ОЗАРЕНИЕ.

С рассветом исчез последний ангел, оставив в голове Избранного полную ясность.

Он точно знал, как ему надлежит поступить.

Ружье лежало в «комнате предков», как шутливо именовала это помещение жена. Дверь располагалась на балюстраде второго этажа, по соседству со спальней дочери, и была закрыта на висячий замок. Все семь лет, прошедшие со смерти отца, ничья нога сюда не ступала. И вот — пришло время!

За ключом от двери он прошлепал босиком в гостиную, к секретеру. Затем поднялся обратно, расправился с замком; вошел. Пыль была повсюду. От пыли комната отца казалась серой, и даже утреннее солнце, вползавшее в окошко, не могло вернуть цвет похороненной здесь памяти… Откровенно говоря, никаких особенных чувств Избранный не испытал. Барахла в тесной мансарде было изрядно: после ТОГО ДНЯ сюда свезли буквально все, что могло напомнить сыну о существовании отца… а также, на всякий случай, и деда. Вообще, справедливости ради, это кладбище вещей следовало бы называть «комнатой деда». Картина Адольфа Менцеля (оригинал!), коллекция наручных и настенных часов, нацистский глобус сорокового года, — все это были трофеи, привезенные молодым капитаном с войны. Патефон, пластинки, немецкий штык-нож, бронзовый бюст Сталина… а вот и футляр — деревянный, с инкрустациями.

Человек вынес находку на лестницу и только там осторожно сдул пыль. Как ни странно, сдувать оказалось почти нечего: футляр был практически чист. Что бы это значило?

Он спустился вниз и возле рукомойника протер деревянный корпус кухонным полотенцем. Осторожно открыл… Роскошная охотничья двустволка фирмы «Браунинг» покоилась на красном бархате. В разобранном виде, конечно. Отдельно — стволы; отдельно — ложа. Плюс шомпол, вышер, а также (сбоку) две щеточки и масленка.

Этот ценный трофей, как и прочие, был привезен дедом из Германии, — с тех пор антикварное ружье регулярно постреливало. И дед, и отец ходили с ним на охоту (нелегально, не будучи членами охотничьего общества, — рисковали, сорванцы великовозрастные). И брат тоже пару раз ходил… Брат, кстати, был категорически против того, чтобы вместе с другими отцовскими шмотками перевозить ружье на дачу. Все норовил в сейфе схоронить. Дескать, пусть отец, царствие ему небесное, творил, что хотел, но мы-то — люди разумные… Пришлось настоять. Чтоб в случае чего было чем семью от шпаны защищать. А то ведь шпана нынче — как кролики размножается…

«Защищать, — подумал он. — Сумею ли? Выстою ли?..».

Его беспокоила ружейная смазка: все-таки столько лет прошло. Первым делом развинтил обе масленки… и чуть не расхохотался. Вытащил из футляра стволы, придирчиво, по очереди, посмотрел в них. Посмотрел ствольную коробку. Идеальное состояние… Ай да Старшо́й! Получается, пока младший брат на цыпочках ходил вокруг «комнаты предков», боясь потревожить память погибших родителей, старший преспокойно влезал туда, брал ружьишко и — в лес… очевидно, это случалось осенью, когда дачный сезон заканчивался, зато, наоборот, начинался охотничий… В принципе, оружие можно было не чистить. Собрал — и готово к стрельбе.

Он решил подстраховаться. На него смотрела сама Вселенная. Осечки не будет.

Устроился на веранде: там было светлее. Собрал шомпол, привинтил вышер, пропустил через ушко кусок фланели — и пошла работа…

На веранде было по-утреннему прохладно. Самый конец лета. Однако хозяин дома отнюдь не мерз, хоть и был он наг.

Совершенно наг.

…Минувшую ночь он не спал.

С вечера на соседнем участке — через улицу — бурно веселились. Горланили песни, жгли костер. Визжали девчонки, рычали мотоциклы.

Потом случилось ЭТО…

А ведь он почти заснул. Как вдруг — ЗВУК. Такой громкий, что вибрации до каждой косточки дошли. И сразу — ОГНИ. Грохот, искры, душераздирающие вопли. Разноцветные сполохи, врываясь в окно, заплясали по потолку, по стенам спальни. Вокруг дома творилось что-то жуткое, что-то небывалое. В небе плелись ослепительные, завораживающие узоры. Человек лежал, не в силах пошевелиться. То ли ужас сковал его члены, то ли восторг. Он все-таки заставил себя протянуть руку, попытался включить настольную лампу… Электричества не было.

