрелки, валяющиеся на примятой траве.

Глава 17.

Его не спасти! Ему смерть суждена… А.К. Толстой

– А я тебе говорю, не было никакой отравы! – горячился Юрик. – Пятые сутки пошли – и хоть бы хны. Живы и не кашляем. Не может у туземцев быть медленного яда, да и не нужен он на стрелах! Разве только что-то бактериологическое – но опять-таки зачем? Не-ет, тут другое… Да перестань жевать!

– М? – спросил Витюня, отправляя в рот очередной кусок сушеного мяса. – Шо ты шкажал?

– То и сказал, чтобы ты не чавкал. Думать мешаешь. – В возбуждении Юрик бегал по землянке, натыкаясь на стены. – Ну, допустим, трупный яд… – Он пытливо ощупал себя, скорчил мину великого сомнения и затряс головой. – Не, вряд ли. Мы бы тогда, наверное, уже что-то почувствовали… Слышь, батыр… У тебя температура есть?

Витюня потрогал лоб и отрицательно промычал.

– У меня тоже нет. Ранка, сам видишь, не воспалилась, болячка как болячка. У тебя, гляжу, тоже. Да я ту стрелку на всякий случай сразу понюхал – и ничего, то есть вообще никакой тухлятины. Хм… Может, и вправду инфекция какая-нибудь?

– Какая еще инфекция? – недовольно спросил Витюня, отправив в пищевод прожеванное мясо. Очень ему не нравился этот разговор. Особенно во время еды.

– А я знаю? Ну, чума там, проказа, сифилис…

Витюня насупился.

– Сам ты…

– А что? Разумная гипотеза. Вот еда, например. Раньше ее нам как носили? А теперь? Я сегодня подглядел: пришла на цыпочках старая какая-то карга, поставила горшок и кувшин у порога – и шасть! Таким галопом учесала, я думал, помрет на бегу старушенция. Боятся нас, понял? До смерти боятся.

– И раньше боялись, – прогудел Витюня.

– А вот шиш тебе! Раньше боялись и уважали. Даже любили, пожалуй. Ты вспомни: чего не попросишь – тащат, и рот до ушей. А теперь – боятся! Ты наружу-то сегодня выходил, кроме как в сортир?

Витюня покачал головой.

– А вчера и позавчера? Тоже нет? – Юрик на вздохе поднял глаза к потолку. – Ну, тормоз – он тормоз и есть. Кран этого, как его… Вестингауза. А я сегодня не только по деревне прошвырнулся, но и на «полигон» сбегать успел, понял?

– Ну? – спросил Витюня.

– Гну. Как и вчера. К кому в хату ни зайдешь – везде полный ужас. В глаза не смотрят, под шкурами прячутся. Один из-под шкуры в меня рогатиной тыкать придумал, чуть брюхо не пропорол, урод… На улице то же самое. Слышу – голоса, иду туда, а аборигены – фр-р-р в разные стороны. Как тараканы. Мальца одного издали пальцем поманил, так тот со страху, по-моему, обделался – и сразу в рев… Собаки тоже что-то чувствуют, наскакивают – еле дрыном отбился. К вождю потопал – так у него теперь охрана. Копья наставили, рожи зверские, а сами в коленках дрожат. И на «полигон» снова никто не пришел…

– Сам ты инфекция, – мрачно изронил Витюня.

– Стало быть, не веришь? – ухмыляясь, спросил Юрик. – Ты на болячку свою погляди внимательно… Не знаешь случайно, каков из себя твердый шанкр?

Витюня с рычанием начал подниматься с лежанки.

– Брек! – закричал Юрик, отскакивая к двери. – Ну ты, блин, совсем уже шуток не понимаешь… Раньше времени-то не дергайся. Беру, беру свои слова назад, успокойся… Гипотеза, положим, складная, только вот какое дело: не проходит она, батыр. Чушь, а не гипотеза. Во-первых: какой колдуну смысл заражать нас бациллой и оставлять в деревне? Да мы их тут всех перезаразим, не уберегутся же!.. Во-вторых. – Юрик выставил два пальца. – Прикончить нас с тобой, если уж на то пошло, старикан мог и проще, скажешь нет? Сыпанул бы чего-нибудь в пиво – и привет…

Витюня, только что сграбаставший со стола кувшин, поперхнулся и глухо зарычал.

– Тихо! – упредил Юрик, отгораживаясь от Витюни ладонью с болячкой. – Ты следи за мыслью, батыр. Я не говорю, что сыпанул, я говорю – мог бы… Так? Тогда чего он достичь-то хотел? Кому как, а мне сплошные непонятки. Да еще этот языковой барьер… А то прижать бы кого-нибудь как следует, он бы нам все выложил, а? Как думаешь?

Витюня мрачно пил пиво.

Не дождавшись ответа, уставший бегать Юрик повалился на свою лежанку и, к удовольствию Витюни, некоторое время лежал молча, положив под голову кулак. Видно, обмозговывал какую-то особенно затейливую мысль.

– Слышь, фельдмаршал, – сказал он наконец. – Пошли прогуляемся. Только лом возьми.

– Зачем?

– Клин клином, говорят, вышибают, а дурь – ломом. Лома местные тоже боятся. Пойдем, поймаем кого-нибудь…

– Копьем, что ли, давно не протыкали? – Витюня перевернулся на другой бок.

– Я серьезно, Вить… Риск – благородное дело. «Языка» надо брать. Пусть объяснит, что к чему, – сами мы, боюсь, не допрем…

– Не пойду.

В этот момент Витюня даже не осознал: рыжий надоеда едва ли не впервые назвал его по имени!

– Спорим – пойдешь?

Витюня не успел узнать, какую каверзу на его голову выдумал Юрик, – шкура на двери шелохнулась, впустив в землянку чью-то тень в багете из солнечного света. И сейчас же тень негромко произнесла:

– Юр-Рик…

* * *

В такой же землянке, только стоящей отдельно от других, за ручьем, медленно выздоравливал Скарр. Лихорадка кончилась; старик был еще слаб, но умирать уже не собирался. Даже прогулка на ближнее пастбище, едва не убившая старого чародея, казалось, пошла ему на пользу: старик улыбался, чего с ним давно не случалось, много спал, набираясь сил, охотно ел и явно жил в мире с самим собой, с богами, с добрыми духами-покровителями и с самой Землей-Матерью, не чувствуя вины ни перед кем.

Ему было хорошо, несмотря даже на то, что волею Растака два воина день и ночь стерегли мостик через ручей неподалеку от землянки. Вооружены они были как на войну, не ленились таскать щиты, и все как один предпочитали потеть на полуденном солнцепеке, но кожаных рубах с густо нашитыми бляхами не снимали, верили, что есть такое колдовство: ты в кудесника стрелой, а стрела колдовски извернется в полете – и тебе же в живот. Сменялись сторожа часто, четырежды в сутки – для того, как понимала Юмми, чтобы не слишком-то слипались глаза от усталости. На ту сторону ручья сторожа без дела не совались, опасаясь, как видно, гневить страшного мага, зато со своего берега вели догляд справно, и вышмыгнуть из землянки незамеченной не было никакой возможности. Короткими летними ночами жгли большие костры, освещавшие местность на пятьдесят шагов, хвороста не жалели. Стоило выйти по делу какому – один из сторожей немедленно вскакивал и провожал по своему берегу ручья. Через мостик в селение не пускали, молча угрожая копьями; Юмми попробовала пройти один раз – пришлось вернуться ни с чем.

И видно: не любят воины сторожить кудесника, ой, не любят… И боятся колдовской силы, и ненавидят дедушку за содеянное во исполнение Договора. Недолго погостила в наполовину обезлюдевшем племени надежда на лучшую долю – улыбнулась было, вильнула и ушла, и нет ее. Только глупый не поймет, что беда вернулась снова. Прочие скрежещут зубами и ими же готовы разорвать старика, словно отощавшие псы. А старый чародей улыбается, как младенец, хотя и видит соплеменников насквозь… хотя и не забыл, как его с внучкой вели с ближнего пастбища под конвоем, словно пленных после удачного боя! Он даже во сне улыбается…

Хорошо ли ему? Ослушаться вождя не шутка даже для чародея, тем паче ослушаться не тайком, а напрямую, чтобы все видели. А как иначе подействовало бы последнее, убийственное средство? Свирепые духи болот исстари озлоблены против человека, ладить с ними удается лишь плосколицым колдунам, но никак не чародеям Земли. Иное дело – камень. В гранитах, кремнях, черных сланцах обитают разные духи: и добрые, и злые, и просто равнодушные. Злые духи камня хвастливы, они любят делать зло напоказ и, возможно, без зрителей не захотели бы вселяться в тела чужаков. Лишь в присутствии многих и многих пустяшная с виду стрелка, пущенная из малого лука, становится неотвратимым предвестником смерти.

Страшное, редко-редко применяемое оружие… Лишь старики прежде видели, чтобы оно пускалось в ход, остальные лишь шептались о нем да пугали детей. Даже подумать о таком страшно: специальное оружие против своих же соплеменников!.. Оттого-то исстари и хранится оно в тайнике до случая, оттого-то, в отличие от амулетов и страшных масок, и передается от старого чародея молодому тайно, а не на виду, что никакой колдун не станет пугать народ без надобности. Кто виноват в том, что пришла пора вынуть малый лук? Растак и больше никто. И то сказать: не из тугого же боевого лука стрелять тяжелыми стрелами в чужаков немощному старцу! Он и согнуть-то его не смог бы. А малый лук и ребенок согнул бы…

Дедушке хорошо, он свое дело сделал и спит с чистой совестью, а каково Юмми? После стрельбы по чужакам она всю ночь проворочалась без сна, стараясь не всхлипнуть. Ну что плохого сделали чужаки? За что их так? Ну Договор… Спору нет, теперь он не нарушен, но много ли с того радости? И племени будет плохо без могучих защитников, и она, Юмми, не хочет смерти чужаков… особенно Юр-Рика, что часто является во сне и весело смеется, не ведая беды. Не говоря уже о том, что вождь разгневан до крайнего предела и вот-вот велит воинам поднять на копья старого колдуна. Те, конечно, перепугаются до икоты – но поднимут…

Шмыгнув носом, Юмми сняла с углей горшок, прикрыла дымящуюся похлебку деревянной крышкой. Жиденькая получилась похлебка, совсем не наваристая… Хорошо, что в землянке остались кое-какие крохи еды, а то уже пришлось бы голодать. В селение не пускают, пищи не несут. Вчера слепая Нуоли хотела ощупью перейти мостик – прогнали сторожа бабушку. Ручей снова обмелел, рыба из него ушла, остались лишь ничтожные верхоплавки. Можно попытаться пойти в лес на охоту, подстрелить тетерку или рябчика, но позволят ли сторожа отойти от землянки хотя бы на сто шагов? Ох, не позволят…

Быть может, Растак только делает вид, что не решил еще, как поступить с ней и дедушкой? Быть может, воля вождя состоит в том, чтобы заморить ослушников голодом, не заставляя воинов переступать через законы предков, пятнать оружие кровью сородичей? Вождь неглуп.

Скарр спал. Закусив губу, Юмми долго смотрела на дедушку, злясь и жалея. То, что еще вчера показалось ей безумной, страшной мыслью, сегодня обрело силу, рвалось наружу, и не было больше сил терпеть это в себе. Прости, дедушка…

Юмми заметалась по землянке, перебирая вещи, отыскивая нужное. Скарр забеспокоился во сне, и она затаилась, дрожа, как испуганная мышь. Дедушка поморщился, пожевал губами и вновь задышал глубоко и ровно. Он улыбался.

Теперь Юмми двигалась тихо, как ласка, выслеживающая полевку. Сняла разрисованную тайными знаками летнюю накидку, стянула через голову холстину мальчишеской рубахи. Покачала головой, осмотрев старое платье матери, когда-то нарядное, а теперь ветхое, с давно вылинявшими узорами, и все-таки надела. Туго и высоко подпоясалась, подчеркивая обтянутую тканью грудь. Расчесала волосы на девичий манер. Подумав, вынула из тайника и поверх колдовских амулетов повесила на шею женское украшение – расшитый речным бисером шнурок с двумя узорчатыми медными подвесками и одной самоцветной, посередине, зажатой в гнутой золотой пластинке, формой напоминающей птичью лапу. Многие женщины племени носят просверленные самоцветы – иглы турмалина, фиолетовые, неровно окрашенные аметисты, иногда кроваво-красные рубины и сапфиры глубокой сини вечернего неба, но ни у одной, исключая старшую жену вождя, нет такого украшения – прозрачной зеленой капли, схваченной тусклым золотом. В самоцветах не живут духи, как в простых камнях, все ясные камни, цветные или бесцветные, – слезы великой Матери-Земли, а этот, редчайший, кажется случайной слезинкой богини Лат, покровительницы лесов, трав и весны, каждый год побеждающей студеную Морену. Украшение досталось дедушке от Ильмы, первой жены, по которой долго не уставала тосковать душа старого чародея. Он не подарил изумруд второй жене…

Все ли взято? Вот заплечная сумка, в ней все, что надо кудеснику для непростого дела. Собрано еще утром – руки сами отбирали нужное, будто наперед головы знали, как и что будет.

Прежде чем выскользнуть из землянки, Юмми оглянулась на дедушку и еще раз придирчиво осмотрела себя. Да… Теперь никто не обманется. То-то ахнут сторожа!..

И впрямь – ахнули. Потом у старшего в карауле, рябого Изяя, щербатый рот расплылся шире бороды, а младший паренек, до битвы с плосколицыми еще ходивший в мальчишах, так и остался стоять с разинутой варежкой. Шутка ли – нелюдимый ученик колдуна оказался не сверстником, а сверстницей!

Но копья, чуть только Юмми ступила на бревна мостика, наставили оба.

– Нельзя, – прорезался у Изяя хриплый голос. – Вождь не велел.

Юмми бесстрашно взялась за древки, развела копья в стороны.

– Я как раз к вождю.

Изяй покачал головой и высвободил копье. Ухмылка быстро сползала с его лица.

– Сказано: нельзя тебе, вражья душа. Возвращайся к своему колдуну, чтоб его прокляли предки. Чтоб ему улечься в могилу голым, без пищи и воды…

– Тогда пусть вождь придет сюда. – Юмми сделала шаг назад и застыла, скрестив руки на груди. Словно и не слышала последних слов рябого тюремщика. – Я буду ждать его здесь.

Сторожа переглянулись.

– Зачем тебе к вождю? – спросил Изяй.

– Это узнает только он.

– Вождь не хочет видеть ни тебя, ни колдуна, – напыщенно произнес Изяй. – Уходи. Или мне кольнуть тебя?

Слова его сопровождались угрожающим жестом. Медное острие копья закачалось опасно близко. Юмми вызывающе тряхнула головой, сбрасывая с лица темную прядь. И вдруг расхохоталась прямо в лицо сторожам.

– Я буду ждать здесь. Если ты, храбрый воин, – в ее голосе послышался сарказм, – боишься гнева вождя, то позови хотя бы Хуккана. Он ведь не столь страшен? И менее гневлив, не правда ли?

Изяй изменился в лице.

– Я не боюсь никого и ничего, – процедил он сквозь прореху в зубах. – Я спрошу Хуккана, хочет ли он говорить с тобой. Жди здесь и не ступай на этот берег, иначе узнаешь, какова в животе медь… Ты понял? – обратился он к парнишке.

– А?.. Да. – Тот не сводил с Юмми восхищенного взгляда.

Изяй грохнул его кулаком между лопаток.

– Повтори, что ты понял?

– Ну… не пускать ее, стало быть.

– Вот и не пускай.

Хуккан появился неожиданно быстро, словно специально прятался за ближайшим домом, ожидая, когда позовут. Хотя нет, конечно. Станет правая рука вождя играть в прятки, будто дитя малое!

Увидев Юмми в женском наряде, он опешил лишь на мгновение. Затем усмехнулся – не грязненько, как Изяй, а с пониманием. По его знаку сторожа отошли чуть ли не на два десятка шагов.

– Говори.

– Я скажу вождю, – твердо ответила Юмми. Сейчас она удивлялась сама себе: и откуда только взялась непреклонность?

– Ты несешь ему слова колдуна? – Хотел того Хуккан или нет, но в его голосе прозвучала неприязнь.

– Нет. Я буду говорить от себя.

Раздумывая, Хуккан присел на корточки. Набрав пригоршню мелких камешков, прошептал над ними простое заклятье, успокаивающее духов, и разом швырнул в ручей всю горсть.

– Видишь? Это ведь мы. Вот что сделал с нами выживший из ума колдун. Были камешки – и нет их, скоро не станет и нас. А ты, если не догадаешься умереть, проживешь свой век рабыней в племени Волка или Вепря. Но не в этом дело… Вождь сюда не придет, а как вести тебя к нему – не знаю. Увидят люди – могут ведь и убить. Человека недолго потоптать насмерть. Разве что пройти с той стороны, в обход селения…

– Нет, – отрезала Юмми. – Они должны видеть. Я не боюсь.

Авторитет ли Хуккана, сильнейшего из воинов племени, удержал соплеменников от расправы или огорошил новый облик «ученика чародея» – но никто не кинулся драться, не швырнул в спину камень, даже не крикнул вслед обидное слово, когда Хуккан и Юмми шли через селение. Соплеменники молчали, смотрели… Многие, бросив повседневные дела, потянулись следом к дому вождя, но и только.

Проскальзывая вслед за Хукканом в жилище вождя, Юмми чувствовала затылком тяжелые взгляды. К Растаку дорогие соплеменники всей толпой не сунутся, но и по своим домам не разойдутся, будут стоять и ждать, как рассудит вождь, лелея надежду принять участие в казни, если вождь решит отдать преступницу людству на расправу…

В отличие от рябого Изяя, Растак постарался скрыть оторопь. Лишь кустистая бровь вождя поползла вверх, а губы искривились в недоброй усмешке.

– Вот как…

В ответ Юмми только кивнула: вот так, мол.

Движением руки вождь отослал из дома обеих жен, безмолвно раззявивших рты, а Хуккану велел остаться.

– Я думал, старик давным-давно ума лишился, а не только что. А он, выходит, еще вон когда всех перехитрить вздумал… Ну и ну. Готовил себе замену, так надо понимать?

– Дедушка так хотел, – согласилась Юмми.

– Какой он тебе дед, – пробурчал Растак. – Он Ер-Нану дед, а тебе прадед, ему зим сто…

– Я зову его дедушкой, – возразила Юмми.

Растак с безразличным видом поворошил угли в очаге.

– Говори, зачем пришла.

Меньше всего сейчас следовало юлить, пересыпая, словно бисер, слова и недомолвки, к тому же в этом деле вождь был явно искушеннее, и, поняв это, Юмми выпалила:

– Чужаки не умрут, если я этого не захочу.

Она видела: как ни владел собою вождь, в эту минуту он вздрогнул.

– Ты говоришь правду или лжешь, как привыкли лгать колдуны? Ты справишься?

– Я говорю правду. Я справлюсь.

Хуккан, присевший на корточки подле очага, шумно вздохнул.

– Что ты хочешь получить взамен? – спросил вождь. – Я готов выслушать. Только не проси слишком много.

– Мне нужно совсем мало, вождь. Жизнь чужаков стоит много больше.

– Хочешь сама стать кудесницей? – В глазах вождя вспыхнул интерес.

– Нет. – Юмми помотала головой. – Мне все равно. Лучше Ер-Нан, чем я. Если он окажется слаб, я приду ему на помощь.

Растак кивнул:

– Пусть так. Так чего же ты хочешь?

– Не убивай дедушку.

На этот раз обе брови вождя взметнулись вверх в деланом удивлении.

– И все? По-моему, его никто не трогает. Наоборот, его день и ночь охраняют от людского гнева…

– Ты понимаешь, о чем я говорю, вождь. – Голос девушки был тверд, но чего ей это стоило! Но только так и не иначе сейчас надо было говорить с вождем – открыто, дерзко, с высоко поднятой головой. Только так и можно было уцелеть самой, спасти Скарра и, в конце концов, все племя! Ведь неошибающийся старый чародей все-таки ошибся… – Дедушка должен жить в своей землянке, как прежде. Ему по-прежнему должны носить еду. Он не должен погибнуть ни от голода, ни от меди, ни от камня, ни от воды, ни от огня…

– Я не в силах сделать его бессмертным, – с усмешкой перебил Растак. – И я не могу сделать так, чтобы все стало как раньше. Человеческая память – не текучая вода.

– Но ты обещаешь, что Скарр умрет не раньше, чем предки сами призовут его к себе?

– Это я обещаю, – неторопливо, с видимой неохотой проговорил вождь после долгого молчания.

– Поклянись Матерью-Землей, что исполнишь, – потребовала Юмми.

Растак сдержал вспышку. Покачав головой, наскреб с утоптанного пола пригоршню земли, прижал горсть к бороде.

– Клянусь Матерью-Землей. Духи очага и предки, что глядят на меня с небес, – свидетели мои. Слово мое твердо.

Теперь, когда клятва была произнесена, невольно вздохнула Юмми. Огромное напряжение, с каким она столь дерзко вела разговор с вождем – сама от себя такого не ожидала! – понемногу стекало в земляной пол.

– Когда ты готова приступить? Время дорого.

