Жесть.

Все имена, фамилии и должности, упоминаемые в романе, равно как и привязка всевозможных строений к реально существующим городам, поселкам и дорогам, — являются плодом авторского вымысла (а иногда — бреда).

Содержание.

Последний день лета (пролог).

ЧАСТЬ 1. Хроника психоза.

ЧАСТЬ 2. Хроника лечения.

ЧАСТЬ 3. Хроника выздоровления.

ЧАСТЬ 4. Выписка.

Четвертый день осени (эпилог).

Последний день лета (пролог).

ОЗАРЕНИЕ.

С рассветом исчез последний ангел, оставив в голове Избранного полную ясность.

Он точно знал, как ему надлежит поступить.

Ружье лежало в «комнате предков», как шутливо именовала это помещение жена. Дверь располагалась на балюстраде второго этажа, по соседству со спальней дочери, и была закрыта на висячий замок. Все семь лет, прошедшие со смерти отца, ничья нога сюда не ступала. И вот — пришло время!

За ключом от двери он прошлепал босиком в гостиную, к секретеру. Затем поднялся обратно, расправился с замком; вошел. Пыль была повсюду. От пыли комната отца казалась серой, и даже утреннее солнце, вползавшее в окошко, не могло вернуть цвет похороненной здесь памяти… Откровенно говоря, никаких особенных чувств Избранный не испытал. Барахла в тесной мансарде было изрядно: после ТОГО ДНЯ сюда свезли буквально все, что могло напомнить сыну о существовании отца… а также, на всякий случай, и деда. Вообще, справедливости ради, это кладбище вещей следовало бы называть «комнатой деда». Картина Адольфа Менцеля (оригинал!), коллекция наручных и настенных часов, нацистский глобус сорокового года, — все это были трофеи, привезенные молодым капитаном с войны. Патефон, пластинки, немецкий штык-нож, бронзовый бюст Сталина… а вот и футляр — деревянный, с инкрустациями.

Человек вынес находку на лестницу и только там осторожно сдул пыль. Как ни странно, сдувать оказалось почти нечего: футляр был практически чист. Что бы это значило?

Он спустился вниз и возле рукомойника протер деревянный корпус кухонным полотенцем. Осторожно открыл… Роскошная охотничья двустволка фирмы «Браунинг» покоилась на красном бархате. В разобранном виде, конечно. Отдельно — стволы; отдельно — ложа. Плюс шомпол, вышер, а также (сбоку) две щеточки и масленка.

Этот ценный трофей, как и прочие, был привезен дедом из Германии, — с тех пор антикварное ружье регулярно постреливало. И дед, и отец ходили с ним на охоту (нелегально, не будучи членами охотничьего общества, — рисковали, сорванцы великовозрастные). И брат тоже пару раз ходил… Брат, кстати, был категорически против того, чтобы вместе с другими отцовскими шмотками перевозить ружье на дачу. Все норовил в сейфе схоронить. Дескать, пусть отец, царствие ему небесное, творил, что хотел, но мы-то — люди разумные… Пришлось настоять. Чтоб в случае чего было чем семью от шпаны защищать. А то ведь шпана нынче — как кролики размножается…

«Защищать, — подумал он. — Сумею ли? Выстою ли?..».

Его беспокоила ружейная смазка: все-таки столько лет прошло. Первым делом развинтил обе масленки… и чуть не расхохотался. Вытащил из футляра стволы, придирчиво, по очереди, посмотрел в них. Посмотрел ствольную коробку. Идеальное состояние… Ай да Старшо́й! Получается, пока младший брат на цыпочках ходил вокруг «комнаты предков», боясь потревожить память погибших родителей, старший преспокойно влезал туда, брал ружьишко и — в лес… очевидно, это случалось осенью, когда дачный сезон заканчивался, зато, наоборот, начинался охотничий… В принципе, оружие можно было не чистить. Собрал — и готово к стрельбе.

Он решил подстраховаться. На него смотрела сама Вселенная. Осечки не будет.

Устроился на веранде: там было светлее. Собрал шомпол, привинтил вышер, пропустил через ушко кусок фланели — и пошла работа…

На веранде было по-утреннему прохладно. Самый конец лета. Однако хозяин дома отнюдь не мерз, хоть и был он наг.

Совершенно наг.

…Минувшую ночь он не спал.

С вечера на соседнем участке — через улицу — бурно веселились. Горланили песни, жгли костер. Визжали девчонки, рычали мотоциклы.

Потом случилось ЭТО…

А ведь он почти заснул. Как вдруг — ЗВУК. Такой громкий, что вибрации до каждой косточки дошли. И сразу — ОГНИ. Грохот, искры, душераздирающие вопли. Разноцветные сполохи, врываясь в окно, заплясали по потолку, по стенам спальни. Вокруг дома творилось что-то жуткое, что-то небывалое. В небе плелись ослепительные, завораживающие узоры. Человек лежал, не в силах пошевелиться. То ли ужас сковал его члены, то ли восторг. Он все-таки заставил себя протянуть руку, попытался включить настольную лампу… Электричества не было.

Жена рядом спала — ничего не слышала. Может, все происходящее по ту и по эту сторону стен — предназначалось для него одного?

Светопреставление закончилось столь же внезапно…

Он лежал, размышляя. Быстро пришло спокойствие. Тьма сменялась полумраком; ночь уступала место утру… и постепенно рождалась догадка. Еще вчера он был слеп, но сегодня прозрел. В голове стремительно прояснялось. Это чувство — чувство полной ясности в голове, — было особенно удивительным! Только сейчас он понял, какой пресс давил его мозг все эти годы, не позволяя увидеть Истину…

Казалось, в окна заглядывают. Он лежал, затаив дыхание, напряженно всматриваясь… и на стуле кто-то сидел… нет, над стулом — висел, парил… А в окна определенно заглядывали — внимательные любящие глаза! Вот тебе и второй этаж… Из дальнего угла выплывало нечто. Человек? Бестелесный, обнаженный, — тоже парил в воздухе, раскинув огромные руки… Руки? Или крылья?

Ангел.

Ангелы.

Существа, явившиеся к нему в гости, были прекрасны.

Свершилось, понял человек. Мой дом стал кусочком Рая. Я — избран…

Распираемый счастьем, Избранный выполз из-под одеяла, снял майку, трусы, с наслаждением разделся догола. Быть одетым в Раю — так же нелепо, как в бане… кощунственное, конечно, сравнение! Но все же… Ангелы не знают одежд. Избранные — тоже. Нужно было понять это, чтобы стать неуязвимым… А ведь я теперь неуязвим, с восторгом подумал он.

Закинув тапки под кровать, прокрался на лестницу. Существа неотступно следовали за ним: их насчитывалось уже с десяток…

На балюстраду выходили три двери: одна — в спальню, где ночевали они с женой, вторая — в спальню дочери, третья — в «комнату предков». Меж двумя спальнями, вернее, меж дверями размещалось большое зеркало — в форме арки, высотою до самого потолка. Фамильная гордость. «Павловское зеркало», — любил хвастать отец, утверждая (вслед за дедом), будто такого вида зеркала появились на Руси при императоре Павле. Когда-то оно красовалось в квартире родителей, но после ТОГО ДНЯ было перевезено сюда, — и осталось на лестнице, поскольку в комнату отца решительно не влезло.

Зеркало было вправлено в резную раму красного дерева, верхнюю (полукруглую) часть которой украшали фигурки… ангелов! Как Избранный раньше не обращал на это внимания?!

Вырезанная из дерева фигурка выбралась из рамы, отряхивая крылья от пыли.

И всё встало на свои места.

…Для полного спокойствия он осмотрел дом целиком, снизу доверху. Сначала — первый этаж. Кроме гостиной и веранды здесь были еще кухня, кладовка и туалет. Проверил входную дверь и все ставни. Затем поднялся на второй этаж и, минуя спальни, вскарабкался по вертикальной лестнице под крышу. Стараясь не попасть босыми ногами по разбросанным гвоздям, добрался до чердачного окна и закрыл его, вдвинув задвижку до упора. Спустился обратно и наглухо задраил люк, ведущий на чердак, — навесив замок, которым обычно пользовались только зимой.

С ружьем Избранный не расставался ни на миг: ружье в руке придавало ему уверенности. Иногда он останавливался и любовался реликвией. В собранном виде двустволка была хороша — не зря некоторые мужчины влюбляются в оружие, как в женщин. Лакировка на ложе в некоторых местах потерлась, но это ничуть не портило впечатление… Стволы были расположены классически, в горизонтальной плоскости. На ствольной коробке — аж три клейма, говорящих об испытаниях как дымным, так и бездымным порохом. К цевью привинчена серебряная пластина, на которой было выгравировано: «Fur Kurt von Heinrich mit Liebe. Den 1. September, 1940»[1].

С боеприпасами проблем не возникло: патроны обнаружились там, где и должны были быть, — в комнате отца. Одна из коробок датировалась позапрошлым годом (что в очередной раз доказывало — братик, плюнув на родовое проклятье, потихоньку пользовал отцовские вещи). Патроны, хоть и современные, были снаряжены дымным порохом: все-таки ружье довоенного изготовления. Зачем рисковать? Ещё лишишься при выстреле пальцев…

Он вошел в спальню дочки.

Долго смотрел, как ребенок спит. Восемь лет человечку, каково ей будет выдержать испытание?.. Он переломил ружье и загнал в стволы по патрону. Еще смотрел некоторое время… и перешел в другую комнату — к себе.

Жена по-прежнему дрыхла. Смешно она спала — зажав одеяло между ног и выставив напоказ голую задницу. Молодая красивая женщина, моложе супруга почти на десять лет… он заставил себя отвести взгляд. Похоть, пусть и мысленная, не делала чести Избранному.

Выглянул в окно.

И тут же увидел… тут же напрягся, заиграл желваками. Бесовская тварь рыскала по грядкам возле парника!

Он тихонько открыл раму. Взвел оба курка. Выстрелил — раз! Сизовато-белое облако вырвалось из ружья; ложа зло толкнула охотника в плечо. Дробовой снаряд сломал твари заднюю ногу — она заверещала, попыталась убежать, споткнулась, упала набок… Два! Вторым выстрелом ей разнесло живот. Она полизала раненое место, потом, высоко задрав хвост, уткнулась носом в землю и поползла ко входу в парник…

Жена вскочила, со сна ничего не понимая.

Примчалась встрепанная дочь.

Нескольких секунд хватило, чтобы ужас появился в глазах обеих… А дочь, похоже, больше всего испугалась вовсе не ружья и не выстрелов. Просто она впервые видела папу голым. Собственно, она вообще впервые видела голого мужчину — не в кино, не на картинке, а живьем. Так близко, что дотронуться можно…

…На выстрелы никто из соседей не отреагировал. Возможно, после ночного грохота попросту не обратили внимания. Или никого вокруг не осталось?

Никого из живых.

Соседи — они ведь не были Избранными…

…Сидели на балюстраде, на полу у стены. Возле зеркала. Возле Входа. Женщина молча плакала, девочка сосредоточенно причесывалась. Ангел объяснил Избранному, что тот должен делать, и что вообще происходит; теперь он объяснял это жене и дочери. Зеркало — на самом деле Вход, который откроется ближайшей ночью. Надо дождаться. Вокруг дома — чужой враждебный мир. Он, Избранный, защитит их. На нем — колоссальная ответственность. А ночью, когда Вход откроется, они уйдут…

Куда? В Рай.

— Алексей… Лёшенька… Тебе плохо? — спросила жена.

— Мне никогда не было так хорошо.

— Папа, я не хочу в рай, — сказала дочка.

— Тебе понравится, деточка, вот увидишь.

— Мы договаривались с Риткой в кино сходить. На Гарри По-о-оттера… — девочка прерывисто всхлипнула.

— Ничего, ничего. Нет больше ни кино, ни Гарри Поттера.

— Как это?

— Вокруг одни мертвецы.

— Почему?

— Потому что мир умер.

Жена ничего больше не говорила. На лице ее застыл смертельный ужас. Из глаз всё текли и текли слезы.

— Папа, я в туалет хочу…

Алексей кивнул. Поднял обеих и повел вниз — с ружьем наготове. Он был готов ко всему. Дождался, когда женщина с девочкой справят естественные надобности и отконвоировал их обратно. Сам он терпел, не имел права покинуть пост.

Вдруг сообразил:

— Раздевайтесь.

— Ч…чего? — вскинулась жена.

— Ночнушки снимайте, чего.

Глаза у нее полезли на лоб.

— Лешка, дурак! — заверещала она. — Что ж ты делаешь? Дочку хоть не трогай!

Он закричал в ответ:

— Никто вас не тронет, дура! В Рай приходят голыми, открытыми, распахнутыми настежь! Рай защищает тех, кто отбросил всю эту мирскую хрень!

— Ты вчера пил свои таблетки?

— Пил я их, пил! Семь лет, как их пью! И что? Приблизили они меня хоть на шаг к Истине?

— Они лечили тебя… — потерянно, безнадежно сказала жена.

— Они убивали меня. Неужели ты не понимаешь, что случилось чудо? Что все мои страдания — не зря! НЕ ЗРЯ!!!

Алексей двумя движениями разорвал на женщине ночную рубашку.

Дочка разделась сама, дрожа.

— Трусики снимать?

— Обязательно.

— Папа, мне холодно.

— Потерпи, до вечера не околеешь.

Вдруг он спохватился: участок! Пространство вокруг дома абсолютно беззащитно. А там, где появилась одна тварь, непременно появится вторая… Нужно было совершить обход территории.

Вновь Алексей поднял свою семью, заставил спуститься вниз. Поразмыслил секунду-другую, завел домочадцев в кладовку и закрыл дверь снаружи.

В кладовке не было окон.

— Сидите тихо, проверю и вернусь.

— Кушать хочу… — жалобно отозвалась девочка.

Он забрал из гостиной все ключи. Взял из комнаты отца штык-нож. Вышел на крыльцо, запер дом… очень ему не хотелось покидать эти надежные, проверенные стены, но… Избранный не принадлежал себе.

Нырнул в открывшийся ему мир — как в бездну…

И ничего плохого не случилось. Он обогнул автомобиль (старенький «фольксваген» стоял перед домом; водила машину жена) и пошел, крадучись, по двору. Заряженное ружье в одной руке, штык-нож — в другой.

Пригревало взошедшее солнце. Воздух щекотал обнаженное тело.

— Охотимся? — весело крикнул кто-то. — Ворон бьем?

Сосед. Высовывался из окна своего дома. Его участок примыкал слева (если смотреть от дороги). Алексей поморщился и не ответил.

— Что, Лексеич, нудистский сезон открываем? — продолжал неугомонный мужик. — Круто! Я — за! А жинка твоя чего прячется? Пусть тоже не стесняется, я щас свою кликну! Позагораем, солнышко проводим…

Не человек там засел, а тварь бесовская. Алексей выстрелил в сторону чужого окна. До цели — метров тридцать пять — сорок; дробовой сноп разнес стекло вдребезги. Крупная дробь! Сосед исчез, грянули отчаянные вопли. Заголосила баба. Тут же в стену дома — изнутри, — жена Алексея начала колотить чем-то увесистым; стало слышно, как она кричит:

— Помогите! Кто-нибудь! Муж спятил!

В ярости Алексей рванулся назад, к крыльцу. Остановился, передумав, и направился к парнику. Это был парник с помидорами (огуречный располагался дальше) — именно сюда уползла подыхать утренняя тварь. Нужно было проверить, как там и что.

Он вошел, держа ружье наизготовку…

Никого и ничего. Уползла куда-то, бестия. На кустах вызревали сочные плоды — зеленые, бурые, красные. Все цветки жена уже пообрывала. Алексей машинально сорвал спелую помидорину, откусил и бросил. После чего начал кромсать ножом полиэтиленовую пленку — в куски, в лохмотья, — чтоб никто больше не мог спрятаться в этом предательском укрытии. Безопасность — прежде всего. Слишком близко стоял парник от дома — опасно близко… Когда от сооружения остался лишь алюминиевый каркас, Избранный решил, что достаточно.

То же самое он проделал с парником для огурцов.

Жена все надрывалась, дочка ей вторила. «Спасите, помогите…» Тьфу! Дуры бабы, прости Господи.

Алексей обошел дом по периметру, внимательным взглядом изучая окрестности, и только затем вернулся.

Он выволок жену из кладовки и рявкнул:

— Хватит.

— Лешенька!.. — простонала она. — Опомнись!.. Лешенька!..

Он двинул ей прикладом в лицо. Несильно, просто чтобы успокоилась. Она заткнулась на полувдохе — словно выключателем щелкнули. Она скорчилась на полу, под его ногами…

Сквозь окна веранды было видно, как дорогу пересекает сосед напротив. Мужчина остановился возле ворот и зычно крикнул:

— Эй, братан, расслабься! Если тя кто обидел — скажи! А шмалять — эт’ зря, менты поналетят! — замолчал, вслушиваясь, и продолжил: — Эй, дуй к нам! Водочка есть, кролика распишем…

Тщательно прицелившись, Алексей ударил из двустволки — сквозь стекло…

Часть 1. Хроника психоза.

Понедельник, вечер: АНТИДЕПРЕССАНТЫ НА ДЕСЕРТ.

Александр готовил мясо.

Он был из тех мужчин, которые любят мясо, — не просто кушать, а именно готовить; вероятно, готовить даже больше, чем кушать. Со вкусом и смаком он превращал здоровенный кусок свинины во множество мелких. С каждым ударом тесака — звериный огонек вспыхивал на секунду в его глазах, а верхняя губа оттопыривалась, уродуя красивый рот.

Вяло покуривая, Марина наблюдала за процессом. В первый раз, когда Александр надумал угостить ее мясом собственного приготовления… кажется, это был шашлык на берегу Вуоксы… она даже залюбовалась. Было, было. Внезапное превращение воспитанного ухоженного кота в кровожадного зверя, любящего покромсать чью-нибудь плоть, помнится, впечатлило ее настолько, что их неформальные отношения затянулись на неделю… потом на месяц… еще на месяц… да так и вошли в привычку.

Забавно, подумала Марина. Вот так встречаешься с человеком, иногда спишь с ним, — год за годом, — и не знаешь, что за дрянь прячется у него в башке. Дрянь, которая при благоприятном стечении жизненных обстоятельств показывает свой нрав лишь ненадолго и в совершенно безопасной форме — вот как сейчас, на кухне, за разделочной доской. Дрянь, которая обожает, чтобы в руках был острый клинок, а жертва — в полной твоей власти…

— …Значит, смотри, муля такая, — говорил Александр. — В Кащенке, в спецотделении, за семью засовами отдыхает один, хм… веселый парень. Из гимназии учитель — педофил, серийный маньяк… и кровь еще пил…

— Не много для одного? — включилась Марина в разговор.

— Нормально, полный набор… Значит, тебя в психушке уже ждут… и уже любят… и расскажут, и покажут…

Александр жизнерадостно гоготнул. Тоже был веселым парнем. Любил посмеяться — над своими же шутками… Он обрисовывал Марине задачу, на короткие мгновения поворачивая голову и ослепляя ее улыбками профессионального артиста. Два сантиметра между рядами зубов.

— Тебе нужно интервью с вампиром, — улыбнулась Марина ему в ответ.

— Люди должны знать правду.

— Ты режь, режь… Кстати, твой учитель случайно мясом не баловался?

— Каким?

— Ну, не свининой же, не говядиной…

— А-а!.. Кромсаем человека на отбивные в палец толщиной, солим, поджариваем с ложкой масла, луковицей и кореньями…

Он опять засмеялся. Никто его не поддержал.

— Насчет людоедства — не знаю, надо в материалах дела поглядеть, — сказал тогда он.

— У тебя есть материалы дела?

— А то.

— Где взял?

— Не бойся, не липа. Ты ж меня знаешь.

— Отлично. Бумаги на бочку. Только не забудь руки вымыть.

Александр замялся.

— Видишь ли, малыш… Я хочу, чтобы ты сначала поговорила с нашим героем — и только потом…

— Что — потом?

— Узнала настоящие подробности.

— Но ты сам-то смотрел материалы?

— Честно говоря, пролистал. От фоток чуть не блеванул…

Помолчали. Александр принялся отбивать нарезанные кусочки мяса. Он работал молотком ожесточенно и сосредоточенно. Несчастной свинье, убитой и расчлененной, все не давали покоя.

— Как ты смог договориться с психушкой? — спросила Марина.

— Так не я договаривался. Есть люди… и есть большие люди… но, в общем, ты правильно сечешь, пробить тебе свиданку было нелегко. Связи, Маруся, связи. Хотя, предупреждаю заранее, могут быть трудности. Держи там ушко востро.

Этак туманно и кокетливо — связи… У шефа они были. За годы совместной работы Марина могла в этом убедиться.

— Значит, не дашь бумаги?

— Все бумаги — в редакции.

— Здесь дурно пахнет, — объявила гостья, вставая с крутящегося табурета.

— Губки надула, — усмехнулся хозяин дома.

Она затушила сигарету о разрезанный помидор — воткнула окурок прямо в сочную мякоть («Что ж ты делаешь, с-су…дарыня!»). Отошла от стойки бара… На кухне не было нормального стола (за исключением рабочего, предназначенного для стряпни) — только барная стойка. Холостяцкий вариант. Вообще, хорошая была кухня — прямо картинка из IKEA. Керамическая электроплита, вытяжка, посудомоечная машина…

Марина перешла в холл, ступила на ковер, сбросив тапки, упала в низкое кресло и положила ноги на журнальный столик. Вся квартира была хороша, чего уж там. Сотня квадратных метров в сталинской высотке — с видом на Московский проспект. Высокие потолки, большие комнаты…

Завидный жених.

Марина звала его Александром. «Сашка» или «Шурик» не катили даже в мыслях. Не потому, что этот мужчина был ее начальником, и не потому, что при помощи его связей она сделала себе имя… «Саша» — это уже близость. Тогда как «Александр» — дистанция.

Плевать ей было на своего любовника, вот в чем главная проблема. А найти человека, на которого было бы не плевать, Марина не могла себе позволить. Не было у нее права на такой риск, как близость, — после смерти Вадика это стало окончательно ясно. Пропали оно все пропадом…

Вдруг аппетитно запахло: ага, хозяин начал обжаривать куски мяса, чтобы вскоре сложить их на стеклянный лоток, залить красным вином, добавить специи и поставить в духовку… Для кого старается? Хочет побаловать прекрасную даму — или красуется перед самим собой? Ответ был Марине безразличен… как и блюдо, которое для нее творили… как и сам повар…

Впрочем, приготовление мяса странным образом гармонировало с разговорами про учителя-маньяка. Была в этом внутренняя логика. Некий знак.

Она подцепила ногой свою сумочку, подтянула ее и нашарила упаковку «Ладиомила». Вытряхнула на ладонь одну драже, нетерпеливо закинула в рот. Проглотила без воды. За этим занятием ее и застал Александр.

— Все ширяешься? — скривился он.

— Это мои проблемы.

— Твои, твои… Только, по-моему, лучшее средство от хандры — не антидепрессанты, коими ты себя глушишь, а нормальный здоровый трах. Ты как… останешься?

— Только на ужин.

— А… потом?

— А потом — домой.

Александр прошелся по холлу, напевая: «Домо-ооой! Там так сладко бьется сердце северных гор… Домо-ооой! Снова остается бесконечный простор за спиной…[2]». Включил гигантский плоский телевизор, висящий на стене, смотрел несколько секунд, как «Спартак» забивает гол в ворота «Челси», и бодро спросил:

— Ну, что мы решаем?

— Насчет чего?

— Насчет интервью.

— Заманчиво, — соврала Марина. — Обожаю изобретать велосипед. Особенно с такими обставами и секретами.

— Я знал, что ты клюнешь, специально для тебя приберег тему… И нет тут никаких обстав, малыш. Важно, чтоб у тебя предубеждения не было.

— Обещаю, не будет.

— Ну, ладно, смотри… Изобретать ничего не надо, там леденящих душу деталей — выше крыши. Этот самый мужик работал в очень приличной гимназии и собрал из детей какую-то… как это… «Секцию духовного развития личности», примерно так. Дети его вроде бы слушали, коллегам нравилось… А потом глядят, чего он там наразвивал — мама не горюй! Бредили у него эти школьники — то ли Страшным Судом, то ли Вечным Возвращением, то ли «точкой сборки»… Всякие тантры-мантры… В итоге за два года — два суицида на непонятной почве, и тэ-дэ, и тэ-пэ.