Жена рядом спала — ничего не слышала. Может, все происходящее по ту и по эту сторону стен — предназначалось для него одного?

Светопреставление закончилось столь же внезапно…

Он лежал, размышляя. Быстро пришло спокойствие. Тьма сменялась полумраком; ночь уступала место утру… и постепенно рождалась догадка. Еще вчера он был слеп, но сегодня прозрел. В голове стремительно прояснялось. Это чувство — чувство полной ясности в голове, — было особенно удивительным! Только сейчас он понял, какой пресс давил его мозг все эти годы, не позволяя увидеть Истину…

Казалось, в окна заглядывают. Он лежал, затаив дыхание, напряженно всматриваясь… и на стуле кто-то сидел… нет, над стулом — висел, парил… А в окна определенно заглядывали — внимательные любящие глаза! Вот тебе и второй этаж… Из дальнего угла выплывало нечто. Человек? Бестелесный, обнаженный, — тоже парил в воздухе, раскинув огромные руки… Руки? Или крылья?

Ангел.

Ангелы.

Существа, явившиеся к нему в гости, были прекрасны.

Свершилось, понял человек. Мой дом стал кусочком Рая. Я — избран…

Распираемый счастьем, Избранный выполз из-под одеяла, снял майку, трусы, с наслаждением разделся догола. Быть одетым в Раю — так же нелепо, как в бане… кощунственное, конечно, сравнение! Но все же… Ангелы не знают одежд. Избранные — тоже. Нужно было понять это, чтобы стать неуязвимым… А ведь я теперь неуязвим, с восторгом подумал он.

Закинув тапки под кровать, прокрался на лестницу. Существа неотступно следовали за ним: их насчитывалось уже с десяток…

На балюстраду выходили три двери: одна — в спальню, где ночевали они с женой, вторая — в спальню дочери, третья — в «комнату предков». Меж двумя спальнями, вернее, меж дверями размещалось большое зеркало — в форме арки, высотою до самого потолка. Фамильная гордость. «Павловское зеркало», — любил хвастать отец, утверждая (вслед за дедом), будто такого вида зеркала появились на Руси при императоре Павле. Когда-то оно красовалось в квартире родителей, но после ТОГО ДНЯ было перевезено сюда, — и осталось на лестнице, поскольку в комнату отца решительно не влезло.

Зеркало было вправлено в резную раму красного дерева, верхнюю (полукруглую) часть которой украшали фигурки… ангелов! Как Избранный раньше не обращал на это внимания?!

Вырезанная из дерева фигурка выбралась из рамы, отряхивая крылья от пыли.

И всё встало на свои места.

…Для полного спокойствия он осмотрел дом целиком, снизу доверху. Сначала — первый этаж. Кроме гостиной и веранды здесь были еще кухня, кладовка и туалет. Проверил входную дверь и все ставни. Затем поднялся на второй этаж и, минуя спальни, вскарабкался по вертикальной лестнице под крышу. Стараясь не попасть босыми ногами по разбросанным гвоздям, добрался до чердачного окна и закрыл его, вдвинув задвижку до упора. Спустился обратно и наглухо задраил люк, ведущий на чердак, — навесив замок, которым обычно пользовались только зимой.

С ружьем Избранный не расставался ни на миг: ружье в руке придавало ему уверенности. Иногда он останавливался и любовался реликвией. В собранном виде двустволка была хороша — не зря некоторые мужчины влюбляются в оружие, как в женщин. Лакировка на ложе в некоторых местах потерлась, но это ничуть не портило впечатление… Стволы были расположены классически, в горизонтальной плоскости. На ствольной коробке — аж три клейма, говорящих об испытаниях как дымным, так и бездымным порохом. К цевью привинчена серебряная пластина, на которой было выгравировано: «Fur Kurt von Heinrich mit Liebe. Den 1. September, 1940»[1].