– Дорого, – согласилась Юмми. – Но у меня есть еще одно условие, вождь…

– Не много ли? – нехорошо усмехнулся Растак.

– Ты выслушаешь меня? – На этот раз Юмми говорила кротко и тихо, опустив голову.

– Я слушаю.

– Одного из чужаков ты отдашь мне, – еще тише произнесла девушка.

Теперь пришло время Растаку насторожиться по-настоящему.

– Тебе?.. Зачем?

– В мужья.

Несколько мгновений вождь, позабыв от изумления о собственном достоинстве, сидел с открытым ртом, словно задетый по черепу боевой палицей. Затем раскрыл рот еще шире и, хлопнув ладонями по коленям, захохотал.

– Ну, девка!.. Тебе – в мужья? Чужака из Запретного мира? Ну и ну… А которого?

– Юр-Рика.

Ответ Юмми вызвал новый приступ смеха вождя. Засмеялся и Хуккан – беззвучно скалил зубы, ибо неприлично в доме вождя реготать в голос.

Отсмеявшись, Растак вытер глаза рукавом. Было заметно, что с души у него упал немалый камень.

– Дети Земли не раз мешали свою кровь не только с ближними соседями, но и дальними, и даже с чужаками из других миров, – напомнила Юмми.

– Но не из Запретного мира! А если на нас разгневаются предки?

– Они не разгневаются.

– Ни Мать-Земля, ни добрые духи, ни боги? – пытливо перечислил Растак.

– Я уговорю их.

– А как не уговоришь?

Юмми пренебрежительно улыбнулась.

– Уговорю. Я спрашивала Мать-Землю, она согласна. Для остальных я найду слова и приношения. Они согласятся.

– Ну а Договор? – в упор спросил Растак, не удержавшись от злобной гримасы.

– Это наше, человеческое. Духам нет дела.

Таким взглядом, как Растак на Юмми, мог бы, наверное, смотреть только пастух на овцу, внезапно заговорившую с ним о том, на каком выгоне сочнее трава.

– Ну а зим-то тебе, девка, сколько? Пятнадцать?.. Ну, тогда ничего не поделаешь, самая пора, бери за себя чужака, коли сумеешь. Верно, Хуккан? А ну как он присмотрит другую кралю, тогда как быть? Парней-то у нас немного осталось, а девок вон сколько…

– Ты вождь, – твердо сказала Юмми, – ты можешь приказать, тебя послушают. Уж заодно от меня всем скажи: посмотрит какая поганка на Юр-Рика – лучше бы ей вовсе не рождаться на свет. Засохнет заживо, что сосна на болоте. Я умею. И вину перед Великой Матерью возьму на себя всю как есть. Чтобы все знали: он только мой.

Все-таки ей удалось озадачить вождя еще раз. Растак замедлил с ответом.

– Мы договорились, вождь?

Растак махнул рукой: а, была не была! Если девчонка справится с тем, от чего со страхом отступился Ер-Нан… то так и быть. Юр-Рик не Вит-Юн, пусть девка им владеет, коли пришелся по нраву.

Кивнул.

– Клянешься ли ты и в этом?

– Клянусь Матерью-Землей. – Вождь повторил несложный обряд. – Теперь говори, как ты думаешь спасать чужаков.

– Не дело вождя выпытывать чужие секреты, – отрезала Юмми. – Вели только воинам проводить меня к чужакам, и пусть никто не приближается к их землянке, пока я не закончу обряд. Это дело такое, что не терпит чужих глаз.

– Тебя проводит Хуккан, – подумав, уступил Растак. – И проследит, чтобы все было так, как тебе надо. – Он повысил голос: – Но если у тебя ничего не выйдет – бойся, женщина!

– Выйдет, вождь. – Юмми легко отвесила поясной поклон. – Вот увидишь.

* * *

Все осталось позади, далеко-далеко за спиной и как будто в другой жизни – Растак, Хуккан, послушные воле вождя воины, охраняющие отступницу от справедливого гнева соплеменников, угрюмое молчание на небывало людных улицах, сверлящие и настороженные взгляды в лицо и спину… А впереди была – битва!

Хуже всего пришлось поначалу – когда чужаки не вдруг уразумели, что от них требуется. Хотя… какие они чужаки? Свои оба, даром что из чужого мира. Вместе с детьми Земли отбивались от крысохвостых ублюдков, вместе бесстрашно дрались и обратили в постыдное бегство подлое племя Вепря. Разве таких называют чужаками? Прав Растак, что дорожит незваными, но полезными пришлецами, с которыми племя вновь обретет былую силу. Им – лучшую еду, лучшую одежду, особое уважение, а научатся языку – и голос на совете. Милый сердцу Юр-Рик уже понимает речь через два слова на третье и пытается говорить, много и смешно, а богатырь Вит-Юн молчалив. Ничего, пройдет время, заговорит и он…

Вот странно: оба они совсем не выглядели больными, чахнущими. Может быть, гости из Запретного мира не по зубам злым силам мира привычного? Может, потому-то их мир и назван вовеки запретным? Подумав, Юмми отбросила мысль о небывалом. Да нет, они просто сильны, злым духам не удалось одолеть их за неполных пять дней…

Из сумки с колдовским набором Юмми достала страшную маску, не ту, которую надевал Скарр, посылая чужакам смерть, – другую. Человеку нечего ее бояться, а вот злым духам она хуже раскаленных углей. То-то взовьются!.. Сейчас станет ясно, кто они…

Слабо тлели, подергиваясь серым пеплом, угли в очаге, вился теплый дымок, борясь с сыростью землянки. Юмми подбросила в очаг мелко нарубленного хвороста, хранимого на растопку, и, когда огонь показал первый длинный язык, коснулась пальцами пламени, отерла лицо сухими ладонями, изгоняя мелких слабосильных духов, что иногда залетают в человека не для вреда, а по любопытству и могут скуки ради помешать чародею в ворожбе. Очистившись огнем, она надела маску и нараспев прочла первое заклинание.

Именем Матери-Земли она вызывала духов на бой. Двух духов, поселившихся в телах чужаков, которые уже не чужаки, никогда больше не станут чужаками… Которые о чем-то говорят по-своему между собой и ничего, ну совсем ничегошеньки не понимают… Вон Юр-Рик бесстрашно посмеивается, хотя всякий другой на его месте дрожал бы, закрыв глаза, чтобы не видеть лишнего, отдавшись на волю чародея, сражающегося с духами за власть над его телом! Он смелый и сильный, почти как Вит-Юн. Что ж, тем легче будет биться, если только коварный дух не сумеет обратить его силу против магии чародея…

Прозвучало имя Кугу, великого бога, первенца Земли, повелителя всех богов и всех духов и демонов, и вздрогнул, зашевелился бесплотный мир. Заметались крылатые эи – духи воздуха, заворочались в камнях ленивые тырки, выплыли из глубоких омутов пучеглазые водяные мурты, содрогнулись глубоко под землей злобные хисы. Качнулся, затрепетал язык пламени – духи огня ссорились с духами очага из-за мест в первом ряду зрителей небывалого боя. Слетев с пальцев творительницы заклинаний, упала в очаг щепотка порошка из истолченных колдовских камней и высушенных тайных трав – рыжее пламя встало выше, окрасилось зеленым и алым.

И затаившийся враг открыл себя – не просто злой дух, какого надеялась встретить Юмми, а сам Хуур-Уш, мерзейший из демонов, единый во многих лицах, не хуже вырки-двоедушницы умеющий быть одновременно в разных местах. Так вот кого подсадил чужакам дедушка, ослепленный страхом перед Запретным миром! Ненавистник текучей воды, поднимающий камни со дна рек, чтобы затруднить их течение, Хуур-Уш, демон заторов, всегда ненавидел и жизнь за то, что в жилах живого существа течет кровь. Он редко селится в человеке, от этой напасти любого соплеменника охраняют заговоренные чародеем обереги, но уж коли сам чародей открыл ему путь – беда несчастному: Хуур-Уш подточит его изнутри, ослабит бег крови по жилам и очень скоро убьет. Гораздо скорее, нежели любой другой злой дух.

Онемевшими пальцами Юмми распустила кожаный шнурок на малом расшитом мешочке, щедро сыпала в огонь колдовской порошок. Заплясали в очаге зеленые искры, взвился нестерпимый для демонов белесый дым, закружилась голова. Чтобы лучше видеть врага, Юмми глубоко вдохнула горячий и сладковатый воздух над очагом. Хуур-Уш показался всей верхней половиной, нацелил в кудесницу оба жала, рванулся сразу с двух сторон… Выкрикивая охранные заклинания без разбора, Юмми со свистом полосовала вокруг себя священным жертвенным ножом. Разъяренный демон силен первым натиском, и если его выдержать, дальше будет проще. Получай, тварь! А вот еще!.. В наркотическом бреду Юмми кричала в голос. Уходи, слышишь! Отдай мне этих людей, тебе здесь не жить, я, Юмми, не боюсь тебя, Хуур-Уш! Я не дам тебе покоя! Я смеюсь над тобой! Уходи прочь!..

Хуур-Уш выполз весь, заняв собою полземлянки. Больше всего он походил на двух сросшихся хвостами змей небывалой толщины и бешено шипел, роняя из нанесенных священным ножом ран пузырящуюся черную пену. Пока он не преградил путь к очагу, Юмми одним движением отправила в пламя весь порошок из мешочка. Взмахнула священным ножом, нацелилась острием в холодные змеиные бельма.

– Уходи-и-и!..

В сумраке землянки хищной птицей металась священная темная медь, резала, колола, кромсала… Изогнутое лезвие, недлинное, чтобы во время жертвоприношения не оскорбить Священный камень ударом вышедшего наружу острия, лезвие, которым так удобно умерщвлять животных и людей в пищу духам, сейчас само искало плоть чудовища. Лопнул и вытек змеиный глаз. Хуур-Уш слабел и вроде бы уменьшался в размерах. Да, уменьшался! Коснувшись свободной рукой чужаков – Юр-Рика первым – Юмми произнесла охранное заклинание. Теперь злобному демону не так-то просто будет вновь завладеть телами чужаков – нет, гостей! Они гости и союзники, почти что соплеменники, тебе не задушить их, ты слышишь, подлый Хуур-Уш?

– Уходи!!!

Хуур-Уш сдался. Обессилев в битве, свился в клубок. Затем потек вверх и исчез под застрехой.

Безумно кружилась голова. Уходя и не оборачиваясь – иначе начинай все сначала! – Юмми была вынуждена опереться рукой о косяк. Привиделся ей демон или вправду был? Один раз, когда она еще совсем малявкой разучивала вдалеке от чужих глаз первые простенькие заклинания, дедушка ни с того ни с сего сказал, что никаких духов и демонов на свете вовсе нет, а если и есть, то им нет дела до людей. Потом, по всему видно, жалел, что сболтнул лишнее, учил правнучку общаться с бесплотным миром, думал, что она давным-давно забыла его слова… А она вот не забыла, но и не поверила. Как же может не быть духов, когда они повсюду? И богов нет, что ли? И демонов? Отчего же подкашиваются ноги после битвы с тем, кого якобы нет?

А чужаки так ничего и не поняли…

Неважно. Зато поняли соплеменники, те, что стояли поодаль плотной толпой, не решаясь приблизиться к землянке, забыв дышать… они слышали обрывки заклинаний, хотя вряд ли кто из них сумел бы их повторить, и видели, как над крышей взмывали клубы дыма, уносящие прочь всякую нечисть. Теперь один усталый кивок – на большее все равно не хватит сил – и людство разразится радостными криками. И дедушка останется жив… И Растак выполнит обещание…

Сняв с головы колдовскую маску, Юмми устало кивнула толпе и, шатаясь, побрела прочь.

* * *

В землянке едкий дым висел слоями – на те, что поплотнее, хоть лом клади. Верхний слой, загибаясь, как край одеяла, лениво выползал через застреху, снизу атмосфера уже очистилась.

– Узнал? – спросил Юрик. Он сидел на корточках, утопая рыжей макушкой в нижнем слое дыма, тер костяшками пальцев красные слезящиеся глаза и, по обыкновению, скалился. Витюня глаза не тер, зато мотал головой и гулко кашлял, как в бочку. – Узнал, говорю? Тот самый парнишка, что нас сюда привел, ну, то есть, ученик колдуна. Он еще рядом с шаманом стоял, когда тот в нас стрелял… Я думал – чувак, а он, оказывается, чувиха.

– Колдунов не бывает, – изронил Витюня, наконец-то прочистивший кашлем легкие.

– А шаманы бывают? – прищурился Юрик.

Витюня подумал.

– Шаманы бывают, – признал он неохотно. – У дикарей. Только они с бубном.

– Ну, мне все равно, как назвать: шаман, колдун… То есть колдунья. Здорово она надышалась, пари держу – наркотик. У тебя в голове не плывет?.. У меня плывет немного. – Юрик всхохотнул. – Не-е, хохма!.. Как пошла она ножом махать, глазищи вот такие – я думал, порежет нас на фиг. Думал, пора отмахиваться…

Голова у Витюни тоже кружилась, а еще его слегка подташнивало, однако признаваться в этом не хотелось. Повисла пауза.

– А она вообще-то ничего, – сообщил наконец Юрик. – Для местной, конечно… Жаль, я у нее ничего не выспросил, ну да еще успею…

Витюня безмолствовал. Тормошить его, хохмить – настроения не было. Юрик потянулся к кувшину и обнаружил его пустым. Ну конечно! Опять фельдмаршал все вылакал…

– Эй, вы там! Дети природы! Пива!..

К его громадному удивлению, шкура неопознанного зверя, прикрывающая дверной проем, откинулась, под дымовыми слоями обозначилась холстинная юбка, прошлепала пара босых ног, и грудной женский голос произнес не без робости:

– И-хо тум лепо Юр-Рик? Рано – не рано?

У Юрика дернулся кадык.

– Не рано!

Большой шмат дымящегося мяса появился словно по волшебству. Вслед за ним не заставил себя ждать и новый кувшин.

– А хлеба? – подал голос Витюня, но женщина уже ушла.

– У них нету, – объяснил Юрик между двумя глотками. – Теперь до нового урожая… А тебе что, ихние лепешки понравились?

– Угу.

– А мне нет. – Юрик поперхнулся, отставил ополовиненный кувшин и принял задумчивую позу. – Слышь, Витек, а ведь я чего-то не понимаю… То нас боялись, как прокаженных, а как шаманка нашаманила – опять к нам со всем уважением… А, батыр?

– Пива оставь, – неласково прогудел Витюня. Сейчас ему не нравилось решительно все: и легкая тошнота, и Юрик, и непонятная переменчивость в настроении местных, и вернувшееся чувство тягостного недоумения. За что опять?.. Ведь он уже почти смирился, согласился ждать, и жизнь среди дикарей мало-помалу переставала казаться подлым ударом судьбы…

– Точно! – в восторге завопил Юрик и звучно хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! А ведь я о таком читал когда-то! Не помню, как книжка называлась, что-то про дикарей… африканских, а может, амазонских. Там шамана не трожь! Обидится, шмальнет в тебя такой вот стрелочкой, а в стрелочке – злой дух сидит, дожидается. Главное, чтобы шмальнуть при свидетелях и кожу царапнуть, а там уж жертва сама чахнет и помирает. Самовнушение, понял? Главное – верить! Свидетели, ясное дело, всему племени раззвонят, что в чуваке злой дух поселился. И – кранты! – Юрик зашелся от смеха. – Ой, не могу!.. Здай кышун ухара, помнишь? Злого духа тебе в живот, хр-р… Это значит, в нас с тобой, батыр, сидело по злому духу, сечешь? Ох… – Он упал на лежанку, забулькал и задрыгал ногами. – И местные решили, что мы вот-вот помрем? Ой, комедия… Ну все, фельдмаршал, собирайся завтра на «полигон». Кворум теперь точно будет. Ох… Слышь, Вить, ты как себя чувствуешь без злого духа, а? Нормально или чего-то не хватает?

Витюня болезненно наморщил лоб.

– Чо?..

Глава 18.

Но не языческого края. На нем одежда боевая… А.К. Толстой

Застегнув на себе телогрейку (как всегда, верхняя пуговица не сошлась с дыркой), Витюня озадаченно почесал в затылке. Спецодежду, выданную некогда скаредным прорабом Мамыкиным, было не узнать. Зашитые умелой рукой, исчезли прорехи, и нигде не топорщилась серая вата. На груди и животе тесно, одна к одной, сидели круглые медные бляхи. На спине их не было: всякому было ясно, что непобедимый богатырь Вит-Юн не станет показывать врагу спину. Воткнутый в землю лом венчала ушанка, также обшитая бляхами. Три штуки: одна побольше на лбу и две поменьше, овальной формы – на ушах. Какой-никакой, а шелом.

– Не жмет? – участливо спросил Юрик.

Витюня подвигал руками.

– Вроде под мышками трет немного. И где живот…

– Сам виноват. Не знал, что от пива толстеют?

На этот раз привычный наскок Юрика возмутил Витюню до глубины души.

– Ты, что ли, меньше пил?!

– Сравнил! – Юрик громко хмыкнул. – Я все время на ногах, дел невпроворот, а ты только и делаешь, что валяешься. Один день помаршировал с фалангой – умаялся, болезный… Учти, в бою мне тебя шевелить будет некогда. Проиграем сражение – вождь всех собак на тебя повесит, непобедимый богатырь…

– Какое еще сражение? – недоуменно пробурчал Витюня. – Опять, что ли?

– Опять, – любезно пояснил Юрик. – Или снова. Или вдругорядь. Тебя для чего племя кормит? Ты давай топай, а то опоздаем на сборный пункт. Лом не забудь…

– Я говорю, опять напал кто-то, что ли?

По всему было видно, что Юрик опять собирался сказать какую-нибудь гадость, но он только прищурился юмористически и пожал плечами:

– Да вроде нет пока.

– А тогда куда это мы намылились в такую рань? – вопросил Витюня, оглядываясь на покинутую землянку.

– В поход, батыр. – Юрик был оживлен сильнее обыкновенного. – В наш первый боевой поход. По долинам, естественно, и по взгорьям.

– На кого?

– На соседей. – Юрик махнул рукой. – На тех, что живут за во-он той горой. Народец имени какого-то зверя, вроде как соболя. Мне шкурку показывали, но я в мехах не очень-то, сам знаешь. Не мой профиль. Я же больше по бюстгальтерам…

Витюня выразительно покряхтел, и Юрик умолк.

– Не понял. Они здешним что, враги?

– Наоборот, друзья. – Юрик фыркнул. – Ну, вроде не закадычные, если я верно уловил, но друзья. Так сам посуди: не с врагов же начинать – те наготове и вдобавок сильнее! А эти от нас ничего не ждут, и зря. Нет, Растак – умная голова, ему только с эпохой не повезло. Родись он лет через пятьсот – какой Аттила из него бы вышел!..

Витюня остановился посреди проулка и помотал головой:

– Я не пойду.

– Почему?

– Не хочу.

Юрик тоже остановился, в нетерпении притоптывая ногой. В руке копье, на спине щит-плетенка, похожий на днище большой корзины, за поясом проушный топорик-клевец, под мышкой мотоциклетный шлем, поверх грязного комбинезона напялена кожаная рубаха с медными бляхами. Карикатура… Еруслан-воин…

– Неубедительно.

– Подло вот так вот на друзей… – глухо пояснил Витюня.

– Чего-о?..

– «Чего»! Подло, говорю.

– А пиво задаром пить – не подло? – взвился Юрик. – А семгу трескать на халяву? А? Что замолчал-то? Ты вообще знаешь, почему мы до сих пор живы?

– Почему? – спросил Витюня.

– Потому что мы нужны! Тут действует какой-то запрет на связь с нашим миром, религиозный, что ли. Это мне вчера та девчонка объяснила, шаманка… – Юрик неожиданно улыбнулся неведомо чему, но, спохватившись, снова перешел на деловой тон: – В общем, похерили они тот запрет, без балды. Вождю-то терять нечего: либо пан, либо пропал. Племя слабое, без нас его перебьют на фиг. И с нами перебьют, если не начать первыми, понял, батыр? А ну пошли!..

Витюня неопределенно промычал и действительно двинулся вслед за Юриком. Если бы даже голова не шла кругом, то все равно в ней сидело такое месиво – впятером не разгрести. Одна надежда, что ушлый напарник знает, что делает.

Между крайними домами селения и обширным общим огородом, засаженным репой, пришлось пройти сквозь толпу женщин, впрочем охотно и уважительно расступившуюся. За огородом, за ближним полем, на «полигоне» кучились черные точки людей. Тут даже Витюне стало понятно: баб не допустили провожать воинов дальше околицы. Оно, пожалуй, и правильно…

– Ты который день здесь живешь? – спросил Юрик.

– Тот же, что и ты, – нашелся Витюня. – Не считал.

– Пятьдесят восьмой. Пол-лета прошло, ночи темнее стали… А из языка и десяти слов не выучил. Как дальше жить думаешь?

От возмущения у Витюни перехватило в горле. Затем под кадыком что-то пискнуло, и открылся путь медвежьему рыку:

– Дальше? Жить? Здесь?!!

– Ну да. – Юрик даже не вздрогнул и воззрился на Витюню с опротивевшим любопытством. – А где же еще?