— Что за гимназия?

— Вторая.

— Приличное заведение. Элита, блин.

— Подожди, это еще только начало… Оказалось, он еще параллельно женщинам головы отрезал… в свободное от педагогической работы время… И ученицу свою, красавицу, умницу — насмерть затрахал. Так менты утверждают… ну, сама разберешься, что и как на самом деле…

Блюдо поспело. Легкий салатик уже был на столе. Шампанское, сок, виноград. Александр принес лоток и снял крышку — роскошным жестом фокусника.

— Даме — лучшие куски.

— Что празднуем? — осведомилась она.

— Начало этой недели. Хочешь — начало осени.

— Ну, пусть. Праздник общей беды…

Выстрелило шампанское.

— Нет, пить мне нельзя, ты же знаешь. Я от своих «колес» и так через час поплыву.

— Сегодня точно не останешься?

— А смысл?

— Ох, Маруся… Когда ты наконец поймешь, что твой Вадим давно умер, а мы с тобой — живы? И нет твоей вины ни в первом, ни во втором.

— Что я в вас особенно ценю, босс, так это чуткость и такт.

— Нет, ты не уходи от ответа. Ты, вообще, видишь разницу между мертвым и живым?

— Боюсь, что нет, — сказала Марина. — А что, есть разница?

Она сказала это на полном серьезе.

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

…Вот и Сенная.

Площадь, на которой когда-то стоял умопомрачительной красоты храм, снесенный потом безбожниками. С тех пор здесь остались только торговцы. Ларьки, павильоны, закусочные и распивочные испокон веков оскверняли это святое место. И люди… люди ли? Стада и стаи двуногих существ, которых язык не повернется назвать людьми! Бездушные твари, пустые оболочки, не имеющие права жить!..

«Боже, мои ли это мысли?» — пугается человек, хватаясь руками за голову… нет, не хватаясь. Руки ему не подчиняются. В руках — всегдашний портфель, внутри которого нынче лежат совсем не те предметы, к которым он привык. Самодельный нож в деревянных ножнах. Ножовка по металлу — в кожаном чехле. Латексные перчатки. Две связки отмычек. Моток проволоки, черный рабочий халат, тряпка… «Зачем мне все это?» — удивляется человек.

Небо над Сенной — темно-красное с черными кляксами облаков. Кровь мучеников растеклась по Небу.

Ноги несут его в подворотню, что на углу Садовой и Гороховой. Здесь, во дворе-колодце, в одном из подъездов обретается продавщица, торгующая в подвальчике возле гимназии. Возле ЕГО гимназии. Пиво, джин-тоник, сигареты. Основные ее клиенты — подростки. Дети со стеклянными глазами, уверенные, что жестяная банка с разбавленным этиленом — есть пропуск во взрослую жизнь. День за днем она сосет их души… она плохо умрет, ведьма.

На звонок так никто и не отзывается. Одна из отмычек легко справляется с замком. Надев перчатки, человек входит в чужую квартиру — и дальше остается только ждать.

Ждать… чего ждать?

Человек ужасается.

«Это не я!!!» — кричит он. Крик натыкается на одну преграду, на другую — и гаснет, растеряв силу. Картинка с искаженной цветовой гаммой теряет четкость. Сенная площадь, темно-красная подворотня, зеленая кровь на полу чужой квартиры… ничего этого нет.

…Человек в палате один.

Палата больше похожа на железный ящик: без окон, с клепаными стенами. Койка привинчена к полу. Стены стремительно разлетаются, помещение распухает, занимает собою весь мир, и человек вдруг догадывается, что никакой это не ящик, а это… это консервная банка, вздувшаяся от человеческих испражнений! Внутри — червяк, засоленный в собственном поту… И вдруг он догадывается, что подобные озарения посещали его вчера, и позавчера, и много раз до того…

Выхода не существует.

Консервная банка надежно запаяна.

Но что это такое — «вчера», «позавчера»? Нет ответа.

Мне плохо, думает человек. Кто мне поможет?

Нет ответа.

Жив я или не жив?

Нет ответа.

Как же меня зовут… звали… — тщетно пытается вспомнить он…

Входят существа в белом. Демоны. Когда они являются — это значит, что если было плохо, то станет хуже. Хотя, разве может быть хуже? Оказывается, может. Два демона привязывают человека к койке и держат его; третий что-то с ним делает.

В голове — горячо. Огонь. Кругом раскаленная жесть. Консервная банка крутится, ускоряясь…

Наверное, таков Ад. Жестяной Ад. Но почему демоны в Аду — в белом?

Нет грешнику ответа.

Жесть остывает, превращаясь в сверкающую сталь…

Понедельник, вечер. ДОРОГАМИ ЛУНЫ.

Остроклювый серебристый «Лексус» пронзал центр города, как игла в руке вышивальщицы, — замысловатыми зигзагами, оставляя на улицах невидимый узор… Александр вез Марину домой. Очень галантный кавалер: другой бы на его месте вызвал такси и тем ограничился.

Дама смолила одну сигарету за другой, испытывая особенное удовольствие от сознания, что ее сердечный друг не курит. В принципе не курит. Правильный потому что.

За окнами мелькали исторические виды. Движение было не очень плотным, основной поток машин схлынул.

— Что за чертовщина… — сказала Марина. — Смотри, Луна за нами поворачивает. Ты на том перекрестке свернул, и она — за нами… вот, вот, опять! Смотри!

— Не отвлекай от дороги, — ровным голосом отозвался Александр. — Впилимся.

— Черт, да правда же! На Марата сворачивали — Луна была слева… сейчас свернули, и опять она слева!

— Ну, ты и обдолбанная, — констатировал он.

— Я не обдолбанная, я мудрая… как змея… а Луна, к твоему сведению, всегда ходит за человеком с подвижной психикой! И если кто-то это замечает, стало быть, оно для чего-то надо. Это знак.

— Есть женщины, которые видят знаки даже там, где их нет.

— И есть зануды, которые видят только дорожные знаки.

— Зато ни одного не пропустят. По-моему, для пассажира это главное. А твоя психотропная «дурь», Маруся, и вправду делает из тебя… эту, как ее… змею. Всё хандришь?

— Почему, у меня а-атличное настроение, — возразила Марина. — Ну да, бывают иногда перепады настроения. Как у нормального Близнеца… знак Зодиака такой… надо же, и тут знак… просто мы, Близнецы, энергичные люди, у которых в течение дня меняется настроение, вот так.

— Маниакально-депрессивный психоз? — невинно подсказал Александр.

— Все знаки Воздуха подвержены маниакально-депрессивному психозу. В силу своей эмоциональности. А также все «двойные» знаки. Чем и опасны — в одном человеке живут два. Представляешь — две сущности в одном теле! Вот я — то энергичная и соблазняющая, то испуганная жизнью и неуверенная…

— То шизанутая, как сейчас… — он деланно засмеялся. — А про меня что скажешь?

Она искоса посмотрела на Александра, выпустив дым тонкой струйкой вверх. Похоже, тот спрашивал всерьез. Господина Главного вдруг заинтересовало, что о нем думает его подружка и коллега? Забавно… Вернее, спросил-то он якобы о знаке Зодиака, но суть не меняется… Ответить? Почему бы и нет?

— Ты — типичный Телец. Тельцы, как правило, крупные. Поверхностные. Тяжелых мук совести у них практически не бывает. Есть цель, и они к ней идут. Как правило, всегда с деньгами, и вообще, единственное, что они действительно знают — как сделать деньги…

— Это были положительные качества, — сказал Александр. — Другие есть?

— Само собой. Тельцы приятны в компании, потому что не обременены эмоциями. Спокойны. Неспешны. Создают впечатление респектабельности, надежности. Правда, интуицией их Бог обделил…

Сигнал мобильника прервал интересный рассказ. Ожил аппарат, лежавший на торпеде. Александр взял трубку.

— Алло… А, приветствую… Еду… Да, со мной, а что?..

Некоторое время он молча слушал, ритмично постукивая по рулю свободной рукой, потом вновь заговорил:

— Хорошо, я ей передам. Постараюсь. Ну, добро.

Он резко сдал к тротуару и остановил «Лексус». Повернулся к Марине.

— Почему у тебя мобильник отключен?

Голос у него изменился: отрывистым стал и громким, — рабочим.

— Потому. Не хотела, чтоб в праздник дергали.

— Какой праздник, бля?! Они тебя разыскивают — и дома, и в редакции… Это из Главка звонили. Неважно, кто. Один чудик в Орехово взял в заложники свою семью, заперся в доме и палит по всему, что движется. Разговаривать согласен только с тобой, причем, не по телефону.

— Ёпст! — выдала Марина от души.

— Вот именно. Из штаба просят, чтобы ты срочно приехала. Я пообещал тебя уговорить, но, честно говоря, я категорически против.

Марина скомкала едва начатую пачку — вместе с сигаретами, — сунула ее между сиденьями и глубокомысленно изрекла:

— Что воля, что неволя — все одно… Менты, как всегда, ищут крайнего.

— Короче, не поедем, — с облегчением понял Александр.

— Наоборот. Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. Не помню, кто это сказал… Чего стоим, рули на шоссе, мон шер.

Понедельник, поздний вечер. ПЕРЕД ВРАТАМИ РАЯ.

Дом в оазисе света был словно кукольный, ненастоящий. Тьма наваливалась на него — сверху, с боков. Плотная черная масса, пожравшая соседние участки, деревья и дорогу, казалось, только и ждет момент, чтобы проглотить еще и этот аппетитный островок…

Свет ограничивался пространством вокруг дома: горел над банькой, над сараем, над выложенными плиткой дорожками. Хозяин неспроста включил наружные лампы: он видел всё, прячась при этом за черными окнами. Некоторые стекла, впрочем, были в окнах выбиты — в них трепетали то ли занавески, то ли простыни.

Лишить дом электричества опасались: в абсолютной тьме у хозяина могли сдать нервы, могло случиться непоправимое.

Прожектора стояли наготове, но, слава Богу, были пока выключены. Их зажигают в одном-единственном случае — когда начинается штурм. Горящий прожектор — это кровь и смерть…

Не было видно неба.

…Марина с Александром прошли мимо эфэсбешной бронемашины, мимо «скорой», мимо омоновского автобуса, мимо спецмашины для закидывания гранат.

Безликие силуэты людей различались с трудом. В основном это были фигуры в камуфляже — не только по эту, но и по ту сторону соседских заборов (на грядках, на клумбах, в кустах смородины и малины). По всему видать, плотное было кольцо. Конец настал здешним огородам.

Бойцы из оцепления переговаривались:

— …Прямо как в анекдоте. Она спрашивает: почему у тебя помидоры такие крупные и сочные, как арбузы? Он ей: а я всегда в парник голым вхожу, ну, помидоры и краснеют от стыда… Через неделю снова встречаются. Он: ну как, попробовала? Она: попробовать-то попробовала. Помидорам хоть бы что, зато огурцы поперли!

— Да, в тему…

Вялые смешки.

Анекдот был старым, Марина его уже слышала. Но почему «в тему»? При чем здесь парники и помидоры?

— Вы куда? — дернулся омоновец.

Пришельцы остановились.

— Туда, — показала Марина пальцем.

— Нас ждут, — добавил Александр.

— Место прессы — возле автобуса.

— Эта дама — условие вашего террориста. Вам докУменты показать?

Боец мгновенно «врубился». Торопливо проговорил в рацию:

— Товарищ полковник, это шестой. Здесь переговорщица прибыла.

— Так пропусти, п’твоюмать!.. шестой, — пришел гнусавый ответ.

Александр двинулся вперед. Марина задержалась на чуть-чуть.

— Как ты узнал, что мы журналисты? — тихонько спросила она парня.

— Так это… — он смутился. — По наглости…

Несколько мужчин в камуфляже шагали гостям навстречу, похожие друг на друга, как фишки в казино.

— Полковник Лебедев, — представился один (главнокомандующий, надо полагать).

— Начальник районного управления? — уточнила Марина.

— Начальник убойного отдела.

— Из самого Главка, что ли?

— Из Главка.

— Черт, я о вас слышала, вы супер.

— Нормальный. Начальник Приозерского района — вот он… (Полковник хлопнул по спине одного из своих спутников.) Это — господин прокурор… а товарищ капитан — представитель ФСБ… К делу. В целом вы ситуацию знаете…

— Ничего я не знаю, — возмутилась она. — Я почти спала. Заставили проснуться, можно сказать, протрезветь…

— Протрезветь — никогда не вредно, — усмехнулся полковник. — Я думал, вас уже сориентировали. Значит, расклад такой. После полудня поступили сигналы — кто-то в поселке загулял, стреляет, куда ни попадя. Дежурный наряд подъехал не сразу, вы сами видели, сколько сюда добираться. Одновременно приехала и «скорая» — по вызову на огнестрелы. И тут выяснилось, что это не простая стрельба. Трое раненых, один — тяжелый. Милицейский УАЗ сдуру встал возле ворот. Господин Львовский увидел такое дело и сразу открыл пальбу…

— Львовский?

— Вы его знаете? — быстро спросил полковник. — Алексей Львовский, тридцать восемь лет.

— Львовский, Львовский… — она покатала во рту фамилию. — Что-то такое знакомое… сейчас, подождите…

— Постарайтесь, пожалуйста. Это важно.

— Окончательно протрезвеет — вспомнит, — пробормотал Александр.

Полковник Лебедев посмотрел на него — как ударил.

— Да не мешай ты, — сказала Марина в сердцах. — Тьфу, заскок… Ладно, проехали.

Полковник вновь глянул на Александра. Искра ненависти горела в его глазах, не потухая.

— Мы прибыли только часам к пяти. На попытки вступить в контакт клиент отвечал стихийным огнём. Наш переговорщик, как бы это выразиться…

— Обделался, — помогла Марина.

— Этакая вы резкая. Короче, у нас пат. Клиент держит на мушке всю свою семью и вдобавок неконтактен. Стреляет крупной дробью, надо думать, из охотничьего ружья… з-зараза. УАЗ таки изувечил. Есть ли в доме еще оружие, неизвестно. В двадцать один с минутами он наконец начал выдвигать требования, причем, единственное и главное из них — вы, Марина. Откуда он все-таки вас знает?

— Может, статьи мои читал. У меня, знаете ли, репутация.

— Да уж, ваша репутация кое у кого поперек горла стоит… — собеседник мельком усмехнулся. — Вообще, началось все с того, что с утреца он застрелил из окна второго этажа бродячую собаку. Ее труп вытащили из канавы, куда она уползла… Ну что, начинаем работу? Боюсь я этой тишины…

— Не гоните лошадей, — сказала Марина спокойно. — «Альфу» заказывали? Штурм планируете? Я видела штуковину, которая гранаты закидывает.

— От «Альфы» — три снайпера. Всё. А штурм… он же своих баб кончит, и весь штурм.

— План дома есть?

— Зачем это вам? Вы что, внутрь собираетесь?

— Мне нужны сведения личного характера, предположения о его мотивах. Человек, знаете, не слетает с резьбы внезапно…

— Он доцент, — подал голос эфэсбешник. — В Политехе. Состав семьи — жена и дочь восьми лет. На учете у психиатра не состоит. Жена на десять лет моложе.

— Что-нибудь необычное за эти выходные случалось? Соседей опрашивали?

Офицеры переглянулись. Как-то разом все вдруг зашевелились…

— Мне кажется, уважаемая Марина, вы вторгаетесь в сферу не вашей компетенции, — мягко заметил полковник Лебедев.

— А мне кажется, уважаемые, я еще не решила, достойны ли вы моей помощи.

Несколько мгновений «главнокомандующий» сверлил ее тяжелым взглядом. Она выдержала, даже мило ему улыбнулась. Он сдался, махнул рукой.

— Бога ради, просветите товарища. Нет тут никаких тайн.

Начальник районного управления выступил из-за его спины:

— Вчера вечером, точнее, ночью золотая молодежь устроила фейерверк. Во-он на том участке. Говорят, шикарное было представление, в стиле «новых русских». И еще электричество вырубалось, аккурат в то же время. Какие-то внеплановые работы на подстанции.

— Вы думаете, это как-то связано…

— Кто его знает, что там с чем в башках у психов связано, — сказал эфэсбешник. — У одних что-то выключается, а из-за этого в других мозгах что-то включается… жизнь — сложная штука.

Александр фыркнул:

— Закон сохранения выключателя. Впервые сформулирован капитаном ФСБ Лукиным[3].

Офицер обиделся.

— Моя фамилия Серов. Се-ров!

— Отставить! — полковник Лебедев уже чуть не подпрыгивал от нетерпения. — Марина, вы готовы? (Она молча кивнула.) Наберите мне… этого, — он протянул, не глядя, руку. Возникшая из тьмы фигура вложила туда мобильник. Полковник поднес трубку к уху — и тут же отдал Марине.

— Алексей, я здесь, — произнесла она. — Что я могу для вас сделать?.. — и после секундной паузы — …хорошо, я иду к вам.

— Ты с ума сошла!!! — взвился Александр.

— Это точно…

Идти в дом Марину не просили, но и не отговаривали. Все всё понимали: риск был нешуточный.

Рисковал один, но ответственность лежала на другом. Полковник Лебедев пожевал губы, посмотрел зачем-то в небо (что он там увидел?) и сказал «Ну, лады. Готовьте ее…».

Александра вывели за пределы периметра — по настоятельному требованию Марины.

Готовили ее в спешке. Заставили снять блузку и надеть броник. Микрофон спрятали в лифчике. У кого-то нашлась летняя курточка — под ее размеры…

На крыльцо она восходила медленно, как старая, заезженная заботами бабка. Ноги отказывали, суставы застревали. Неожиданно захотелось жить — очень острое чувство. Но… не отступать же было? Она шла с поднятыми — на всякий случай — руками. Вспотевшие ладони повернуты к дому…

Дверь приоткрылась.

— Ну что вы, что вы, — зашептал некто, стремительно втягивая Марину внутрь. — Зачем — руки? Опустите же! Опустите! Вы — единственный человек, которому я всецело доверяю. Единственный живой человек…

Голос был знаком ей. Определенно.

После насыщенного светом дворика ничего не было видно, оставалось лишь ждать, когда глаза привыкнут.

— Напомните, если не трудно, где мы встречались? — сказала Марина, чтобы хоть что-то сказать. — Ваш голос мне знаком… и фамилия…

— Понимаю, столько лет прошло. Сейчас я покажу вам… только не пугайтесь…

На мгновение вспыхнул фонарик, выхватив из мрака лицо говорившего.

Ее зазнобило. Разумеется, Марина знала этого человека! Герой одной из ее статей — семилетней давности… ну да, Алексей Львовский, тогда еще — ассистент в Политехе… по версии следствия, убивший своих родителей… как можно было забыть эту фамилию? Она тогда раскопала правду, преподаватель был невиновен… однако вовсе не вернувшиеся воспоминания стали причиной озноба.

Хозяин дома вдруг напомнил Марине совершенно другого человека. Того студента с факультета философии, который… (нет, нельзя об этом!!! только не сейчас!..) который стал ее Третьим…

Наваждение.

Семь лет назад, когда Марина брала у Львовского интервью, никакого сходства она не заметила. Львовский был моложе… другие манеры, другое, в конце концов, освещение… да и студент, собственно, тогда еще жил и здравствовал…

— Здесь небезопасно, — сказал Алексей. — Я уведу вас из прихожей. Вот моя рука, нащупали?

Его ладонь была сухой и горячей. Жар? Болезнь? Или это у Марины руки заледенели от страха и… как ни странно — от возбуждения?

Она не могла в себе разобраться.

— Зачем вы пришли? — послышался женский голос. — Он нас всех убьет… И вас тоже…

Абсолютное безразличие было в этих словах.

— Не слушайте её, никого я не убью.

Свет со двора, оказывается, проникал в дом — сквозь незакрытые части окон, сквозь прорехи в занавесках. Марина уже многое различала, если не в деталях, то в целом. Картина складывалась. Все окна, какие попадались им на пути, были завешены разномастными тряпками. Импровизированная светомаскировка… Они начали подниматься на второй этаж.

— Осторожно, ступеньки, — подсказал проводник.

— Спасибо, я вижу.

Она видела. Наверху было некое подобие лестничной площадки, нависающей над первым этажом. Довольно большой площадки, причем, с ограждением. На полу, опираясь голыми спинами о стойки ограждения, сидели двое: женщина и ребенок… девочка. Их руки, просунутые сквозь балясины, были скручены то ли веревками, то ли толстой проволокой…

Пленницы.

— Мои, — с нежностью сказал мужчина, осветив их фонариком.

Они были обнажены — обе. Левая половина лица у женщины была вспухшей и сизоватой — жуткий кровоподтек…

И сам Алексей был обнажен. Голый он был — если попросту, — ну совершенно голый! Если не считать патронташа на поясе. В руке — двустволка.

Полная шиза…

Во что я вляпалась, подумала Марина, испытывая противоестественный азарт.

— Вам не холодно?.. так…

— Вы же чувствуете, что нет. И это еще одно доказательство, что я прав. Я ПРАВ!!! — внезапно крикнул он — в глубоком восторге. — Знаете, Марина… Вам ведь тоже надо раздеться, — с виноватой ноткой, но вполне твердо закончил Алексей.

— Зачем? — просто спросила она.

— Чтобы стать неуязвимой. Как я, как мои близкие, — так же просто объяснил он.

Она принялась неуверенно освобождаться от всего лишнего. Куртка, туфли — для начала… В темноте не сложно раздеваться, особенно, если ошибочно полагаешь, что тебя не видят.

— Что они на вас напялили, — брезгливо сказал Алексей, спихивая бронежилет вниз.

Маечка, юбка…

— Лифчик тоже… простите… и трусики…

Последнее усилие — и одежда жалкой кучкой лежит под ногами. Где-то там остался ментовской микрофончик…

Мужчина смотрел на нее. Он видел ее. Но взгляд его был — не мужской, нет, даже не взгляд художника, лишенный сексуальной составляющей. Она и вправду чувствовала. Особенный взгляд, каким смотрят невинные дети… или ангелы… бесполые существа, для которых все естественное — прекрасно…

— Как вы чисты.

— Каждый день моюсь.

— Я же не об этом.

— Что вы от меня хотите, Алексей?

— Убить… — равнодушно сообщила привязанная к перилам женщина. — Вопрос, кого раньше…

— Простите ее, она пока не поверила мне. А вы… вы были единственной, кто семь лет назад — после ТОГО ДНЯ… поняли меня и поверили мне. Вы написали правду. Поэтому я не мог вас не позвать… потому что я ваш вечный должник. Вы столько лет писали о несчастных людях, которые жили зря. Я подарю вам право написать о человеке, который жил не зря. Вы живая … вы запомните правду… И я живой, поэтому они нацелили на меня свои стрелы. Мертвые истребляют живых. Меня, вас…

— Да нет, никто вас не планирует уничтожать! — не выдержала Марина. — Я даю все гарантии…

— Не надо со мной спорить, надо меня слушать!!!

Она вздрогнула, больно прикусив язык. Алексей помолчал, собираясь с новыми силами.

— Сегодня ночью случится чудо, — вновь заговорил он. — Я расскажу вам…

И он рассказал всё, что ему поведали ангелы.

…Прапорщик Муртазалиев, снайпер из спецподразделения ФСБ «Альфа», лежал в чердачном помещении. Никто ему не мешал, ни люди, ни прочая живность. Дачников внизу не было: хозяина еще днем увезли в больницу (объект его подранил), и жена уехала с раненым.

Сквозь низкое оконце хорошо просматривалась восточная стена соседнего дома. Два этажа, крутой скат крыши. Деревьев, мешающих обзору, нет. Возле дома — разрушенные парники (объект начудил). Лампы прицел не слепят… ну разве что на крыльце — яркая, сволочь.

— Голубь-два, доложите обстановку, — пискнуло в ухе.

— Объекты с моей стороны, на втором этаже, — ответил прапорщик, не отрываясь от прицела. — Перемещаются из комнаты в комнату. Распознать, кто из них кто, нет возможности, инфракрасный фон одинаковый по интенсивности.

— Заставил ее раздеться, извращенец… Без фильтра пробовал его поймать?