С боеприпасами проблем не возникло: патроны обнаружились там, где и должны были быть, — в комнате отца. Одна из коробок датировалась позапрошлым годом (что в очередной раз доказывало — братик, плюнув на родовое проклятье, потихоньку пользовал отцовские вещи). Патроны, хоть и современные, были снаряжены дымным порохом: все-таки ружье довоенного изготовления. Зачем рисковать? Ещё лишишься при выстреле пальцев…

Он вошел в спальню дочки.

Долго смотрел, как ребенок спит. Восемь лет человечку, каково ей будет выдержать испытание?.. Он переломил ружье и загнал в стволы по патрону. Еще смотрел некоторое время… и перешел в другую комнату — к себе.

Жена по-прежнему дрыхла. Смешно она спала — зажав одеяло между ног и выставив напоказ голую задницу. Молодая красивая женщина, моложе супруга почти на десять лет… он заставил себя отвести взгляд. Похоть, пусть и мысленная, не делала чести Избранному.

Выглянул в окно.

И тут же увидел… тут же напрягся, заиграл желваками. Бесовская тварь рыскала по грядкам возле парника!

Он тихонько открыл раму. Взвел оба курка. Выстрелил — раз! Сизовато-белое облако вырвалось из ружья; ложа зло толкнула охотника в плечо. Дробовой снаряд сломал твари заднюю ногу — она заверещала, попыталась убежать, споткнулась, упала набок… Два! Вторым выстрелом ей разнесло живот. Она полизала раненое место, потом, высоко задрав хвост, уткнулась носом в землю и поползла ко входу в парник…

Жена вскочила, со сна ничего не понимая.

Примчалась встрепанная дочь.

Нескольких секунд хватило, чтобы ужас появился в глазах обеих… А дочь, похоже, больше всего испугалась вовсе не ружья и не выстрелов. Просто она впервые видела папу голым. Собственно, она вообще впервые видела голого мужчину — не в кино, не на картинке, а живьем. Так близко, что дотронуться можно…

…На выстрелы никто из соседей не отреагировал. Возможно, после ночного грохота попросту не обратили внимания. Или никого вокруг не осталось?

Никого из живых.

Соседи — они ведь не были Избранными…

…Сидели на балюстраде, на полу у стены. Возле зеркала. Возле Входа. Женщина молча плакала, девочка сосредоточенно причесывалась. Ангел объяснил Избранному, что тот должен делать, и что вообще происходит; теперь он объяснял это жене и дочери. Зеркало — на самом деле Вход, который откроется ближайшей ночью. Надо дождаться. Вокруг дома — чужой враждебный мир. Он, Избранный, защитит их. На нем — колоссальная ответственность. А ночью, когда Вход откроется, они уйдут…

Куда? В Рай.

— Алексей… Лёшенька… Тебе плохо? — спросила жена.

— Мне никогда не было так хорошо.

— Папа, я не хочу в рай, — сказала дочка.

— Тебе понравится, деточка, вот увидишь.

— Мы договаривались с Риткой в кино сходить. На Гарри По-о-оттера… — девочка прерывисто всхлипнула.

— Ничего, ничего. Нет больше ни кино, ни Гарри Поттера.

— Как это?

— Вокруг одни мертвецы.

— Почему?

— Потому что мир умер.

Жена ничего больше не говорила. На лице ее застыл смертельный ужас. Из глаз всё текли и текли слезы.

— Папа, я в туалет хочу…

Алексей кивнул. Поднял обеих и повел вниз — с ружьем наготове. Он был готов ко всему. Дождался, когда женщина с девочкой справят естественные надобности и отконвоировал их обратно. Сам он терпел, не имел права покинуть пост.

Вдруг сообразил:

— Раздевайтесь.

— Ч…чего? — вскинулась жена.

— Ночнушки снимайте, чего.

Глаза у нее полезли на лоб.

— Лешка, дурак! — заверещала она. — Что ж ты делаешь? Дочку хоть не трогай!

Он закричал в ответ:

— Никто вас не тронет, дура! В Рай приходят голыми, открытыми, распахнутыми настежь! Рай защищает тех, кто отбросил всю эту мирскую хрень!

— Ты вчера пил свои таблетки?

— Пил я их, пил! Семь лет, как их пью! И что? Приблизили они меня хоть на шаг к Истине?

— Они лечили тебя… — потерянно, безнадежно сказала жена.