Взять подлеца за грудки, поднять и хорошенько встряхнуть помешали бляхи, нашитые на кожан.

– Без рук, без рук! – заверещал Юрик, отскакивая и прикрываясь ловко сдернутым со спины щитом. – Развоевался, блин!.. Рано еще. Я тебе скажу, когда надо будет. Ты что себе думаешь: я о возвращении забыл?

– Ну, – уверенно прогудел Витюня.

– Сам дурак. Я только об этом и думаю, понял?

– Не вижу!

– Разуй глаза. Всех тонкостей я тебе объяснять не буду, все равно не поймешь, а главное усвой: в этот поход нам идти так и так придется, никуда мы не денемся…

– А потом?

– А потом будет видно, – отрезал Юрик. – Ничего, батыр, прорвемся. Мы для них люди полезные. Фаланга что – тьфу! Мы им еще какой-нибудь греческий огонь выдумаем. Не помнишь, где тут ближайшая нефть – в Коми, что ли?..

Не дождавшись от ошарашенного Витюни никакого ответа, он добавил:

– Полезные – это хорошо. Тут главное, фельдмаршал, не стать незаменимыми, а то ведь не выпустят…

До самого места сбора Витюня ломал голову над сложными вопросами, голову не сломал и в решении вопросов не преуспел. Временами он начинал завидовать Юрику, которому, похоже, все было ясно. Экая голова! Надо думать, не обманывает, говоря, что выход есть и не потерян шанс попасть обратно в настоящий мир, где дома строятся из кирпича, пиво продается в бутылках и под окнами приветливо воют троллейбусы. Времени только много потрачено. Интересно знать, числится ли еще в строительной бригаде подсобник Ломонос или уже официально уволен? Если нет, то ладно, как-нибудь договоримся… Наверно, можно будет задним числом оформить отлучку как отпуск за свой счет. Ну где Луноход найдет второго такого специалиста долбить ниши, а? Вот то-то. И через три года, ежели не обманут, – квартира, в новостройках, не землянка какая-нибудь. И Светка. Честное слово, вернусь, встану на ноги – женюсь!..

Дав себе такой зарок, Витюня успокоился и не без внутренней ухмылки представил себе, как будет учить Шурку Подойникова настоящим приемам настоящего боя, а не потешному фехтованию бывшей лыжной клюшкой. Тоже мне, Торин Двузначный…

Со стороны отряда, уже построившегося походной колонной, навстречу бежал Хуккан, по всему видно – собираясь учинить разгильдяям выговор за опоздание. Разумеется, без ора, со всей возможной деликатностью, чтобы не оскорбить ненароком великих воинов Вит-Юна и Юр-Рика…

* * *

Кто из вождей многочисленных племен горного пояса не вынашивал планов покорить соседей? Нет таких и никогда не было. Другое дело, что планы – у каждого вождя свои – так и оставались планами, ибо какой смысл мечтать о невозможном. А уж невозможность завоевательной войны была ясна самому глупому из воинов, не то что вождю. Если одним ударом захватить Дверь соседей и не дать отбить ее сызнова, исключив тем самым вмешательство извне, если сил хватит на то, чтобы, оставив у захваченной Двери немалый заслон, разгромить противника в открытом бою, если соседям не окажут помощь их союзники… Этих «если» более чем достаточно, чтобы у любого вождя пропала охота пытаться увеличить свои владения за счет соседа. Иное дело набег ради добычи, война за спорные пастбища или ради мести – это сколько угодно, но о большем не помышляй. Живи в той долине, где жили предки, делай то же самое, что делали они, вот и весь сказ.

Бывало, правда, что кто-то всерьез пытался захватить, завоевать чужие земли, как недавно попытался вождь Вепрей, – но много ли толку приносили те походы? Больше потерь, чем добычи, больше обиды, чем славы. Надо совсем потерять осторожность, чтобы тебя застали врасплох. Порядок в мире силен Договором и только им. Плохой порядок, обидный – но порядок…

И кто из соседей мог ждать решительного нападения со стороны ослабевшего – свое бы им удержать! – племени Земли? Кто мог предполагать, что Растак оголит границы и не оставит для защиты своей долины никого – приходи и владей? Долгими ночами вождь вынашивал опасный замысел, не посвящал в него соплеменников, даже старых испытанных воинов, советуясь лишь с Хукканом и Юр-Риком, колебался, взвешивал риск…

Решился – будто прыгнул со скалы. Обратно не перерешить, и за ошибку ответит все племя, еще раз (не в последний ли?) умывшись кровью. А ответ перед племенем на нем одном.

Лишь одного воина оставил Растак присматривать за Дверью. Застава с Дозорной горы ушла к полуденной границе еще вчера, и вместе с нею в поход загодя отправились полтора десятка воинов, из тех, кто недавно оправился от ран. Стремительный марш главных сил – семи десятков, включая обоих чужаков из Запретного мира, Хуккана и самого Растака и не считая пока еще не посвященного в чародеи Ер-Нана да девчонки Юмми, обещавшей помочь Ер-Нану в случае чего, – обещал вымотать и сильного воина. Отставшие и обессиленные ни к чему. Вдобавок сразу после марша придется биться, так пусть те, кому Мать-Земля еще не вернула полной силы, хотя бы отдохнут перед боем! Ночевать им, правда, придется скрытно, не разжигая костров. Да небось не замерзнут, не зима на дворе! Ночи теплые.

Конечно, лазутчики племени Соболя вряд ли обманутся, сочтя затаившийся у самой границы отряд обыкновенным заслоном. Пожалуй, умудренный годами Пуна, вождь соседей-союзников, не допустит мысли о войне, однако – недаром он стар и осторожен – велит своим быть наготове, и застать соседей врасплох, скорее всего, не удастся. Но кто в последнее время видел во владениях детей Земли следы чужих лазутчиков? Нет их. То ли соседи уже ни во что не ставят боевую мощь людей Земли и оттого стали беспечны, то ли испугались темных слухов о непобедимых гостях из Запретного мира и боятся шнырять по чужой земле, словно в годы морового поветрия.

Да и племя Соболя – особенное, добрые соседи. О войнах с ними помнят разве что глубокие старики вроде полоумного Скарра. Набеги бывали с обеих сторон, но не считались за кровную обиду – надо же молодым воинам показать свою удаль! Обыкновенно и Растак, и Пуна приказывали своевольникам вернуть похищенных девушек, договаривались и о справедливом выкупе за немногих убитых, возвращали угнанный скот. И все возвращалось к прежнему, все шло своим чередом из поколения в поколение. Вместе ходили в походы, вместе праздновали победу над людьми Лося, что теснили Соболей с запада. В последние годы дошло до того, что счет взаимным обидам стал понемногу сходить на нет…

А главное, хоть и не говорят о таком вслух, давно уже не секрет, где у Соболей Дверь! И находится она ближе к границе с племенем Земли, нежели с Лосями или Беркутами.

Растак вел отряд скорым походным шагом, каким воину не диво без отдыха прошагать от зари до зари. Выступили почитай налегке, лишь с оружием и скудным запасом пищи – на один раз несытно поесть. Еще до первого короткого привала Полуденная гора осталась далеко позади. Потом стали забирать к закату и в полдень, одолев два лесистых отрога, вышли к маленькому озеру в глубокой долине, удобному водопою для стад, что изредка перегоняют сюда пастухи, давая передышку ближним пастбищам. Место само просило остановиться здесь на отдых, хотя бы недолгий, но вождь и не заикнулся о новом привале. Нет времени! Чем ближе подходит войско к землям Соболей, тем стремительнее должно оно двигаться, а по ту сторону границы придется чуть ли не бежать… Иначе – все пропало.

Жаль только, что Вит-Юн, могучий боец, владеющий волшебным оружием, не умеет как следует ходить. И Юр-Рик тоже задыхается, хотя и не так сильно. Оглядываясь, Растак кусал губы. Знал бы заранее – определил бы обоих в малый отряд, что ушел к границе вчера! Этим двоим отставать никак нельзя. И задерживаться ради отдыха чужаков нельзя тоже. Но ничего… Если ноги у них и впрямь слабы, как у женщин, если чужаки откажутся идти – их понесут!

В условленном месте вблизи границы, где в укромном лесистом распадке скрывался до поры от чужих глаз малый отряд из трех десятков воинов, вождь все-таки распорядился устроить привал на полчаса. Иначе Вит-Юна и впрямь пришлось бы нести на руках, причем как раз тогда, когда он был нужен грозным бойцом полным сил, а не загнанной добычей каждого, кому вздумается ткнуть копьем. Небывалый богатырь со слабыми ногами свалился мешком, грудь его чудовищно вздымалась, заставляя медные бляхи плясать, как плоты на волнах Матери Рек, рот исторгал хрип и слюну, пот из-под шапки до красноты выел вытаращенные глаза. Юр-Рик выглядел немногим лучше. Многие воины смотрели на них с немым изумлением. Нет слов, гости из Запретного мира воины знатные – но чтобы настолько не уметь ходить! Как еще не побросали оружие…

Чудеса, да и только.

Хмурясь, Растак поглядывал на солнце, уже далеко перевалившее за полдень. Не беда, светлого времени еще хватит. Вот ночью… ночью придется туго: у себя дома Соболям знаком каждый камень, каждое дерево… Стало быть, все должно быть кончено еще засветло. А что до чужаков, то, чтобы не пострадала ничья вера в скорый разгром врага, можно будет еще до битвы пустить слух, будто крепость ног отнята у них духами Запретного мира в обмен на силу рук грозного Вит-Юна и смекалку хитроумного Юр-Рика. А может, так и есть на самом деле?..

Э, да какая разница!.. Самому сказать или поручить Ер-Нану? Пожалуй, ему, должен же быть от него какой-то толк. Самому некогда этим заниматься, а Юмми… – вождь покосился на девушку – Юмми люди пока не очень-то доверяют, даром что она пошла против воли прадеда и спасла гостей от скорой смерти, изгнав демона. Вишь, сторонятся ее… А она так и зыркает на Юр-Рика, которого выторговала себе в мужья. Интересно, он об этом знает?

Ненужная мысль всегда подкрадется не вовремя. Поморщившись, Растак подманил пальцем Ер-Нана, сказал ему на ухо несколько слов. Будущий чародей согласно закивал, показывая, что все сделает в лучшем виде. Дурак, но послушный… Все-таки хорошо, что он станет чародеем еще при жизни Скарра. А Скарр… помогут духи, так и вовсе уже не поднимется. По делу, оставить бы подле него караульного, мало ли на какую каверзу способен старый хрыч… Да кого оставишь, когда пришлось брать всех, способных носить оружие?! Включая сущих мальчишек и тех, кому уже не по возрасту ходить в походы?!! Включая пастухов, кузнецов и плавильщиков! Включая тех, кому еще месяц-другой не мешало бы залечивать раны!!!

Отринув не сиюминутное, мысли вождя вернулись к насущному. Остался ли незамеченным стремительный переход? Допустим… Если нет, то лучше сразу повернуть обратно: соседи успеют собрать силы для отпора, а это значит – двое чужих воинов на одного своего, вдобавок утомленного еще до боя… А как проверишь – заметили, не заметили?.. Никак. Это станет ясно, лишь когда походная колонна воинов Земли перейдет границу и устремится к святая святых любого племени – Двери…

Удастся захватить ее с налету и отстоять – полдела уже сделано. Отдашь Дверь хотя бы на полчаса – и все кончено, соседи получат подкрепление из любого смежного мира, и хорошо еще, если детям Земли удастся убраться восвояси без особых потерь, как недавно Вепрям… Договор выгоден обороняющемуся. Попробуй отказать в помощи соседям из смежного мира – и твоему народу не помогут, случись с ним беда. Дураков нет.

Мать-Земля, помоги! Ты получишь щедрую жертву от благодарных детей. Предки, не оставьте нас в битве!

Нет ответа. Лишь шелестят на ветру ветви осин, верещит в еловой кроне испуганная многолюдством белка, негромко переговариваются воины да еще Вит-Юн и Юр-Рик успели отдышаться, утирают пот и, по обыкновению, препираются на своем языке едва ли не в полный голос…

Пора.

И зычный голос вождя прогремел в распадке:

– Не спа-ать! Встали! Бегом… арш!

К своему немалому удивлению, последнюю команду он выкрикнул на чужом языке, невольно подражая интонации Юр-Рика. Но воины поняли.

Глава 19.

Копнами валил он тела на тела… А.К. Толстой

– Я валенок протер, – тяжелым басом пожаловался Витюня и, извернув ногу в колене, продемонстрировал дыру на пятке. – Видал?

– Чего ты хотел – щебень. – Юрик ковырнул носком ноги камешки, раздвинутые кое-где пучками жесткой травы, затем оглянулся назад, где в нескольких сотнях шагов у подножия голой скальной стены громоздились седые валуны. – Тут еще рулез, а вон там… Или ты это еще во время марш-броска?

Витюня угрюмо кивнул.

– Чего ж не сказал? Нашли бы тебе какую-нибудь обувку.

– Ага, – Витюня обиделся. – Это когда бежали, что ли? А я мог говорить? Да и ты тоже. Говорун какой…

– Теперь потерпишь. По-моему, они вон в том лесочке. – Юрик кивнул на еловую рощицу, полого взбирающуюся на холм перестрелах в двух от занятой фалангой позиции. – Сейчас начнется.

– Полезут, думаешь? – с недоверием спросил Витюня.

– Обязаны. Зуб даю, где-то тут проход в иные миры. С чего, думаешь, эти вот, – сморщив нос, Юрик указал на несколько трупов, – так дрались за пустое место? Ни один ведь не побежал. Не-ет, батыр, худшее впереди. Драться-то в полную силу сможешь?

Вместо ответа Витюня промычал нечто нечленораздельное.

– А то смотри, – предложил Юрик. – Может, тебя ножиком слегка в зад кольнуть, а? Для злости. Кольнуть?

– Я тебе кольну! Я тебе сейчас так кольну…

– Умница! – восхитился Юрик. – Самое то, что надо. Смотри, стрелы полетят – не высовывайся. Мы с Хукканом тебя прикроем, а уж как до рукопашной дойдет… Э! Да вот они!..

Еловый лапник крайних деревьев рощицы не зашевелился – взбурлил, как вода в горшке над очагом. Только что было по-вечернему тихо, если не считать негромких разговоров, шороха одежды да тонкого звона оживившихся ввечеру комаров, – и вот, заглушив хруст ветвей и топот сотен ног, грянул нестройный многоголосый ор. Из рощи вывалила толпа, скучилась на мгновение в плотную массу и, наставив копья, растягиваясь на бегу, грузно и мощно потекла на обидчиков. Как лавина. Как грязевой вал в речной долине после обильных паводков. Осторожно выглянувшему из-за края щита Юрику показалось, что каждый копьеносец мчится прямо на него. Не говоря уже о лучниках, тянущих на бегу тетивы луков.

– Ой, блин…

Сразу зачесались пятки. Мучительно захотелось удрать отсюда как можно скорее и больше никогда в жизни не вмешиваться в дикарские разборки. Что там марш-бросок сюда – отсюда ноги унесли бы бегуна гораздо быстрее и дальше! Юрик даже сделал маленький шажок назад, но тотчас, совершив над собой гигантское усилие, изобразил, будто просто так перемялся с ноги на ногу. Нельзя бежать, да и некуда. А главное, ведь сам все это придумал, сам набивался… Придурок! У штангиста больше ума. А Растак – сволочь…

Большое и покрасневшее, словно от большого стыда, солнце висело низко над пограничными увалами на западе и явно не собиралось слепить глаза ни одному, ни другому войску. Пусть двуногие разбираются между собой сами, как умеют…

Над самым ухом хлопнула о кожаную рукавицу тетива, тут же еще и еще – лучники из второй шеренги били стрелами приближающуюся лавину, стараясь ослабить ее страшный напор. Упал ли кто-нибудь из врагов, нет ли – Юрик не видел.

– Держись, не робей, строя не ломай! – гаркнул Хуккан.

Набежали – и хрястнуло. Рванулся из руки щит с засевшим в нем наконечником чужого копья. Юрика чуть не вынесло из строя вперед, однако щит удалось вырвать и самому выбросить копье на длину руки. Достал, не достал – неважно… Главное выдержать первый натиск, оборонить до времени дурака-штангиста, что сопит над ухом, принять на щит жала копий, отбить первые удары, а уж потом, когда две рати возьмутся за мечи и топоры…

Фаланга устояла.

Прикрывая щитом себя и левый бок безщитного Витюни, нещадно толкаемого со всех сторон и, судя по невнятному ворчанию, очень недовольного этим обстоятельством, отбиваясь копьем, бывший торговец бюстгальтерами орал что-то невообразимо похабное и в том черпал смелость. Должно быть, помогал, пугая врагов, и красный мотоциклетный шлем, но все равно было удивительно, что туземцы не разбегаются в суеверном ужасе, а лезут и лезут. Быть может, до здешних мест еще не доползли слухи о двух непобедимых воинах?

А раз так – получи, поганец!..

Страшной силы удар – по всему видно, боевой палицы – рухнул на щит Юрика. Хрустнули прутья. Край щита ударил Витюню прямо в нос.

Матерый топотун-медведище, получив такой удар, и тот завизжал бы от боли по-поросячьи, прежде чем в слепой ярости попереть на рожон. На глазах мигом выступили слезы. Одну секунду мир состоял лишь из одной стихии – боли. Затем Витюня крякнул, сморгнул слезу и, отодвинув мешающий щит, шагнул вперед, обеими руками вознося над головою лом.

* * *

Еще в недавно миновавшие дни упражнений на ближнем пастбище Растак оценил грозную красоту сомкнутого строя, который Юр-Рик именовал незнакомым и смешным словом «фаланга». Теперь вождь воочию наблюдал страшную силу удара двух тесных шеренг, ощетинившихся частоколом копий, сбивших большие, много больше привычных, круглые щиты (специально изготовленные по настоянию Юр-Рика) в подобие небывало длинной стены. Фаланга буквально разметала нестройную толпу воинов Соболя, половину толпы перемолола в несколько мгновений, вторую половину отбросила, как скальная стена отбрасывает речную волну, – и тут в дело вновь вступили лучники, пустившие стаю стрел поверх присевшей первой шеренги.

Враги, собравшиеся было нахлынуть новой волной, смешались. Хотя… какие они враги? Бывшие друзья-союзники, будущие соплеменники, если только у старого Пуны хватит ума и жалости к своему народу не сопротивляться до последнего человека… Тут только вождь расслышал собственный рев, перекрывший шум битвы:

– Раненых Соболей не добива-а-ать!..

Короткий командный вскрик Юр-Рика, волчий подвыв Хуккана… Медленным шагом фаланга двинулась вперед. Вертя головой, Растак успел с радостью заметить, что строй потерял немногих и место упавших уже занято воинами из второй шеренги, редеющей на глазах, – лучники, повинуясь команде Юр-Рика, разбежались по флангам. А вот врагов на месте короткого боя осталось лежать немало. Очень немало. Кто-то уже отправился к предкам, но большинство – недобитые раненые…

Новый залп.

Оттуда, из растерянной толпы врагов, скучившейся, как стадо баранов, навстречу мерно наступающей фаланге тоже постреливали – но как-то неубедительно. Стрелы втыкались в щиты, изредка находили неприкрытое мясо… вот одна скользнула по медной бляхе на шапке Вит-Юна, и тот замотал головой. Другая пронзила голень молодому воину – охнув, парень захромал, но не захотел упасть, лишь уступил другому место в первом ряду…

Сам Растак, против своих правил оставшийся во второй шеренге (опять настояние Юр-Рика!), едва не отстал – так быстро и слитно фаланга ускорила движение. Мало того, теперь ее правый край подался вперед, загибаясь наподобие речной излучины, целясь атаковать врага сбоку.

– От леса отреза-а-ай!.. – крик Хуккана.

Правильно. Среди деревьев и кустов не сохранишь строй, в лесу придется менять одного на одного, а Соболей еще и сейчас больше, чем своих… Всех вывел на битву старый Пуна, не оставил запас, да и как могло быть иначе, если враг захватил Дверь? Тут уж ломи всей силой и не оглядывайся, пока не сломишь врага или он не сломит тебя. Совсем недавно он, Растак, тоже бросил на копья Вепрей всех, кто случился под рукой и мог хоть как-то управиться с оружием…

В толпе врагов Растак не видел старого Пуну, но знал, что он там, и знал, что вождю Соболей остались считаные мгновения, чтобы скомандовать отход, а уж потом… Противник отобьется в лесу, отбросит атакующих, дождется ночи, когда воинам Земли будет трудно сохранить боевой порядок, – и ударит разом со всех сторон. Пуна упрям: своих положит без счета, но и чужим не даст уйти живыми…

Строй растянулся, еще сильнее загибаясь правым крылом, заходя Соболям уже не в бок, а в спину. И в этот момент у вождя сладко застучало сердце, словно у несмышленого мальчугана, когда отец впервые дает ему подержать настоящий медный меч взамен игрушечной деревяшки: вместо того чтобы искать спасения в лесу, толпа врагов с криком ринулась в новую атаку! Видно, крепко сидело у Пуны в голове то, что сам Растак еще недавно почитал за непреложную истину: спасение племени – Дверь и Договор!