— Мелькает иногда, товарищ полковник. Он в спальне окно на две трети занавесил, сверху щель. Только он все время ходит, как заведенный.

— Если зафиксируешь — тут же, слышишь, в сей же миг «шептуна» давай!

— Без приказа, товарищ полковник…

— Это приказ!

— А что… что он с ней… это… агрессивно себя ведет?

— Пока в свою веру обращает.

— Тогда почему…

— У тебя, голубь, что, мозги через уши поперли?

— Виноват… Без приказа непосредственного начальника… из моего ведомства…

— Я подтверждаю приказ, — вмешался голос капитана Серова. — Мурзик, этот парень себя не контролирует. Тебе бы послушать его бред, ты бы с голыми руками туда пошел. Он, понимаешь, собрал группу для переправки на тот свет. Сам — вроде инструктора. Может сорваться в любой момент. И если кроме жены с ребенком он захватит с собой еще и журналистку… в общем, всем фуражки на жопы натянут. Тебе тоже. Есть вопросы?

— Какие вопросы… — вздохнул Муртазалиев, непроизвольно поглаживая холодный бок своей СВД-С.

…— Значит, вот он какой — Вход, — сказала Марина, разглядывая «Павловское зеркало». — А вы уверены, что вам явились именно ангелы? Я всегда думала, что ночь — это время созданий Тьмы.

— По-вашему, ангелы по ночам не ходят? Тогда все светлые люди должны были бы обязательно днем умирать.

— Вас же не забирать приходили.

— Наверное, утром было бы поздно… тем более, днем. Вы же сами видите. Вход вот-вот откроется. Скорей бы…

— Вы правда предлагаете мне идти с вами?

— Все вместе — Надя, Ларинька… и вы. Я же для того вас и позвал, вы не поняли? Не ради же переговоров об условиях моей капитуляции. Я так вам обязан, Марина, если б вы знали…

— Вы только не обижайтесь, Алексей… Могу я отказаться?

— Конечно. Но я все-таки попрошу вас остаться и посмотреть, как все это будет. Я уверен, вы передумаете.

— Ну хорошо. А потом?

— Потом вы вернетесь и расскажете людям правду.

— Из Рая? Вернусь?

— Сие от вас зависит. Вы напишите обо мне, обо всех нас, которые жили НЕ ЗРЯ… и потому стали Избранными… нельзя молчать, Марина. А еще вы расскажете о моем брате…

— О брате?

…— Огонь! — шипел полковник Лебедев в переговорник. — Голубь-два! Огонь! Приказываю! На поражение!

— Я его не вижу! — шипел в ответ прапор Муртазалиев, лихорадочно шаря прицелом по окнам. — Не вижу!

— Бей по силуэту!

— Нет силуэтов!

— Голубь-один, Голубь-три! У вас?

— Пусто…

— Тоже пусто…

— Они опять на лестнице!

— П’твоюмать… Общая готовность! Штурм — по моему сигналу!

Полковник Лебедев не находил себе места. Он ведь слышал все, что говорится внутри…

— Пройдем в комнату, — предложил Алексей. — То, что я должен вам открыть, не терпит суеты.

Они вошли в супружескую спальню.

— Присаживайтесь.

Оглядевшись, гостья села на разобранную кровать. Больше садиться было не на что. Хозяин остался стоять.

В окно светила Луна. Полоса света, проникшего сквозь горизонтальную прореху в затемнении, вырезала в комнате молочно-белый сектор. («Луна? Она же в гостиной была… кажется…» — мельком удивилась гостья.)

— У вас есть брат? — спросила Марина с любопытством.

— Старший, — лицо Алексея словно зажглось изнутри. — О нем и речь. Это такой человек, я вам доложу, такой… знаете, я давно собирался порадовать его одной новостью, да все не решался… — пригнувшись, он метнулся к прикроватной тумбочке, достал нечто белое и плоское, протянул вещь Марине, распрямился, блаженно улыбаясь…

(Конверт! — успела догадаться она.)

…и угодил верхней своею частью точно в лунную мережку.

Что-то жуткое случилось с его головой.

Взорвалась скула. Выплеснулся черный гейзер — ошметки плоти в черных брызгах… и тут же, мгновенно — гулкий хлопок за окном… черная клякса расползается на белой стене… в затылок стреляли, сволочи, отстраненно подумала Марина… и тут же — слепящий свет залил весь дом.

Это включились прожекторы.

Алексей постоял секунду-другую, потом мягко осел на пол.

Вероятно, он считал, что если в доме темно, то снайпер снаружи ничего не увидит. Наивный. Доцент, одним словом.

Стараясь ни на кого не наступить и ни во что не вляпаться, Марина рванула на балюстраду. Одежда ее лежала, где была брошена. Надеть белье и спрятать конверт на своем теле она успела прежде, чем в дом ворвались.

— Ну вот, вы добились своего? — осведомилась эта дура, привязанная к ограждению.

К кому она обращалась — к бойцам или к Марине?

Плевать…

Дочь Алексея, как выяснилось, привязана была скверно. Папа то ли пожалел ее, то ли лопухнулся. Девочка освободила руки, поднялась, доковыляла до зеркала и принялась тыкаться в него, словно мотылек в горящее окно. Она громко хныкала:

— Хочу в Рай! К папе!

— Ларинька! — бесновалась мать, не в силах освободиться.

Одевалась Марина, как во сне. Кажется, справилась сама… или ей все-таки помогли?

Она видела, как Лариньку оттаскивали от дьявольского зеркала, как помогали госпоже Львовской…

Потом она слышала сверху голоса — Александра и кого-то еще (почему сверху???), — про то, что это временный психологический шок, ступорозное состояние, которое быстро пройдет…

Какой же это шок, думала она. Это — Рок…

Конверт, переданный ей Алексеем Львовским, Марина никому не отдала и не рассказала о его существовании.

Капитан ФСБ Серов отвел снайпера Муртазалиева в сторону.

— Добрая работа, — сказал капитан. — Жди поощрения.

Муртазалиев вопросительно посмотрел, никак не отреагировав.

— Слушай внимательно. Ты выстрелил, когда Львовский вскинул оружие и направил его на переговорщицу, — продолжил капитан. — Понял?

— Приказ был: нейтрализовать преступника при первой возможности, — уклончиво ответил прапорщик. — Прокурор это слышал.

— Прокурор этого не слышал. А наш Орел как с цепи сорвался. Когда этот шизик успел ему дорогу перебежать? Главное, сначала все тихо-мирно было…

«Орлом» называли полковника Лебедева. От большого уважения, надо полагать.

— Я не понимаю, Степаныч, — с горечью констатировал Муртазалиев. — Ихний Орел — и мы… Из разных контор… из разных ведомств…

— Ведомства разные, а город один, Мурзик. Так что ты скажешь, когда тебя спросят, как было дело?

— Объект прицелился в заложницу. Я его снял. Другого выхода не было.

Капитан потрепал прапорщика за загривок и пошел к прокурору.

Орлам летать, а нам в дерьме ползать, подумал снайпер… впрочем, нет, — ни о чем таком он не подумал. Инструментам не положено думать, не для того созданы.

Понедельник-вторник, ночь. ИСТЕРИКА.

Долго молчали. Шоссе послушно стелилось под колеса.

— Понимаешь, он был похож на Третьего! — вдруг сказала Марина. — И потому погиб!

Голос ее звенел, как натянутая струна. Как перетянутая струна: вот-вот лопнет.

— Какого «третьего»? — участливо поинтересовался Александр.

— Какого, какого! Кого я любила!

Ее трясло.

— Ты что, всех нас сосчитала? Вот это подходец. А я, позволь спросить, какой по счету?

— Ты?! — оскорбительно засмеялась Марина. — Причем здесь, вообще, ты?!— Она заплакала.

Это была истерика.

— Смотри, вот он я — твой мужчина, — рассудительно заговорил Александр. — По крайней мере, был им, этого ты не сможешь отрицать… и со мной — полный порядок.

— Ты не понимаешь! Я думала, после Вадима — всё, конец! Пять раз снаряд в одну воронку не падает! И — опять, опять, опять!

— Я знаю, ты меня не любишь… — медленно произнес Александр, глядя прямо перед собой.

— Может, потому ты до сих пор и жив, дурак! Я же проклятая! Беги от меня, выброси меня из машины!.. — она принялась беспорядочно хвататься за дверные ручки.

Александр ненадолго отвлекся от управления, повернулся к своей пассажирке и влепил ей по щеке — левой рукой наотмашь.

Марина окаменела.

— Чего дерешься?

— Лечебная процедура.

Истерика и вправду прекратилась. Хотя, зачем (за что?) мужчина ударил женщину на самом деле — это осталось за кадром.

Не часто Александру приходилось слышать, что его не любят. Да еще и не скрывают этого.

— Между вами что-то было? — поинтересовался он. — Я про психа с дробовиком.

— Удачный момент для вопроса.

— Ты всю дорогу молчишь или разговариваешь сама с собой…. Может сейчас и время объясниться?

— Ну да, когда твой соперник кайфует под простыней в труповозе.

Он тяжко вздохнул:

— Змея ты.

— Жаль, яд весь высох…

Серебристый «Лексус» въезжал в ночной город.

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

…Стакан с кровью стоит на телевизоре. Оказалось, здесь больше не на что ставить посуду. Кровь густая, ярко-зеленая, коктейль из венозной и артериальной…

«Зеленая? — удивляется человек. — Почему? Да потому что… потому что…» Он забыл, почему. Знал когда-то, но забыл.

Человек с тоской смотрит на стакан. Пить кровь ему не хочется. Не то слово — он боится этой части ритуала.

Однако, ведьма ждет. Ведьма надежно закатана в ковер, устилавший ранее пол, и лежит она в центре комнаты. С одного края ковра торчат голые ноги, с другого — голова. Злодейка попросту спелената — невозможно вырваться. Облик ее обманчив: молодая женщина, еще не рожавшая. Выражаясь современным языком — девушка. Собственно, таких и вправду до пенсии кличут «девушками», — в силу их рода занятий. Она работает…работала продавщицей в лавчонке под названием «Скупка». В той самой лавчонке, где, помимо прочего, торговали подержанными дисками и кассетами… в той самой, где человек познал Откровение.

Ее родители должны прийти только к вечеру. Времени хватит.

Миловидное, открытое, чистое лицо… о, как обманчива красота! Длинные ухоженные волосы беспорядочно раскинулись по полу. В глазах — безумный страх, безумная надежда, и просто — безумие… О, как она рвалась поначалу! Извивалась, кричала, корчилась под ногами воина, однако время ее кончилось…

Воина или палача? — вдруг сомневается человек.

Кто я?

Нет ответа…

Телевизор включен; работает также видеоплеер, показывая, как люди совокупляются — с животными подробностями. На экране меняются партнеры, меняются интерьеры, но суть неизменна. Диск, который сейчас крутится, куплен в этой ее «Скупке». Казалось бы, обычная порнуха… Ведьма продавала подобную пакость любому, кто спросит. В том числе детям, учившимся неподалеку. Гимназия располагается в каких-то ста метрах от лавчонки — ЕГО гимназия! Его дети…

«Девушка» лежит на боку, лицом к телевизору. Человек специально ее так повернул, чтобы видела в свои последние минуты, за какие грехи умирает.

Она уже перестала кричать — все равно никто не слышит. Уже не пытается заговорить с (воином? палачом?), ни о чем не умоляет и не спрашивает, ничего не обещает. И правильно. Любое сказанное в ответ слово разрушило бы ритуал.

Ритуал освобождения…

Человек принимает в руку стакан. Кровь взята из запястья пленницы. Запястье — удобное место; одно эфирное движение ножом, и — кран открыт. Хочешь — рот подставляй, хочешь — посуду. Приятно сознавать, что в эту самую минуту из гадины толчками выходит жизнь — там, внутри ковра, — что лежит она мокрая, истекая собственным светло-зеленым соком…

Неужели мне приятно, удивляется человек.

Он делает первый глоток. Вкус крови омерзителен. Металлический вкус, к которому трудно привыкнуть… сколько же там растворенного железа!..

Ненавижу железо.

Кровь — это накопитель души. Чтобы освободить души всех жертв, пожранных ведьмой, надо прежде всего лишить души ее саму, — хотя бы частички. Эта частичка как раз и живет в той жидкости, которую он выдавил из поганого тела в этот стакан…

Несколько глотков через силу. Граненое вместилище чужой души, опустев, выпадает из разжавшихся пальцев. Тошнота накатывает волнами, но — держать, держать, дыша ртом… упасть, уткнуться лбом в холодный паркет… Кажется, удержал.

Не опозорился.

Улыбаясь, он оглядывает комнату. Обои расписаны ярко-оранжевыми бабочками на фиолетовом фоне. Что за нелепые цвета?

Подходит к телу. Голова женщины зафиксирована веревкой. На конце — петля, накинутая на шею, другой конец намотан на ручку двери. Второй веревкой ноги привязаны к батарее. Обе — внатяг. Если пленница вздумает дергать головой — петля сожмется… Он проверяет, туго ли натянуты веревки.

Затем надевает фартук, найденный на кухне.

Вынимает из портфеля ножовку.

Закатывает рукава и садится на корточки возле женщины — так, чтобы ногами наступить ей на волосы. Она вновь начинает рваться, не обращая внимания на петлю, захлестывающую горло, выдирая волосы с корнями. Наверное, ей больно. Это хорошо. Он усаживается поплотнее, прижимает бунтующую голову к полу — рукой и коленом. По телевизору громко стонут сразу три потаскухи — этакое трио «а капелла», — что ж, сойдет за аккомпанемент.

Когда полотно ножовки впивается в нежную кожу, ведьма еще жива. Наверное, думает, что видит сон и скоро проснется. Когда из разорванной артерии вырывается изумрудный фонтан — она еще жива. Кровь попадает на брюки. Испачкался, морщится человек. Вот что значит — нет навыка. Пила идет поразительно легко, чуть застопорившись только на шейных позвонках. К этому моменту продавщица уже перестала трепыхаться — он не заметил за работой, когда это случилось…

Детские души вырываются из обезглавленного тела, как пузырьки углекислого газа из открытой бутылки. Невидимые и невесомые, они улетают в лучший из миров. Ради этого великого момента и было все затеяно.

Вы свободны, мальчики и девочки, шепчет человек. Я пришел дать вам волю…

…Он просыпается. Если спать — это пытка, то просыпаться — мучительная казнь.

Вокруг по-прежнему щедро покрашенное, припудренное грязью железо. Много раз он проверял стены: под краской вовсе не штукатурка и не кирпич… Или я ошибаюсь? — неожиданно думает человек. Нет сил проверить снова.

Что-то не так.

Запах. Появилась нормальная человеческая вонь: застарелая моча, рвота, какая-то химия. От металлического вкуса во рту тянет рвать… тягостные спазмы… нет, нечем… это новый Круг… я иду по ступеням Ада…

Может ли так быть, чтобы жестяной дом остался в прежнем Круге?

Горит мертвенный синий свет: они называют его «дежурным». Тишина, от которой лопается голова. Выхода, как всегда, не существует. Оставь надежду, всяк сюда входящий…

Медикаментозная аберрация памяти, вдруг вспоминает человек. В сочетании с редчайшим психосенсорным расстройством. Вот как это называется! Вот откуда искаженные цвета… плюс искаженные эмоции, томительное ощущение сделанности…

«Просто ваш разум отторгает реальность, не желает согласиться с собственной жизнью», — доброжелательно объясняет ему Тот, Который…

…Тот, Который…

Тот, Который помог вспомнить…

Не хочу вспоминать! — вскакивает человек с жестяного ложа. — Проткните в моей банке дырку! Выдавите мою память наружу! Или вы будете утверждать, что у вас нет консервного ножа?! Может, вы еще скажете, что консервный нож — это вымысел?!

Вечность спустя появляются демоны в белом, однако приносят они отнюдь не консервный нож…

Вторник, позднее утро. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПСИХУШКУ.

В каждом уважающем себя городе есть своя «кащенка». В крупном — всенепременно. Почему-то самым суровым, самым жутким из психиатрических лечебниц и интернатов дают это имя. Мог ли порядочнейший и образованнейший человек Петр Петрович Кащенко (который, кстати, будучи ложно обвиненным, уже в двадцать лет познал все прелести тюрьмы) предположить, что на многие десятилетия его фамилия станет символом несвободы и страданий? Что его фамилией станут пугать детей и взрослых? В бреду не представил бы!

Всю жизнь спасать людей от бреда, чтобы после смерти оказаться главным его хранителем… какая злая ирония.

Примерно такие мысли витали в голове Марины, когда она ехала от Гатчины в маршрутном такси. Двенадцать километров по Киевскому шоссе — до Никольского. Кащенко располагалась в Области; организованная еще в незапамятные времена и дожившая до наших дней, эта клиника была изначально вынесена за пределы города. Возможно, не без умысла. Подальше от глаз надзирающего начальства.

Бог весть, что там было в начале прошлого века, но сейчас про эту больницу разные ходили слухи. Здесь подозрительно много умирало — пациентов, разумеется (не персонала же, что им сделается). Кладбище, вынесенное за пределы охраняемой территории, разрослось настолько, что по площади давно превосходило больничный городок. Поскольку психические болезни вроде как не смертельны, ясно, что люди, скорее всего, гибли от сопутствующих болезней, от скверного ухода или отсутствия такового… впрочем, легко вообразить и другие причины повышенной смертности: злоупотребления со стороны персонала, эксперименты над больными без их осознанного согласия, даже голод. Известна история, как хозчасть продала налево недельный запас куриных окорочков, а направо — грузовик молочных продуктов… Покопаться бы во всем этом, вяло думала Марина. Да только кому это интересно? Быт и скука. Из разряда того, что все и так знают. Ни денег не получишь, ни славы. Все равно, что в очередной раз продажных ментов на чистую воду выводить — пачкаться зря…

До главного входа она дошла пешком. Лечебный комплекс (классический образчик русского модерна) был гармонично вписан в исторический парк. Погода стояла удивительная, и вместо того, чтобы хоронить себя в этих симпатичных на первый взгляд строениях, ей хотелось прогуляться по парку, полюбоваться на памятники архитектуры, на ту же старинную усадьбу…

Вохровец на вахте попросил подождать и позвонил по местному. Ждать пришлось недолго. Вышла пышнотелая холеная дама, которая представилась начмедом и повелела неотступно следовать за ней.

Коридор, подъем, коридор… Некоторое время ничто не наводило на мысль, что ты попал во чрево монстра. Больница, как больница: выщербленные кафельные стены, гулкие звуки, раздолбанные каталки. Увы, это ощущение длилось очень и очень недолго. До первой же нормальной лестницы. (Нормальная — значит, с мягкой сеткой в лестничном пролете: чтоб никто не мог разбиться, вздумай он немножко полетать.) До первых же окон, которые все до единого тоже были нормальные — с решетками.

Провожатая достала «психоручку» — специальный трехгранный ключ, наподобие тех, что открывают и закрывают двери в поездах.

Любая дверь здесь оказалась под ключом. На любой этаж, в любой коридор, в любое помещение. Дверные ручки отсутствовали, как понятие. Начмед не выпускала ключ из руки, проворачивая с равнодушием робота трехгранные штыри в бесконечных замках.

К обычным больничным запахам отчетливо примешивался другой, очень хорошо Марине знакомый. Будучи криминальным репортером, ей частенько приходилось бывать в тюрьмах и следственных изоляторах. Здесь пахло тюрьмой. Большим количеством скученных немытых тел. Это неистребимый запах — появившись однажды, никуда уже не денется.

Честно говоря, ей было не по себе.

Шли молча. Больничный комплекс оказался громадным: корпуса, корпуса, корпуса… Что не удивительно: здесь было развернуто более двадцати всевозможных отделений: общепсихиатрические, геронтопсихиатрические, психотуберкулезные, даже реабилитационные. Плюс экспертное, плюс специальное наблюдательное… А куда мы, собственно, шагаем, начала беспокоиться Марина. Не может быть, чтобы директорский кабинет, как и весь административный этаж (или корпус?) так хорошо спрятали от посетителей. Вскоре ответ был получен. Провожатая, в очередной раз скрежетнув ключом, вскрыла «Женское лечебно-трудовое психиатрическое отделение».

— Подождите меня, я быстро.

На сестринском посту сидела врач и что-то писала. Увидев вошедшую начальницу, она встала:

— Ну, что?

— Абасов мечет икру, — тихо ответила начмед. — Требует, чтобы не позднее завтрего мы пригнали ему скотину.

— А с людоедом что?

— С людоедом, говорит, замнем…

— А Главный?

— Его сейчас в больнице нету. И вообще, что Главный? Ты нашего Главного не знаешь?

— Ну да, ушел в себя и не вернулся…

Марина пугливо вступила на отделение. Обе женщины в белом покосились на нее.

— Это со мной, — сказала начмед. — Пойдем, Валек, есть еще темы…

Ушли.

По коридору бродили призраки — исключительно женского пола, — одетые, кто в чем. Аборигенки. Одна из них остановилась возле опустевшего поста и печально произнесла — то ли в воздух, то ли обращаясь к гостье:

— Сегодня рабов на плантации не послали. Потому что людоед откусил не то ухо. Не то ухо, которое можно.

Марина внутренне содрогнулась, но все-таки спросила:

— Тяжело на плантациях?

— На плантациях хорошо-о, — мечтательно сказала больная. — Солнышко. Травка. Только крыжовник колется. Абасов строгий, но разрешает один огурчик съесть и горошек в карман насовать.

Дверь с табличкой «Бытовая» приоткрылась, оттуда осторожно высунулось бритоголовое существо, метнуло взгляд вслед удалившимся врачихам и выскользнуло наружу.

Это тоже оказалась женщина. Чрезвычайно колоритный типаж: здоровенная, квадратная, в обтягивающей драной майке и трениках. Полновесный бабец. На больших пальцах обеих рук вытатуированы синие перстни: один — с крестом в шестиугольнике, второй — с ромбом и непонятными меандрами. И на плече была наколка — восходящее солнце (синее, естественно). На бритой голове — шрам от трепанации.

— Ты первоходка? — спросила она.

Марина не ответила. Что тут ответишь, если ни «да», ни «нет» не подходят.

«Синяя» вдруг заговорщически подмигнула ей, ухватила за рукав джемпера и потащила за собой — прочь из отделения. Начмед, растяпа, бросила вход открытым.

— А можно? — глупо спросила Марина.

— Что не разрешено, то запрещено. Не бзди, я сохранная…

Пациентка завела ее за угол и прошипела:

— Курево есть? — ее трясло от нетерпения. Изо рта у нее несло чем-то ужасным.

Марина достала пачку сигарет, вытряхнула пару. Бабец сунула в рот сразу обе, щелкнула зажигалкой, мощно затянулась, на несколько секунд придержала дым в легких — и выдохнула с наслажденным мычанием:

— Ху-у-у…

— Что тут у вас за людоед завелся? — начала Марина разговор.

— Прямо так нежно протирает сладкий дым… У меня прям — по телу зуд пошел… — Она оскалилась и почесалась под мышками, не выпуская сигаретины из зубов. — Людоедом интересуешься?

— Да так… услышала случайно.

— Хорош беса гнать! «Случа-айно», как же… Погоняло такое у вертухая нашего — Людоед… У-у-у… — простонала она, затягиваясь. — А здесь-то — только «Приму» дают. С нее — хошь, не хошь — закоблишься[4]…

— Возьми еще, — протянула Марина пачку.

Аборигенка попыталась вытащить сразу несколько штук. Толстые, как сосиски, пальцы тщетно рвали целлофан и бумагу.

— Разнесло ветки… — прокомментировала она с гордостью. — Слышь, залетная, скажу я тебе про этого вертуха, хлеб с ним не ломала. Днями это было — на той ферме, куда наших вкалывать возят. Пока все охранники булки грели[5], он подловил одну вольняшку в курятнике, только хотел ей дурака загнать, так она ка-ак втерла ему промеж ласт! А он ее… б… за ухо — зубами! Кровищи… вальтанулся[6] покруче нашего… у-у-уххорошо… — она снова курнула, как бы ненароком взяв пачку с сигаретами из чужих рук и по-хозяйски засунув ее к себе в треники.

— Не, все не бери, — попросила Марина. — Оставь мне несколько.

По лицу бабца загуляла нехорошая ухмылка.