— Они убивали меня. Неужели ты не понимаешь, что случилось чудо? Что все мои страдания — не зря! НЕ ЗРЯ!!!

Алексей двумя движениями разорвал на женщине ночную рубашку.

Дочка разделась сама, дрожа.

— Трусики снимать?

— Обязательно.

— Папа, мне холодно.

— Потерпи, до вечера не околеешь.

Вдруг он спохватился: участок! Пространство вокруг дома абсолютно беззащитно. А там, где появилась одна тварь, непременно появится вторая… Нужно было совершить обход территории.

Вновь Алексей поднял свою семью, заставил спуститься вниз. Поразмыслил секунду-другую, завел домочадцев в кладовку и закрыл дверь снаружи.

В кладовке не было окон.

— Сидите тихо, проверю и вернусь.

— Кушать хочу… — жалобно отозвалась девочка.

Он забрал из гостиной все ключи. Взял из комнаты отца штык-нож. Вышел на крыльцо, запер дом… очень ему не хотелось покидать эти надежные, проверенные стены, но… Избранный не принадлежал себе.

Нырнул в открывшийся ему мир — как в бездну…

И ничего плохого не случилось. Он обогнул автомобиль (старенький «фольксваген» стоял перед домом; водила машину жена) и пошел, крадучись, по двору. Заряженное ружье в одной руке, штык-нож — в другой.

Пригревало взошедшее солнце. Воздух щекотал обнаженное тело.

— Охотимся? — весело крикнул кто-то. — Ворон бьем?

Сосед. Высовывался из окна своего дома. Его участок примыкал слева (если смотреть от дороги). Алексей поморщился и не ответил.

— Что, Лексеич, нудистский сезон открываем? — продолжал неугомонный мужик. — Круто! Я — за! А жинка твоя чего прячется? Пусть тоже не стесняется, я щас свою кликну! Позагораем, солнышко проводим…

Не человек там засел, а тварь бесовская. Алексей выстрелил в сторону чужого окна. До цели — метров тридцать пять — сорок; дробовой сноп разнес стекло вдребезги. Крупная дробь! Сосед исчез, грянули отчаянные вопли. Заголосила баба. Тут же в стену дома — изнутри, — жена Алексея начала колотить чем-то увесистым; стало слышно, как она кричит:

— Помогите! Кто-нибудь! Муж спятил!

В ярости Алексей рванулся назад, к крыльцу. Остановился, передумав, и направился к парнику. Это был парник с помидорами (огуречный располагался дальше) — именно сюда уползла подыхать утренняя тварь. Нужно было проверить, как там и что.

Он вошел, держа ружье наизготовку…

Никого и ничего. Уползла куда-то, бестия. На кустах вызревали сочные плоды — зеленые, бурые, красные. Все цветки жена уже пообрывала. Алексей машинально сорвал спелую помидорину, откусил и бросил. После чего начал кромсать ножом полиэтиленовую пленку — в куски, в лохмотья, — чтоб никто больше не мог спрятаться в этом предательском укрытии. Безопасность — прежде всего. Слишком близко стоял парник от дома — опасно близко… Когда от сооружения остался лишь алюминиевый каркас, Избранный решил, что достаточно.

То же самое он проделал с парником для огурцов.

Жена все надрывалась, дочка ей вторила. «Спасите, помогите…» Тьфу! Дуры бабы, прости Господи.

Алексей обошел дом по периметру, внимательным взглядом изучая окрестности, и только затем вернулся.

Он выволок жену из кладовки и рявкнул:

— Хватит.

— Лешенька!.. — простонала она. — Опомнись!.. Лешенька!..

Он двинул ей прикладом в лицо. Несильно, просто чтобы успокоилась. Она заткнулась на полувдохе — словно выключателем щелкнули. Она скорчилась на полу, под его ногами…

Сквозь окна веранды было видно, как дорогу пересекает сосед напротив. Мужчина остановился возле ворот и зычно крикнул:

— Эй, братан, расслабься! Если тя кто обидел — скажи! А шмалять — эт’ зря, менты поналетят! — замолчал, вслушиваясь, и продолжил: — Эй, дуй к нам! Водочка есть, кролика распишем…

Тщательно прицелившись, Алексей ударил из двустволки — сквозь стекло…