Прорваться, продраться сквозь кажущийся несокрушимым строй врагов, разметать их направо и налево, найти Дверь, вызвать подмогу и с ее помощью перебить людей Земли, как оленей… И снова под стоголосый вопль ярости зазвенела медь о медь, глухо задолбила о твердую кожу обтяжки щитов, визгливо заскользила по набитым бляхам, ища добраться до человечины и напиться вволю. Приняв на себя главный удар, центр строя разом прогнулся, словно невиданный лук. Но не прорвался: в центре, ревя, словно разбуженный зимой медведь, прикрываемый с боков Юр-Риком и Хукканом, сражался богатырь Вит-Юн, и его чудесное оружие, взлетая и опускаясь, мололо врагов, как тяжелый пест в сильной руке мелет зерно в деревянной ступе.

– Левое крыло – отходи-и-и!.. – надсаживаясь, закричали разом Растак и Хуккан.

Кто в горячке прежних битв услышал бы непонятную команду, а даже и услышав, стал бы ее исполнять? Почему надо отходить как раз тем, на кого враг ломит не так сильно? Наоборот, надо ломить самим!..

Так и случилось бы, не будь долгих упражнений на ближнем пастбище, не прикажи Растак после памятного разговора с Юр-Риком старательно перенимать невиданные приемы боя, придуманные в Запретном мире. Теперь же левое крыло попятилось, выпрямляя строй, лучники оттуда опять подались в центр, сбросили со спин щиты и взялись за топоры, укрепляя опасно поредевшую вторую линию. Одновременно правое крыло усилило натиск. Фаланга медленно разворачивалась.

Чего угодно ожидал от врага Пуна – но не этого! Несокрушенный (и сокрушимый ли?) небывалый строй воинов Земли пропускал вопящую толпу детей Соболя мимо себя, прямо к невидимой Двери! Да в уме ли Растак? Или его голова одурманена злыми духами, что, по слухам, подсказали ему сначала приютить у себя пришлых из Запретного мира, а теперь начать бесполезную и бессмысленную войну?! Худо народу, у которого вождь не знает, что делает!..

Убавившееся в числе, но еще грозное войско Соболей, бросив бесполезно долбить медью о гранитную твердь фаланги, слитно потекло мимо, боронясь редкой щетиной уцелевших копий, опасаясь каверз коварного врага. Вырвались – и огласили поле воплями торжествующей радости. Отступая попятным шагом, иные оборачивались и с издевкой приспускали штаны – нате вам, друзья-соседи! Съели? Дверь – наша, и сейчас вы у нас запоете совсем другим голосом…

Фаланга развернулась окончательно. Теперь еловая роща осталась за спиной, в одном перестреле впереди воины Соболя образовали неровный оборонительный полукруг, за которым их чародей спешно искал Дверь, а еще дальше кровавела последними лучами заката верхушка скальной стены. За спиной Соболей больше не было спасительного леса.

Фаланга, состоящая теперь всего из одной полновесной шеренги да десятка не оставивших строя легкораненых во второй, медленно двинулась вперед. Половина воинов держала наготове луки, которые так легко бросить, подобрав взамен любое копье из тех, что в изобилии валяются на месте первой сшибки…

– Посма-атрива-а-ай! – взревел Растак.

Вовремя. За темным полукружьем врагов кто-то вздел руки, и воздух перед чужим чародеем очень знакомо помутнел и задрожал.

– Бей!!!

Тявкнули разом десятки тетив, свистящей стаей понеслись стрелы. Видно было – кто-то из Соболей метнулся к колдуну, пытаясь в последний момент прикрыть его хотя бы собой…

Не успел. Поднятые руки опустились, как подрубленные. Мутное дрожащее пятно пропало. Единодушный крик боли и ужаса, исторгнутый Соболями, отразился от скальной стены и пошел гулять среди безразличных ко всему гор. И сейчас же оборонительный полукруг, в единый миг вновь превратившийся в вооруженную толпу, рванулся навстречу стене щитов – в последнюю отчаянную атаку, уже ничего не решающую в судьбе племени Соболя…

Нахлынули яростно, не щадя себя – и так же отхлынули, остудив боевой порыв о непробиваемую стену. Третья атака оказалась самой короткой и не стоила воинам Земли ни одного убитого. Надломленный враг еще огрызался, но уже отступал, вернее, бежал перед фалангой, также пустившейся бегом. Крылья ее опять загибались вперед, оставляя Соболям только один путь бегства. Очень короткий путь. Всего лишь до подножия неприступной скальной стены.

Среди чужих мертвых и раненых Растак нашел одного, одетого не в обычный боевой кожан с нагрудными бляхами или без, а в расшитый балахон, увешанный амулетами. Чужой чародей, битый тремя стрелами в грудь, живот и шею, еще жил, царапал пальцами каменистую землю и трудно, хрипло дышал. Такие не выживают, но все-таки…

Вождь подманил к себе ближайшего воина, указал на раненого:

– Этого – добить. Его одного.

Глава 20.

…Безнравственная тварь! Теперь твое я вижу направленье! А.К. Толстой

Скарр проснулся от непривычной свежести воздуха и понял, что в землянке погас очаг. Вроде бы и немного тепла давали рдеющие угли, больше дымили, чем грели, но все-таки это было тепло, необходимое старым костям даже летом, блаженное тепло, прогоняющее волглую сырость, убаюкивающее ноющие боли в ногах. Старик зазяб под одеялом из шкур, недовольно поворочался, подтянул к подбородку острые колени и минуту спустя понял, что уснуть вновь ему уже не удастся. Тогда он открыл глаза и хрипло позвал:

– Юмми…

Землянка была пуста. Юмми не было и, судя по остывшему очагу, не было уже давно. Куда же она могла подеваться? Последнее время не отлучалась надолго, чаще сидела в землянке тихо, как мышь, думала о чем-то своем, неохотно отвечала на расспросы, но не забывала ухаживать за дедом, поэтому было сытно и тепло. Что случилось сегодня?

Он позвал снова:

– Юмми, внученька…

Сказал с трудом и сам удивился, как вообще сумел выговорить такое. Какая она внученька? Внук, вернее, правнук. Будущий чародей племени Земли… если все пойдет как надо. А это, по правде говоря, еще неизвестно.

Вчера он потратил битый час, пытаясь образумить глупую девчонку. Вот помрут чужаки, тогда все само как-нибудь образуется, а пока… Растак неглуп, но гневлив, в ярости он способен поднять руку и на чародея, и на ученика. Да что там руку – прикажет воинам вздеть обоих на копья, вот и вся недолга. А воины злы… И потому место Юмми не здесь, нынче же ночью она должна обмануть сторожей и бежать к Соболям или Волкам, пересидеть там тревожное время. Хотя… о чем это она говорила третьего дня? Сторожей больше нет? Тем лучше. Это еще не значит, что гнев вождя иссяк, Растак умеет быть коварным, это значит лишь, что бежать будет легче…

Скарр с кряхтеньем сел на лежанке, нашарил клюку, встал. Его голос зазвучал громче и требовательней:

– Юмми!

Нет ответа. Пошатываясь и приволакивая ногу (что такое? раньше ведь не было…), старик доплелся до входа, отдернул шкуру и, щурясь от солнца, исподлобья оглядел округу. По-прежнему в нескольких шагах журчал ручей, отделяющий жилище чародея от остального селения, по-прежнему через текучую воду был перекинут мостик о двух бревнах с навесной жердью на уровне пояса для удобства и сохранения достоинства старших, ибо негоже им, ненароком поскользнувшись, лететь в ручей. По-прежнему на той стороне там и сям курганчиками возвышались крыши домов-землянок, поставленных с виду как попало, а на деле там и только там, где слой каменистой почвы не прятал под собою скалу. Стражи по ту сторону мостика и впрямь не было.

Где Юмми? Почему ушла, не предупредив?

Скарр начал сердиться и не сразу заставил свои мысли войти в разумное русло. Может быть, с ней уже случилась беда? Нет, с ней одной – вряд ли… Допустим, Растак услал «мальчишку» по какому-нибудь важному делу, требующему присутствия чародея посильнее Ер-Нана… Может быть, из смежного мира кто-то воззвал о помощи или какой-нибудь сородич отравился спорыньей и буйствует? Или возникла нужда переговорить с соседями на границе? Да, скорее всего так. Если иначе, если вождь решил мстить – почему тогда начал с Юмми? Чтобы причинить напоследок невыносимую боль? Нет, столь изощренная месть не в духе Растака…

Слегка успокоившись, старик заметил у порога принесенный кем-то горшок – соплеменники, по обыкновению, не решались входить в землянку колдуна. Хм, еще теплый… По запаху – тушеная дичина с грибами. Лучше воздержаться: грибы бывают всякие… Когда вождь не ладит с кудесником, один из них нередко уходит к предкам без их зова и видимой причины.

Медленно и терпеливо Скарр одолел земляные ступеньки перед входом в землянку, доковылял до мостика и так же медленно, держась за жердь, перебрел на другой берег. Пожалуй, сегодня в селении было тише обычного. Одна лишь Кана, жена внука, похожая на толстую встрепанную курицу, попалась навстречу по дороге на площадь и, знамо дело, побоялась заговорить с колдуном, вдобавок опальным, зато, сворачивая в проулок, метнула в старика торжествующий взгляд – с чего бы?

На площади, присев на трухлявую колоду, одиноко грелась на солнышке слепая старуха Нуоли. При звуке шагов она повернула к старику изморщиненное личико.

– Ты, Скарр?

– Долгих лет тебе, Нуоли, – приветствовал ее чародей. – Давно я тебя не видел.

– И тебе долгих лет, – пришамкивая, отозвалась старуха и, беззвучно захихикав, вытерла выступившую в углу незрячего глаза слезинку костяшкой коричневого пальца. – А уж я-то тебя школько не видела… Только лет долгих ты мне не желай. Шама не хочу. Жажилась, пора уже… А помнишь, какая я была? Жря ты на мне не женился, когда швою Ильму потерял, я тогда крашивше была, чем Айка, и по тебе тшелый год шохла…

Старуха вздохнула.

– Внуки-то где? – спросил Скарр.

– Ушли. Еще ш рашшветом ушли, а куда – не шкажали. Раштак вшех мужиков увел. Дом на меня оштавили. Да я не жалуюсь, што мне, штарой, впервой? Обидно только, што не шкажали…

– Ушли с оружием или так?

– Кажишь, ш оружием… Нет, не шкажу. Я, штарая, и не шлышала. Да шам пошуди: мужиков мало, гранитшу боронить некому, как же беж оружия? Да ты у жряших шпроши…

– Спрошу, – кивнул Скарр, прощаясь. – И все-таки долгих лет тебе, Нуоли. И крепких правнуков.

Он вовремя отошел от старой, как он называл про себя Нуоли, хотя сам был еще старше, – через площадь вприпрыжку бежал мальчонка лет десяти, и бежал не слишком прытко, из чего можно было сделать вывод, что торопится он не по своей охоте, а послан матерью по какому-то делу.

– Стой, – сказал Скарр.

Мальчишка затормозил пятками, подняв облако пыли, и сам же чихнул. Его физиономия выдавала сильнейшее желание оказаться сейчас как можно дальше от страшного колдуна.

– Подойди сюда. Ближе, ближе, не укушу. Ты кто?

Вопрос, не удививший взрослого, удивил мальчугана: понятно, что колдун не обязан помнить имена всей мелюзги, что бегает по деревне, – но зачем он спрашивает, вместо того чтобы узнать колдовским способом?

– Арри. Мой отец – Ил-Луми, лучший охотник. Только его убили плосколицые…

– Куда так спешишь?

– К тетке Талви. – Мальчишка махнул рукой в неопределенном направлении. – Мама сказала мне, чтобы я нашел ее и позвал. У нас сегодня вкусный обед, а у Талви никогда ничего не получается сготовить, она только чужое есть здорова. – Арри вызывающе шмыгнул.

– Значит, подождет Талви, – заключил Скарр. – Скажи, а куда это подевались все мужчины?

– Так они же в поход ушли! – воскликнул мальчишка, не веря ушам. По всему было видно, что старый чародей стремительно падает в его мнении. Уж это-то он должен был знать! – Прямо с утра все и ушли. Вождь, Хуккан, Вит-Юн с Юр-Риком… ну и остальные. Обещали вернуться завтра, от силы послезавтра. Я тоже просился, только меня не взяли. – Мальчишка вздохнул. – Ничего, вот вырасту, стану вождем – тогда сам буду решать, кого брать в поход, а кого нет…

В этот момент Скарр выдал волнение – впрочем, наедине с мальчишкой и прислушивающейся слепой старухой можно было не опасаться потерять уважение племени.

– Чужаки… здоровы?

– Угу, – кивнул Арри, думая о чем-то своем, и вдруг встрепенулся. – Так из них же Юмми всю нечисть выгнала! Я видел: ка-ак пошел над крышей дым кружиться, а в дыму злые духи так и воют, так и грызут друг дружку! Тут и взрослым страшно было, а я не испугался!.. – Тут мальчишка тихонько охнул, поняв, что наболтал лишнего. – Я… побегу? Мне от мамы попадет.

– Беги, – согласился Скарр, только сейчас заметив, как дрожит его рука, сжимающая клюку. – Нет, стой… Куда они ушли?

– Не сказали. Вон туда ушли, через Полуденную, – мальчик махнул рукой на юг. – И Юмми с ними ушла, я видел.

– Хорошо. Беги.

Лесной пожар не сумел бы так выжечь душу, как простодушная болтовня малолетки! И не в том было дело, что Растак все-таки решился рискнуть – этого следовало ожидать, вождь и не скрывал своих намерений! Но Юмми?..

Слепая Нуоли бормотала что-то вслед – Скарр не слышал. Он не видел площади, не видел ничего, ноги сами шли куда-то, и только клюка размеренно постукивала в такт шагам. Внученька, преемница, как ты могла? Ведь предала… Может быть, болея душой за деда, желая его спасти… да, скорее всего, так и было, хотя какая теперь разница? Да, ты любила дедушку, а он любил тебя и в тебе, а не в Ер-Нане, видел свое продолжение. Как же ты могла, любя деда, предать то, что для него важнее жизни, ради чего он не позволил болезни сломить себя и встал еще раз – должно быть, в последний?.. Не слыхано от века, чтобы кудесник повернул против Договора. Нет преступления страшнее, и не будет тебе прощения, внученька. Такое не прощается.

Скарр очнулся далеко за огородами. Вернуться к себе, собрать кое-что? Нет, не хватит сил. И кто знает, как поступят оставшиеся в деревне бабы, когда увидят, что колдун уходит? Страх страхом, а послушание послушанием: Растак вполне мог приказать приглядывать за старцем…

На путь до подножия Двуглавой средний ходок тратил не более получаса. Скарру удалось доплестись до горы лишь к полудню, когда тени укоротились и солнце немилосердно пекло. Правая нога по-прежнему плохо слушалась, напоминая деревяшку, и в довершение всего начала мелко трястись голова. Сердце трепыхалось, как мелкая пичуга в кулаке, и болезненно отдавало в ребра. А ведь надо еще подняться…

Подъем был мучителен и долог – разумеется, кружным путем, в обход осыпи, которую старику и до болезни-то удавалось одолеть лишь с помощью Юмми. Где же тропинка, ведь была где-то тут… Ага, вот она, петляет среди пней. По-прежнему стоят печи, валяются повсюду бракованные треснувшие камни, тянет гарью из ям углежогов, как будто ничего не изменилось на Плавильной горе. Вон и новая печь, уже заправленная углем и рудой, и как раз ветер подходящий, дует прямо в поддувало – поджигай уголь да жди, когда весь прогорит, а потом разламывай печь и клещами доставай с ее дна чашу с рдеющей губчатой медью.

Некому ни поджигать, ни ждать, ни доставать, никого нет, всех до единого увел Растак в поход на соседей. Пошли на юг через Полуденную – значит, на Соболей либо Беркутов. Умен вождь, не ринулся в первую очередь на обидчиков-Вепрей, хотя, конечно, месть дело святое. Ударил по менее сильным соседям, вдобавок почти по друзьям… и ведь может победить! Особенно с помощью Вит-Юна и Юр-Рика, да поразят их духи насмерть! Да сжалятся они над глупой Юмми, не ведающей что творит, да умертвят лишь ее тело, но не пожрут душу…

Прав ли он был, вселив в тела чужаков злобного Хуур-Уша? Быть может, от опасных гостей стоило избавиться иным путем? В конце концов, существуют же для чего-то тайные снадобья, отведав которые с пивом или похлебкой, человек умирает так же верно, как дерево с подрубленными корнями. Но нет, он восстал в открытую против воли вождя и всего племени, он хотел, чтобы чужаки умерли так, а не иначе.

Лишь однажды в жизни он прибегал к страшному оружию кудесников. Это случилось давным-давно, еще при жизни прежнего вождя и в полном согласии с ним. Заподозренный в знании местоположения Двери раб, уколотый пущенной из игрушечного лука стрелкой, прожил шесть дней и тихо угас на седьмой в назидание остальным. Разумеется, никто не собирался изгонять поселившихся в нем злых духов. Сам Скарр никогда не задумывался над тем, возможно ли это вообще.

А Юмми – задумалась… Да еще ухитрилась изгнать не просто злого духа – самого Хуур-Уша! Если, конечно, самый злобный из демонов не бежал без ее помощи, устрашась исчадий Запретного мира!

Ясно только одно: чужаки не поняли, что с ними произошло, а если им кто-то осмелился объяснить, – не поверили и не испугались. А это значит, он, Скарр, допустил ошибку, сам подарив чужакам лишние дни жизни, – оружие кудесников быстро приканчивает только трусов. Все же вернее было прибегнуть к отвару, тогда и у Юмми не хватило бы времени решиться на отчаянное…

Глупая девчонка все испортила. Глупая, но не по годам способная, она сама дошла до той истины, что перед смертью поведал Скарру старый чародей Орр: добрые и злые духи, демоны стихий, даже боги сильны человеческой верой, обрядами, жертвами, без веры они слабеют. Понятно, отчего внучка бесстрашно вышла на битву с Хуур-Ушем: она знала, что в телах чужаков он слаб и вял, как осенняя гадюка под холодным камнем!

Долог путь вкруг горы… Кружилась голова, мучительно хотелось присесть на один из валунов, что, как нарочно, подставляли прогретые солнцем седые спины, но старик боялся, что если сядет, то уже не заставит себя встать. Вот и место, где была наиболее жаркая схватка с Вепрями, никаких следов битвы уже не сыскать, разве что не в меру ярко зеленеет трава. Там, где пролилось много крови, Мать-Земля позволяет всякой былинке расти с удвоенной силой. Пожалуй, во всей округе не сыскать пятачка, ни разу не орошенного кровью детей Земли за несчетные поколения владения этой долиной. Так было, так будет… Так должно быть.

Только сейчас, выходя к распадку, Скарр вспомнил: он не срезал лозу, а здесь только сосны и ели – ни ивы, ни ореха! Ничего, можно попробовать найти Дверь и без лозы, прежде это нередко получалось. А у Юмми, судя по рассказам о том, как она нашла Дверь во время битвы с Вепрями, это должно получаться всегда и без ошибки. Редкий, ценнейший дар для племени! И опаснейший в руках преступивших Договор…

Качалась, плыла куда-то пелена перед глазами. Что это там впереди мешает идти, больно давит, уперлось в грудь?..

Древко копья.

Воин, оставленный Растаком охранять Дверь. Он что-то говорит, и говорит дерзко, слова его сливаются в однообразный шум, понятен только смысл: он не подпустит к Двери никого, даже чародея. Приказ вождя. Никого. Ни единого человека. Подтекст ясен: ради того, чтобы не пустить единого человека, этот воин и торчит тут на жаре… Растак предусмотрителен.

Угрозы гневом духов воина не страшат, он только ухмыляется. Теперь на старого колдуна есть управа.

И нет пути вперед. Старый немощный кудесник отрезан от Шанги, от Ханни, от других чародеев смежных миров одним-единственным сторожем, которому даже нет нужды пускать в ход острие копья…

Скарр не вернулся на прежнюю тропинку. Возвращаться в селение незачем, там его не ждет ничего, кроме медленного угасания и мук бессилия. Вождь повел войско на полудень – что ж, он пойдет на закат, к Волкам, Вепрям или Медведям… неважно куда. Главное, чтобы дошли ноги. Вепри ближе всех, но к Волкам дорога проще… Э! Не так уж важно дойти, доплестись, важно не возвращаться туда, где был нарушен Договор, если уж не сумел помешать этому!

А если повезет дойти, не упасть по пути без сил, не умереть – тогда начать все сызнова.

И уже не в одиночку.

* * *

Ох и дорого готовились продать свои жизни уцелевшие дети Соболя, засевшие меж валунов, отрезанные отовсюду, прижатые к скале, словно загнанное в ловушку стадо! И конечно, сумели бы взять немало жизней людей Земли, потеряв заодно свои. А может, промедли Растак до темноты, кое-кому удалось бы прорваться сквозь ряды врагов, скрыться от преследователей во тьме и предупредить оставшихся в селении соплеменников, чтобы искали спасения в бегстве, – вылавливай их потом, когда собственная долина без защиты!..