— Тебе-то за загородкой — новые даст… Поршень твой!..

Марина отрицательно покачала головой, натянуто улыбнувшись. Пациентка вдруг вытащила обе горящие сигареты изо рта и вставила их между пальцев правой руки, изобразив «козу»:

— А как Козя-Бозя ходит… Как зыбаря шурует…

Марина отскочила к стене.

— Стой спокойно! Отойди от меня!

Собеседница грозно надвинулась. Глаза у нее горели нездоровым азартом.

— Ссышь? Соска ментовская… А как нас с тобой — на одну хату!? А как шнифты[7] тебе прижгу?

— Стой спокойно! — вскрикнула Марина. — Стой, где стоишь!

Она неумело заслонилась. Нет! — думала она. Не может быть! Не в психушке, не здесь… Свет померк, остались только два красных уголька — то ли огоньки сигарет, то ли глаза полоумной бабищи… и что-то произошло, громыхнул чей-то ленивый басок: «Э, алё!» — и нет больше врага, корчится у противоположной стены коридора.

Санитар.

Спаситель. Крепко держит эту психопатку — одной лапой за нос, другой — за ухо…

— Чего чудишь?

— Не трогай ухо, дядька! — паниковала та, даже не пытаясь освободиться. — Ухо оставь! Не надо… Людоедик… ну, пожалуйста… только не меня, не надо…

Людоед?!

— Взяла у вас чего? — спросил санитар у Марины.

Женщины на секунду встретились взглядами.

— Не-не. Все нормально. Мы поняли друг друга.

— …еще и нежная… — с бессильной злостью бормотала пациентка, — сука…

Санитар отпустил ее.

— Подбери, — показал он вниз, на раздавленные сигареты. — И марш на отделение.

Через шесть секунд «синей» не стало. В коридоре остались двое. Марина молчала, терзаемая безотчетным страхом. Санитар (Людоед или все-таки нет?) был с виду совершенно нормальным — не слишком-то и крупным, не впечатляющим, если честно. Он сально подмигнул гостье, подбивая клинья под неожиданное знакомство, и явно собрался родить незамысловатый комплимент… но тут из-за угла вылетела начмед.

— Вот вы где?

Маленькое приключение закончилось.

Парни скучали на лестничной площадке возле психиатрического отделения №5. Они могли выходить за пределы поста, и даже имели право выйти на улицу — по согласованию с врачом, — поскольку, во-первых, попали сюда добровольно, и во-вторых, пока не числились больными. Их было четверо, и всем им как раз надо было доказать, что они самые что ни на есть больные.

Парни пытались откосить от армии.

Первый старательно мочился под себя. Второй героически не спал неделями. Третий выдавал себя за гомосексуалиста. Что касается четвертого… язык не поворачивается назвать вслух его гипотетический недуг.

Они покуривали и говорили за жизнь, когда мимо спускались две женщины. Стройненькая, в джинсах и свитерке, была незнакома. Зато другая… другую они знали и боялись. Большая была тетка — и в смысле габаритов, и в смысле власти. Вочеловеченная Администрация.

— Нельзя здесь дымить, — бросила медицинская начальница на ходу. — В наблюдательную палату захотели?

— Всё, уже не дымим…

— Да и не курим мы, а так, ветры пускаем…

Парни проводили взглядами покачивающиеся ягодицы. Собственно, покачивались только те, которые были плотно заджинсованы. Те, что под белым халатом, скорее колыхались, — на них не смотрели.

Явление столь редкого здесь изящества форм вдохновило приятелей сменить тему.

— Спортсменка… — вздохнул один.

— Не, шалава-шалавой… Упакованная только…

— Врачихой идет устраиваться…

— Хорошо бы — к нам, я б её трахнул, — подытожил тот, который числился гомосексуалистом.

На этом их вдохновение иссякло…

…Опять тянулись коридоры, лестницы и лифты.

— Похоже, главный врач меня не очень ждет? — съязвила Марина.

Накипело у нее.

— Ну почему? Федор Сергеевич попросил меня вас встретить. Он пока отсутствует, а у меня много дел. Надеюсь, вы не в обиде.

— У вас что-то произошло? ЧП какое-то?

— Ну почему? Всё в обычном режиме, ничего чрезвычайного.

Не считая чьего-то откушенного уха, подумала Марина.

Они вошли в коридор, интерьеры которого радикально отличались от всего, что было до сих пор. Хороший паркет, мягкие диваны, чистые стекла в окнах. Нормальные двери — без железа. Разве что на окнах обязательные решетки… Остановились перед табличкой: «Ф. С. Конов. Главный врач».

— Так что же с господином Коновым? — осведомилась гостья. — Есть смысл ждать?

— Он может быть в прокуратуре. Или в горздраве. Лично я склоняюсь к тому, что он уже в морге.

— В морге? В качестве кого? — неуклюже сострила Марина.

— Пока не знаем. Замену, во всяком случае, не прислали.

— Все-таки что-то случилось.

— А что с ним случится? — равнодушно сказала начальница медицинской части. — Работа у него собачья. Гоняют от стола к столу, а ты им руки лижи… — она пошла по коридору, оглянулась. — Дождитесь Главного, он хотел вас видеть… — она исчезла за углом.

— Как ему позвонить на мобильник? — запоздало крикнула гостья.

Поздно. Марина осталась одна.

Дверь кабинета была открыта. Внутри обнаружилась секретарша, которая знала о планах господина Конова Ф. С. не больше начмеда.

Что же делать?

Я сошла с ума, констатировала Марина. Медицинский факт. Только сумасшедшая согласилась бы на это задание. Так что здесь мне самое место…

С дальнего диванчика поднялся человек в заношенном спортивном костюме и подошел к ней. Худющий, лысоватый, невысокий, без определенного возраста. Вполне возможно, также и без определенного места жительства. Пациент, одним словом.

— Вечный, — сказал он с достоинством.

— Что — вечный? — напряглась Марина.

— Фамилия моя — Вечный. Паспорт не могу показать, он хранится в приемном отделении. Надеюсь, вы простите меня за то, что я представляю вам сам себя, но исходные данные таковы, что в текущий момент времени у нас нет возможности быть представленными друг другу по всем правилам.

Марина улыбнулась:

— Ноу проблем.

— No problem — no solution. Unfortunately that by no means puts the world system into balance[8]. Это утверждение, если угодно, частный случай второго начала термодинамики… А вас я знаю. Вы — журналист из «Комсомольской правды».

— Вы читаете нашу газету?

— А где еще прочитаешь правду о том, что мнимая часть бытия давно вытеснила вещественную? В ваших статьях, Марина… простите, не знаю отчества… есть математическая точность. Впрочем, выбор прессы у нас в библиотеке небольшой. Подписку на вашу «толстушку» спонсирует ваш же издатель.

А ведь этот чудик здесь не случайно ошивается, наконец сообразила гостья. Что бы это значило?

— О, меня в лицо знают? Я польщена. Жаль, не припомню, где мои фотки публиковались.

— Мое умозаключение основано на косвенных данных. Дело в том, что Федор Сергеич поручил мне опекать вас до его прихода и, в меру моих возможностей, развлекать… вы ведь Марина? — вдруг забеспокоился он.

— С вероятностью девяносто девять и девять десятых.

Человек с фамилией Вечный удовлетворенно покивал:

— Это высокая вероятность. Присядем? (Присели на диван.) Вам был нужен номер телефона Федор Сергеича? Пожалуйста, — он протянул сложенный вчетверо листочек с цифрами…

Через минуту ситуация определилась. «Подъезжаю к усадьбе, — откликнулась трубка. — Простите, что нарушил ваши планы, но сие не от меня зависело…» Прощу когда-нибудь, подумала Марина. Никуда не денусь. Чувство унижения — естественное чувство репортера, к которому привыкаешь, как к перхоти, и которое легко смывается презрением…

— Вам было велено меня развлекать, — обратилась она к странному пациенту. — Ну, так расскажите мне, что тут у вас стряслось. Если знаете, конечно.

Человек чуть не подпрыгнул от возмущения. Знает ли он? Да он все об этой больнице знает — что было, что есть и что будет! Он здесь уже двенадцать лет, из чего с очевидностью следует, что он и вправду в некотором роде Вечный! Он даже не «сохранный» и не «легкий», он давно уже не больной, и живет на реабилитации просто потому, что идти некуда! Здесь его дом! Раньше, бывало, на вахте доверяли стоять… или на воротах — машины пропускал… а сейчас не доверяют. Вохру понагнали. Испортился режим, ужесточился… Очень, очень интересно, похвалила Марина. А теперь — расскажите все-таки, кому и за что откусили ухо?.. Вечный охотно переключился (зашептал, пугливо зыркая глазками по сторонам). Оказалось, кое-кто из больничной администрации сдает кащенских арестантов в аренду одному барыге — картошечку покопать, морковочку, огурчики-ягодки пособирать. Утром увозят, вечером привозят. Санитары — в охране. Чтобы отличить психов от наемных работников, их вместо платков заставляют надевать на головы наволочки. И вот — какая-то дура из вольных захотела себе такой «платок» на сувенир. Поменялась с больной, взамен отдала свой, настоящий. А некий санитар отмороженный, его еще с прошлых случаев Людоедом прозвали, обознался, решил, что это больная. Ну, а то, что с больными можно делать все, что в голову взбредет — не нуждается в доказательствах…

Незатейливая мозаика сложилась в голове журналистки. Уродливая, конечно, история… но сто́ит ли она внимания публики и моих трудов, подумала Марина.

Она зевнула.

Хотелось курить.

— …Вот что значит — выходить за область допустимых значений своей функции, — подытожил рассказчик. И вдруг вскочил. — Федор Сергеич!

Солидный пожилой мужчина появился в коридоре. Тонкая кожаная куртка, легкая кепка, очки. В руке — большая папка на застежках (тоже из кожи).

Марина вздрогнула. Холодок ужаса пробежал по ее хребту, настолько этот человек был похож на…

Нет!

Опять глюки?!

Вторник, первая половина дня. РОМ И НЕМНОГО РАБОТЫ.

Редакция местного филиала «Комсомолки» размещалась в издательском комплексе «Иван Друкарь» и занимала там четверть этажа. Третьего, собственно, этажа. (Третий несравнимо престижнее, чем первый, но не столь крут, как седьмой, последний.).

Иван Друкарь — для тех, кто не в курсе, — это настоящее имя человека, более известного в России, как первопечатник 16-го века Иван Федоров. А казенное здание, названное в его честь, кого только не приютило на своих площадях! Бесчисленные редакции крупных и мелких периодических изданий, рекламные и пиар-агентства, несколько книжных издательств, а также фирмочки, занимавшиеся совсем уж подозрительными вещами. Здание кишело людьми, как муравейник. Работа кипела; творилось невидимое городу таинство, сравнимое по разрушительной мощи с деятельностью мэрии. На вахте стояла охрана, однако на окнах не было решеток. Возможно, зря: меньше бы дерьма в город попадало…

В кабинете шеф-редактора царили расслабленность и нега. Александр, хозяин кабинета, вольготно раскинулся на диване, одной рукой обнимая мягкую спинку, второй — не менее мягкую Викушу, юную звезду местечковой журналистики, переехавшую сюда из… ну, неважно. За столом шефа, расстегнувшись, где только позволяли приличия, отдыхал в кресле господин Мышелович, директор книжного издательства. Мышелович был соседом по этажу, по-приятельски забредшим сюда из другого крыла здания.

В приоткрытое окно вползало последнее тепло. Таяли последние относительно спокойные деньки перед осенней суетой.

— С завтрашнего дня обещали похолодание, — сообщила Викуша. — А ночью — заморозки.

Александр погладил ее за ушком.

— Не волнуйся, тебя есть кому согреть. Ночью.

— Не сомневаюсь…

Мужчины попивали белый ром «Bacardi», разбавляя его водой (разрешили себе отпустить вожжи — совсем на чуть-чуть!). Молодая звезда употребляла тоник. Она сидела, положив ноги на журнальный столик, и получала от этого кайф. Ибо юбочка у нее была чисто символическая — декоративный элемент одежды, никак не функциональный.

— Ну и? — спросил Александр у издателя. — Чем дело кончилось?

Тот медитировал на дамских трусиках (красного цвета), которые от него не скрывали, поэтому ответил не сразу… Трусики, к счастью, были на месте. А то могло и не быть, на работе всякое случается.

— Да чем кончилось? Позвонили и пригрозили. Из каждого издательства, из одного за другим. В один день, как сговорились…

Разговор шел о том, что Мышелович сумел уговорить трех популярных авторов — Головопустова, Лакуненко и Болтанина, — отдать в его серию новые повести. Между тем, упомянутые авторы давно и прочно числились за тремя крупнейшими московскими издательствами — каждый за своим. Они были в своем роде лицом этих издательств, визиткой. Ясное дело, незамеченной такая публикация остаться не могла.

— Чем пригрозили?

— Убить.

— Что, так прямо и сказали?

— А чего стесняться. Не прямо, конечно, но все же понятно… Звонили, кстати, мне на домашний, не сюда.

— За что убивать-то?

— Чтобы авторов не переманивал. Авторы прикормленные, а тут появляется шустрый веник… короче, сказали, если такое повторится — они меня предупредили…

Выпили еще. Ром уходил, как водка.

— Ну у вас и нравы, — искренне посочувствовал Александр. — Я думал, хоть в книжном бизнесе не как везде.

Мышелович деликатно отрыгнул.

— В книжном бизнесе не как везде. Везде через жопу, а у нас через… это… другие отверстия.

— В журналистике тоже, — мурлыкнула Викуша.

— Но-но, — сказал Александр.

Мышелович с трудом перевел взгляд на Викино лицо, посмотрел сквозь рюмку… потом посмотрел на фотографию Марины, стоявшую в рамочке на столе:

— Кстати, где твоя? Поссорились?

— Моя? — Александр тоже посмотрел на Вику. — Моя — в сумасшедшем доме.

— Соболезную… с виду была такая спокойная… может, ты слишком многого требуешь от сотрудниц?

— Лишь бы со степлером на меня не кидались.

— Да, степлер — опасная штука, им запросто искалечить можно…

Вошел Илья, заместитель шефа. Александр тут же встал, покашливая.

Илья оглядел компанию блестящими от возбуждения глазами и объявил:

— Санек, интересные новости!

— Ну-ка, ребятки… Всё, всё! Работа! — шеф сделал несколько энергичных жестов: выметайтесь, мол.

Покидая кабинет, Викуша оглянулась:

— Кстати, у меня есть отличный степлер. Могу подарить.

— …Это насчет вчерашней стрельбы в Орехове, — сказал Илья. — Наш друг из ГУВД шепнул, что тот тип, Львовский, хоть и не состоял на психиатрическом учете, принимал нейролептики.

«Друзьями» здесь называли информаторов, сливавших за умеренную плату помои из всевозможных ведомств.

Александр уже занял привычное место — в кресле за столом.

— Нейролептики? Это что, успокаивающее?

— Ну, ты и серый, командир!

— Ага, как шиншилловая шуба. Ты к делу давай.

— Это препараты, подавляющие бред, ими шизофрению лечат. Типа аминазина, галоперидола, слыхал? Только Львовский какое-то импортное средство принимал, в таблетках. Дома у него найдены запасы лекарств. И в карманах одежды, в которой он приехал на дачу — точно такие же упаковки, и даже в бардачке машины.

— Получатся, он давно с катушек съехал?

— Интересно другое, Санек. Дома-то у этого психа лекарства нормальные, правильные. Зато на даче — и в одежде, и в машине — таблеточки оказались хитрые. По виду те же, но вместо действующего вещества эксперты обнаружили обычный глюконат кальция.

— Подожди, подожди… — не сразу врубился Александр. — Что же это…

— А то, — с ликованием подытожил Илья, — что подменили лекарство! Несколько дней Львовский не принимал свои нейролептики и сам об этом не знал!

— Подменили? На хрена! И кто?!

— Ну, не знаю… Копать надо. Главное, теперь ясно, с чего вдруг он в штопор вошел.

— Ко-пать… — задумчиво повторил Александр. — Черные археологи… И что ты собираешься с этой инфой делать?

— Как что? — Илья изумился. — Марине подарю. Будет мне крупно должна.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем Марине дарить?

Илья откинулся на спинку стула.

— Ну ты даешь, командир! Кто готовит этот материал? У кого право первой ночи? Кто, в конце концов, был ТАМ?

— У кого право первой ночи, решаю я, — отчеканил Александр. — Маруся занята важной и крайне срочной статьей. Про того маньяка из второй гимназии. Если она пронюхает, что с психом из Орехово дело нечисто — переключится на него и положит на всё остальное.

— «Положит», — фыркнул Илья. — Любопытно бы посмотреть, что она положит… и куда… Я не понял, чего ты предлагаешь?

— Продолжай копать. Сам. Один.

— Она меня убьет.

— Я тебя награжу посмертно.

— Нет, кроме шуток. Ну не скажу я ей про таблетки… Она ж все равно — что-нибудь, да напишет! Такая фишка — журналист в роли переговорщика! Вывела цель на снайпера… И кем я после этого буду — со своими раскопками?

— Если ты ее не возбудишь, она ничего не напишет. Даю гарантию. Могу в письменном виде.

— Тебе, конечно, виднее… Не знаю… Как-то дурно это пахнет…

Александр расхохотался:

— Кто бы говорил, Илюша! Хотя, конечно, если ты такой моральный, просто подожди, пока она мне маньяка добьет. Я тебя прошу.

— Начальство просит… Это серьезно.

— Короче, договорились?

Илья вздохнул:

— Деньги не пахнут, сказал император Тит Флавий Веспасиан, вводя налог на отхожие места…

— Иди, иди! Хфилософ.

… Когда заместитель очистил кабинет от своего присутствия, шеф неподвижно сидел минуту-другую. Потом ожесточенно наполнил рюмку, пролив половину. Разбавлять не стал. Выпил — одним глотком.

— Глюконат… — с отвращением сказал он. — Глюки… Достали…

Посмотрел на фотографию Марины и добавил:

— У каждого — свой глюконат, дурища ты трахнутая…

Вторник, первая половина дня. ТРАНКВИЛИЗАТОР.

…В белом халате (идеально чистом!) главврач выглядел столь же солидно, что и в уличной одежде. При галстуке; под халатом — темная шелковая рубашка. Всё те же очки в металлической оправе. Он не заставил себя долго ждать, пока переодевался в своем кабинете (Марина оставалась в коридоре). Вышел — и произнес бархатным голосом гипнотизера:

— Терпение у вас редкостное, дорогой мой человек. Я бы на вашем месте давно повышибал все стекла. Или головы бы всем пооткусывал.

На секунду Марина остолбенела. Это шутка?

В глазах главврача стояла вселенская скорбь. Очень выразительные у него были глаза, очень цепляющие… Он сморгнул. Краешки губ его дрогнули.

— Не обращайте внимания… Мариночка. После морга непросто переключиться на общение с живыми. Все живые вокруг кажутся ненастоящими, экспонатами из анатомички. Казалось бы, столько лет врачую, должен бы привыкнуть…

— Федор Сергеич! — позвал пациент с фамилией Вечный. — Какие еще будут распоряжения?

— Ступай с миром. Спасибо, что сохранил для меня очаровательную гостью… Прошу за мной, — кивнул он Марине и пошел к лифтам.

Она пристроилась рядом и сказала:

— Меня тоже иногда одолевает чувство, что вокруг одни мертвецы.

— Чувство — это хорошо… Любое чувство — здоровое, даже если это боль, страх… или ненависть…

— Вы вправду были в морге? Я думала, ваша заместительница ляпнула первое, что в голову пришло, лишь бы от меня отвязаться.

— Простите… — обернулся к ней Федор Сергеевич. — Что вы сказали?

Они постояли, глядя друг на друга. Марина прервала неуклюжую паузу.

— Я говорю: вы что, были в морге?

— А кто из нас там не был… если не по эту, так по ту сторону жизни… вы не хотите сменить тему?

Он говорил медленно и тихо, как будто от каждого произнесенного вслух слова зависело нечто важное. И глаза… печаль уходила из его глаз, сменяясь пугающим лихорадочным блеском.

Что за странный мужик, подумала Марина. Похоже, здесь собрались только шизики — от пациентов до врачей. Пациенты, слава Богу, попадаются «сохранные»… а врачи?

Наваждение, сразившее Марину при появлении главврача, бесследно сгинуло — почти сразу же. Тогда, в первое мгновение, господин Конов поразительным образом напомнил ей того студента с филфака, который… (Нет! Не думать, не вспоминать!)… в точности, как это было со вчерашним бедолагой, подстреленным снайпером… чушь, конечно! Даже если снять с главврача очки и омолодить лет на десять… да и то — лишь обладая больной фантазией… очень больной…

— Я с удовольствием сменю тему, — сказала Марина не без иронии. — Например, можно поговорить о ЧП, которое, заметьте, случилось вне территории больницы, но к которому больница имеет прямое отношение.

Сели в грузовой лифт и поехали вниз. Федор Сергеевич привычным движением достал из кармана халата «психоручку», держа ее наготове.

— Вы о том, что санитары у нас — садисты и насильники? — спокойно откликнулся он. — Да, попадаются всякие. Того психопата, любителя полакомиться ушами, о подвигах которого вы, судя по вопросу, уже наслышаны, я в свое время перевел в «трудотерапию» из отделения геронтопсихиатрии. А там, было дело, он по вечерам уводил пожилых женщин в процедурную, доставал из штанов свое мужское хозяйство и заставлял делать себе генитальный массаж. А до геронтопсихиатрии он работал в простой психиатрии, где откусил нос одному пациенту — тот случайно задел его шваброй, когда мыл пол в коридоре. Мало того, что травма серьезная, так у несчастного состояние обострилось — появился бред, связанный с мотивами из повести Гоголя «Нос»… Теперь-то, после вчерашнего, этого санитара придется уволить… к сожалению. И зря вы на меня так смотрите… Мариночка… вы попробуйте найти других! Нормальный персонал бежит табунами — от такой зарплаты и такой работы. Был у нас еще случай… санитар из паталого-анатомического отделения изуродовал труп пожарным топориком — ему показалось, что умерший на него не так посмотрел… вот его пришлось уволить сразу… хотя, он все равно потом к нам же и попал — в качестве пациента…

Марина не следила за дорогой. Интерьеры этого заведения давили — и на психику, и на тело, — хотелось сжаться, стать маленькой, незаметной.

— …А я, знаете ли, даже рад, что младший медперсонал уходит, — говорил главврач. — Когда не останется ни одного санитара, ни одной нянечки, — они там зашевелятся, — он ткнул пальцем вверх. — Вот поднимут зарплату нянечкам, тогда придется и врачам больше платить. Не может же санитар получать больше зав. отделением?.. Но, я подозреваю, все эти подробности вам не слишком интересны. Вы ведь за другим сюда пришли… не так ли?

— К кому мы идем, Федор Сергеевич? — быстро спросила Марина.

— Вы ждете чего-то необычного?

— Ну, мне намекали…

— Уверяю вас, с клинической точки зрения — случай заурядный.

— Ничего себе, «заурядный»…

— Заурядный, заурядный. Паранойяльный синдром. Интерпретативный бред, он же бред толкования — великолепно систематизированный, тесно связанный по фабуле с содержанием сверхценного бреда. Политематический, с галлюцинозом…Видите ли, пациент вообразил, что гимназия, в которой он учительствовал, — это частица Рая, вокруг которой кружат демоны и ведьмы. Он взял на себя труд защищать свою территорию, убивая нечисть, и освобождать души детей, сожранные тварями. А сейчас он уверен, что проиграл битву и попал в Ад…

— Подождите, подождите, — перебила Марина психиатра. — Не далее, как вчера, я слышала что-то подобное от одного человека — про кусочек Рая, про ангелов… он взял в заложники свою семью, и его застрелили. Это что, действительно так обычно — убивать во имя Рая… или, там, Ада?

Собеседник некоторое время шагал молча, кивая каким-то своим мыслям. Наконец соизволил ответить:

— Ну да, ну да… убивать. Вы правы, это не вполне обычно… Религиозный бред, мой друг, встречается настолько часто, что церковь… все основные концессии… я думаю, давно должны ощущать тревогу. Что касается нашего частного случая, то диагноз серьезно отягощен. Пациент подвержен сумеречным состояниям — с аффектом страха и злобы. Вдобавок ко всему — у него гомицидомания, то есть болезненное влечение к убийству. Вот такой нюанс.

— А что же дети? Я слышала, он кружок вел…

— Не кружок, а психологические тренинги. Якобы тренинги. Всестороннее, понимаешь, развитие личности. Советы ученикам давал, как жить надо… проповедник… юродивый с окровавленной пилой в портфеле… собственно, мы пришли.

Главврач остановился возле двери с табличкой: «НАБЛЮДАТЕЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ» и позвонил в звонок.

На стене рядом хорошо была видна процарапанная надпись, которую тщетно пытались заштукатурить и закрасить:

«Оставь надежду всяк сюда входящий».

Жутковатого вида медсестра поливала цветочки в горшках; была она крутоплечая, широкая, под метр девяносто. Морда увесистая, как кирпич. За сестринским постом расположились два «шкафчика» в милицейской форме — эти азартно резались в нарды. (Любопытно, какого формата здесь санитары, мельком усмехнулась Марина.) Милиционеры, покосившись на главврача, нехотя встали.

— Лидуся, как обстановочка? — бросил тот на ходу.

— Пятый что-то беспокойный, — повернулась медсестра.

— Пятый? Это ваш, — сказал доктор Марине. — Где Валентина Степановна?

— На конференции, — сказала медсестра.

— Ладно, сами справимся. Вася и Кузя?

— В комнате отдыха.

— Кликни, пожалуйста…

Очень странно пахло; Марина непроизвольно поморщилась. Федор Сергеевич это заметил:

— Галоперидол. Специфический запах.

— Слишком уж специфический.

Они двигались по коридору — вдоль ряда дверей. Большинство дверей было обито железом. Если в обычных отделениях разворачивали всего лишь две-три так называемые наблюдательные палаты, то здесь, собственно, других и не было. Запертые в них душевнобольные не имели свободы даже в границах отделения.

— Я думала, у вас тут крики, вопли, — сказала Марина. — А у вас тишина.

— Конечно, тишина. Какой персонал будет это всё так терпеть…

Сзади нарастало мощное топанье — гостей догоняли два подозрительных субъекта (небритые, в несвежих халатах). Санитары, надо полагать. Вася и Кузя.

— Вон там изолятор, — показал Федор Сергеевич в торец коридора. — А это — палаты. В основном, двух или трехместные, но ваш персонаж, разумеется, в одиночке. Вот здесь…

Он подождал, пока санитары встанут рядом, потянулся к двери трехгранным ключом… и вдруг застыл.

Дверь ощутимо содрогнулась.

— ДА-А-А!!! Я ЗДЕСЬ!!! — пришел изнутри вопль, мало похожий на человеческий. — ЗДЕСЬ СМЕРТЬ! ОТКРОЙ И СДОХНИ!

Слышались гулкие металлические удары.

— Я — СМЕРТЬ! ОГНЯ ДАЙТЕ! УМЕРЕТЬ ДАЙТЕ, НЕНАВИЖУ ВАС, СВИНЕЙ!

— Судном по стене лупит, — озабочено переговаривались санитары.

— Какая сволочь судно оставила?

— Лишь бы опять «парашу» не опрокинул.

— Что, и «парашу» не вынесли?!

— НЕ-НА-ВИ-ЖУ-У-У-У!!!

Федор Сергеевич отступил назад, открыл дверь напротив и сделал приглашающий жест:

— Мариночка, подождите пока здесь. Пожалуйста. Это ненадолго…

— У-У-У!!!

Она послушно вошла. Дверь за нею закрылась. Она рванулась назад в испуге… открыто, слава Богу! Запирать ее не собирались… пока не собирались, усмехнулась она.

Помещение являло собой что-то вроде мини-ординаторской. Три стола, на одном компьютер. Шкафчик — створка приоткрыта: видна тарелка и кипятильник. Сейф. Распахнутое окно… Марина подошла к окну, оперлась руками о подоконник и посмотрела сквозь решетку. Второй этаж…

Была видна часть больничного двора. На длиннющей веревке, натянутой между несколькими ржавыми шестами, сохли гнилые матрацы и драные простыни. Работали больные — кто-то сгребал граблями мусор на газоне, кто-то подметал дорожку.

Несколько пациентов играли в футбол. Среди играющих Марина заметила ту самую четверку парней, которые попались ей с начмедихой на лестнице.

Впрочем, нет, — никто уже не играл.

Ничего себе, физкультура! — подумала Марина, с округлившимися глазами наблюдая за происходящим…

— Ты что заснул?!

Парень, симулировавший отсутствие сна, и вправду заснул. Натурально. Прислонился ко вкопанному в землю столбу, заменявшему штангу, и на несколько мгновений отключился — стоя. Этого хватило, чтобы пропустить решающий гол.

— С вас — проста́ва! — радовались двое, игравшие в другой команде.

Перед игрой четверка приятелей разделилась по командам: тот, кто не спал, и тот, о чьем диагнозе неловко говорить, оказались в одной связке. Тот, кто писался по ночам, составил пару тому, кто настаивал на своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Такой расклад. Играли на пиво: пара проигравших должна была купить и пронести в больницу четыре банки (на всех). Ставки высоки!

Всего же игроков было восемь. Четверо на четверо. Остальные пациенты — заметно старше; они гоняли мячик просто, чтобы скоротать время.

— Вообще-то у вас рука была, — спокойно сказал тот, что с непроизносимым диагнозом. — Чего раскудахтались?

Двое победителей чуть не поперхнулись возмущением. Игрок с недержанием мочи опомнился первым:

— Ну, ты, мутный! Чего гонишь? Какая рука?

— Рука, рука, — с абсолютной убежденностью подтвердил тот, что заснул на воротах. — Гол не считается, а мы вам пендаль бьем.

— Пендаль?! У тебя уже глюки, соня!

— Орать не надо, зассыха. Рука — значит, пендаль. Пошли девять метров считать.

— Пенальти — только если рука была в штрафной! — обиженно заорал квази-гомосексуалист[9]. — Не в атаке же!

— А ты вообще молчи, педик. Здесь тебе не большой футбол. Рука считается по всему полю, всегда так было.

«Зассыха» вдруг подскочил к «соне», сорвал с его безрукавки горсть значков и зашвырнул их на газон. Это были гербы городов из серии «Серебряного кольца». Ценная подборка. «Соня», ни слова не говоря, сорвался с места и зайцем поскакал собирать свои сокровища.

Зассыха и Педик подступили к оставшемуся.

— Говоришь, мутный, рука была?

Глаза у того забегали. Он попятился — и тут же получил удар под дых…

Два санитара, призванные следить за порядком, грелись неподалеку на солнышке. Разморенные, они ни во что не вмешивались. Пациенты-мужики сгрудились в кучу — потерянно смотрели на раздухарившихся пацанов. Зассыха с Педиком, развивая успех, схватили Мутного за передние конечности (один — за левую, второй — за правую), протащили его пару-другую метров и с размаху воткнули в штангу ворот.

Санитары дружно поднялись.

— Эй, психи! Чего творите?

Кто-то из нормальных пациентов не выдержал: заколыхался, прижав руки к груди, и давай монотонно повторять:

— Надо прекратить… Надо прекратить…

Другой побежал кругами по двору, оглашая воздух радостными воплями:

— Война!.. Война!..

Из раскрытого окна второго этажа какая-то женщина закричала:

— Остановите их! Ну, кто-нибудь!..

Если бы пацаны вгляделись повнимательнее, они опознали бы в кричащей ту самую красотку, которую совсем недавно прочили во врачи и мечтали трахнуть. Однако не до того им было. Зассыха и Педик, азартно всхрапывая, пинали Мутного ногами. Соня, плюнув на потерянные значки, примчался назад и с ходу засадил Педику в затылок — обоими кулаками сразу. Тот пролетел несколько метров и упал лицом в асфальтовую дорожку. Два последних бойца сцепились, потеряв остатки разума. Соня мгновенно провел изумительную по исполнению подсечку, оседлал поверженного Зассыху и принялся месить кулаками беззащитную плоть.

Тут и санитары подоспели…

— Может это и к лучшему, — говорил Федор Сергеевич по пути назад. — Он сейчас крайне неадекватен. Помрачение сознания — зрелище не из легких… Такой выплеск возбуждения… Боюсь, придется увеличивать дозы. А то в следующий раз он вас примет за ангела или за адского паука, выползшего из бездны.

— Лучше за паука. Ангелов мне вчера хватило.

— Ангелов ей хватило… Простите. Вы упоминали про какого-то душевнобольного, который взял в заложники семью. Речь об этом?

— Да, трагедия в Орехове.

— Я слышал, вы лично в этом участвовали. Репортаж будете писать?

— Пока не решила. Слишком это… тяжело.

— Рассказать можете?

— А чего рассказывать? Застрелили человека… несчастного, совсем не злодея… его лечить надо было, а не выбивать ему мозги. Как закрою глаза, так вижу эту картину…

— Наверное, бывают ситуации, когда и пуля — лекарство. Знаете что… Если вам для статьи или репортажа понадобится комментарий профессионального психиатра — прошу.

— Спасибо, я подумаю.

Курить хотелось нестерпимо…

Проходили мимо окон. Опять стал виден больничный двор, правда, чуть с иного ракурса. Марина непроизвольно замедлила шаг, приостановилась. Двор был пуст, только асфальт в нескольких местах украшали неестественно красные пятна. Она содрогнулась.

Федор Сергеевич встал рядом.

— Да… Я вас такой себе и представлял, — с непонятной интонацией произнес он.

— Какой именно?

— Ну, мне рекомендовали вас… дескать, талантливая, смелая… добрая, ироничная…

— Господи, кто ж такое сказал-то? — обернулась к нему Марина.

— А так и есть… — он осторожно заглянул спутнице в глаза. — Идемте… Мариночка… Не смотрите туда, вам и без того хватает тяжелых зрелищ. А вы ведь плохо спите.

— Так плохо выгляжу, да? — спросила она, испытав внезапный укол раздражения.

— Нет, выглядите вы чудесно, а вот, эмоциональный фон у вас, похоже, гуляет…

Она пошла вперед, звонко впечатывая каблуки в паркет. Черт, черт, черт, думала она. Ну и неделя! Мало того, что сплошные неудачи, так еще каждый встречный норовит в душу забраться. Продезинфицированными пальцами. «Эмоциональный фон гуляет…» Нам про свои заморочки и самим все известно — и про поломанный сон, и про тоску эту поганую, и про… про все остальное…

— Здесь, простите, направо, — догнал Марину главврач.

— Я все удивляюсь, как кстати у вашего маньяка случилось буйство, — сварливо сказала она. — Стоило только появиться журналисту. Это странное совпадение, к вашему сведению, катастрофически подействовало на мой эмоциональный фон.

— Не ищите всюду заговор, это не ваши симптомы, — сказал господин Конов.

— А какие — мои симптомы?

— Извольте. Мы можем поговорить и об этом… если хотите.

— Что?! — Марина опять остановилась.

— То печальное обстоятельство, что вам нужна помощь, лично мне очевидно.

Помощь… Забавный поворот.

Ну и начальники попадаются в отдельно взятых психушках! Этот чудаковатый Федор Сергеевич, совершенно посторонний человек… что, между прочим, как раз и ценно… к тому же — известный врач, профессор… почему, собственно, нет?

Но хочу ли я? — спросила себя Марина.

Что ею двигало — любопытство или глубоко запрятанная надежда, — неважно. Повинуясь импульсу, она кокетливо осведомилась:

— Сколько вы берете за консультацию, профессор?

— Да пустяки. Душу.

Федор Сергеевич улыбнулся — впервые за все это время. Светлой улыбкой психиатра.

Кабинет главного врача был продолжением своего хозяина. На первый взгляд — стандартно-солидный, как у людей, но при этом — с явной претензией на эксклюзивность. Солидность и стандартность проявлялись в паркетном ламинате, устилавшем пол, в наличии современного стола, глубоких кожаных кресел и полированной «стенки». Претензия на «что-то этакое» была развешана по стенам. Картины.

Картин насчитывалось ровно десять, и были они настолько же странны, насколько роскошны. В дорогущих рамах. По сюжетам — казалось бы, рафинированная абстракция: яркие контрастные кляксы и ничего больше. Однако ж если начать смотреть на любую из них, отчетливо виделось что-то живое — звери, птицы, люди… Марина не выдержала, поинтересовалась, что это. «Пятна Роршаха, — ответил Федор Сергеевич. — Классический тест из психиатрии. Один пациент подарил». Марина так и выпала в осадок. Живописные пятна Роршаха, да еще в итальянских багетах! Это был такой прикол! Такая фишка, вся глубина которой осознавалась далеко не сразу…

…Она доверила врачу свою историю — коротко, путано, стесняясь. Он молча выслушал, сняв очки. Когда она закончила, он вернул очки на место и сказал:

— Теперь становится понятной та сдержанность, с которой вы отнеслись ко вчерашней смерти.

— В каком смысле?

— Ну… вы видели, как мужчине прострелили голову. Стояли рядом…

— Сидела на кровати.

— Обычный человек в такой ситуации плохо бы спал, утром не пошел бы на работу… а если пошел, то вряд ли был работоспособен. И уж точно не поехал бы в психушку к черту на рога. Вы же отделались только «картинкой перед глазами».

Марина пожала плечами.

— Я бывала в горячих точках. Всякое видела.

— Ах, вот оно что… Теперь о ваших страхах. Вам ведь тридцать один год?

— Да.

— А мне, стыдно выговорить, сорок девять. И все эти годы я, как и вы, живу в страхе.

— Это как? — изумилась Марина.

— Я боюсь сойти с ума. Не верите? Честно признаюсь — боюсь этого панически… боюсь, что даже не замечу перемен в себе, а еще больше пугаюсь, когда мне вдруг чудится, что вот оно, началось… Только это строго между нами. Молчок, хорошо? Открою еще тайну — все нормальные люди чего-то боятся. Дети, взрослые, старики. Нет ни одного человека, у которого нельзя было бы продиагностировать ту или иную скрытую фобию. Так что сами по себе страхи нормальны. Другое дело, когда они вмешиваются в поведение, в образ мыслей… как в вашем случае. Тогда речь идет о неврозе или психозе.

— Так я больна?

— Не волнуйтесь, у вас всего лишь невроз. Это болезнь здоровых людей. Разрешите вопрос. Вам ведь не помогает тот антидепрессант, который вы сами себе назначили?

— От… откуда вы знаете? — выдавила Марина.

— Откуда я знаю, что вы занимаетесь самолечением? Тоже мне, логарифмы. Да по вам всё видно… простите за резкость. Какой препарат?

— Ладиомил.

— Впрочем, это неважно. От него все равно придется отказываться. Я о другом хотел сказать. Если вы принимаете такой сильный препарат, значит, считаете, что дело плохо. Но при этом, если до сих пор, за столько лет, не обратились к специалисту… я ведь угадал? Вы сторонитесь любых консультаций? Ни разу даже не пробовали постучать в кабинет психотерапевта?

— Да… — упавшим голосом подтвердила Марина.

— Значит, либо считаете, что ваши проблемы — не болезнь, а что-то иное, проходящее по иному ведомству, либо попросту не надеетесь на улучшение. Оба варианта — ошибка.

— И что делать?

— Подождите. Что делать — надо решать только после того, как поймешь, что происходит. От той череды смертей и несчастий, из которых складывается ваша жизнь, оторопь берет, ей-богу. Многовато совпадений для одного человека. Я ставлю себя на ваше место… это ж с ума можно сойти! Натурально! Какой там невроз — острый психоз и клиника! Большинство женщин сломались бы на такой цепочке… Но с практической точки зрения — то нагромождение ужасов, которое ваш разум называет Роком, для вашей души является просто цепью психотравм. Каждый следующий случай закреплял психотравму, полученную от предыдущего. Понять это — гораздо важнее.

— Да я понимаю!

— Умница, все понимаете. В вашей головке беспрерывно крутится одна и та же мысль: что же это в жизни происходит?! А все получаемые душой психотравмы ваш разум превращает в вывод о вашей виновности. Ложный, прямо скажем, вывод.

— Но… — дернулась Марина.

— Ложный, ложный! Из-за сниженной самооценки вы не можете взглянуть на ситуацию с другой стороны. А самооценка у вас снижена просто катастрофически, не спорьте. Ваша раздвоенность — уже не черта характера. Вы — такая активная, настырная, всюду пролезете… почему же вы настолько не верите в себя? — Федор Сергеевич посмотрел на часы. — Теперь к вопросу «что делать»…

Зазвонил телефон. Чертыхнувшись, хозяин кабинета снял трубку.

— Конов.

Слушал несколько секунд, твердея лицом, — и вдруг сорвался:

— Ах, вы решили проблему?! Я скажу вам в чем настоящая проблема!!! Почему МНЕ не сообщили?! Почему МЕНЯ не позвали?! — он привстал над столом. — А я думаю — нарочно! Вы хоть понимаете, что вы натворили? Если бы я вмешался — НИЧЕГО БЫ ЭТОГО НЕ БЫЛО!

Пугающая была метаморфоза. Из приветливого, хитроватого и где-то эксцентричного душки-доктора — в разъяренного зверя. Даже внешне человек изменился: лицо заострилось, глаза превратились в щелки… на миг Марине показалось, будто не зубы во рту у главврача, а клыки, будто пальцы, царапающие стол, оканчиваются крючковатыми когтями… с клыков капает слюна… он так шваркнул телефонную трубку о базу, что пластмасса треснула; тогда он схватил весь аппарат, размахнулся, выдрав провод из разъема… и медленно поставил на место.

Медленно, очень медленно Федор Сергеевич сел.

— Извините… — прошептал он.

Марина не знала, куда деться. Она отозвалась нейтрально:

— Я, наверное, не вовремя…

— Оставьте, Марина Петровна, вы для меня всегда вовремя. Итак… Что нам с вами делать. Первое. Ладиомил отменяем. Слезайте с него. Только ни в коем случае не сразу, постепенно уменьшайте дозу, доведя ее до нулевой. В течение месяца, не меньше.

— Я же тогда спать перестану.

— Вот чтобы этого не случилось, у меня второе предложение. Не хотели бы госпитализироваться? Нет, не сюда, Боже упаси. В клинику неврозов, в Бехтерева.

— Зачем?

— Вам нужен точный диагноз, иначе лечение невозможно. Для этого вас нужно тщательно протестировать, чтобы составить подробный психологический портрет… например, с использованием детектора лжи — очень эффективно во врачебной практике, зря морщитесь. Подбирать препарат и дозировку — тоже целая история. Вспомним также о приступах депрессии и нарушенном сне… В этот период вам лучше находиться под постоянным наблюдением специалиста.

— В наблюдательной палате? — не сдержалась Марина.

— Не хотите? Зря, — устало сказал Федор Сергеевич. — Я бы позвонил насчет вас…

— Может, вы мне просто выпишите что-нибудь успокаивающее?

— А… Ну… Знаете что… Я вам выписывать не буду… — Он встал, открыл сейф, копался там некоторое время, бормоча: — Ничего серьезного не дам… не надейтесь… это было бы грубо и рискованно… что-нибудь легкое, в детской дозировке…

Он протянул Марине стеклянный флакончик, наполненный маленькими белыми таблетками.

— Что это?

— Я, дорогой мой человек, не из тех врачей, которые утаивают от пациента все на свете, доводя этот процесс до идиотизма. Они считают профессиональной обязанностью НЕ сказать пациенту, какие лекарства тот получает, — пусть боится, что врачи его отравят. Случайно, а то даже специально… Это сибазон. Он же седуксен. Транквилизатор, совершенно безопасно.

— Я в курсе, что такое седуксен.

— Постепенно уменьшаете дозу ладиомила, и как только появляются нелады со сном, подключаете сибазон. Начните с полтаблетки. Схему приема сейчас напишу. Осторожнее за рулем и не смешивайте его со спиртным ни в коем случае… ах, вы же у нас и так все знаете. Специалист по психотропам…

…Визит в больницу подошел к концу.

Главврач позвал Вечного, который очень кстати обнаружился в коридоре, и поручил ему сопроводить Марину Петровну до проходной.

По пути к выходу встретили две пары каталок, на которых везли куда-то избитых во дворе парней.

Уже выходя на улицу, она внезапно столкнулась с… Вадимом!

Нос к носу…

…Опять ее повело. Это был вселенских размеров ужас — смешанный с ослепительной, иррациональной надеждой… впрочем, вспыхнуло и пропало, развеялось осенним ветерком.

Просто человек, вбегавший мимо нее по ступенькам, был похож на ее погибшего мужа. Но не Вадим. Не Вадим, конечно… Он приветливо улыбнулся Марине — другой улыбкой. Она машинально ответила. И тут же фыркнула, сообразив, что к чему. Украдкой посмотрела ему вслед. Сердце трепыхалось, как у зайца…

Мужчина прошел сквозь турникеты, предъявив вохровцу какое-то удостоверение.

У кого бы стрельнуть сигаретку, подумала Марина, озираясь…

Вторник, вторая половина дня. ДЕТАЛИ ДЛЯ БОМБЫ.

— Ну, как там наш заслуженный учитель? — спросил Александр.

— Пока не знаю. А вот главврач твой — душка, — ответила Марина. — Очень грамотно меня слил.

— Что, отказал?!

— Нет, разрешил прийти завтра.

— О’кей, я на всякий случай позвоню… кое-кому. Не переживай.

— Я?! — холодно удивилась Марина. — Переживаю?!

Сидели в кабинете Александра. Шеф — за столом, подчиненная — напротив, во втором кресле. Ром был убран, вместо него стояли банки с джин-тоником. Марина курила. Ей единственной разрешалось здесь курить.

Дверь в помещение была открыта: во-первых, чтоб не подумали чего, во-вторых, чтоб не стеснялись войти, если по делу. Редакция жила своей жизнью, сотрудники шныряли туда-сюда по коридору, иногда заворачивая в кабинет шефа — с бумажками и вопросами. Заглянул и Илья:

— Санек, я еще нужен?

— Зайди, — махнул Александр рукой. — Послушай, это любопытно.

Илья присел на край дивана.

— Ее не допустили до тела, — продолжил Александр. — Зря моталась.

— Чем мотивировали? — спросил Илья.

— У пациента случился внезапный всплеск возбуждения, — сказала Марина. — Помрачение сознания, что-то в таком духе. Оказался неконтактен. Бесновался в палате, как укушенный.

— На самом деле это странно, — осторожно произнес Илья. — Насколько я знаю, твоего клиента держат в растительном состоянии. Приступ возбуждения… Разве что забыли уколы поставить… и это клиенту, переданному от правоохранительных органов? Странно.

Александр усмехнулся.

— Да ничего странного. «Забыли» они… Как у тебя, вообще, впечатление от ихнего главного? — обратился он к Марине. — От Конова?

— Впечатление? Сложный персонаж. На кого угодно похож, только не на главного врача. Очень нервозный. По-моему, у него что-то стряслось, и он изо всех сил старался держать себя в руках.

Илья прокомментировал:

— Профессиональный психиатр, когда у него самого возникает сложная ситуация и приходится преодолевать внутренние проблемы, начинает, во-первых, говорить гораздо медленнее обычного, во-вторых, говорит тихо. На автомате, чтобы не выдать волнения. Может иногда терять линию разговора…

— Ну да, переспрашивал пару раз, — согласилась Марина. — Постоянно думал о чем-то своем… А вот интересно. Раньше главврачи всех психушек в обязательном порядке сотрудничали с КГБ. На кого они работают сейчас?

— Да на кого угодно, — развеселился Илья. — Вряд ли на больных — эти у нас всегда на последнем месте.

— Я о том, что кланы как-нибудь делят между собой психиатрические больнички? «Кащенка» — это чья территория… или, там, чья сфера интересов?

— Слушай, не заморачивайся, — поморщился Александр. — Зачем тебе это? Ты о ком пишешь, о маньяке или о главвраче?

— Я пока, милый, ни о ком не пишу.

Не хочу, чтобы и Федор Сергеевич работал на кого-то, кроме больных, неожиданно для себя подумала Марина… Не хочу, чтобы он был замазан…

Хотя, какое, блин, мне до него дело! — рассердилась она.

— Выпьешь? — миролюбиво спросил Александр. (Марина резко покачала головой.) — Я тебе давеча обещал дать материалы… Держи.