Понимал Растак, понимал Хуккан, понимали все, кроме, может быть, Витюни: кончать с Соболями надо засветло. И воины готовились к последней схватке – сила на силу, толпа на толпу, один на один, ибо валуны сразу же изломают строй, если раньше это не сделают укрытые за камнями лучники. Многие недоумевали: почему вождь замедлил, а потом и вовсе остановил смертоносное движение сомкнутого строя? Кое-кто из бывалых воинов уже ворчал вслух: враг получил передышку, за которую сейчас придется платить жизнями!

За валунами было тихо. Там тоже ждали.

К немому удивлению воинов, Растак вышел вперед. Один. Со щитом, но щит он небрежно забросил за спину, как видно, убежденный, что успеет им прикрыться, чуть только чуткое ухо услышит пение первой стрелы. Спокойным ровным шагом вождь прошел два десятка шагов перед затаившим дыхание строем своих, показал врагу пустые руки и, поднеся ладони ко рту, прокричал:

– Я хочу говорить! Пусть выйдет Пуна. Мои воины не станут стрелять.

Ему пришлось повторить это дважды, прежде чем в быстро падающих сумерках из-за валуна показалась невысокая темная фигура. Вождь Соболей был стар, мал, гнут жизнью и нимало не походил на богатыря, каким выглядел Растак. Но голос старого вождя прозвучал не менее звучно:

– Не могу обещать тебе того же, Растак.

Как бы в подтверждение этих слов кто-то из Соболей не выдержал – в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых, отчетливо тявкнула одинокая тетива. Растак не стал заслоняться щитом – просто отшагнул вбок.

– Если ты согласен на разговор, вели своим храбрецам не мешать нам. Если нет – тем более пусть поберегут стрелы. – Как Растак ни старался, он не мог скрыть издевки. – Очень скоро они им понадобятся, чтобы прожить на несколько мгновений дольше.

В неверном сумеречном свете было видно: Пуна колеблется. Наконец он замахал руками вправо и влево, призывая своих к порядку, и тоже вздел пустые руки над головой, показывая, что выходит на переговоры без оружия. Хотя только слепой не видел: даже будь Пуна вооружен, Растак при желании пришиб бы его одним ударом.

Вожди встретились на полосе каменистой земли, еще не политой кровью, между теми, кто готовился умереть, и теми, кто ждал сигнала добить врага. Люди затаили дыхание. Сейчас, когда вожди сошлись, действовал неписаный закон: любой вероломец, вздумавший пустить стрелу, был бы уничтожен своими же соплеменниками во искупление вины перед предками.

Большинство стрелков опустили луки. Кое-кто вернул в колчан уже наложенную на тетиву стрелу.

Не дойдя до Пуны трех шагов, Растак сел прямо на землю, знаком приглашая вождя Соболей последовать его примеру. Пуна поколебался и сел, ничем не показав, что оценил вежливость противника. Сидя он немногим уступал Растаку в росте, а остаться стоять, как младшему перед старшим, было бы нестерпимо. Нельзя было и сесть первым: свои же воины решили бы, что старого вождя не держат ноги.

Первым нарушил молчание Растак:

– Я рад, что ты уцелел в бою, отважный Пуна.

– Зато я вовсе не рад, что и тебе удалось уцелеть, бывший друг Растак, – без промедления ответил Пуна. – Вероятно, ты прятался за спинами своих воинов? Мои глаза не видели тебя в битве.

В последних лучах умирающего заката Пуна не сумел заметить, как мгновенно пронеслись и исчезли в глазах противника колючие молнии гнева.

– И все-таки я рад, что ты уцелел, – продолжил Растак, помолчав. – Я просил за тебя духов, как просил их и за все племя Соболя, наших друзей.

Если бы в голосе Растака звучала едкая издевка победителя над побежденным, если бы внимательное ухо уловило в нем хотя бы намек на иронию – Пуна знал бы, как ответить, не уронив честь племени. Но голос победителя был ровен и почти доброжелателен – так разговаривают с союзником, а не с врагом, хотя бы и побежденным.

Пуна открыл и закрыл рот. Снова открыл и со стуком захлопнул. Наконец нашелся и выдавил из себя, как плюнул:

– Дру…зей?

– Друзей и верных союзников. – Растак важно кивнул. – Так было между нами раньше, так будет и впредь.

– Вы… – Пуна задохнулся. – Вы напали на нас исподтишка, словно на крысохвостых! И ты еще смеешь говорить со мной о дружбе! Более того: ты дал приют двум чужакам из Запретного мира, хотя должен был уничтожить самую память о них! Ты и победил только с их помощью! – Пуну трясло. Он повысил голос, чтобы его могли слышать свои и чужие воины. – Зря я не поверил слухам о чужаках, зря считал тебя неспособным растоптать заветы предков! Ты демон в человеческой коже, ты хуже Хуур-Уша. Но не думай, что ты уже победил! Мои воины готовы драться насмерть. Мы возьмем жизнь за жизнь, и подумай, Растак, много ли у тебя останется людей, чтобы защитить собственную землю, когда придет время защищаться? – Последние слова старый вождь выкрикнул во весь голос.

– Это время пришло совсем недавно, – негромко сказал Растак, – когда на нас напали плосколицые. Их было вдесятеро против нас, а возможно, и больше. Я послал к тебе гонца с просьбой о помощи, как то водится между друзьями и союзниками. Напомни, что ты ответил мне, отважный Пуна.

– Мы не могли оказать помощь! Племя Лося готовилось напасть на нас, и мы не могли помочь ни единым воином!

– И что же племя Лося, – с поддельным любопытством поинтересовался Растак, – напало?

Пуна угрюмо промолчал.

– Скажи мне, мудрый Пуна: если бы враги грозили смыть детей Соболя, как весенняя вода смывает затор из плавника, если бы ты, вождь погибающего племени, послал за помощью к нам, детям Земли-Матери, а я отправил бы гонца восвояси, не пожелав даже как следует выслушать его, – что подумал бы ты о таких союзниках? Неужели тебе не пришло бы в голову, что те, кто отказал в помощи сегодня, могут ударить в спину завтра?

– Мы не ударили бы, – прошипел Пуна. – Ударил ты…

Растак помолчал. Солнечный луч давно убрался с верхушек сосен на скале, зато медленно плывущее в вышине облако рдело цветами крови и пожара. Вождь племени Земли смотрел на это облако, как будто обдумывал какую-то необыкновенно важную мысль. На самом деле он просто давал взбешенному старику время успокоиться.

– Скоро станет темно, – сказал он с притворной или настоящей – как знать – неохотой в голосе. – До темноты мы должны решить, как нам быть. Я не хочу терять моих воинов сверх необходимого, а потому желал бы выслушать твой совет, мудрый Пуна.

И снова Пуна не сумел скрыть своего удивления.

– Ты… ты спрашиваешь у меня совета? У МЕНЯ?

Растак молча кивнул.

– Тогда уведи своих воинов и больше никогда не переступай нашей границы, это мой совет!

– Уже поздно. – Чуть заметно улыбнувшись, Растак покачал головой. – Они спросят меня: для чего мы пролили столько своей и чужой крови? Где хотя бы добыча?

– Тебе нужна добыча? – Горечь и презрение слышались в голосе Пуны. – Бери! Что тебе стоит угнать наши стада? Ты сделаешь это с легкостью! Прости, хлеб на полях еще не созрел…

– Мне не нужна добыча, – снова покачав головой, ответил Растак. – Я хочу, чтобы твои воины отдали оружие, вот и все.

– Не стал ли я туг на ухо на старости лет? – изумленно проговорил Пуна. – Повтори. Ты хочешь, чтобы воины Соболя без боя стали рабами? И при этом условии ты великодушно подаришь жизнь малодушным трусам? – Старик хрипло рассмеялся. – Уходи. Я думал, ты умнее, Растак… Уходи, мы будем биться.

С неожиданным для своего возраста проворством старик вскочил на ноги. Растак остался на месте.

– Как ты думаешь, – спросил он, – не послать ли мне прямо сейчас один отряд проведать вашу деревню? Сколько ты оставил там воинов? Пять? Десять? Ни одного?

Пуна заскрежетал зубами. Казалось, еще слово – и он, презрев законы предков, бросится на врага, чтобы попытаться умереть, стиснув зубы на его горле.

– Ты можешь это сделать, храбрый сын Земли, – прошипел он. – Да, можешь. Сейчас ты способен навсегда уничтожить детей Соболя, чтобы даже память о них исчезла в веках. Ты одержишь славную победу над женщинами и детьми. Затем твои головорезы с помощью извергов Запретного мира как-нибудь справятся с моими воинами, но подумай: много ли у тебя после этого останется людей, Растак? Мои воины еще не побеждены, их оружие хорошо заточено, они готовы сражаться насмерть. Да, скорее всего, ты победишь и захватишь земли моего племени. Но что ты будешь делать с войском племени Лося, которое хлынет сюда, как только сосчитает остатки твоих сил? В лучшем случае ты спасешь добычу и уведешь пленных – но не удержишь ни этой долины, ни своей, поскольку станешь чересчур богат для слабого. Спасет ли Договор того, кто его нарушил? Подумай об этом, храбрец!

– Ты прав, вождь, – кивнул Растак. – Ты ошибся, когда отказал нам в помощи, но на этот раз ты прав. Так и будет, я знал это с самого начала. Быть может, мое племя не спасут даже гости из Запретного мира, хотя они великие воины. А может быть, и спасут, спроси у Вепрей, как они уносили ноги с нашей земли. Но твое племя не спасет уже никто. Я же предлагаю Соболям жизнь!

– Ты предлагаешь рабство!

– Разве я сказал хоть слово о рабстве? – удивился Растак. – Разве я настолько глуп, чтобы держать в рабах столь храбрых воинов, как твои? Раньше ты не думал обо мне так плохо. Я предлагаю тебе и твоему племени жизнь, добычу и славу. Вдвоем мы вдвое сильнее. Я предлагаю сообща владеть землями наших народов. Я предлагаю совместную защиту наших границ и совместные походы. Дети Земли и Соболя станут братьями. Мы присоединим к себе тех, кто устал воевать с людьми своего языка, и истребим упрямых глупцов. Тогда мы станем достаточно сильны, чтобы уничтожить крысохвостых и перетопить в Матери Рек любую орду с востока. Мы обретем великую силу! – Растак помолчал. – Но сейчас твои воины должны положить оружие. Очень скоро они получат его обратно. Ни один из ваших раненых не останется без ухода. Ваши святыни не пострадают. Дети Земли не тронут здесь ни одной овечьей шерстинки, ни одного колоска. Клянусь Матерью-Землей и тенями предков, что я сказал правду!

Пуна долго молчал, собрав лоб в складки. Сумерки делали его похожим на недоброго хиса, жителя подземных пустот.

– Не ты первый задумал собрать племена пояса гор, как колосья в сноп, – сказал он наконец. – Ты знаешь предания старины. Невозможное невозможно. Племена всегда будут ссориться и воевать, и никто не одержит окончательной победы. Ты задумал поднять непосильный камень, Растак.

– Я подниму. А кроме того, – Растак подавил неуместную сейчас усмешку, – разве у тебя есть выбор?

– Мы можем выбрать бой и славную смерть, – не согласился Пуна.

– И племя Соболя навсегда исчезнет, как исчезло племя Куницы. Ты этого хочешь? – Растак все-таки усмехнулся. – Глупый вождь думает о смерти, умный – о жизни племени.

– А Договор?

– Когда у нас будет десять сотен воинов, остальным не поможет никакой Договор, – пренебрежительно махнул рукой Растак. – Они либо исчезнут, либо пойдут за нами. Договор – это вечное прозябание. Я предлагаю могущество и славу.

Пуна молчал. Растак с тревогой вглядывался в его лицо, едва различая черты в последнем тлении умирающей зари. Неужели упрямый старик тянет время? Перебить засевших среди валунов Соболей в кромешной темноте будет непросто…

– Я согласен, – неожиданно услышал он. – Прикажи своим людям не стрелять. Мои воины отдадут оружие.

Глава 21.

Заблудших так приводим мы овец. Со дна трущоб на чистый путь спасенья. А.К. Толстой

Всю ночь до рассвета на площади посреди деревни Соболей шел пир победителей и побежденных. Растак бесстрашно приказал воинам войти в селение, но велел не напиваться и держаться кучно. Это воины понимали и сами. Без большого ропота приняли и приказ вождя не трогать женщин, не грабить и даже не насмехаться над побежденными. В конце концов, у самих пали немногие, иной раз больше людей теряли в неудачном набеге, так что многие воины без задней мысли радовались победе, а те, кто получил рану или потерял в бою друга, могли утишить гнев тем, что бывшие враги, а ныне вновь союзники считали своих убитых десятками…

И все-таки не менее полутора сотен воинов Соболя остались в живых, не менее восьми десятков из них не были даже сколько-нибудь серьезно ранены. Смастерив носилки из свежесрубленных жердей, люди Соболя в два приема перенесли раненых и убитых в селение, одних – травницам для лечения, других – семьям, чтобы бабы, повыв над покойниками, собрали им что надо для жизни в ином мире.

Странный вышел праздник. Победители чувствовали себя неловко, побежденные отводили глаза. Растерянно молчали женщины, подносящие напитки и кушанья. Случившееся не желало укладываться в голове. Это как же?.. С обеих сторон убиты люди – и нет вражды, нет кровавых счетов на десятилетия вперед? Никогда так не бывало. И Растак, вождь-победитель, почему-то не хочет воспользоваться плодами решительной победы, а одну за другой поднимает заздравные чаши, звучным голосом славя храбрость воинов Соболя и мудрость Пуны, заодно проклиная коварство извечных врагов – Лосей, упирая на несокрушимость могучих чужаков, говоря о боевом содружестве и общей судьбе двух племен… Непостижимо и удивительно!

Клятва именем прапредка-Соболя в вечной дружбе, потребованная вождем, была произнесена без большого воодушевления, но и без возражений. Что поразило многих: такой же клятвы именем Матери-Земли Растак потребовал от своих соплеменников и первым произнес ее! Воистину свершалось небывалое.

Несогласные сыскались в ту же ночь. Несколько подростков, по малолетству не участвовавших в битве и потому особенно тяжело переживших поражение, пустили из темноты проулков несколько стрел и камней в спины сидящим за столами на площади. Никто особенно не пострадал, а злоумышленники были изловлены в несколько минут. Разогретые хмельным медом воины Земли хватались за топоры и мечи, но под яростным рыком вскочившего на стол Хуккана общее возбуждение, грозившее перерасти в избиение безоружных Соболей, мало-помалу улеглось. Старый Пуна дрожащим голосом просил сохранить жизнь глупым юнцам, обещая выдрать их так, что родная мать не узнает, матери же со слезами бросались перед новым вождем на колени… Кося глазом в сторону Вит-Юна, с ворчанием щупавшего большую шишку на затылке, но, благодарение духам, живого, Растак великодушно подарил сопливым преступникам жизнь, заметив, однако, что негоже столь прытким и отчаянным сорвиголовам сидеть без настоящего мужского дела, каковое и будет им предложено, так как он, Растак, берет этих юнцов в свое войско взамен павших в бою воинов. Еще немало чаш было выпито за великодушие вождя, а подумал ли кто о том, что Растак просто-напросто взял заложников, осталось неизвестным.

Наутро застучали топоры в той самой роще, где накануне копилось, готовясь к нападению, войско Соболей. Победители и побежденные, толком не проспавшись после ночного пира, всем многолюдством сводили рощу под корень, ворча и недоумевая, для чего понадобилась эта работа. И только когда вождь указал громоздить завал вокруг того места, где пал кудесник Соболей, люди поняли: у соседей больше не будет Двери. Есть ли у них, помимо убитого вчера чародея, еще кто-нибудь, способный открыть Дверь, нет ли – теперь не имело значения. Растак уничтожал в зародыше всякую мысль воспользоваться Договором.

Пошумели и смирились – а что было делать? Побежденные не получили топоров для рубки лесин, они оттаскивали хлысты, корчевали коряги – чем защитишь свое? Отчаянных не нашлось. Даже Пуна не стал бесполезно напоминать Растаку его обещание не трогать достояние побежденного племени и лишь бессильно махнул рукой. Да ведь Растак сдержал слово: в самом деле не тронул ни шерстинки, ни колоска, не оскорбил и святынь, а о Двери вчера разговора не было…

Обошлось без напрасного кровопролития. И рука вождя, до сего момента не без причины ласкавшая рукоять меча, расслабленно опустилась. Растак перемигнулся с Хукканом и с юмором посмотрел на Вит-Юна и Юр-Рика, которые, не принимая участия в лесоповале, озадаченно наблюдали за происходящим, причем Вит-Юн время от времени щупал затылок…

Вокруг места, где крикливый Ер-Нан и его племянница нашли Дверь, Юмми (вот и пригодилась девчонка) очертила палкой широкий круг, сообразуясь со своим – куда там Ер-Нану! – чутьем. В круг как попало валили срубленные стволы, волокли, надсаживаясь, коряги, женщины и дети тащили охапки хвороста. Когда завал достиг высоты человеческого роста, Растак приказал сыпать поверх него землю и камни. Начали с краев, затем, утаптывая, добрались до середины. Уже к полудню на том месте, где из века в век медленно кочевала, выписывая петли, Дверь племени Соболя, вырос широкий курган, похожий на погребальный. Издали он походил на старый оплывший могильник, заброшенный нерадивыми потомками, но был свеж, как в неуемной памяти человеческой всегда свежа могила свободы. И казалось иным, что стоит лишь раскопать холм, в котором, не замечая ни земли, ни камней, ни лесин, по-прежнему бродит Дверь-спасительница, как…

Кто ж позволит раскопать! Не Растак же. И не воины, которых он оставит здесь, чтобы они приглядывали за новообретенными ненадежными братьями и, взамен тех Соболей, что Растак уведет с собой, держали границу с Лосями и Беркутами. Если же понадобится увести отсюда всех и оставить курган без присмотра, много ли накопают оставшиеся женщины, дети и немощные старики, хотя бы среди них нашелся колдун и копанье имело смысл? Работа едва успеет начаться, как сюда вернутся отряды Растака. А потом, спустя годы, когда на кургане вырастет молодой лес? Нет, о Двери придется забыть, и, возможно, правнуки тех, кто насыпал курган, уже не будут точно знать, что в нем погребено. Правда, как дерево мхом, обрастет легендами и небылями, оттого, быть может, потомки детей Соболя, страшась злых сил, станут приносить здесь жертвы духам зла и тьмы, прося не трогать живущих на этой земле. А может статься и наоборот, к таинственному кургану как к вместилищу силы предков будут тайно приходить влюбленные, чтобы поклясться друг другу в верности до могилы, – кто знает?

Сто семь человек привел Растак на земли племени Соболя – уводил сто восемнадцать, из них только шесть десятков своих. Несли немногих тяжелораненых, не доверив их лечение союзникам. Небольшой отряд под командой Риара, молодого, но уже испытанного воина, остался помогать огрызку войска Соболей оберегать границы от вторжений со стороны племен Лося, Волка и Беркута. В глубине души Растак надеялся, что пограничные стычки не дадут воинам двух племен сразу же перегрызться друг с другом. Хуже, если соседи Соболей будут вести себя тихо…

Он знал: доверие победителей – вот что ошеломило побежденных сильнее несокрушимого боевого строя людей Земли и неуязвимого богатыря с убийственным оружием. Растак не только не позарился на кусочки драгоценного свинца в литейной кладовой, но и оставил двух мастеров, приказав лить и ковать оружие и только оружие. Много оружия.

Но главный залог верности союзников – уничтоженная Дверь и уведенные воины Соболя во главе с самим Пуной. Растерянные, они сохранят верность, даже получив назад – завтра, не раньше – свое оружие, и их верность только укрепится после победы над следующим соседом…

До поры будет так. До первой неудачи. А потому – неудач не должно быть. Ни одной.

* * *

– Ну и долго это будет продолжаться? – выдохнул Витюня, едва отдышавшись на привале. – Опять бега…

Минуту назад он еще махал руками, как обряженный в специальный ватник «нарушитель», на которого натравили служебную собаку, и не мог выговорить ни единого слова. От мощного дыхания лопнули нитки, оторвалась вторая сверху пуговица. По счастью, не затерялась в лесном мусоре и теперь покоилась в кармане. Потом пришьют.

– Тебе полезно кроссы бегать, – отозвался Юрик, утирая пот. – А то какой из тебя суворовский солдат?

– Сам ты… – сквозь зубы буркнул Витюня, готовясь встретить очередной приступ ядовитого словоизвержения. Но Юрик то ли был настроен сегодня благодушно, то ли попросту устал.

– Чего ты хотел, батыр? Видал, как первый отряд унесся? Марафонцы. Мы-то тылы, трусцой бежим. Я Растака понимаю: блицкриг – и полный назад. Кинжальная стратегия. Лошадей тут не знают. Да лошади и не прошли бы по этаким тропам… Да, как твоя пятка?

– Мне Хуккан портянку нашел. Замшевую. Терпимо, только нога потеет.

– Это ничего. А на шнобель он тебе ничего не нашел? Слива сливой.