Из недр стола на свет явилась пухлая пластиковая папка. Несколько фотографий вывалилось, рассыпалось по полу. Илья кинулся собирать. Прежде чем отдать — перетасовал пачку, смакуя красочные картинки.

— О-оо! Что за гадость… что за прелесть… Санек, да ты сам маньяк, чем девочку заставляешь заниматься!

Александр сделал вид, что вылезает из-за стола.

— Подраться хочешь? Так я в лицо бить не стану, есть более надежное место — карман… Марусь, тут всё. Протоколы с мест происшествий, заключения судмедэкспертов, протоколы допросов, фотоматериалы…

— Не барское это дело — чужие кишки на кулак наматывать, — парировал Илья.

В открытую дверь постучали.

— К вам можно?

Викуша вплыла, не дожидаясь разрешения. Волны благоуханий растрясли прокуренную атмосферу кабинета: французский парфюм, что вы хотите. Восходящая звезда изящно обогнула препятствия в виде чужих ног и подала начальнику пачку распечатанных листов, скрепленных с помощью степлера. Затем оперлась локтями о стол, выставив на публику спортивный зад.

— Я это уже читал? — смущенно спросил Александр, пролистывая статью.

Молодая журналистка возвела очи долу и тяжко вздохнула.

— Ходят слухи, ты его бросила, — тихонько сказал Илья Марине. — А Сашка, значит, вот так страшно тебе мстит? — он постучал пальцем по пластиковой папке.

— До того, как я его бросила, он мстил мне страшнее… и чаще… — она многозначительно посмотрела на Викушу. Та ослепительно улыбнулась. Некоторое время женщины мерялись взглядами. Победила молодая журналистка — просто потому, что Марине было плевать и на нее, и на ее шефа. — …А я решила, пусть это будет последняя месть.

— Вёрстку пока́жете, — нарочито громко распорядился Александр. Он расписался на всех листах, после чего жестом отправил Викушу на выход.

Заиграл мобильник.

— З-зараза, поговорить не дадут… — Александр сунулся в карман пиджака, висевшего на спинке кресла, секунду изучал табло своего телефона, и как-то вдруг увял.

— Приветствую, — сказал он в трубку. — Думаю, часиков в семь, в семь пятнадцать… Давай договоримся так… — он осмотрел компанию пустым взглядом, что-то решая, и вдруг встал. — Подожди минуту, я не могу говорить…

Быстро пошел в коридор, бормоча: «…сейчас… подожди…», и свернул в сторону лестницы.

— Не доверяет, — криво усмехнулся Илья. — То ли мне, то ли нам обоим.

Марина молча выудила из папки с документами несколько ксерокопий и принялась их просматривать.

— Что-то у Сашки на тебя зуб вырос, — продолжил Илья.

— С чего ты взял?

— Да так. Есть нюанс… У вас с ним что, в личном плане… это… кризисные дни?

— Даже у Анны Ахматовой бывали кризисные дни, как написано в школьном сочинении. Если тебе любопытно, то объяснения между нами пока не было. Но его прошмандовки, что характерно, в последнее время меня почему-то больше смешат, чем злят.

— Па-анятненько… Может, вправду из-за этого…

— Что из-за этого?

— Ничего, не бери в голову. Слушай, вопрос по делу. Ты собираешься писать о Львовском? Это меня как ответственного секретаря интересует. В каком номере оставлять место? И сколько?

Марина оторвала взгляд от бумаг, но ответила не сразу.

— Знаешь, Илюша… Я все спрашиваю, спрашиваю себя о том же. С самой ночи… У тебя так не бывало — готовишь бомбу, раскладываешь на столе детали, предвкушаешь, как полгорода разнесет… начинаешь придумывать первую фразу, и вдруг понимаешь — есть грань, которую тебе не хочется переходить. Или даже — нельзя переходить… (Илья слушал, подавшись вперед, и кивал каждому ее слову.) …Раньше я всегда переступала эту черту. Ломала себя. А теперь… Старею, что ли? Девочку эту вижу, дочь Алексея. Жену его ополоумевшую… Они же люди! Живые! А мы с ними поступаем, как с персонажами из комиксов…

Марина замолчала. Все, о чем она сейчас сказала, и в самом деле мучило ее. Но это была не вся правда. Если уж вспоминать о вчерашнем приключении, то куда больше ее занимал другой вопрос, совершенно конкретный.

Что находится в конверте, который передал ей Львовский?

Ночью, вернувшись домой, она почему-то не решилась это проверить. Только осмотрела трофей снаружи. Конверт был заклеен на совесть — чтобы залезть внутрь, пришлось бы рвать бумагу. Имелась странная надпись: «Старшо́му». Одно-единственное слово.

Понять бы, кто адресат…

Что там, внутри? Последняя воля разумного человека? Или очередная деталь бреда, рожденная безумцем — тем самым безумцем, который едва не утащил Марину на тот свет? Был ли Алексей в ясном уме, когда готовил конверт?.. Вовлечь себя в чужое безумие, стать игрушкой в руках мертвеца, — эта перспектива останавливала Марину надежнее любых моральных запретов.

«Все это меня решительно не касается», — говорила она себе, думая, что обуздывает свое любопытство, а на самом деле — оправдывала свой иррациональный страх.

Она так и не вскрыла конверт — ни ночью, ни сегодня утром. Спрятала в одной из книг — и на том успокоилась. Отложила принятие решения на вечер.

Возможность сдать трофей в милицию Марина даже не рассматривала. Да с какой стати?! Убийцы Алексея (трусы позорные!) не имели права ни на что, связанное с этим человеком, — тем более на то, чтобы вырвать из него, из мертвого, кусочек правды.

Еще и поэтому Марина не хотела писать ореховский репортаж…

— В этой истории есть одна заковыка, которая меня сильно цепляет, — заговорила она после долгой паузы. — Я не могу понять, зачем было ментам…

Вернулся Александр — бодрый и деловитый.

— О чем сплетничаем, господа офицеры?

— О покойном господине Львовском, командир, — сказал Илья с улыбочкой.

Александр метнул на него быстрый гневный взгляд. Тот еле заметно покачал головой.

— Зачем ментам было убивать Алексея? — спросила Марина непонятно у кого. — Когда я с ним разговаривала, он не представлял никакой опасности, это очевидно. Ни малейших проявлений агрессии. Они же слушали все наши разговоры, могли это понять! Но если уж им так хотелось крови — сто раз могли застрелить его еще днем, до того, как я приехала… Зачем меня искали, ждали? Бред!

— Бред, кстати, заразен, — вставил Илья. — Ты говоришь, менты слушали Львовского? Слушали, проникались…

— Шел бы ты со своими шутками, клоун! — крикнула Марина.

— И правда, пойду я, — сказал Илья и посмотрел на Александра. Тот кивнул.

Их осталось двое.

— Ты ведь был вчера со мной… — сказала Марина Александру. Голос ее стал ненормально звонким.

— Потише, потише, не заводись.

— Я не завожусь, я так разговариваю. Ты видел, сколько туда нагнали омоновцев? Я насчитала не меньше пятнадцати! Скорее всего, видела далеко не всех. Столько на банду высылают, вооруженную автоматами, а не на одного доцента с антикварным дробовиком! А кто руководил операцией? Начальник убойного отдела ГУВД! Если ты забыл, то эта должность — негласно — считается следующей после зама начальника Главка по Криминальной милиции! Хотя, обычно в таких случаях вполне хватает начальника районного управления… С чего вдруг такой уровень? Чем Львовский их так напугал?

— Маруся, я не знаю.

Александр закрыл дверь, попробовал привлечь ее к себе… Она отстранилась. Тогда он сел обратно за стол и сказал:

— Я тебя вчера спрашивал, что у вас общего с тем психом. Ты не соизволила объяснить. Какими-то сказками кормила — про «третьего», про трижды третьего…

— Ох, только не делай вид, что ревнуешь.

— Надоело вранье. Теперь, вот, устраиваешь со мной игру в «Что? Где? Когда?».

Марина потухла.

— Ты прав. Я расскажу… Ничего личного нас с Алексеем не связывало. Семь лет назад случилась одна история… я тогда работала в «Правде жизни», начинающей была, но подающей надежды… короче, в семье Львовских случилась трагедия. Родители Алексея, и мать, и отец, были выброшены из окна. На обоих — следы борьбы, ударов. Все это случилось 13 июня, после праздника. Ранним утром. В квартире в этот момент, кроме них, был только Алексей. Подозрение, естественно, пало на него. Отец был уже пожилой, а ему — лет тридцать, кажется. Львовский-старший, кстати, состоял на психиатрическом учете. Соответственно, сына тут же послали на психиатрическую экспертизу. Да там и не нужна была экспертиза: Алексей находился в состоянии бреда, говорил про открывшийся в квартире вход в рай, про то, что всем людям надо туда попасть… Следствие, естественно, решило, что сын сначала выбросил из окна свою мать, потом — отца, который до последнего защищал жену… Я об этой истории написала. Весь разворот заняла. Это был мой первый разворот.

— Да, жутковато, — согласился Александр. — Если хорошо представить, в подробностях… Понятно, почему ты не хотела вспоминать.

— А теперь я слышу, что Алексей Львовский не состоял на учете! Да как такое может быть?! Еще одна странность в копилку. Крыша от таких чудес поедет…

Александр был само терпение.

— Малыш, ты, главное, успокойся. Снова писать про Львовского тебя кто-нибудь заставляет? Не заставляет. Зато ты уж, маленькая, нашего маньячину-учителя обязательно добей. Даже если тебе так и не дадут его увидеть.

Марина встала, держа под мышкой папку с документами.

— Во-первых, я предельно спокойна, мон шер. Во-вторых, интервью с вампиром я тебе добуду. В-третьих, работать надо…

Уходя, она захватила джин-тоник.

Вторник, вечер. КРОВЬ И НЕМНОГО СПИРТНОГО.

…Убийства начались примерно год назад, в конце сентября.

Первой жертвой стала Елена Валуева. Возраст: 20 лет. Девушка жила с родителями, нигде не училась, работала продавщицей в магазинчике «Скупка». Отец — водитель трамвая, мать — медсестра в районной поликлинике. В тот день Валуева на работу не вышла (магазин открывался в десять утра). Родители по утрам уходили гораздо раньше. Вероятно, дверь преступнику она открыла сама. Труп обнаружила мать, зашедшая домой пообедать…

{Марина заставила себя еще раз взглянуть на фотографии — так, мельком; ей хватило и первого раза. Обои в комнате — с необычным рисунком: голубые бабочки на светло-сером фоне. Свернутый валиком ковер; с одного конца торчат голые ноги, с другого… а вот и крупный план… ладно, отложим, все ясно.}.

Подробности были таковы, что наводили на мысль о не совсем нормальном человеке. Или людях. Жертву закатали в ковер и отпилили голову. Именно отпилили, а не отрезали. Следов ударов не обнаружено, ни на теле, ни на голове. Посторонней химии в крови — тоже. Как и алкоголя. Валуеву не оглушали и не травили. Вполне возможно, голову ей резали еще живой. Из квартиры ничего ценного не взяли. Разве что из платяного шкафа пропали отцовские брюки: можно предположить, что гость просто испачкал свои в крови. И девушку, что самое странное, перед смертью не насиловали. Ритуальное убийство?

Кровопотеря была почти полная. На фотографиях видно, что в комнате настоящий потоп. А вот еще композиция — ковер развернут, на нем лежит белесая, почти прозрачная оболочка. Жертва раздета… Вдобавок, Валуевой вскрыли лучевые кровеносные сосуды на обеих руках, — вероятно, перед отсечением головы. Зачем? На полу обнаружены осколки стакана. Разбросаны диски порнографического содержания. Свидетелей нет. Никто ничего не слышал: дом — старый фонд, стены толстые, звукоизоляция хорошая.

Голова лежала на телевизоре…

Примерно через неделю — второй случай. Снова молодая женщина: 23 года. И снова продавщица — из ларька, находящегося буквально метрах в ста от «Скупки». Приехала в город из Псковской области — в поисках лучшей доли. Она была найдена мертвой в убогой квартирке (угол Садовой и Гороховой, совсем рядом от места работы), которую снимала на пару с другой продавщицей из того же ларька. Работали по очереди, посменно. Ларек — самого обычного ассортимента: соки, напитки, сигареты, чипсы и тому подобное. Дверь квартиры вскрыли отмычкой. Похоже на то, что преступник (преступники?) вошел в пустое жилище и дождался, когда квартирантка вернется со смены. Голову он ей отпиливал над ванной — поставил на колени, заставил нагнуться — очевидно, одной рукой держал, другой трудился. Если убийц было больше одного, то дело упрощается. Она, похоже, не очень-то сопротивлялась, поскольку была в стельку пьяна. Содержание спирта в крови — 2,6%, это сильная степень опьянения, да еще желудок полон смеси вина с водкой. Возможно, напоили насильно. Руки у нее были крепко скручены за спиной с помощью проволоки, — как и ноги (в лодыжках и в коленях). В отличие от предыдущей жертвы, эта была одета, но вся ее одежда оказалась насквозь пропитана вином, словно женщину долго и целенаправленно поливали из бутылок. Волосы на голове — также все слиплись от вина. Впрочем, ее и впрямь поливали, судя по количеству пустых бутылок и по характерной луже на кухне.

Никакого намека на сексуальное насилие.

И опять — вскрытые лучевые артерии на запястьях. На кухне — эмалированная кружка с остатками крови жертвы. Надо полагать, здесь пили кровь? Или обставили дело так, чтобы в этом не осталось сомнений. Если же вспомнить об осколках стакана возле завернутого в ковер тела…

Кружка с кровью была в одном экземпляре. Как и стакан.

И опять, увы, нет свидетелей.

Сходство убийств позволяло сделать вывод о том, что убийца (вероятно, все-таки это был одиночка) — тот же. И прозвучало слово, страшное для любого сотрудника правоохранительных органов — «серия»…

Марина воткнула сигарету в консервную банку из-под шпрот, отъехала от стола, распрямила спину и потянулась.

Остальные четыре стола пустовали: сотрудники модной газеты давно разбежались кто куда. Марина была в помещении одна. Жизнь на этаже, впрочем, еще теплилась: кто-то изредка ходил по коридору, где-то стучали двери и звучали голоса, но все это было так далеко, что Марину совершенно не касалось.

За окнами быстро темнело.

Появился Александр. Оглядел комнату и сказал:

— Я линяю. Остаешься?

— В этом кресле так уютно.

Он подошел к ее рабочему месту, держа руки в карманах. За пояс была заткнута газета. В свернутом виде. Причем, не «Комсомолка». Марина на секунду напряглась, потому что моментально узнала, что это за издание и что это за номер.

— Без десяти семь, — напомнил он.

— Самое время читать про обезглавленные трупы.

— О’кей, будешь за главную. Все проверь перед уходом.

— Есть, сэр.

— И вот еще что… — он вытащил из-за пояса газету, словно кинжал. — Я тут походил по этажам, навестил друзей, порылся у них в архивах… (Он принялся постукивать себя бумажным свитком по бедру.) Даже поднялся на пятый этаж, в одну знакомую тебе редакцию. И в конце концов нашел, что искал. Узнаешь? — с видом победителя Александр бросил газету Марине на стол.

«Правда жизни». Раритетный экземпляр семилетней давности. Тот самый, в котором Марина напечатала свой первый разворот, посвященный делу Львовского.

— Ну и что? — проворчала она. — На хера старался? Попросил бы, я б тебе свой дала почитать.

— «На хера»… Акулы пера выражаются исключительно по Далю.

— Чтоб ты знал, «хер» вовсе не ругательство. Это всего-навсего название буквы «Х» из кириллического алфавита. Вроде «аз», «буки» или «веди».

Александр фирменно улыбнулся и поднял руки, сдаваясь.

— Да ладно тебе, я ж ничего такого. Отличная статья. Просто немного обидно, что ты в порыве откровенности далеко не все мне рассказала про своего любимого психа.

— Мне что, извиняться? — осведомилась Марина.

— Ни Боже мой! Я хотел показать, что ты мне далеко не безразлична… и, по-моему, я это показал. Так я приезжаю сегодня к тебе?

— Подозреваю, тебя ждут в другом доме. Точнее, в другой постели.

— Это грязный навет! — оскорбился Александр. — Ты ревнива, как индийская жена. В общем, мое дело предложить…

— … а мое — отказаться.

— Вот и поговорили… черт! Это правда, что Львовский был тогда не виноват? — он постучал ногтем по «Правде жизни».

— Алексей? Во всяком случае, своих родителей он не убивал, это стопроцентно. Следствие зря на него всех собак вешало.

— Похоже, твоя статья ему здорово помогла.

— Я не знаю, кто и что ему помогло. Честно говоря, я думала, его куда-нибудь надолго закатали, то ли в тюрягу, то ли в психушку… Исчез он тогда. Ничего про него не слышала до вчерашней ночи.

— Статью перечитывать будешь? — спросил Александр.

— Догадайся с пяти раз.

— Ну, я забираю экземплярчик. Обещал отдать.

Он взял газетный номер, к которому Марина даже не притронулась. Пошел к выходу. Перед дверью остановился.

— Не понимаю, за что ты на меня все дуешься, малыш? Может, передумаешь насчет сегодня?

Марина принялась массировать виски.

— Слушайте, шеф-редактор… Я ездила в «кащенку». Завтра с утреца опять туда же. Несмотря на смертельную усталость, я сижу и честно занимаюсь делом, которое вы же сами мне и поручили…

Он пожал плечами и вышел.

Она допила джин-тоник и бросила пустую банку в мусорную корзину. Промахнулась, увы. Наверное, потому, что это была уже не первая банка за вечер. Потом она закурила…

Насчет смертельной усталости — была вовсе не фигура речи. Однако разбросанные по столу рапорты и протоколы ждали ее внимания (…ненавижу эту работу!!!), и ничего не оставалось, кроме как вернуться к чужим кошмарам…

…Предупредили продавщиц из всех магазинов и ларьков, прилегающих к злополучному перекрестку. Кое-где установили наблюдение, кое у кого в квартирах (из числа молодых девушек) поставили засады. Но убийца ударил не там, где ждали — в другом районе. То есть совершенно в другом. На противоположном конце города. И опять — через неделю.

Жила-была пожилая одинокая женщина, страстная любительница животных. Ненормальная, прямо скажем, любительница. Весь дом ее знал и относился к ней со смешанными чувствами (попросту ненавидели). Она держала у себя в квартире трех кошек и двух собак. Выгуливала их, разумеется, во дворе, что и было причиной вечных конфликтов. Выгуливала всех, включая кошек. Так и выходила на прогулку — в течение всего дня, раз за разом, — то с тремя кошками (в ошейниках с длинными поводками), то с собаками (без поводков). Отдельно взятым бабулям не нравилось, что животные портят газоны, отдельно взятым мамашам — что гадят на детской площадке и вокруг яслей. Однако, не убивать же за это хозяйку?

Короче, по какому критерию убийца выбрал эту конкретную жертву, было еще менее понятно, чем в двух предыдущих случаях. Единственный положительный момент — на сей раз он засветился. Видели голубчика — и как входил в подъезд, и как выходил. Никто на него не обратил внимания, мало ли к кому человек идет? В «точечнике» — 112 квартир. Но свидетели утверждали с определенностью, что вошел он в дом именно тогда, когда любительница животных гуляла с собаками. Очень удобный момент, чтобы вскрыть дверь ее квартиры, попасть внутрь и подождать, — что и было сделано… Подробности убийства уже никого не удивляли. Отделённая от тела голова брошена в унитаз. Рот заклеен скотчем. Само обескровленное тело — в центре комнаты (квартира была однокомнатная). Чтобы жертва не дергалась, этот гад на нее, скованную скотчем и проволокой, еще и положил сверху гладильную доску. Вероятно, он удобно сидел на этой самой доске, когда перепиливал тощую шею. Раздевать пожилую даму не стал (в этом его можно понять — то еще зрелище). Кровь пил из обычной чашки, вытащенной из буфета… Впрочем, один принципиальный нюанс все-таки был. Перед смертью женщина съела изрядное количество звериных фекалий. Под угрозой, очевидно. Так или иначе, желудок ее был полон дерьма, а квартира — рвотных масс. Кроме того, собачий и кошачий кал был разбросан по всей квартире — похоже, намеренно… Что касается домашних питомцев, то им всем тоже отрезали головы. В общем — настоящая бойня. Очередной кровавый потоп, протекший вниз на соседей. Следственная группа, надо полагать, ходила по квартире в сапогах…

Серия продолжалась.

Фотограф из ателье стал четвертым. Первый мужчина в печальном списке. Хоть и не женщина — почерк тот же. Это был единственный случай, когда преступник оглушил жертву, — наверное, побоялся, что иначе не справится. В квартиру гость попал с помощью отмычки, и сделал это, вероятно, загодя. Пока хозяин находился в бессознательном состоянии — раздел его и тщательно обездвижил (скотч плюс тонкая проволока). Квартира была большая по метражу и довольно богатая. Разумеется, никакие ценности гостя не прельстили, его интересовала только личность хозяина. Сначала он сделал несколько снимков обнаженного фотографа. Фотоаппарат бросил возле тела, пленку потом проявили…

{Марина зацепилась взглядом за голого связанного субъекта, пока еще целого. Вывеска перекошена от ужаса. Рыхлые телеса, волосатое брюшко… Мужик не вызывал симпатии, как ни кощунственно это звучит.}.

Преступник облил его реактивами. Лил на лицо, на глаза. Реактивы взял в домашней фотолаборатории, — они, вот некстати, были разведены и готовы к употреблению. Чтобы как можно надежней обездвижить жертву перед операцией, маньяк применил довольно необычный прием, который до сих пор не использовал (раньше незачем было, с бабой-то мужику легче справиться). Накинул на голову фотографа веревочную петлю, просунул в нее швабру и закрутил палку, как винт. Веревка хорошая, выдержала. Голова была сдавлена по всему периметру петли… наверное, это очень больно. Ну прямо как у Ходжи Насреддина — «…с помощью палки и веревочной петли». Оказалось, и в двадцать первом веке этот способ актуален… Преступник зажал швабру за батареей. Не двинуться, не дернуться. Боль адская… Голову нашли в фотолаборатории, под увеличителем. Таков сюжет.

Кровушку душегуб пил и тут, как же без этого. Из роскошного хрустального бокала — изысканно и утонченно…

Неожиданно выявилась территориальная связь этого убийства с первыми двумя: фотограф, оказывается, подрабатывал в гимназии, расположенной рядом с теми торговыми точками, где работали первые две жертвы. Коллективные снимки, портреты и все прочее. Иначе говоря, три случая из четырех привязаны к району Сенной площади. Это не могло быть случайностью. И еще одно существенное обстоятельство. При обыске квартиры выяснилось, что фотографа, если честно, было за что убивать. {Было, было за что! — зло подумала Марина.} Педофил! Снимал мальчиков начальных классов, в раздетом, естественно, виде. Только мальчиков, девочками не интересовался. Связано ли это с убийством? Может, месть кого-то из родителей? Эту версию отрабатывали, но безуспешно: во второй гимназии простых родителей, как и простых детей, практически нет. Престижное место…

И на этом — всё. Прервалась серия. Подобных убийств больше не случалось, ни в городе, ни в области. Четвертый эпизод был последним, а вычислить убийцу не успели.

Дактилоскопические исследования, ясное дело, проводились по всем эпизодам. Неопознанные отпечатки пальцев проверяли по базе данных. Безрезультатно: ни один ранее не попадал в поле зрения милиции.

Тупик? «Глухарь»? «Висяк»?

Лишь в апреле эта история продолжилась. На жуткую загадку внезапно нашелся ответ…

…Выйдя из кабинки туалета, Марина закурила и встала возле окна.

Туалет был устроен в каждом крыле этажа, далеко идти не надо. А пришла она сюда по двум естественным причинам: во-первых, решила ненадолго прерваться. Читать такое подряд было выше ее сил. Во-вторых, джин-тоник сделал свое дело: организм требовал облегчения…

Странный маньяк, неторопливо размышляла она. Сексуальной подоплеки никакой, по крайне мере, на первый взгляд. Женщин не насиловал, единственного жертву-мужчину — тоже. Над телами не мастурбировал. Ни спермы, ни следов ее нет нигде, ни внутри жертв, ни снаружи. Физических издевательств тоже не наблюдается — гость никого не пытал, не кромсал со сладострастием живые тела, что типично для маниакальных убийц. Не скажешь, конечно, что убивал он безболезненно, но, в общем-то, быстро. Не позволял себе ничего лишнего — в рамках, конечно, своей неведомой логики. Издевательства, скорее, носили моральный характер. Все эти чернушные «фишки» — порнуха на видео, вино на волосах, дерьмо в желудке, голый фотограф на фотках… как будто убийца доказывал что-то. Зачем он пил кровь — спросим при личной встрече…

Я что, его уже оправдываю? — удивилась себе Марина. Может, поплачу о его злой доле?

А ведь он чудовище. Бешеная тварь, которую надо растянуть железными крючьями и медленно удавить, накинув на шею проволочную петлю…

Марина рассеянно взглянула в окно… и сигарета замерла в отставленной руке.

Туалет выходил окнами не на проспект, как все помещения в редакции, а на задворки. Внизу, в желтушном круге света, стояли два человека. Отсюда, с третьего этажа, их было хорошо видно… Сначала Марина не поверила своим глазам. Быстро выключила свет и снова посмотрела. Сомневаться не приходилось: один из двоих — Александр. Разговаривает с кем-то… с кем-то знакомым…

И вдруг она узнала второго. Это был мужчина, попавшийся ей сегодня при выходе из психиатрической больницы, — тот, что напугал ее сходством с покойным мужем!

Вот так совпадение.

Разговор у мужчин явно не клеился. Александр слушал, скрестив руки на груди; второй ему что-то втолковывал, помогая себе указательным пальцем, агрессивно пронзающим воздух.

Некоторое время Марина наблюдала за ними, оставаясь невидимой. Наверное, этот тип и звонил сегодня Александру на мобильник, когда тот удрал от чужих ушей на лестницу… наверное, ему Александр и назначал время — «часиков в семь, в семь пятнадцать…».

Хотя, что тут особенного? Мало ли у шеф-редактора знакомств, которые он не желает афишировать? Сколько угодно! Пошли вы все к Далю, сказала им Марина. Какое мне дело до ваших «стрелок» и «базаров»? Что я здесь делаю, в этом сортире?.. Она таки дождалась, пока собеседники не побредут вдоль здания — к проспекту, где, очевидно, стояли их машины. Только после этого она бросила недокуренный «бычок» в унитаз и отправилась на новое свидание с серийным убийцей…

…Погибла девочка, ученица второй гимназии. Той самой гимназии, что располагалась неподалеку от перекрестка, где маньяк начал свою охоту. Шестнадцать лет было девочке. Выпускной класс, Маша Коровина…

{Черт, какая симпатичная, подумала Марина, рассматривая фотопортрет. Розовощекая Машенька улыбалась. Мальчишки, конечно, дрались из-за нее, а мама запрещала ей поздно возвращаться домой… внутренне содрогаясь, Марина взяла фотографии с места преступления…}.

Нашли ее с перерезанным горлом. В жуткой кровавой постели. Раздетую донага, изнасилованную. Причем, в квартире ее же классного руководителя.

Преступника взяли на месте преступления — этот, с позволения сказать, педагог даже не думал пускаться в бега. Был он не в себе, бросался на милиционеров с ножом — голый, украсивший лицо и грудь боевыми узорами. Краской ему послужила кровь ученицы. Связанный по рукам и ногам, он продолжал бесноваться: орал, пускал пену … короче, в отделение его не повезли, сразу в психиатрическую больницу на экспертизу.

А в квартире у него обнаружились потрясающие сюрпризы! Этакий походный баул. Внутри — пила по металлу. Ножовочное полотно со следами крови. За столько месяцев поленился вымыть? Псих, он и есть псих… Кровавые тряпки. Моток проволоки — идентичной той, которой были связаны жертвы шестимесячной давности.

Отпечатки пальцев учителя совпали с найденными в квартирах обезглавленных жертв.

Свидетели — те, что видели предположительного убийцу женщины-кошатницы, — его опознали.

Это был он, серийный маньяк. Нашли-таки…

Неувязка получается, с неудовольствием подумала Марина. Кто вызвал ментов, не сам же безумец? Каким образом его взяли — на еще теплом трупе?.. Лакуна в документах. Откровенная лакуна…

И вообще. Другие жертвы он не насиловал, а для этой почему сделал исключение. Вся привычная схема была убийцей порушена — вся без исключения! Тогда как образ действий для маньяка-шизофреника, ритуал, — это святое.

Странно и нетипично выглядело убийство Маши Коровиной. Еще один вопрос на заметку…

Она рылась в деле, ощущая пальцами все нарастающее сопротивление — то ли воздуха, то ли бумаг. Ощущение было почти физическим. (Как же я устала…) Хотелось опрокинуть стол, вскрыть последнюю банку джин-тоника, выхлебать ее залпом и шваркнуть об стену (как же мне все это осточертело…)

Досье на сумасшедшего учителя оказалось удивительно тощеньким. Не женат, бездетен, хотя мужику почти сороковник. Ну да, чудак по жизни. С органами юстиции или психиатрического контроля благополучно не пересекался. Был в числе лучших педагогов гимназии, преподавал русский и литературу в старших классах. Работал классным руководителем в том классе, где училась зарезанная им Маша Коровина. Организовал при школе факультатив, который назвал «Клуб духовных личностей», в рамках которого проводил психологические тренинги — по крайней мере, формально. В материалах следствия эта новация именовалась не иначе как «сектой», что, похоже, было правдой. Маша дважды пыталась покончить с собой — как выяснилось, именно после этих занятий.

Никто из коллег и заподозрить не мог, с кем он сидит рядом на педсоветах…

— Короче — ша! — произнесла Марина вслух.

Про секту — потом.

Про случаи суицида — потом.

Примерно через месяц интенсивного лечения в больнице им. Кащенко маньяк стал контактен. Начал давать осмысленные показания. И наконец-то прояснились мотивы его диких поступков.

Его мотивы…

Нет, тоже не сейчас! Марина лихорадочно перетряхнула сумочку и нашла упаковку антидепрессанта. (Всё, не могу больше…) Прежде чем выдавить из фольги таблетку — помедлила. Посмотрела на банку джин-тоника… вспомнила о тех двух банках, которые она прикончила за вечер… алкоголь усиливает психотропы, значит — либо то, либо это… надо выбирать…

Она бросила лекарство обратно в сумочку и вскрыла банку. Опять помедлила. Вытащила флакон с таблетками, который дал ей добрый доктор Федор Сергеевич, высыпала штук десять себе на ладонь…

И заплакала.

…В девять вечера, когда пришел охранник — закрывать этаж и все тут ставить на сигнализацию, — Марина как раз уходила домой.

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

— Сегодня, коллеги, мы начнем с теста, — говорит человек за учительским столом. — Проверим ваше умение подчиняться. Согласитесь, каждый, кто претендует кем-то или чем-то управлять, обязан уметь и подчиняться. Настоящий лидер подчиняет себя нуждам коллектива. Настоящий праведник подчиняет себя нравственным законам…

— А ученик полностью отдает себя учителю, — бросает Васильев с места. — Иначе «парашу» схлопочет.

Васильев — известный «приколист». Преподаватель улыбается:

— Гармоничная личность, коллеги, подчиняется не чужой воле, а требованиям, которые считает разумными и законными.

Поднята рука.

— Господин председатель, разрешите возразить, — встает отличница Беляева. — Бывает, что обстоятельства сильнее нас, и чужая воля входит в эти обстоятельства.

Председатель Клуба — и есть учитель. Класс выбрал его в начале учебного года. Единогласно.

— Во-первых, мы не рассматриваем крайние случаи, когда речь идет о том, чтобы просто выжить. Во-вторых, даже самые тяжелые обстоятельства определяются законами Мироздания, коих мы познали лишь малую часть. Подчиниться законам Мироздания — не стыдно, а разумно. Вы согласны?

Беляева кивает. Умилительно серьезная девушка.

— С вашего разрешения, перейдем к тесту. Приготовьте ручки. На всё дается три минуты.

Учитель раздает листки с заданиями. Гимназисты сидят за столами — такие разные и такие одинаковые. Одинаково свободные… Новые люди, думает человек. И сами этого не знают.

Он счастлив.

— Что за бред! — раздается чей-то возглас.

— Да не буду я этого делать!

— А чё, прикольно!

Началось…

Задания теста просты и предельно понятны. Пункт первый: «До того, как что-нибудь сделать, внимательно все прочитайте». Пункт второй: «Напишите ваше имя в правом верхнем углу листа». Пункт третий: «Нарисуйте пять квадратов, в каждом квадрате поставьте крестик»… И далее:

«Напишите номер своего телефона».

«Громко объявите номер, который вы написали, — так, чтобы всем было слышно».

«Сосчитайте вслух в обратном порядке от 10 до 1».

«Встаньте и громко крикните: “Я ПОЧТИ ЗАКОНЧИЛ”».

«Проделайте в листе острием ручки три маленькие дырочки».

«Скажите любому из ваших соседей “ДАВАЙТЕ С ВАМИ ДРУЖИТЬ“…»

Никто не отказался от теста, все работают. Атмосфера веселая, шумная, восхитительно живая. Провозглашаются номера телефонов (в основном, мобильников); кто-то считает цифры в обратном порядке, старясь не сбиться, кто-то вскакивает и браво орет: «Я почти закончил!», кто-то уже протыкает ручкой лист бумаги. Лишь остряк Васильев сидит молча и смотрит в листок, ничего не делая… неужели он догадался о подвохе?

Кто-то доходит до последнего пункта — и на мгновение костенеет…

Последний пункт гласит:

«Теперь, когда вы всё внимательно прочитали от начала до конца, — еще раз перечитайте задание №1 и выполните ТОЛЬКО задание №2».

Учитель наблюдает за творящимся в классе безобразием, которое сам же вызвал, и улыбается. Он один пока знает, что тест на самом деле — вовсе не на умение подчиняться. Тест — на внимательность. Когда все закончат, он об этом торжественно объявит.

Те из учеников, которые закончили первыми — и первыми поняли, как красиво их «обули», — сидят тихо, как мышки, с ухмылками посматривая на бурлящую вокруг деятельность.

И вдруг, вдруг, вдруг…

Оглушительно сдвинут стол — это встает Машенька Коровина. Закусив губу, она изо всех сил лупит по щеке своего соседа Романа Ленского, цокает через весь класс к двери — вся пунцовая, — и уходит.

Могильная тишина.

— Что случилось, Рома? — сохраняя самообладание, спрашивает учитель.

Юноша отворачивается к окну. Объясняет отличница Беляева:

— Она сказала ему: «Давайте с вами дружить». А Ленский ей: «Со шлюхами не дружу»…

— Не врубаюсь, что здесь делать-то надо? — в полной тишине вопрошает Васильев. Он по-прежнему тупо изучает листок с заданиями перед собой…

…Мертвенно-синий свет не дает заснуть.

А может, сну мешает нарастающее в груди возбуждение?

Возбуждение… Какое интересное, почти забытое ощущение — хочется что-то предпринять, что-то совершить. Дотянуться руками до стен — и раздвинуть их, разорвать изнутри. Это называется «воля», думает человек. Воля к жизни. У меня есть воля к жизни…

Видения не так реальны, как были совсем недавно. Это, собственно, и не видения вовсе, а просто воспоминания… и человек, лежащий на больничной койке, отчетливо понимает, что недавно у него были именно видения… понимает также слово «недавно»… а также то, что он — на больничной койке… он многое теперь понимает.

ОНИ назвали мои занятия с детьми «подменой ценностей»! — внезапно вспыхивает человек. Подмена ценностей — это когда под видом хорошего дела учат чему-то противоположному. ОНИ меня обвинили в том, что… Кто — ОНИ? Демоны в сером. Они решили, что мои занятия пагубно влияют на детей, и передали меня еще более страшным, по-настоящему беспощадным демонам. Тем, которые в белом… круги Ада и слуги Его, как выяснилось, окрашены в разные цвета… что же ты наделала, Машенька? Пощечину, которой ты наградила Рому, можно и нужно простить… а Роме — можно посочувствовать, страдает мальчик… но зачем же — ТАК?

Зачем — бритвой по руке?

Что ты хотела нам всем доказать, Машенька?

Жизнь — страдания. Развитие души — путь по ступеням страданий.

Будь оно все проклято…

Демоны в сером — это милиционеры, понимает человек. Ми-ли-ци-о-не-ры. Химеричные слуги Круга Первого.

Очередной взрыв Понимания не приносит ему радости, потому что в найденном слове он не находит ничего приятного.

А демоны в белом — это… да ведь это…

Врачи.

Вторник-среда, ночь. КОРОЛЕВА РОКА.

Марина называла эти приступы «хандрой». Существовали и другие красивые слова: сплин, меланхолия; были и попроще — тоска, уныние… На самом же деле ей, конечно, являла свой лик нормальная, стопроцентная депрессия. Медицинский термин. Составной элемент бытия. Жуткая скользкая тварь, которая приходит и уходит, когда ей вздумается — вне зависимости от жизненных обстоятельств. Демон с кожистыми крыльями…

Диагноз.

Нужно было встать и покормить себя. Кинуть яйца на сковородку… или макароны в кипяток бросить… да хотя бы хлеб маслом намазать… не хотелось. Давно нужно было спать, завтра предстоял трудный день, — не было на это сил. Поплакать бы… нет, не плакалось.

Марина находилась в своей квартире одна. Сидела на постели, поджав ноги, упав спиной на стену, и смотрела в бесконечность. Что она там видела? Бог весть… Кровати здесь не было, постель располагалась прямо на полу. Вообще, в комнате ничего лишнего: телевизор, бумбокс, торшер, столик с компьютером. Привычный беспорядок, все разбросано — одежда, книги, пачки сигарет, диски, разнообразные упаковки. В углу архив — залежи газет и журналов с ее, Мариниными, публикациями.

Осенние сапоги — почему-то на подоконнике. Ах, да, сама же вытащила. Обещали похолодание.

Сумрак: горел только торшер…

Квартиру она вычистила от мебели три года назад, после смерти Вадима. Все выбросила, буквально все! Стенку, двуспальный диван… стол, стулья… попросила мужиков вынести во двор и оставить — все, что могло напомнить ей о муже. (Через час ничего этого во дворе уже не было — кому-то крупно повезло.) Собственно, квартира принадлежала Вадиму. Марина прописалась в ней, счастливая новобрачная… и вскоре унаследовала — после смерти владельца.

Три месяца счастья. Жаль, детей не успели завести. Правда, жаль.

Вещи выбросила, но воспоминания остались. От пухнущей головы так просто не избавишься, для этого маньяк с пилой нужен…

Она заставила себя взять газету, лежавшую на подушке. Специально ведь приготовила, отыскала в своем архиве. Александр со своими идиотскими знаками внимания разбередил прошлое.

«Правда жизни» семилетней давности. Разворот, посвященный гибели четы Львовских. Желтая бумага, поблекшие фотографии… Материал носил название «ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА». Подзаголовок: «СМЕРТЕЛЬНАЯ БИТВА ПЕРЕД ВРАТАМИ РАЯ». Тяжелая, конечно, история. Следователь, помнится, даже слушать не хотел, что Алексей Львовский не виновен. Оно и понятно: быстрее и проще все свалить на сына-психа… Марина успела побеседовать с подозреваемым, когда тот еще сидел в КПЗ. Потом его отправили в СИЗО (туда проникнуть было бы почти невозможно), потом вроде бы в какую-то психушку… в общем, за окончанием этой истории Марина не гонялась, за судьбой подследственного не следила. Текучка, проклятая текучка…

Он был определенно не виноват. Алексей — это жертва, а не преступник.

Семь лет назад, 12 июня, как водится, праздновали День России — с вечерним салютом, с фейерверком. А утром Львовский-старший неожиданно среагировал обострением болезни. Душевной болезни. Отец Алексея был шизофреником — в стадии ремиссии. Марина тогда проконсультировалась и выяснила: вполне вероятно, что именно салют — с грохотом и фантастическими небесными огнями, — стал детонатором бредового «озарения». Квартира их располагалась в историческом центре, из окон было отлично видно небо над рекой… По словам Алексея, отец всю ночь не спал, о чем-то думал, а утром объявил, что старинное зеркало (в семье его называли «Павловским»), стоявшее в гостиной между двумя окнами — это вход в рай… нет, не так: Вход в Рай, с прописных букв. Сначала отец пытался затолкать в зеркало свою жену, мать Алексея; она сопротивлялась… короче, так вышло, что он промахнулся и вытолкнул женщину в окно. Пока сын выбирался из ванной и бежал матери на помощь — все было кончено. Отец хотел то же самое проделать и с ним, завязалась борьба, в результате которой в окно выпал уже сам Львовский-старший…

С Алексеем случился психотический шок. Молодой мужчина все забыл — подчистую. На следствии повторял, как заведенный, слова отца — про ангелов, про Вход в Рай. Реакция слуг порядка на такое поведение ясна… Впрочем, острый психоз у него быстро прошел — еще в КПЗ. Он вспомнил, что и как было на самом деле, но кто ж его теперь слушать бы стал? Вот тогда и появилась в его жизни Марина, молодой криминальный репортер…

Алексей был в чем-то прав, когда говорил незадолго до смерти, что Марина единственная отнеслась к нему по-человечески. Да, она поверила ему. Напечатала статью, в которой рассказала правду. Статья, само собой, никакого влияния на следствие не оказала… зато через столько лет — вон как аукнулась!

Марина отбросила газету в сумрак.

Вчера, перед оцепленным загородным домом, менты сказали — мол, накануне ночью кто-то из соседей устроил у себя на участке праздник. С фейерверком.

Фейерверк…

Не объясняет ли этот факт все дальнейшее? Семь лет назад праздничный салют стал «детонатором», запустившим (возможно) локальный взрыв безумия у родителя Алексея. Нынешняя история повторяет прежнюю: вновь обезумевший человек ищет Вход в Рай… и находит его — при помощи снайпера. Вновь — после ночного фейерверка. В конце концов, Алексей Львовский — сын своего отца…

Этот факт не объясняет, зачем его застрелили, подумала Марина. Только-только мужик начал что-то говорить о своем брате…

Кстати! Брат Львовского… Не было у него брата, по крайней мере семь лет назад. А если был — никак не проявлялся. Во всяком случае, когда Марина готовила статью, когда интервьюировала разных связанных с этим делом людей, о существовании второго сына у погибшей четы Львовских никто не упоминал.

Может, его и нет? Плод больной фантазии, побочная ветка бреда?

Все может быть.

Есть способ что-то прояснить — попытаться поговорить с вдовой Алексея. Найти ее саму, найти к ней подходы…

И кто такой «старшо́й», указанный в качестве адресата на конверте? Не мертвый же отец Алексея, Львовский-старший?! Хотя, с этих психов станется — записки покойникам писать… Или «старшо́й» — как раз гипотетический брат? Впрочем, даже если отбросить тот вариант, что адресат Алексеем придуман, реальных вариантов тоже хватает. Например, командир взвода, в котором служил Алексей. Заведующий кафедрой в политехе. Просто друг-приятель, офицер какой-нибудь, получивший кличку вместе с погонами…

И еще вопрос. На кого зарегистрировано ружье, стрелявшее во вчерашней пьесе?

«Какое мне до всего этого дело…» — пошевелила Марина губами и закрыла глаза…

…Вадим был Пятым.

Прежде чем решиться выйти замуж (да что там говорить — прежде чем позволить себе сблизиться с будущим мужем!) Марина долго колебалась. Мучила и себя, и его. Искала через знакомых хорошего психотерапевта, даже нашла, но… так и не пошла на прием. Вместо этого сходила к гадалке, которая с готовностью сказала ей все, что Марина хотела услышать — в результате чего утратила всякое доверие клиентки… Наконец Марина призналась во всем Вадиму.

Он был необыкновенный. Он сказал, что пятый раз снаряд в одну воронку не падает. Он сказал, что проклятие, наложенное на нее в далеком детстве, явно выдохлось, ведь столько лет ничего плохого не случалось. Он помог ей избавиться от страха… дуре. Она позволила себя убедить, понадеялась, что теперь-то все обойдется… Через три месяца после свадьбы Вадим слег с вирусной инфекцией. Летом. Возможно, это был грипп, невесть где подцепленный. Температура за сорок, сопли, жуткая головная боль. Несколько дней отлеживался дома… ну, грипп, с кем не бывает… хотя, даже если б его сразу увезли в больницу, вряд ли бы спасли. Вирусная атака дала осложнение. Энцефалит. Не просто острый — ураганный. Толком даже спинномозговую жидкость не успели исследовать. Судороги, множественные кровоизлияния мозга, параличи, отек мозга, кома… всё.

Ведь совершенно здоровый мужик был: знать не знал, что такое врачи! Умный, образованный, «бауманку» кончал. Начал свой бизнес, и дело пошло — квартиру купил, машину, гараж… (Из-за антидепрессантов Марина почти и не ездила на машине, так и кисла Вадькина «тойота» в гараже.) Вдобавок, порядочный и… нежный — такая редкость…

Казалось, вот оно — счастье.

Сгорел мужик — за четыре дня…

А до Вадима? Был и Четвертый, и Третий, и Второй. Совсем уж в далеком прошлом остался ее Первый, будь благословенна память о нем… Вот, к примеру, Третий, сходство с которым почудилась ей вчера в Алексее Львовском, а сегодня — в господине Конове. Марина тогда едва поступила в Университет, на журфак. Совсем молоденькая была, глупая, романтичная. Познакомилась со студентом — уверенным в себе выпускником, прошедшим огонь и воду. Без пяти минут мужчина. Почему-то ее всегда тянуло к тем, кто постарше (говорят же — глупая, романтичная). Студент, правда, учился не на журналиста, а на философа, но по поводу будущего трудоустройства ничуть не тревожился: все у него было продумано и схвачено. По ночам он изредка подрабатывал: разгружал вагоны. А что такое ночная разгрузка? Бригадир дает вводную: вот вам, ясны соколы, вагон, освобождайте его. И начинается беготня по сходням!.. В один из таких забегов у студента случился сердечный приступ. Прямо под мешком. Во-первых, не рассчитал свои силы, во-вторых, никто ему не сказал, что в детстве он перенес ревматизм… Там и умер, возле рельс. Помощь прибыла с изрядным опозданием — пока вызвали, пока добирались… короче, был возлюбленный — нет возлюбленного.

Прав, трижды прав был Федор Сергеевич, когда сказал, что лишь один вопрос терзает Марину: что же это в жизни происходит?!

Не вопрос, нет, — Большая Боль.

Как только она начинает испытывать к кому-нибудь симпатию, (да попросту влюбляется), и человек отвечает ей взаимностью, — это всегда кончается плохо. Не для нее, разумеется, — для объекта ее симпатии. Началось это еще в детстве (ох, Первый, как же тебя жалко…) И родился страх близости. И стала Марина холодна и бесчувственна, лишив себя права на влюбленность. Даже вульгарное сексуальное влечение не может себе позволить.

А правда ли всё то, что она за тридцать лет навоображала — существует ли Рок, работает ли проклятие, — теперь уже неважно.

Выхода нет.

Потому, кстати, и была она последние годы с Александром, который ей ну совсем безразличен…

«Вы сделали ложный вывод о своей виновности», — сказал Федор Сергеевич. Какой же этот вывод ложный, если пять ужасных сюжетов — вот они, тянутся сзади, как шлейф у королевы!

Королева Рока.

Пять трагедий, которые не могут быть случайностью…

Так что живи, подруга, со своей депрессией, и держись на людях волком-одиночкой. Шагай по жизни, смеясь… увечная королева…

Марина упала боком на постель и нашарила мобильник, который валялся здесь же, на полу. Вызвала нужный номер.

— Маруся? — откликнулся Александр. — Что стряслось?

Его реплику сопровождали посторонние звуки: шуршание, вздохи, неразборчивый шепот. Говорил он, отчего-то запыхавшись.

— Ничего не стряслось. Я отказываюсь писать статью про твоего маньяка.

— Подожди, я не въехал…

— Я не буду встречаться с этим зверем в клетке, — мертвым голосом сказала Марина. — Я не буду писать эту гадость. И передай привет всем, кто рядом.

— У меня рядом телевизор, дур… — успел воткнуть в трубку Александр, прежде чем она сбросила разговор.