Витюня осторожно потрогал распухший нос, принявший вчера удар краем щита, посопел и ничего не сказал. Потом столь же осторожно ощупал шишку на затылке. И дернуло же вчера снять ушанку за столом! Били из пращи, хорошо еще, что удар прошел вскользь. Хотя, по правде сказать, Юрик тоже сидел без своего мотоциклетного шлема, но ему почему-то повезло не словить затылком камень. Отчего так устроена жизнь? Всегда везет не тем, кому надо…

– Ничего, фельдмаршал, – Юрик фамильярно хлопнул Витюню по плечу, – прорвемся. Первый экзамен, можно считать, сдан на «хорошо». А только основная сессия еще впереди, так что не расслабляйся. Главное, лом по дороге не потеряй – может, со временем сторгуем нашу свободу в обмен на твое чудо-оружие. Что думаешь?

Витюня приподнял инструмент двумя пальцами и насупился.

– Он казенный…

Затерявшаяся среди отдыхающих воинов Юмми, весь привал не сводившая глаз с Юр-Рика, вздрогнула от хохота своего избранника и, ничего не поняв, тоже заулыбалась.

* * *

– Его нашли на границе, – сказал Ур-Гар, вождь Волков, обращаясь к Мяги. – Идти он уже не мог, но еще пытался ползти. Потом потерял сознание. Он не ранен, но, кажется, серьезно болен. Неожиданный гость.

Кудесник улыбнулся и едва заметно покачал головой, осторожно оспаривая мнение вождя.

– Очень важный гость. Ты узнал его? Это Скарр из племени людей Земли, хотя с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, он сильно изменился. Говоря по правде, я знал, что увижу его еще раз. Он должен был прийти.

– Ты возьмешься его лечить? – с легкой брезгливостью спросил Ур-Гар, разглядывая распростертое на носилках тело. – По-моему, он уже одной ногой у предков.

– Ему нужно тепло, покой и еще, может быть, чтобы кто-нибудь пережевывал за него пищу, – возразил Мяги. – Это нетрудно устроить. В моем доме найдется кому о нем позаботиться. Он окажется нам полезен, когда выздоровеет, хотя, конечно, Растак очень скоро потребует его выдачи… Просто удивительно, что ему удалось уйти.

– Ты думаешь…

Кудесник кивнул.

– Он сбежал от своих. Послы иногда могут являться в одиночку, но не в таком виде. Я тебе говорю, что ему пришлось бежать внезапно, не взяв с собой даже необходимого. Ведь он провел в горах ночь. Это может означать одно из двух: либо наши восточные соседи подверглись страшному разгрому и лишь одному колдуну удалось уйти живым – однако мы ничего не знаем о войне в долине людей Земли, – либо старик просто сбежал. Почему он захотел сбежать, ты, вождь, вероятно, догадываешься…

Ур-Гар кивнул:

– Чужаки. Договор. Для старого дурня он дороже судьбы своего племени.

Мяги улыбнулся, и вождю на миг показалось, что прямо ему в лицо улыбается, пряча жало, большая холодная змея.

– О судьбе племени обязан думать вождь и старейшины, а маг, кроме этого, должен думать о многом другом. Я не удивлен, что Растак обманул нас – ты на его месте сделал бы то же самое, и я бы тебя одобрил… На время. Воспользовавшись чужаками для пользы племени раз или два, я затем постарался бы умертвить их во благо всех племен, соблюдающих Договор, безразлично – нашего мира или любого из смежных. Пусть даже крысохвостые остались бы ненаказанными. И поверь, вождь, я знаю, о чем говорю. – Мяги легко выдержал прищуренный взгляд вождя. – В этом деле нельзя входить во вкус. Я убежден, что Растак никогда этого не поймет. Думаю, что Скарр пытался уничтожить чужаков, и ему это не удалось.

– И поэтому он сбежал к нам, – продолжил, кивнув, Ур-Гар. – Ты мне все уши прожужжал о том, что есть в мире что-то такое, ради чего можно поступиться пользой или даже самим будущим своего племени. Ты действительно веришь, что это так?

Мяги только наклонил голову. Повисла тишина. Негромко потрескивали дрова в очаге жилища вождя, и языки огня освещали носилки с изможденным телом чужого колдуна. Струйка слюны точилась по редкой бороде из безгубого рта. Лишь опытному глазу было заметно, как едва-едва поднимается и опускается впалая грудь. Старик дышал редко и мелко – но дышал…

– Мне любопытно другое, – задумчиво проговорил Ур-Гар, меняя тему разговора на менее скользкую. – Не то, почему Скарру захотелось перебежать к нам, а то, почему ему удалось это сделать. Скажи мне, кудесник, любимец богов и духов, это нормально?

– Ты хочешь спросить, где были воины и не пора ли пощупать мечом крепость земель на восходе, – спокойно и утвердительно произнес Мяги. – Ты прав, Растак, скорее всего, бросил все силы на соседей, скоро мы узнаем, на каких. Но ты ошибаешься, думая застать его врасплох. Наверняка мы уже опоздали. Вспомни, часто ли мы сами оголяли границу? И надолго ли?

– Тогда что ты предлагаешь?

– Ждать. Вести разведку, но очень осторожно, чтобы ни один из наших не попался людям Земли. Быть начеку. Когда наши лазутчики в последний раз пересекали восточную границу? Не верить Растаку ни в чем. Приказать мастерам по меди не увлекаться мотыгами и лемехами – пусть делают оружие. Немедля послать гонцов к Лосям, Медведям и Вепрям и договориться о союзе на случай войны. Обещать все, что можно. – Уловив недовольное движение вождя, Мяги едва заметно повысил голос: – Да, все, что можно. Теперь уже недостаточно добиться, чтобы нам неожиданно не ударили в бок соседи, – вполне возможно, всем нам понадобится большое войско, вроде тех, о которых говорится в древних сказаниях. Думается мне, очень скоро у наших границ объявится враг пострашнее крысохвостых. И еще – даже под угрозой несвоевременной войны нельзя выдавать Скарра… Всем этим следует заняться тебе, вождь, и немедленно. А я со своей стороны, – Мяги снова улыбнулся, – тоже займусь кое-чем, что пойдет нам на пользу, но не стану утруждать тебя, вождя и воина, мелкими заботами колдуна, готового при первой возможности задуматься о том, что выше судьбы племени Волка…

Глава 22.

Про подвиг слышал я. Кротонского бойца… А.К. Толстой

Не успело победоносное войско войти в селение людей Земли, как Юрик понял, что оценил стратегический гений Растака только наполовину. Передового отряда в деревне не оказалось; как вскоре выяснилось, он не задерживаясь прошел дальше, оставив лишь одного воина, который и сообщил Хуккану новое место рандеву: на закатном склоне Плешивой горы в часе ходьбы от места, где во время битвы с плосколицыми изнывал без дела заслон, только раз угостивший незваных гостей парочкой катящихся валунов. Уже через пять минут, едва успев поприветствовать домашних и оставив в селении раненых, ведомый Хукканом отряд продолжил движение, хотя кое-кто из ветеранов и ворчал, что сейчас-де самое время отлежаться у очага, побаловаться с женой, а вечером поблагодарить духов за удачный поход и устроить праздник, да, в конце концов, попросту выспаться, вместо того чтобы снова сбивать ноги в стремительном марше, вдобавок в гору!

Хуккан же, очевидно, получив от вождя особые указания, и ухом не вел. Лишь когда половина подъема осталась позади и на коротком привале Юрик, ловя ртом наполненный комарами воздух, обратился к правой руке вождя с недоуменными расспросами, тот, усмехнувшись, показал рукой куда-то на север, за гору.

– Теперь Выдры.

Юрик примолк, лихорадочно обдумывая насущный вопрос: дойдет он или не дойдет? Честно признаться, вчерашнего марш-броска хватило ему с лихвой, ноги противно дрожали и разболелись не на шутку. Нет, пожалуй, он-то дойдет, если только не будет приказано двигаться еще быстрее, а вот штангист… Н-да…

Ближе к вершине Витюня начал отставать и на все нетерпеливые понукания отвечал несчастным взглядом воловьих глаз и страдальческим мыком. Потом сел на камень, шваркнул под ноги шлем-треух, уронил лом и заявил, что дальше не пойдет, и гори все ясным огнем. В другое время Юрик рискнул бы кольнуть его копьем и заставить погнаться за обидчиком (в желательном направлении), но сейчас сам едва стоял на ногах. После краткого раздумья Хуккан приказал двум воинам поднять слабоногого богатыря и тащить его силой, а третьему, мгновенно раздувшемуся от гордости, доверил нести волшебное оружие и небывалую шапку. Витюня не противился и даже вяло перебирал ногами, предоставив другим буксировать себя куда им будет угодно. Вряд ли в эти минуты он стал бы сопротивляться, если бы его решили зажарить на костре, надев предварительно на лом в качестве вертела.

К точке встречи поспели почти вовремя: солнце висело высоко, и Растак еще не потерял терпения. Единственное, в чем он поправил Хуккана, – это приказал воинам Соболя срубить носилки и нести Вит-Юна четверками по очереди. Когда богатырь понадобится, он должен быть готов к употреблению.

Получасовой привал привел Юрика в чувство. Отсюда, с гребня горы, начинался длинный отлогий спуск в какую-то другую долину. По такому склону не захочешь, а побежишь. Уж лучше бегать согласно Ньютонову закону, нежели по прихоти туземного князька, который иначе прикажет пырнуть тебя копьем и забудет о твоем существовании. Что с того, что ты научил его вояк нападать тесным строем? Научил ведь уже, ну и гуляй. Ты же не непобедимый и устрашающий богатырь-ломоносец Вит-Юн, чтобы нянчиться с тобой, сберегая целым и боеспособным для драки…

Мысли в голове кружились самые неприятные. Юрик даже обрадовался, когда отрывистая команда оборвала отдых и кинула его вниз по безлесному склону – длинной быстрой пробежкой до сосновой рощицы, ибо, как он понял из разговоров, дозоры Выдр легче всего могли заметить приближение врага именно здесь, на обращенном к ним склоне Плешивой горы, недаром носящей такое название.

То, что происходило в следующие несколько часов, Юрик запомнил смутно. В памяти отложились безобразно растрепанные клочья, и впоследствии ни одна попытка сложить их воедино не обходилась без произвольного домысливания. Вот катятся камешки, вывернувшиеся из-под ноги, и сейчас же идет другой клочок: блеющие испуганные овцы, собаки, чей яростный лай сменяется предсмертным визгом, пастухи, пытающиеся унести ноги, и он сам в числе тех, кто – откуда только прыть в ногах взялась? – с улюлюканьем гонится за повстречавшимися на пути бедолагами.

Прореха в памяти – и следующая картина: войско врывается в деревню Выдр. Она не такая, как у людей Земли, вкопанные в грунт домишки разбросаны куда шире, между строениями хоть в футбол играй, если снести плетни, берегущие огороды от скотины. Почему так строились – некогда думать. Хуккан свирепо орет на Соболей, кажется, собирающихся рассыпаться по селению и всласть пограбить… Вовремя орет: из-за плетней уже летят стрелы, негусто, но метко. Рычит от боли первый раненый. Враги разрозненны, но собираются защищать свои халупы до последней крайности. Тесной колонной, щит к щиту, войско скорым походным шагом пронзает деревню, как игла комок рыхлой шерсти. Что-то бьет по щиту, медный наконечник высовывается рядом с запястьем. Для чего Растак выбрал этот путь? Может быть, нет другого? Или он, не желая ожесточать будущих союзников, хочет сразу показать, что привел войско не ради грабежа?

Кто-то грубо тащит за комбинезон, пихает внутрь колонны под защиту чужих щитов. Ага!.. Им все-таки дорожат, Юр-Рик еще нужен, его шкура ценна… А Витюню по-прежнему несут, он шевелится, но ему не дают подняться, кто-то из воинов держит над ним большой щит, а у самого из предплечья торчит стрела… Топот ног тороплив, но кажется, будто человеческая змея ползет через селение бесконечно долго.

Далее калейдоскоп: деревни уже нет, марш-марш вперед, местность решительно незнакома, и вот сюрприз: далеко за деревней, прикрывая нечто невидимое, высится квадратный в плане частокол из цельных бревен, сильно напоминающий захудалый форт бледнолицых из фильма о диком Западе. Отличие только одно, но существенное и поначалу малопонятное: «форт» стоит на склоне холма совершенно горизонтально, его обращенная к равнине сторона приподнята над склоном на многочисленных сваях, и, видимо, внутри имеется настил. Ворота успели задвинуть. Из-за частокола пытаются постреливать, однако рассыпавшиеся цепью лучники заставляют осажденных не высовываться без крайней нужды. Первый наскок – и несколько арканов, по которым смельчаки пытаются вскарабкаться на стену, перерублены, неудачники с воплями летят вниз, осадных лестниц, разумеется, нет и в помине, не говоря уже о таране, глаза бесплодно ищут какое-нибудь не пристроенное к делу бревно, Растак орет, все орут, войско топчется, теряя время, а оглядываться назад даже не хочется, там явно намечается нечто нехорошее. Понятно и так: оттуда приближается спешно собранное войско врагов, опять, конечно, толпа толпой, но если оно зажмет фалангу между собой и «фортом», а с частокола в спину полетят стрелы – некий торговец кружевными панталонами сильно пожалеет, что когда-то нашел отдушину в парашютном спорте…

Каким образом в мозгу проклюнулось решение – Юрик потом не мог вспомнить, как ни старался. Впоследствии, обмозговав ситуацию с разных сторон, он пришел к выводу, что найденное им решение было, возможно, не единственным. А впрочем, какая разница? Главное, оно было верным.

* * *

Растак метался в полном бессилии. Кто ж после похода шестилетней давности не знал, что Дверь племени Выдры кочует над склоном приметного холма, из-за чего соседям пришлось немало поработать, связав бревна в огромный помост, лишь одним краем касающийся склона. Такие помосты или даже насыпи вовсе не редкость – Двери нет дела до земной поверхности, чтобы следовать ее прихотливому рельефу, она вообще не замечает ничего в своих медленных петлистых блужданиях. Как оказать помощь смежному миру или получить помощь оттуда, если Дверь окажется на высоте двух, а то и трех человеческих ростов? Вот и громоздят что ни попадя: кто курган с плоской вершиной, кто такой вот помост на сосновых столбах…

Шесть лет назад воины Земли, мстя Выдрам за набег, разорили их селение, угнали стада. И вовремя отступили, увидев издали, как отсюда, с этого самого помоста горохом посыпались чужие свежие воины, появляющиеся словно бы ниоткуда – из едва заметного на расстоянии дрожания воздуха. Говоря по правде, тогда пришлось отступить очень быстро, чуть ли не бежать, бросив часть добычи. А почему? Растак много раз задавал себе этот вопрос. Да потому, что позарились как раз на добычу, упились местью в селении, вместо того чтобы стремительным броском захватить Дверь!

Время прошло, и ошибка исправлена. Но кто же знал, что Выдры тоже не станут ждать бездумно и замкнут свой помост в частокол?!!

Много ли воинов успело укрыться за частоколом? Может, полтора десятка, может, и два, но уж никак не больше трех. Совершенно недостаточно для долгой обороны, но в том-то вся штука, что продержаться им надо максимум час, никак не больше…

Было бы время натаскать валежника – вождь без колебаний приказал бы спалить частокол заодно с помостом. Сколь ни поливай бревна водой, дерево есть дерево, его всегда можно сжечь, имея в достатке сухое топливо. Но, видимо, и Выдры учли такую возможность, поскольку начисто свели окрестный лес, не оставив на холме ничего, что могло бы гореть.

Растак скрипел зубами точно так же, как в битве с плосколицыми, – опять все было против него. Впереди стена, сзади уже виден приближающийся отряд воинов Выдры, и ведет его, не иначе, сам Култ, вождь и великий воин, не забывший старые счеты с людьми Земли. Еще несколько минут бессильного топтания – и союзному войску племен Земли и Соболя придется просто-напросто уносить ноги. Нет, Выдры не очень многочисленны, шесть лет назад их основательно проредили, к тому же часть мужчин племени наверняка ушла на равнину – бить в ручьях острогами лучшего лосося, что идет на нерест на исходе лета… нет, численно враги никак не превосходят его, Растака, войско. Фаланга, даже наполовину составленная из необученных Соболей, размечет их играючи. Можно оставить перед частоколом десятка два стрелков, оберегая фалангу со спины, но много ли в том толку, когда сквозь открытую – наверняка уже открытую! – Дверь вот-вот ворвется сотня-другая свежих воинов из чужого мира, помнящих святость Договора, алчных до добычи… Тогда фаланга окажется вроде пригоршни зерна между ступой и пестом.

А не пора ли уже отходить? Еще можно успеть пограбить селение Выдр, заткнув рты ропщущим… Безумен, трижды безумен он был, когда не послушал старого колдуна Скарра да еще угрожал ему! Порядок в мирах неизменен, не ему, заурядному вождю слабого племени, одного из десятков племен людей одного языка, мелкой букашке, нарушать его! Плохой порядок, обидный порядок – но порядок…

– Сложите оружие, вам сохранят жизнь! – гаркнул Растак, пытаясь перекричать гул собственного войска. – С нами непобедимые воины! На что вы надеетесь?!

Он не желал признаться себе, что сам надеется только на чудо.

Что это слышно из-за частокола? Неужели хохот? Издевательский хохот над ним, Растаком, победителем Соболей?!

А через минуту придется поворачивать воинов спиной к частоколу…

– Вит-Юн! – крикнул вождь.

Непобедимый богатырь топтался, как все, и, не зная, что делать, сжимал в правой руке свое грозное, но бесполезное оружие, а пальцами левой руки временами ощупывал синий распухший нос. По всему было видно, что он не расположен думать за вождя и вообще предпочел бы сейчас отдыхать дома, потребовав в землянку жбан пива и ломоть жирной дичины. Мало ему было отдыха на носилках! И собственный распухший нос волновал его куда сильнее удачи похода, легенды о непобедимости великого воина и судьбы великих замыслов вождя.

Одно мгновение Растаком владела бешеная ярость – нахлынула волной и откатилась, потому что в следующее мгновение хлипкотелый Юр-Рик совершил то, до чего не додумался никто в войске, включая вождя, а если и додумался бы каким-то чудом, то не решился осуществить. Мелькнул грязно-оранжевый рукав, взлетели пальцы, сложенные для щелчка, и богатырь, отшатнувшись, помотал головой. Затем он взревел, как ревет зимний шатун-стервятник, когда охотники разом берут его на рогатины, и кинулся на Юр-Рика.

* * *

– Ну врежь мне, если хочешь, – говорил взъерошенный Юрик двумя часами позднее, подставляя спину огню догоравшего «форта». Вечер выдался прохладным. – Как раз сейчас самое время, никто на нас не смотрит. Мне, фельдмаршал, о своем авторитете тоже думать надо. А лучше остынь. Как бы мы иначе взяли эту хреновину?

Витюня осторожно пощупал нос и зашипел от боли.

– А по-другому никак нельзя было? – проворчал он несколько гнусаво.

Юрик картинно развел руками:

– Ты мне подскажи, как тебя по-другому привести в рабочее состояние, и я в следующий раз попробую. Тоже мне батыр. Сила слоновья, а драться не хочешь. Тебя для чего сюда взяли, а?

Витюня посопел. Нос пылал, словно в нем гнездился десяток зрелых фурункулов. Но не бить же из-за этого шустрого мозгляка! Тем более Витюня втайне признавал его правоту. В самом деле, не стал бы он драться, если бы не получил обидного и болезненного щелчка по распухшему носу. Ну не хотелось совершенно…

Коварно подкравшись, царапали угрызения совести. Ведь догнал бы – убил, ей-богу! Мало того, что укокошил бы приятеля, так еще остался бы один среди дикарей в этом дикарском мире, и, скорее всего, навсегда.

В первый момент законной ярости, когда нос пылал неугасимой болью, а руки тянулись размозжить гаденыша, Витюня даже не подумал, что «гаденыш» избрал для бегства очень уж неподходящее направление – прямо под частокол. Он начал соображать что-то, лишь когда заточенный, как пика, лом намертво засел в свае, расщепив ее повдоль, и юркий, как угорь, Юрик выскочил из-за своего полуразрушенного укрытия, заорав прямо в ухо: «Круши!» Витюня, удивившись, крутанул лом – инструмент погнулся, но не выдержала и свая, доломавшись с оглушительным треском. Помост слегка просел, качнулись над головой связанные ремнями тонкие бревна частокола. Из сотни глоток позади вырвался рев восторга. А Юрик уже перебежал к следующей свае и прятался за нею, вообразив, наверное, что Витюня такой пенек, что даже сейчас не поймет, что от него требуется…

Еле успели отбежать на безопасное расстояние, потому что после второй сокрушенной сваи частокол просел еще сильнее, закачался и вдруг рухнул под вопли осажденных. Ни Юрик, ни Витюня не приняли участия в штурме с предрешенным исходом – с обоих хватило, а Растак был слишком занят, чтобы настаивать. Схватка внутри «форта» не затянулась. Войско Растака еще успело бы выстроить фалангу в поле, но накатывающийся с тыла отряд, не приняв бессмысленного теперь боя, отошел и выслал парламентеров, усердно размахивающих зелеными ветками. Вожди встретились. Последним аргументом, заставившим Култа принять условия победителей, был огонь, уничтожающий помост. Племя Выдры лишилось своей Двери еще быстрее, чем люди Соболя. Насколько можно было судить, последние приняли этот факт с глубоким удовлетворением.

Поодаль от пожарища одиноко светился костерок. Никто не смел к нему приблизиться. Там Растак, Пуна и Култ обговаривали условия мира и союза. Победу над Выдрами удалось вырвать совсем малой кровью – лишь один воин союзного войска был убит и не более десятка ранены. Люди Выдры потеряли только убитыми одиннадцать человек, включая, разумеется, чародея. Чужой кудесник был молод, вполне возможно, что у него еще не было толкового ученика…

– А красивый у тебя баклажан, – хохотнул Юрик, подставляя огню бок. – Ей-ей, так тебе даже лучше. Будешь поражать врага ужасом еще до боя. По итогам года Растак тебе шнобелевскую премию отвалит.

Витюня был занят: выправлял гнутый лом о колено.

– Сам ты… баклажан, – отозвался он, покончив с этим делом, и, критически оглядев инструмент, удовлетворенно хмыкнул.

Юрик заерзал. Витюня знал, что это значит: поверил, что не получит в лоб. Стало быть, сейчас опять скажет какую-нибудь пакость.

– Не сломал шнобель-то? – Слова прозвучали вроде бы участливо. – Нет? Странно: ты же у нас Носолом…

– Ломонос, – буркнул Витюня.

– Ломонос, между прочим, это такой цветочек. На тебя, знаешь ли, совсем не похож. Не-е, Носолом – лучше…

Витюня засопел.

– Не, батыр, знаешь, в чем наше везение? – с виду серьезно осведомился Юрик. – В том, что здесь еще не умеют делать шлемы с забралом. Как бы я тебе тогда до шнобеля достал? Побили бы нас. А так, считай, второй экзамен нами сдан.

– Сколько их у тебя еще, экзаменов? – настороженно вопросил Витюня.

– А что?

– Ничо. Смотри, допрыгаешься…

– Домой торопишься? – живо поинтересовался Юрик. – А ты не торопись. Подожди еще.

– Чо «подожди»?

– Подожди, пока Растак покорит хотя бы пять-шесть окрестных народцев, – объяснил Юрик и подставил огню другой бок. – Тогда он станет достаточно силен, чтобы обойтись без нас.

Витюня долго молчал.

– А потом? – спросил он.

– Молодец, – похвалил Юрик. – Растешь над собой. Я сам, батыр, не знаю, что будет потом: то ли нас отпустят, то ли пристукнут где-нибудь в тихом месте. Вот так получается.

В ответ Витюня, задвигавшись и задышав, кратко и нелитературно высказал, что он сделает с тем, кто попытается его пристукнуть, а заодно и с тем, кто явно напрашивается на то, чтобы его пристукнули прямо сейчас.

– Что, Поддубный, думаешь, сильный очень? – Юрик насмешливо прищурился. – Подкараулят втихую и насядут – железом своим не отмахаешься, это я тебе говорю. Не знаю, как ты, а я себе уже голову сломал – нет, без нашего пахана не выходит ничего. Как вождь решит, так и будет. Но вот в чем дело, фельдмаршал: пусть лучше нас с тобой пристукнут когда-нибудь потом, чем прямо сейчас. Или у тебя иное мнение?

Иного мнения у Витюни не было. Не было и желания продолжать все тот же бессмысленный спор. Не было уже сил бегать марафоны по горам и долам только для того, чтобы снова помахать ломом там, где укажет вождь. Не было пива. По правде говоря, ничего не было, кроме сидящего рядом болтуна и инструмента, только что выправленного о колено. И, пожалуй, только этот последний не мог подвести в трудную минуту.

Глава 23.

Всяк русскому витязю честь воздает… А.К. Толстой

Взгромоздившись для пущей важности на скользкую колоду, обычно служившую для разделки мяса, и обозревая таким образом всю площадь, Ер-Нан покрикивал на суетящихся женщин:

– Тащи больше, не жалей! Все тащи, что есть! Талви, не тебе сказано? Пуп надорвать боишься или опять мясо из кладовки хорь перетаскал? Что, и мед выпил? Смотри у меня… Ну а ты куда осетра поволокла, не слышала, что было сказано? Осетра на стол! Да не на край ставь, а посередине, дурья твоя голова…

Такого праздника не помнили и старики. Когда по весне угощали храбрых воинов Рыси, подсобивших отбиться от плосколицых, угощение справили честь честью, как велит Договор, а праздника все равно не получилось. Разве это праздник, когда погиб смертью каждый второй мужчина племени, а каждый второй из уцелевших получил тяжкие раны? И пусть закон предков велит веселиться, радуя души павших воинов прославлением их доблести, – горе требует слез, а не веселья.

Совсем иное дело теперь! Убитых можно пересчитать по пальцам, в немногих землянках стоит плач, зато в результате короткой, как вспышка молнии, войны пошатнувшееся могущество племени приросло силой двух присоединенных племен и увеличилось в два, нет, в три раза! Поистине сама Мать-Земля благоволит своим детям, посылая удачу храброму и мудрому вождю и его славному войску! Поистине добрые духи привели к людям Земли хитроумного воина Юр-Рика и несокрушимого богатыря Вит-Юна, шепнув вождю мысль принять чужаков не с мечом, но с почетом. Слава! Слава!!!

На праздник пришли не только свои, но и немало народу от бывших соседей, ныне почти что соплеменников. И то сказать: какому племени дано объединить все народы одного языка? Конечно, племени Земли, ибо и соболь, и выдра, и волк, и любой другой зверь живут на земле. Соболь, правда, проводит уйму времени на деревьях, а выдра в воде, но разве деревья растут не на земле и не по земле текут реки? Нет рек без дна, а дно и есть земля, Мать-Земля, прародительница всякой живой твари. Разве три полусказочных рода, слившиеся в незапамятной древности в одно племя, не согласились после долгих споров, что все они в конечном счете дети Земли? Да в такой крепкий монолит вылилось согласие, словно медь из трех ковшей в одну форму, что теперь уже никто не скажет, каких зверей почитали люди тех родов за своих прародителей!

Гости держались растерянно и робко. Шутка ли: не успели толком взяться за оружие, как проиграли войну и лишь милостью победителя не обращены в рабство с женами и детьми! Гостей пришло немало, отчасти по приглашению Растака, отчасти из любопытства посмотреть поближе на непобедимых воинов из Запретного мира и попытаться понять, как же это случилось, что закон дедов и прадедов оказался нарушен и никто до сих пор за это не поплатился. Стояли, молчали, переминались с ноги на ногу, удивлялись почти дружескому к себе участию. Растак под страхом лютого наказания запретил кому бы то ни было насмехаться над покоренными соседями. Как будто кто-то другой побил их, а не люди Земли! Удивительно и небывало…

Иные гости не только сами явились без оружия, но и привели с собой жен, сразу дав понять: они доверяют слову нового вождя, вождя союза трех племен, и не готовят никакой каверзы.

В добрый час! И тем не менее несколько испытанных воинов Земли не собирались принять участие в пиршестве, а по приказу Растака неприметно держались у края площади, скользя цепкими взглядами по гостям, да и по хозяевам. Мир миром, союз союзом, но случайностей быть не должно. Неосторожный копает яму самому себе.

Разумеется, пришли не все: кто-то остался нести дозорную службу по общей теперь границе, остались заслоны, прикрывающие селения Выдр и Соболей, кто-то попросту побоялся прийти, а кое-кто и не захотел – и все же подобного столпотворения в деревне не случалось никогда. Площадь оказалась мала, часть людства разместилась по прилегающим улочкам. За столами нашлось место для немногих избранных, большая часть устраивалась прямо на земле возле циновок с питьем и снедью. Ер-Нан, усмотрев зорким оком, что свободных мест для почетных гостей почти не осталось, бросил покрикивать, поскользнулся на колоде и, едва не растянувшись, поспешил к столу, опасаясь в глубине души, что вождь укажет ему место возле циновки. Однако заметивший его порыв Растак лишь одобрительно кивнул, отчего Ер-Нан неслышно привизгнул от удовольствия. Скоро, скоро вождь назовет его новым кудесником, да не одного племени, а трех разом! И то, что Скарр, драный пенек, хоть и родной дед, улизнул неведомо куда, из-за чего никак нельзя провести главную часть обряда передачи магической силы, ничего по сути не меняет: как скажет вождь, так и будет, а кто вздумает бурчать, ссылаясь на обычаи старины, тому живо заткнут бурчало. Растак уже может не оглядываться на крикунов.

По правую руку вождя разместился Пуна, и сейчас не расставшийся с соболиной шапочкой, знаком власти над своим народом, по левую – Култ, могучий воин, лишь немного уступающий статями богатырю Вит-Юну. Эти два ратоборца мерили друг друга через стол заинтересованными взглядами. Нос Вит-Юна, хотя и смазанный вчера лучшей целебной мазью, оставался изрядно распухшим, разве что фиолетовые тона полиняли, сменившись бледной прозеленью. Что до Юр-Рика, то он, отмытый и свежий, с чинным видом восседал на скамье рядом с Вит-Юном и, кажется, собирался сегодня держать рот на замке. Уже за одно это Растак был ему благодарен.

А ведь не кто-нибудь, даже не Вит-Юн, а именно Юр-Рик был виновником этого праздника! Растак прекрасно помнил свои сомнения и понимал: не приди тогда меньший из чужаков с предложением поучить воинов по-своему – еще неизвестно, чем кончилось бы дело. Вряд ли он рискнул бы напасть на соседей малым своим войском, даже имея в верных союзниках обоих чужаков и не без оснований рассчитывая на страх сопредельных племен перед выходцами из Запретного мира. Иное дело громить сомкнутым строем многочисленные, храбрые, хорошо вооруженные, но нестройные толпы!

Что ж, теперь у Юр-Рика будет много работы, ибо войско нужно большое и учить его придется заново. Отсрочка необходима. Затем – неизбежно – за Соболями и Выдрами последуют другие.

И все-таки если Растак и не доверял кому-то из чужаков, то в первую очередь Юр-Рику. Чересчур проворен, себе на уме, да и Вит-Юн к нему, как видно, прислушивается. Нет, надо привязать обоих к себе и к племени как можно крепче. И для этого есть средство…

Уже давно ходили по рукам чаши с пивом и медом, простые деревянные, глиняные и медные, а то и серебряные с золотой отделкой. Уже Пуна и Култ, поднимая по очереди единственную цельнозолотую чашу, еще раз поклялись страшной клятвой в верности союзу…

Слова, слова!.. Култ, как и Пуна, покорен с виду, однако же, не в пример Вит-Юну, пришел на праздник в кожаном доспехе с рельефно выкованной медной пластиной, полностью прикрывающей могучую грудь. Потеет, а терпит. Хорошо еще, что оставил дома свое излюбленное оружие – страшных размеров каменную палицу, с которой, одержимый боевым безумием, не один раз свирепо бросался на целый отряд врагов, крушил без разбора щиты и головы и обращал уцелевших в бегство. Как еще состорожничал, не принял боя?.. Не иначе, уже был наслышан от битых Вепрей о несокрушимом Вит-Юне. Вепри с Выдрами граничат и вроде не в ссоре…

Узколобое недоверие. Может, правду говорят, будто мать Култа зачала нынешнего вождя Выдр от сожительства с волосатым кулем, существом могучим, но подобным лесному зверю? Похож… Как бы то ни было, он ошибается, подозревая коварство со стороны Растака. Потом – может быть… Но сейчас оба вождя нужны как подпорки, без них союз рассыплется и, чего доброго, воины Соболя и Выдры предпочтут славную смерть подчинению чужому вождю и служению непонятной им цели…

Если он, Растак, окажется по уму не выше Култа.

И плохо, очень плохо, что удрал неведомо куда старый колдун. Наверняка нашел приют у соседей с заката. А это опасно! Но разве бывает так, чтобы ничем не омрачилась радость полной победы? Нет, такое бывает лишь в старинных преданиях…

Гости и хозяева насыщались с поразительной быстротой. Руками расхватывали жареную оленину, баранину, зайчатину, копченые свиные окорока, нежную лососину; утолив первый голод, тянулись за лосиными языками, шарили деревянными ложками в кадушках с икрой, с моченой брусникой, с горьковатым диким медом. Хозяйки сбились с ног, разнося снедь. В едко дымящих ямах пеклись десятки обмазанных глиной уток, сотни рябчиков. Заливались лаем ополоумевшие от неожиданного счастья собаки: им щедро бросали объедки. Гудошники, увеселявшие пирующих музыкой, попрятав свои гудки, потянулись к угощению – их музыку все равно никто не слушал.

В бездонные утробы гулко лилось пиво, смешиваясь с хмельным медом, с бражкой на лесных ягодах, а то и с редким кленовым напитком, задорого купленным у каких-то иноязычных племен с полудня. И уже – Растак это видел – под хмельные крики кое-где братались воины Земли с воинами Соболя и Выдры, пили смешанную в общей чаше кровь, забыв, что не прошло и трех дней, как они были ярыми врагами и в битве звенели медью о медь.

И был момент на пиру, когда Растак встал, возвысившись между начавшим хмелеть Култом и пьяненьким Пуной, подманил к себе пальцем двух женщин, несомненно этого ждущих: свою сестру, статную Хару, овдовевшую после битвы с плосколицыми, и девчонку Юмми, от которой соплеменники по привычке старались держаться подальше, и заговорил, перекрывая зычным голосом шум пира, отчего тот мало-помалу начал стихать:

– Доблестный Вит-Юн! – Юрик локтем толкнул Витюню в бок, и тот, отложив полуобглоданную лопатку неопознанной жареной скотины и боднув животом стол, неуклюже встал. – Тебе, величайшему из воинов, я отдаю в жены сестру свою Хару, чтобы не была холодна твоя постель, и нарекаю тебя своим младшим братом. Тебе по праву отныне принадлежит место на совете и десятая часть всей военной добычи. Найдется ли здесь голос против?

– Это… – потрясенно произнес Витюня, едва Юрик перевел ему слова вождя, и больше ничего произнести не смог. Тем более что за единодушным ревом одобрения его все равно никто бы не услышал.

Растак поднял руку, требуя тишины.

– Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и обильный приплод! Да будут неизменно благосклонны к вам добрые духи! Женщина, иди к своему мужу!

Юрик перевел. Хара, рослая женщина лет двадцати пяти, выглядящая, пожалуй, на сорок, надменно пошла вкруг стола, перешагивая через обглоданные кости и не обращая внимания на гостей, жадно тянущих к ней руки, но не прикасающихся. Очевидно, это входило в ритуал. Подойдя к новоиспеченному мужу, женщина чинно села рядом, небрежно потеснив кого-то широким тазом.

Юрик хихикнул.

– Поздравляю… Отхватил. Харой звать? А ничего у нее хара, не урод какой-нибудь. Не придется прикрывать. Ну, батыр, желаю и я тебе приплода обильного…

– Заткнись, – буркнул Витюня, чья наблюдательность парадоксальным образом обострилась после свалившейся на него неожиданности. – Щас я тебе пожелаю приплода…

– Доблестный Юр-Рик! – и Юрик вздрогнул, услышав голос вождя. Витюня хрюкнул в мозговую кость и пихнул его локтем. Юрик встал, полуоткрыв рот, и глядел на вождя с ужасом.

– Тебе, неустрашимый Юр-Рик, я отдаю в жены Юмми, дочь Гарта, которую люблю, как родную дочь. Пусть не изведаешь ты болезни, имея жену, сведущую во врачевании хворей и ран! Ты получишь двадцатую часть всей добычи. Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и многочисленное потомство! Найдется ли голос против?

Не нашлось. Юрик завертел головой и нашел свою суженую. От сердца немного отлегло. Та самая девчонка, которую он когда-то считал пацаном! Та, которая смотрела на него влюбленными глазами, когда думала, что он не видит. Пожалуй, не самый худший вариант, хотя и малолетка… В нормальном мире умный человек с такой не свяжется – кому охота откупаться либо сидеть по презираемой в зоне статье? Но кто и куда посадит его за растление в этом простодушном мире? Здесь небось выходят замуж лет в двенадцать…

– Женщина, иди к своему мужу.

Процедура обхода вкруг стола повторилась, вот только рук к нарядно одетой, цветущей Юмми тянулось куда меньше. Она не обращала внимания. Пусть, пусть!.. Пусть соплеменники говорят и думают что хотят – сегодня свершилось главное, на что еще недавно не было никакой надежды: тот, кто так часто снился по ночам, смешливый Юр-Рик с огненными волосами, теперь принадлежит ей, только ей!..

В эту минуту отступила куда-то даже тревога за дедушку. Юмми была счастлива.

Сам Хуккан силой подвинул, словно мешок, захмелевшего Ер-Нана с глумливыми глазами, освобождая ей место подле суженого… нет, мужа.

– Чего приуныл? – Юрик только раз взглянул на сияющую Юмми и, неизвестно отчего засмущавшись, снова пихнул Витюню в бок. – Не боись, прорвемся. Загса здесь нет. А хоть бы и был… Я тебе не рассказывал, как меня одна чува едва не затащила в загс?

– Нет.

– Невеста в одной машине, я, блин, в другой. С приятелем. Костюмчики, цветочки, ленты, плюшевая зверушка на радиаторе. Едва от дома отъехали, как водила спрашивает: слинять, мол, нет желания? Я репу почесал. Есть, говорю. Он – по тормозам, развернулся, где разворота нет, и ищи нас… Я ему двадцать баксов, а он не взял: такое удовольствие, говорит, выше денег. Э, ты не очень-то пей, у тебя брачная ночь впереди…

Витюня поперхнулся.

– Допросишься у меня…

– Ты недоволен, что ли? – то ли искренне, то ли поддельно изумился Юрик. – Пенек ты неошкуренный. Радоваться надо, женатик! Ты еще сомневаешься? Растак, конечно, не сахар, но далеко не Борджиа. За смертника свою сестру не выдал бы, это я тебе говорю. Теперь поверил, что все идет тип-топ?

– Это ты сомневался, – глухо возразил Витюня.

– Я, не я – какая разница? – Юрик махнул рукой, сбив со стола кувшин и въехав пальцами в миску с икрой. Как видно, тоже пил не одну брусничную воду. – Зато теперь доказано, что хозяева нас не убьют. Если, конечно, не будем дураками…

Витюня оторвал мутный взгляд от своей суженой и, подхватив со стола целую бадейку с пивом, присосался к ней решительно и шумно.

– И не отпустят, – гулко прогудел он в резонирующую посуду.

Глава 24.

Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью, Полно по чреслам моим вдоль поясницы скользить. А.К. Толстой

Великое счастье Витюни, что он не понял тех фривольных шуточек и рискованных пожеланий, которыми был осыпан вместе со своей благоверной по дороге к новой землянке – старое жилище отходило Юрику. Чуть только стемнело, галдящая толпа нетрезвых туземцев (а теперь – неужели соплеменников?) проводила его до самого порога, вернее, до земляных ступенек перед занавешенным шкурой входом. «Каждой семье – по отдельной квартире!» – успел сострить Юрик напоследок и тоже дал себя увлечь.

Витюня шел покорно, как на эшафот. В голове, вопреки Аристотелю, – пустота, в душе – тихое отчаянье.

Сильнее всего хотелось удрать – но куда, спрашивается? Увяз… Муха в сиропе. Рыжий хохмач третий месяц кормит обещаниями. Ну правильно, ему тут понравилось! Уж всяко интереснее, чем торговать нижним бельем! И баба эта, что идет по левую руку… Харой звать, что ли? Сестра вождя. Да ну ее совсем с ее имечком и братцем! И с крутыми бедрами!

При мысли об интимной близости с новоиспеченной женой у Витюни начинали слабеть ноги. По правде говоря, сексуальными подвигами в институтском общежитии он никогда не отличался и, в отличие от многих, в половые гиганты лез только в снах. Два-три случайных опыта убедили его в том, что нечего зря терять время и, главное, силы. Проведешь веселую ночку, а завтра не сможешь взять начальный вес и чего-чего только не наслушаешься от тренера! Да и СПИДа Витюня боялся не на шутку. А уж с тех пор, как был унижен смехом одной шлюшки по поводу скромных, несоразмерных громоздкому телу габаритов его мужского достоинства, – впал в тягостное уныние и впоследствии даже со Светкой старался поддерживать чисто дружеские отношения, хотя мог бы…

Что мог бы, ну что?! В торричеллиевой пустоте, царившей в голове Витюни, споро, как бамбук, росло единственное, но паскудное убеждение: сейчас он ничего не сможет! Вообще! Ни с кем! А с этой бабой, скорее всего, – никогда!..

Нет, все-таки был грамм рафинада в этой бочке уксуса: шуточки подвыпивших гостей, провожавших супругов к теплой супружеской постели, не дошли до сознания Витюни, ибо не были переведены – единственного переводчика чуть меньшая толпа провожала совсем в другую сторону. Если бы целомудренный Витюня понял, чего желают ему развеселые туземцы, тупая покорность могла бы внезапно ахнуть таким фугасом, что никому бы мало не показалось! Даже при том, что лом остался совсем в другой землянке, куда сейчас повели рыжего негодяя с его малолеткой…

В помещении, ясное дело, царил полный мрак, однако опасения Витюни насчет того, что под покровом этого мрака он будет с места в карьер подвергнут сексуальным домогательствам, не оправдались: Хара первым делом добыла из очага уголек и, раздув его, затеплила сальную плошку. Надо думать, специально для того, чтобы погасить ее, когда придет время.

Затрещал фитиль, завоняло паленой шерстью. Гвалт толпы на улице постепенно удалялся прочь от дома, кажется в сторону площади – непрошеные провожатые, высказав молодым все, что предписывал обычай, возвращались продолжить пир.

На бревенчатой, черной от копоти стене висел большой лук, видимо принадлежавший покойному мужу Хары, там же, повиснув темляками на позеленевших медных гвоздях, скучали колчан, средних размеров меч и боевой топорик. Приглядевшись к стене, чтобы только не смотреть на супругу, Витюня заметил два свежевбитых, еще не потускневших гвоздя, вколоченных примерно в метре друг от друга и нарочно загнутых кверху с явным предназначением служить подпорками для чего-то продолговатого и, судя по толщине гвоздей, тяжелого. Витюня помотал головой и неожиданно икнул.

Без сомнения, гвозди предназначались для лома.

Та-ак…

«Поймали, да?» – подумалось Витюне при виде этой трогательной заботы и потуги наметить домашний уют. Но больше ему ничего не подумалось. Витюня понимал: окажись на его месте Юрик – он в минуту придумал бы десяток способов отвертеться от исполнения супружеских обязанностей даже без присутствия в поле зрения водителя свадебной машины с тягой к мелким приключениям. А вернее всего, просто-напросто расслабился бы и получил удовольствие – с рыжего станется!

Витюня так и не решился присесть на широкое, заведомо двуспальное ложе, укрытое копнами нежной и, вероятно, ценной пушнины. Ну не хотел, и все тут!.. Стоял, набычась, сопел. Хара долго молчала. Затем она спросила что-то, и голос у нее оказался низкий, грудной, с чувственной хрипотцой. Витюня не понял, но на всякий случай отрицательно помотал головой.

Ох, зря он это сделал! Вероятно, новобрачная то ли поинтересовалась, не хочет ли муж помочь ей освободиться от одежд, то ли просто спросила, не задуть ли плошку. Впоследствии Витюня так и не разрешил этот вопрос. Так или иначе, плошка осталась гореть, а количество предметов, облегающих плотно сбитое тело зрелой красавицы, начало стремительно уменьшаться.

Сначала – тяжелое ожерелье, похожее на оправленную в золото минералогическую коллекцию. За ожерельем последовал и был аккуратно повешен на медный гвоздик расшитый мелким жемчугом поясок. Затем, к ужасу Витюни, женщина распустила завязки на шее и, лениво извиваясь, как толстый удав, начала выползать из длинного и, по виду, тяжелого, какой только всячиной не изукрашенного платья. Освещенный жирным желтым огоньком плошки, взору открылся круглый живот с нависшими над ним тяжелыми ядрами грудей.

– Хоть сегодня-то меня оставь в покое! – жалобным басом, подобным особенно щемящему выкрику геликона в марше Шопена, взмолился Витюня. – Слышь, шла бы ты куда-нибудь…

Ничуть не бывало. Уронив платье на земляной пол, Хара шла не в непонятное ей «куда-нибудь», а прямо на него. При этом на ее лице решительно ничего не изображалось, ни страсти, ни любопытства, ни даже уместного жеманства. Витюня готов был поклясться, что явственно слышит чуть ироничный голос молодого Никиты Михалкова с экрана: «Дело надо делать, дорогой, дело!».

Эх, был бы перед ним мужик, Витюня знал бы, как поступить с приставалой – в смысле, по лбу без замаха, и с копыт долой. На женщину рука не поднималась.

Трепеща, он грузно отпрянул в угол землянки, наткнулся икрой на что-то мягкое, в чем с ужасом опознал ложе, вцепился ногтями в стенку, чтобы не повалиться навзничь, и в таком положении был настигнут.

– Слышь… – в панике бормотал Витюня, неуверенно пытаясь отклеить от себя цепкие руки и губы, – ты бы это… шла бы… Не сегодня бы, а?.. Другого какого найди… Ну не хочу я!..

Затем все смешалось и в мыслях, и в яви. Несчастный объект сексуальной атаки почувствовал, как ловкие пальцы управляются с завязками его рубахи (новой, подаренной Растаком) и штанов, как теплые ладони скользят по телу, подбираясь к предмету, который, как штрейкбрехер, сам потянулся навстречу… Витюня еще раз слабо попытался отбиться, забывшись, пустил в дело ту руку, которой цеплялся за стену, отчего был немедленно опрокинут на двуспальное ложе из мягкой рухляди («У койку!» – мелькнула мысль), а сверху на него навалилось теплое, мягкое и, очевидно, наделенное десятком ловких конечностей, успевавших одновременно блокировать его движения, ласкать и избавлять от одежды. Свет померк.

– Ы-ы-ы… – стонал Витюня, силясь выбраться из-под клубка рук и ног, фантастическим образом принадлежащих всего-навсего одной женщине, и не мог. Мышцы штангиста вдруг отказались слушаться, кроме одной-единственной, которая, впрочем, и мышцей-то не является… Если бы он вдруг сумел выкарабкаться – ей-ей, улепетнул бы в чем мать родила, поставив в стыдное положение себя, супругу и, главное, вождя! Последствия были бы непредсказуемы…

Беда (или удача) его состояла в том, что ничего этого он уже не мог и, подвергаясь акту то ли любви, то ли насилия, первому из многих в эту ночь, лишь по инерции продолжал слабо трепыхаться не в такт исступленным движениям Хары и безостановочно тянул то на одной ноте, то на другой:

– Ы-ы-ы-ы-ы…

* * *

Юмми проснулась с рассветом – первый тоненький луч, проникнув через застреху, длинной иглой просунулся сквозь повисший под потолком слой дыма из тлеющего очага, царапнул закопченную стену и пропал. Муж спал, смешно оттопырив нижнюю губу, щекотал плечо рыжеватой бородкой. Любимый человек, родной навеки, отныне, вопреки всему и всем, принадлежащий ей одной…

Осторожно, чтобы не разбудить, Юмми выбралась из-под руки мужа, встала, поправила одеяло и еще раз испытала прилив благодарности к этому человеку. Теперь она как все: не ученица чародея, не опасная колдунья, встречи с которой люди стараются избегать, а просто мужняя жена. Уже никто не осмелится оскорбить ее за глаза, назвав бесноватой шаманкой – как будто она когда-нибудь плясала с бубном, якшаясь со злыми духами! У нее и бубна-то нет…

А ведь никто, кроме Юр-Рика, не взял бы ее в жены, хотя бы и в младшие, из страха оспорил бы волю вождя перед старейшинами и даже перед всем племенем, это Юмми знала наверняка. Один он… Не побоялся, не отказался. Да она и раньше замечала: Юр-Рик смотрел на нее с интересом, то есть когда она перестала притворяться мальчишкой… Другие глядели совсем не так. Он сильный, Юр-Рик, хотя по виду этого не скажешь, он, как и непобедимый Вит-Юн, не поддался самому Хуур-Ушу, и, по правде сказать, неизвестно, сумел бы злейший из демонов справиться с ним или в конце концов сам убежал бы в страхе.

Она вышла бы замуж за любого – не глядя кинулась бы в замужество, как кидаются в омут. Мать-Земля оказалась благосклонна к ней, подарив в мужья любимого человека, сладкую боль низвергнутой девственности и надежду на годы и годы счастья впереди. Чего еще желать?

Если бы не дедушка…

Зачем, ну зачем он ушел? Разве можно так поступать потому только, что вышло не по-его? Ведь она, маленькая Юмми, согнула самого вождя, заставив его поклясться самой Землей-Матерью, что дедушке не будет причинено никакого вреда! И все-таки он ушел… Жив ли он еще? Он же болен!

Если бы не чувство вины…

Поежившись – в землянке под утро стало прохладно, – Юмми осторожно умылась, склонившись над самой бадьей, чтобы плеском воды не разбудить любимого, насухо вытерлась куском холстины и неслышно оделась. Из украшений выбрала простую нитку жемчуга с заурядным амулетом – шлифованной пластинкой полосатого оникса. Деревянным гребнем тщательно расчесала длинные черные волосы, подвела сурьмой брови. Не годится молодой жене чуть свет выскакивать из дому неприбранной – увидят, потом насмешек не оберешься.

И в доме надо прибрать. Очаг переполнен золой, в углах паутина, в пол втоптаны объедки, одежда вон висит нестиранная… С холостяков какой спрос? Где живут, там и сорят. Всякому дому нужен женский догляд. Теперь здесь жить, а землянку за ручьем пусть берет себе Ер-Нан вместе со всеми колдовскими вещами, что в ней находятся. Ей, Юмми, они теперь ни к чему.

Доспех непобедимого Вит-Юна ночевал сегодня под разными крышами с хозяином. Грозная волшебная палка стояла тут же, в изголовье второй лежанки. Юмми осторожно коснулась оружия ладонью, готовая тут же отдернуть руку. От холодного металла, известного, наверно, только в Запретном мире, не исходило никакой колдовской силы. Странный металл… Может быть, магическая сила просыпается в нем только в бою? Или обязательно надо, чтобы люди верили в нее, а иначе она прячется?

Юмми отступила. Пусть волшебным оружием владеет его хозяин, какое дело ей? Особенно сейчас… В сильном сомнении она еще раз поглядела на мужа. Юрик спал и, судя по всему, просыпаться раньше полудня не собирался. Можно два раза сбегать туда и обратно, а потом еще успеть приготовить мужу завтрак.

Так тому и быть.

Чтобы не возбуждать толков, пришлось пройти через площадь. Можно было пробраться задами, но кто-нибудь все равно может увидеть, хотя большинство соплеменников, пропировав едва ли не до утра, сладко спят. Юмми шла, гордо подняв голову. Пусть видят. Теперь она может идти, куда ей вздумается, и не потому, что никому неохота с ней связываться, а по закону. Понятно, если не против муж и Растак…

На площади валялись кучи объедков, и ранние мухи жужжали над бражниками, храпевшими за столами, на столах и под столами. Многие гости заночевали в домах хозяев, но все же деревня оказалась недостаточно велика для всех. Кто потрезвее, выбрали себе место у плетней и, будто в походе, спали прямо на земле, завернувшись в овчины. У воина везде стол и кров.

Поднявшееся солнце торопливо уничтожало скопившийся в низинах туман, густотой напомнивший о скорой осени. Спеша, Юмми свернула с набитой дорожки на едва приметную тропинку – ближайший, хотя и трудный, подъем к седловине Двуглавой. Кожаная обувка сразу пропиталась холодной росой. Мало кто пользовался этим путем, даже воины, отправляющиеся в свой черед жить на Дозорную гору, предпочитали обходить вкруг Плавильной. Дедушка – тот обходил почти всегда, но и кружной путь давался ему с трудом.

На страже у Двери скучал Друл, тот самый паренек, что еще недавно на пару с Изяем караулил по приказу вождя жилище кудесника. И так же, как в прошлый раз, он наклонил копье.

– Нельзя.

– Мне можно, – отважно солгала Юмми. – Вождь велел.

Парнишка задумался.

– Откуда я знаю, – наконец вымолвил он, – что именно велел вождь? Тут недавно колдун, твой дед, приходил, так если бы его не шуганули – что могло бы случиться?

– Ты хочешь, чтобы сюда явился сам Растак? – обворожительно улыбнувшись, осведомилась Юмми и добавила голосу сарказма: – Да, я понимаю, у вождя, конечно, нет никаких других дел…

Парнишка колебался.

– Можешь остаться и посмотреть, – предложила Юмми. – Я не шагну в Дверь, я только спрошу кое о чем чародеев с той стороны. Клянусь Землей-Матерью, что говорю правду.

– Очень надо смотреть на это, – пробормотал Друл. – Я не чародей, мне колдовские штучки ни к чему, целее буду. – Махнув рукой, он отошел. – Ладно, делай как знаешь, твой ответ в случае чего…

– Уж не сомневайся, – прошептала Юмми ему в спину.

Только сейчас ей пришло в голову, что она забыла срезать лозу. Вот дура. Что ты будешь делать – хоть возвращайся! С лозой чего проще: ивовый прутик укажет направление на Дверь, тут проводи по земле длинную черту, затем отойди на несколько шагов вбок и веди черту снова, а там, где две черты пересекутся, даже Ер-Нан способен почуять Дверь.

Юмми закусила губу от досады. Прямо хоть возвращайся! А впрочем… когда бились с Вепрями, она ведь нашла Дверь сразу, без всякого прутика! Сама потом удивлялась. Может, попытаться и сейчас?

Она почувствовала Дверь с двадцати шагов и сама испугалась своей силы. Даже дедушка так не умел! В лучшие свои годы он, как сам рассказывал, мог обходиться без лозы, но и тогда чуял вход в иной мир шагов с пяти-шести, не больше, отчего не раз впустую пересекал распадок из края в край. А она… Неужели сравнялась с древними чародеями, о каких ветхие старики рассказывают небылицы? Как раз сейчас, когда так хочется жить, как все! Когда не ей, а Ер-Нану отсекут мизинцы на Священном камне! Мать-Земля, молю тебя, не надо этого!..

Усилие воли, а не заклинание, составленное из древних непонятных слов, пугающих непосвященных, открывает Дверь. Чтение нараспев лишь помогает настроиться на тяжелую работу: словно невидимый валун отвалить и, напрягая все силы, держать, держать, держать…

На этот раз Дверь нашлась выше по склону. Не видя ничего вокруг себя, никогда не путешествуя вверх или вниз, легко проходя сквозь воздух, воду и камень, она на треть ушла в землю. Несколько камешков, не удержавшись на краю, покатились в яму, чтобы навсегда исчезнуть из этого мира.

Стоящий поодаль Друл, покосившись через плечо и заметив, что Дверь открыта, в страхе отвернулся.

Первым – по старой традиции – мир Солнца. Точнее, мир, в котором эту самую долину занимает племя иноязычных людей, чей первопредок был рожден Солнцем от Небесного Камня, якобы упавшего с неба. Племена людей во многом схожи, но у каждого свой предок.

Не успели онеметь поднятые руки, как в мутном дрожании воздуха появился воин, стороживший Дверь с той стороны. Вот потеха: стоя на дне ямы, он едва доставал Юмми до пояса. Впрочем, вряд ли злобная гримаса на его лице была вызвана невольным унижением – такое случается сплошь и рядом, умные не обижаются, а дуракам не поручают охранять Дверь…

Наконечник копья был направлен снизу вверх, под ребра.

– Мира и удачи тебе и твоему народу, – покосившись на копье, произнесла Юмми заученное приветствие. – Я хочу говорить с Ханни.

В последний раз Дверь в мир Солнца открывал Скарр, и было это две луны – целую вечность – назад. Сегодняшний часовой владел языком людей Земли еще хуже, чем предыдущий.

– Ты из мира людей Земли?

– Да. – Юмми облизнула запекшиеся губы. – Здоров ли Ханни?

– Ханни здоров, – отозвался воин с ужасным акцентом. – Уходи, ты.

– Я знаю, что у вас был мор, и рада, что он пощадил Ханни. Позови его.

Воин поудобнее перехватил копье. Гримаса не сходила с его лица.

– Нет.

– Ханни будет недоволен тобой, – кротко сказала Юмми.

Новая гримаса – пренебрежительная.

– Он будет доволен. Уходи сейчас же, не то я проткну тебе живот. Закрой Дверь и не открывай ее больше, если хочешь жить.

Ошибиться было невозможно. Ее гнали. Ханни не желал говорить с нею. Юмми отступила на четверть шага и почувствовала, что Дверь вот-вот выскользнет из рук.

– Прощай, храбрый воин, готовый убить безоружную женщину, – насмешливо произнесла она. – Да не суй в наш мир свое копье, а то наконечник как раз здесь останется…

Воин поспешно отдернул копье. Дверь закрылась.

Несколько мгновений Юмми отдыхала, опустив уставшие руки. Затем снова прочла заклинание, нащупывая мир Рыси. Они разные, миры… Как только дедушка мог ошибиться так грубо, открыв не одну, а сразу три Двери, две из которых вдобавок нездешние? Он слишком поспешил или, вернее, уже был болен, а ведь каждая Дверь связана с другими невидимыми упругими нитями… Настоящий чародей чувствует их и не натягивает чересчур сильно.

И все-таки хорошо, что дедушка тогда ошибся, нечаянно подарив ей счастье! Плохо, что он упорствует в заблуждении, вот ищи его теперь…

Шанги, чародей мира Рыси, по обыкновению, появился раньше, чем Юмми устала ждать. Скорее всего, он и жил подле Двери, у некоторых племен водятся такие порядки. Особенно у тех, чья Дверь давно известна соседям и потому уже не нуждается в маскировке.

– Мира и удачи тебе и твоему народу, Шанги! Ты узнал меня?

Чужой чародей стоял в пятне дрожащего воздуха, скрестив руки на груди, и в его глазах стыл лед.

– Я узнал тебя, бывший ученик Скарра. Но я не могу пожелать мира и удачи тебе и твоему народу, нарушившему Договор.

– Почему? – крикнула Юмми. – Что мы сделали вам, детям Рыси?!

Шанги постоял, слегка наклонив голову набок, и, как видно, дивился вопросу.

– Нам – ничего, – сказал он наконец. – Кроме того, что ваш мир теперь бесполезен для нас, поскольку мы никогда не станем просить помощи у тех, кто попрал Договор. Но мы сильны, и нам нет нужды просить помощи… Скорее уж помощь понадобится вам.

– Вряд ли. – Юмми весело тряхнула головой, сбрасывая с лица вороную прядь. Жаль, Шанги не был вчера на празднике и не видел силу трех слившихся племен, а то бы он не рискнул брякнуть такое… Военная помощь! Скажи такое Хуккану, например, – помрет со смеху…

– И все-таки помяни мое слово, – негромким голосом продолжил Шанги, – помощь вам понадобится раньше, чем нам. И мне даже немного жаль вас, потому что помощи вы не получите. Ни от нас, ни от других. Скажи, ты начала с меня или уже разговаривала с чародеями из других миров?

– Я хотела поговорить с Ханни, – призналась Юмми. – Только он…

– Не захотел разговаривать? Я так и думал. Можешь после меня не тратить зря времени: другие тоже не захотят.

На миг Юмми повесила голову, затем словно что-то толкнуло ее под подбородок. Нельзя унижаться ни перед кем, особенно перед чужими. Чародеи всегда говорят на равных!

– Тогда ответь мне, мудрый Шанги: почему со мной разговариваешь ты?

Чужой чародей кривовато улыбнулся.

– Мы со Скарром были друзьями. И в память этой дружбы я хочу кое о чем спросить. Расскажи мне, как он умер.

– Я… – Юмми вздохнула. – Я не знаю… Разве он умер?..

– Вождь мог сойти с ума, кудесник – нет. Скарр никогда не допустил бы нарушения Договора, он либо сумел бы настоять на своем, либо умер. Как он умер?

– Он… он ушел, – не сдержавшись, Юмми всхлипнула. – И я не знаю куда…

Лицо Шанги выразило сильнейшее недоверие.

– Ушел из племени? Чародей? Повтори, я не понял. Ты хочешь сказать, что старика не догнали? Или что за ним не гнались?

– Я купила ему жизнь! – крикнула Юмми, уже не обращая внимания на покатившиеся из глаз слезы. – Только он все равно ушел… Я не знаю, жив ли он! Хотела спросить тебя…

– Почему меня? – Шанги, кажется, удивился.

– Потому что слухи ползут из мира в мир через чародеев! Я думала, может быть, ты слышал что-нибудь…

Шанги покачал головой:

– Пока нет. Но если я и узнаю что-нибудь, не рассчитывай узнать через меня. Это последний наш разговор. В следующий раз не открывай Дверь – в лучшем случае ты можешь рассчитывать на то, что в память о бывшем союзе по Договору тебя ткнут копьем не насмерть. Хотя, по правде говоря, и этого я тебе не могу твердо обещать… Да, вот еще что, тоже в память о былом: дам тебе совет. Внуши Растаку, чтобы завалил камнями вашу Дверь. У нас много молодых воинов, которым не терпится прославиться и набрать добычи, а Договор запрещает набеги в иной мир лишь на тех, кто верен Договору. Ты меня поняла?

Юмми молча кивнула. Да и что можно было сказать?

– Тогда прощай. – Шанги в свою очередь поднял руки, перехватывая Дверь. Легко выскользнув из рук Юмми, она растаяла без следа.

Торопясь, Юмми бегом спускалась с седловины Двуглавой. Гнал ужас. Просто чудо, что она ни разу не оступилась. Покатилась бы, оставляя на камнях клочья одежды и кожи, – вот был бы соплеменникам повод для пересудов о новобрачной! И только когда резануло глаз небывалое многолюдство в деревне, она немного успокоилась и уже чинно, достойно проследовала к своей новой землянке – варить еду и ждать пробуждения мужа. Нет, Шанги ошибается или попросту злобствует… Вон сколько людей – кому одолеть такую силищу? Договор Договором, а сила силой. Как повернется дальше, не скажут даже боги, этого не знает и сама Мать-Земля. Пока ясно только одно: у племени Земли больше нет Двери.

Ну и не надо.