Свой мобильник Марина отключила тотчас же.

Свернулась на постели, как эмбрион в утробе матери, и заснула, не раздеваясь…

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

…Когда в тамбуре жутко громыхнуло, он вскочил.

Не он один — весь вагон словно подбрасывает.

— Мальчишки балуются, — успокаивает его сидящая напротив бабка. — Садись, милок, садись…

— Петарду рванули, — добавляет мужик в ватнике и плешивой ушанке.

Откуда мальчишки взяли петарду?

Да вот откуда — продавец с коробкой пиротехники идет по проходу, назойливо предлагая свой товар.

Пассажир садится. Пассажир смотрит в спину уходящему продавцу и напряженно размышляет…

Нет, понять-то он сразу все понял — едва улеглись страсти от взрыва в тамбуре. Тот, кто сейчас пробирается меж сиденьями — НЕ ЧЕЛОВЕК. Бес. Это мелкий бес, продающий детям оружие. И размышляет пассажир только о том, что же делать?!

Алкоголем детей спаивают, охальными картинками развращают… И все мало им! Теперь, вот, до оружия очередь дошла. Детям — оружие…

Как остановить эту тварь?

Для воина — такие вопросы смешны.

Демон приближается к концу вагона, собираясь перейти в следующий, и тогда пассажир решительно поднимается со своего места, чтобы пойти следом…

…Они бродят, словно связанные невидимой нитью, — из электрички на платформу, с платформы — в другую электричку. Один час, второй третий. Продавец оружия, как нарочно, не вылезает на мелких безлюдных станциях, делает пересадки только на крупных или на вокзале, — осторожная тварь. То ли боится, что ограбят, то ли вообще — боится. Воин следит, стараясь остаться незамеченным…

Зима. Конец декабря, канун Нового года.

Уже стемнело.

Похоже, это был последний рейс. Демон заходит на вокзале в камеру хранения, оставляет у приемщика свою гигантскую сумку и отдает все деньги. Зачем?

Очень скоро эта тайна проясняется — продавец садится в электричку на Зеленогорск и уезжает. Ага, понятно: рабочий день закончен. Торговец, похоже, едет домой… наконец-то. Не хочет поздним вечером таскать с собой всю дневную выручку, потому и отдал деньги на хранение. Наверное, приемщик — то ли его родственник, то ли просто в доле… Воин сидит в том же вагоне, подальше от врага, и делает вид, что дремлет. Нож он давно переложил из портфеля во внутренний карман дубленки.

Станция Репино.

Враг выходит; воин, выждав до последнего, тоже выскакивает на платформу — через другие двери.

С платформы они идут направо, удаляясь от залива. Все остальные пассажиры направляются в другую сторону, к заливу, Какая удача! Слева от путей — сразу дома, а справа, чтобы дойти до поселка, нужно преодолеть полосу леса. Практически в темноте, в одиночестве. Поселок — сплошь государственные дачи, зимой пустующие. Договорился он с кем-то или залез куда без спросу? Неважно. К домам ведет асфальтированная дорожка, освещенная лишь полной луной. Враг торопится, нервно оглядывается. Когда воин ускоряет шаг — он вдруг срывается на бег. Поздно: догнать его — дело нескольких секунд. В последний момент демон оборачивается, с воплем пытается защититься… чудак! Кто же хватает лезвие рукой, пусть даже в шерстяной перчаточке? Достаточно одного умелого движения, чтобы отрезанные пальцы посыпались на асфальт. И больше ничего не мешает нанести настоящий удар. Нож, проткнув нейлон и двойной синтипон, почти по рукоять входит в поганое подобие человеческого тела — в районе солнечного сплетения…

Крик превращается в хрип.

На губах твари — кровавая пена.

Воин оттаскивает еще живого демона с дорожки в лес. Снегу — по колено. Дальше, дальше, навстречу Луне… Кладет тело в сугроб и всаживает клинок врагу в шею. И вдруг понимает, что отрезать голову нельзя — нет условий. Перепачкаешься так, что возвращение станет опасным. Даже нож нужно вынимать из раны очень осторожно, чтобы кровь не попала на одежду…

…Что за кошмар?!

Было ли все это на самом деле? — думает человек, неотрывно глядя в потолок. Если было, то с кем? Неужели со мной? Я убийца… я душевнобольной… а значит — я недостоин жить…

Но если это было не со мной, то почему я так хорошо все помню?

Тот, Который…

Тот, Который Помог Вспомнить…

Это же, наверное, лечащий врач, понимает человек. Надо с ним поговорить. Надо с ним немедленно поговорить! Если он подтвердит, что мои видения — это не галлюцинации, а воспоминания из реальной жизни… из моей жизни… тогда лучше — покончить… взять, и разом покончить со всем этим.

Видений, собственно, уже никаких не было. Равно как и снов (человек давно не спал). Те ужасы, что ему услужливо подбрасывала память, воспринимались рассудком отстраненно — с полным осознанием того печального факта, что человек в данный момент находится в больнице.

Рассудком???

Рассудок — при мне!!!

Секунды острейшего счастья сменяются столь же пронзительным горем. Если это не галлюцинации, значит, воспоминания.

Покончить с собой… как? Каким образом?

Что-то срабатывает в голове пациента — как сигнал будильника, как пусковое реле. А может, это сыграли трубы Судного Дня? Он рывком садится на постели и спускает ноги. Комната несколько секунд кружится, после чего застывает в неподвижности. Человек осматривается…

Видит окно, защищенное изнутри металлической сеткой, а снаружи забранное решеткой с толстыми прутьями. Видит дверь, обитую железом. Стальная койка, на которой он сидит, привинчена к полу… Образ большой консервной банки, мучивший его столько времени, до боли похож на реальность.

Линолеум холодит ступни. Человек нашаривают тапки, надевает их и встает. Ноги — ватные, слушаются с трудом. Дырявые шлепанцы норовят соскочить.

Из-под кровати выглядывает судно. Оказывается, он справлял здесь естественные надобности, но совершенно этого не помнит…

Что теперь, спрашивает себя человек.

И опять в его голове что-то включается. В приступе внезапной ярости он сбрасывает на пол одеяло, подушку, драную простыню. Затем — вонючий, пропахший мочой матрац. Под матрацем лежит… что за странная штуковина?

Да это же… это…

КОНСЕРВНЫЙ НОЖ!!!

Человек ликует, бережно принимая находку в руки. Если б мог — сплясал бы сейчас и спел. А вы говорили — нет здесь никаких консервных ножей. Вот же он! Вот!

Нет, нельзя шуметь. Придут демоны — с ремнями и шприцами, — отнимут эту драгоценность, превратят воспоминания обратно в видения…

Консервный нож похож на дверную рукоятку с треугольным отверстием на боковом конце. Точно такая же была у Того, Который… и у всех прочих демонов — тоже была… Неотъемлемый атрибут власти. Ключ к Вратам Ада.

Человек подходит к двери, вставляет рукоятку в отверстие и поворачивает. Штырек проворачивается, дверь приоткрывается… Выход свободен!

Или Вход?

Новый Круг дождался дерзкого грешника.

Интересно, какой сегодня день, думает человек… а также какой месяц и год…

Среда, ночь. ПО ЭТУ СТОРОНУ СНА.

Он спрятал «психоручку» в карман давно не стираного халата. Откуда этот инструмент взялся под его матрацем — не задумывался. Вернее, мелькнул вопрос и пропал.

Полутемный коридор уходил прямо и вперед. Камера, из которой выполз грешник, была в торце. На другом конце коридора горела тусклая лампочка — единственная на все обозримое пространство, — там располагался сестринский пост. Лампочка горела как раз над постом. Медсестры не наблюдалось, и вообще, — ни единого живого существа, пусто.

Одна из дверей была открыта, оттуда падала полоса света.

Человек двинулся по коридору, стараясь не шаркать. Добрел до открытой двери, заглянул…

На несколько секунд его парализовало. Острый приступ паники сковал волю. Что, если все это мне снится, подумал он… что, если валяюсь я на смердящей кровати, погруженный в наркотические грезы…

Согласно табличке, привинченной к двери, это была сестринская. Но картинка, представшая взору путника, говорила о том, что здесь скорее вертеп. Три человека (человека ли?) шумно спали, храпя и всхрюкивая. Крупногабаритная тетка, одетая лишь в старомодную комбинацию, без какого-либо иного белья, раскинулась на топчане. Рядышком пристроился мускулистый мужик в сатиновых трусах, положивши голову ей точно между внушительных холмов. Правую руку он по-детски засунул себе в трусы. Мужик тоже был не из мелких. Как они вдвоем поместились? Комбинация у женщины задралась, позволяя в подробностях рассмотреть то место, где соединялись бревноподобные бедра.

По полу была разбросана форма (милицейские брюки, рубашки, куртки), — на ней спал второй мужик, прикрытый белым медицинским халатом. Этот второй был совсем гол — трусы висели на люстре, — а прикрыли его почему-то сверху: голову, плечи и часть спины. На люстре же висел и лифчик — размером не меньше седьмого…

Пахло разлитым спиртом.

Пятилитровая бутыль стояла полупустая.

Словно почувствовав чужой взгляд, тетка пошевелилась и согнула ногу в колене. Путник торопливо отвел взгляд и пошел дальше. Бесы развлекались, думал он. Погуляли, устали и легли отдыхать… обычное дело… развлекаться тоже надо уметь… а если мне это приключение лишь грезится — не страшно, хоть что-то новое в осточертевшем наборе видеороликов…

Конец коридора.

Дверь на отделение закрывалась изнутри на задвижку. Но лязгать железом не пришлось: все запоры были открыты. Не задерживаясь возле поста, беглец скользнул наружу и придержал дверь, чтобы не грохнула: пружина была тугая.

Если это свобода, то что с ней делать?

— А вот и наша неизвестная величина, — негромко сказал кто-то.

К беглецу приближался худой низкорослый человек в спортивном костюме не по росту. Человечек. Неслышно выплыл из сумрака…

КАК ВО СНЕ.

— Я понимаю, у вас катастрофически низкий запас энергии, — продолжал человечек, — однако я счел бы возможным посоветовать вам поднимать ноги при ходьбе. Это значительно уменьшает трение скольжения, что, в конечном счете, экономит энергию. Но главное — снизится акустическая составляющая предстоящих нам перемещений.

На одной его руке висели джинсы, свитер и майка, на другой — связанные шнурками кеды. Из карманов джинсов торчали носки. И еще странность — от незнакомца основательно разило спиртным…

Беглец ничего не ответил, просто ждал. Впрочем, новому персонажу ответ и не требовался.

— Прошу, переоденьтесь, — он протянул одежду. — В этом хламье у вас будет слишком мало степеней свободы.

Беглец послушно снял все с себя… и через минуту стал другим человеком.

Просто — он стал человеком.

Его неожиданный помощник связал больничный халат в узел, положил туда кальсоны со шлепанцами.

— Возьмите, оставлять нельзя. Есть смысл выбросить это как можно дальше от больницы. Пусть думают, что вы ушли, в чем были. Такая ошибка приведет их к серьезной погрешности в поисках.

Беглец улыбнулся.

— Вы кто? — наконец догадался он спросить.

— Я-то? Вечный.

— А я — бренный. Скажите, вы человек?

— Я вам скажу. В начале войны немцы отравили здесь полторы тысячи пациентов — вместе с врачами. Закопали поблизости. Призраки этих мучеников до сих пор бродят по больнице. Я, увы, не один из них, но… по сути — похож.

— Сочувствую.

— Я — мышка, прижившаяся в этой больнице. Вечный мышонок. Пойдемте, бренный, я объясню вам решение задачи. Объясню и покажу…

И помощник превратился в проводника. У него обнаружился точно такой же ключ в форме дверной ручки, так что ни одна дверь не была теперь преградой. Возле окна, выходящего во двор, остановились.

Внизу горел один-единственный фонарь.

— Ворота видите? — сказал Вечный. — Это для грузов. Ночью машины не ездят, поэтому вохровец спит. Я уже сходил к будке — старик залег в спячку обстоятельно. Есть еще ворота на проходной, там начальство въезжает, вы туда не ходИте. Покинете больничный комплекс здесь. Створки закрыты на засов, который, хоть и ржавый, сдвигается легко. Я знаю, я неоднократно дежурил на въезде-выезде. Затем пересечете асфальтовую площадку и попадете на пустырь. А дальше… вот! — Проводник извлек сложенную вчетверо бумажку, развернул ее и положил на подоконник, разгладив рукой. — Смотрите внимательно, бренный. Это план местности. Вот больница. Отсюда вы выйдете. Вот шоссе… дома́… лесок… Обратите внимание на свалки — их лучше обойти, там собаки, и вообще — места нездоровые, опасные. Свалки по всему селу, с ними, по слухам, борются только ученики местной школы. А теперь обсудим, куда вам идти…

Несложные инструкции были получены, и проводник вывел беглеца на лестницу. Спустились вниз. Отперли дверь, ведущую во двор.

— Сделаем паузу, — предложил Вечный. — Метафизически вы уже свободны, да и всегда были свободны… Жаль, что я вынужден заговорить о биохимии. Вас крепко посадили на галоперидол, после резкого отказа от которого обычно бывает «ломка». Абстиненция, если по-русски. Нужно обладать сильной волей, чтобы выдержать и не наломать дров. Так что, я уверен, медикаментозная поддержка вам не помешает…

Он вытащил из кармана штанов горсть таблеток — без упаковок. Вместе с рукой вытащилась засаленная подкладка, полная свалявшейся трухи.

— Если станет совсем невмоготу — пейте сразу по две. Можно по три.

— Спасибо, призрак, — сказал человек. — А вам бы я пить не советовал. Я про алкоголь.

— А если пьянство входит в условия задачи?

— Тогда это ужасно…

Он шагнул во двор. Он вдохнул полной грудью ночной воздух и постоял так, наслаждаясь.

Вдруг и вправду сон? — тревожно подумал он…

…Когда беглец одолел последние метры, отделяющее его от нового Круга Ада, когда скрипнула створка ворот, но ничто не дрогнуло в окружающем мире, когда темная фигура канула в приоткрывшуюся щель, — Вечный удовлетворенно произнес:

— Что и требовалось доказать.

Часть 2. Хроника лечения.

Среда, раннее утро. ЛЮБОВЬ, КАК НАВЯЗЧИВОЕ СОСТОЯНИЕ.

Она не слышала, как кто-то вошел в квартиру. Не слышала стук сброшенных туфель, не почувствовала чужого присутствия в комнате. Спала крепким сном грешницы.

Александр босиком подкрался к постели. Коробку с пирожными и букет лилий положил на тумбочку. Присел на корточки и просунул руку под одеяло… Спящая женщина отозвалась на ласку: тело, такое знакомое и такое желанное, дрогнуло, потянулось навстречу мужской руке… блаженное напряжение нарастало; прошло несколько секунд, наполненных обманчивой тишиной… и вдруг пружина распрямилась.

Молниеносным ударом в голову Марина опрокинула Александра на пол. Тут же, развивая успех, прыгнула на него и перешла на добивание, — тот с хохотом пытался защищаться, однако пропустил несколько хороших оплеух… и на том битва закончилась.

Марина торопливо вернулась в постель и села, завернувшись в одеяло. Александр хотел было подсесть к ней, увидел выражение ее лица — и одумался.

Он быстро справился с вожделением.

— Было так мило видеть тебя голой, — подмигнул он ей. — Такое зрелище… м-м-м!.. незабываемо. Спасибо.

Оказывается, она спала раздетой и под одеялом, — как нормальные люди. Когда сняла одежду? Наверное, машинально, во сне, и благополучно заспала этот факт.

— Что ты здесь делаешь?

— Хорошо ещё — я, — сказал Александр. — Ты бы хоть на ночь дверь закрывала.

— Дай сигареты… под тумбочкой… и зажигалку…

— Курни, курни. Здорово ты мне врезала, малыш, это обнадеживает. Я рад видеть тебя такой боевой.

— Который час?

— Самое время для великих дел. И вообще, если ты прикрываешься одеялом, значит, не совсем еще опустилась.

Александр сыто хохотнул. Марина выпустила в его сторону славную струю дыма.

— Чего приперся, спрашиваю?

— После твоего сумасшедшего звонка я полночи тебе звонил. А потом полночи не спал. Что за моча тебе вчера в голову ударила?

Она курила, с интересом разглядывая комнату — словно впервые видела. Наконец ответила:

— Да уж, моча… со льдом, в запотевших бокалах… смешать, но не взбалтывать… (Он ждал продолжения, уже не улыбаясь.) Копаюсь в дерьме, выискиваю куски повонючее, — сказала она, стряхивая пепел себе на ладонь. — Знаешь, Сашка, мне все осточертело. А больше всего — виртуальная жизнь, которую кто-то за меня нарисовал.

Его лицо вытянулось.

— Как ты меня назвала?

— Я тебя что, как-то назвала? Извини, случайно вырвалось.

— Не, нормалёк. Я ж на самом деле Сашка. Похоже, что-то у нас с тобой меняется, только не пойму пока, к худшему или к лучшему…

— К худшему, Сашка, к худшему. Во-первых, ты зря приехал, я все равно не стану изучать под микроскопом этого урода из психиатрички. Развлекать других уродов, обученных грамоте… увольте, господин шеф-редактор. Это во-вторых. Увольняюсь я.

— Подожди, подожди, не руби, — засуетился Александр. — Я, вот, пирожные купил. Там буше, твои любимые…

— А за цветы спасибо, — сказала Марина искренне. — Позволь один вопрос. Ты знаком с главврачом Кащенки, господином Коновым?

— С чего ты взяла?

— Я все думаю, кто мог ему рассказать о моих страхах? О том, что я сижу на антидепрессантах?

— Так вот в чем дело, — с облегчением сказал Александр. — А я испугался, что ты заболела… какое-нибудь очередное дикое обострение…

— Предатель ты, дружок сердешный.

— Истеричка.

— Не истеричка. Мой диагноз — навязчивые состояния. Неуч ты.

Александр вновь повеселел.

— Куда нам до вас, интеллигентов. Значит, это из-за Конова у тебя взбрык?

…А в самом деле, почему я не хочу брать это интервью, спросила себя Марина. Не из-за того же, что маньяков вдруг запрезирала… а также читателей… всегда их презирала, и тех, и других! Так в чем загвоздка?

Не хочу ехать в Кащенку, поняла она. Не могу. Боюсь встречаться с Федором Сергеевичем… мало того, боюсь самой себе в этом признаться…

И что теперь?

— Так ты знаком с ним или нет? — напомнила она.

— Ну, знаком, есес-сно. Шапочно, через третьи руки. Как бы иначе тебя к серийнику пустили?

— Значит, про меня у вас разговор все-таки был… смелая я, значит, у вас, ироничная…

— А что, не такая?

— Такая, такая. Буше, говоришь… — она принюхалась. Комната вся пропахла лилиями. — Слушай, незваный гость, отвернулся бы. Даме одеться надо.

— Я пока тебе кофейку сварю, — с готовностью откликнулся Александр.

Он ушел на кухню и загремел там посудой, что-то фальшиво напевая.

— …При чем здесь твой Конов? — отмахнулась Марина. — Причина совсем не в нем.

— А в чем? Просвети.

— Может, голова моя не туда вставлена… Не понимаю, что со мной… Все эти люди, про которых я пишу, я ведь не знаю их… они плоские для меня, как картинки…

Сидели на полу, сложив ноги по-турецки. Кофейник — на подносе, чашки — в руках. Пирожные — на салфетках. Умел Александр сделать красиво.

— … Понимаешь, люди — всего лишь персонажи статей, — говорила Марина. — И если персонаж становится покойником… как вчера, например… к этому легко относишься, поскольку он придуман. Но если его придумала я, почему же он погиб? Не я же захотела этого? Или как раз — я?

— Марусь, это тараканы у тебя! Тараканы!

— У всех у нас тараканы. Я допускаю, даже у тебя в башке они есть… Мы как будто мёртвыми душами торгуем! Противно всё это… и страшно.

— По-моему, ты драматизируешь.

— Что именно?

— Да всё! Ковыряешься в своих угрызениях совести, как ребенок в болячке.

— Угрызения совести? Если бы, Сашок! Это скорее мистический ужас. Как будто Голем ожил… и требует меня ответить за то, что я его оживила…

— Ага, теперь «Сашок»… — Александр скорчил рожу. — Ты что-то перепутала, милая моя. Мистический ужас и Голем — это хороший товар, который ушлые дяди втюхивают легковерным идиотам. Маги Светлые, маги Темные… У нас с тобой другая специализация.

— Интервью из сумасшедших домов, а также размышления убийц о ценности человеческой жизни.

— Точно так! — он засмеялся…

Ох, как Марину раздражала манера Александра громко и беспричинно смеяться. И вообще, отвратительна была его жизнерадостность. Потому что все это напоказ, демонстративно. Всегда на месте оставался его колючий, застывающий взгляд, если вдруг он слышал нечто важное для себя. В таких случаях он делал вид, что услышанная информация для него не интересна, но потом обязательно возвращается к теме.

Как, например, сейчас.

Гость поставил чашку и сунул первый попавшийся диск в проигрыватель. Это оказался «Наутилус».

— Потанцуем? — он взял Марину за локоть. — Мощный медляк.

— Отстань.

— Не настаиваю, — сказал Александр легкомысленно, однако руку не убрал. — Скажите мне, принцесса, вы меня окончательно бросили? Решительно и бесповоротно?

— Да.

Искра сожаления вспыхнула в его глазах и погасла.

— Почему?

Марина подняла брови. Такие вещи что, надо объяснять? Может, ему еще и правду врезать? О том, что он — из категории сытых котов, которые прежде всего думают о себе любимом. О том, что женщины для него — не цель, а средство; а волочиться удобнее всего за теми, кто рядом — для простоты дела. О том, что весь он целиком — лишь набор дорогих аксессуаров: часы, ручки, галстуки («омега», «паркер», «версачи»)… стрижка в «Астории», обновляемая каждую неделю… журнал «Босс» с модными новинками сезона… туалетная вода «Лакоста»…

— Слушай, зачем я тебе? — спросила Марина. — Ты ж привык к удобствам. Я — одно сплошное неудобство. Экстравагантная стерва, отягощенная тяжелым неврозом.

— Я тебя люблю, — ответил он хрипло. — Хочу жить с тобой вместе.

Ёпст! Глядишь, замуж позовет — и что тогда?

— Сашка… — сказала она почти нежно.

— Ну, Сашка.

— Знаешь, как любовь усложняет жизнь? Ого-го!

— И что в ней сложного?

— Ну да, трах с переворотом… Любовь — не синоним секса. И не рабочий термин, обозначающий тип отношений… Пожалуйста, давай закончим с этой мутотой.

— Почему ты перестала со мной спать?

Марина рассердилась. Кинула окурок в чашку.

— Да потому что ты, когда в постель ложишься, носки не снимаешь! И даже часы! Терпеть этого не могу!

— Что ж молчала? Все поправимо.

— Уже нет.

— Вот и объяснились, — криво усмехнулся Александр.

— Вот и объяснились. Чего ты от меня, вообще, хочешь?

Он рывком встал и посмотрел сверху вниз.

— Мне неудобно об этом говорить… — сухо сообщил он. — Мне очень жаль, что приходится говорить об этом…

— Да все тебе удобно. Хрен тебе чего жаль.

— Давай расстанемся друзьями. Согласись, дружба для каждого из нас тоже чего-то стоит, что бы ни было в прошлом… Ты обещала сделать тот материал, о котором мы условились. Мне нужна эта статья… и нужна не мне одному. Мой совет — не порти свою репутацию.

— Какой же ты все-таки мудило, Александр, — сказала Марина почти с восхищением.

— Собирайся, поехали. Я подброшу тебя до вокзала.

Медляк «Наутилуса» отыграл свое.

Среда, утро. ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ.

Такого количества машин клиника, возможно, никогда не видела.

Ну, разве что два года назад, когда сюда наезжала экстравагантная принцесса Монако со свитой, да еще в сопровождении губернатора. Впрочем, тогда были сплошь лимузины и прочие дорогие игрушки. Сейчас дело обстояло попроще, и машины, в основном, были казенные: УАЗы, «Нивы» «Волги», традиционный омоновский автобус, два ЗИЛа внутренних войск с кузовами для перевозки людей, и даже почему-то кунг[10] «Урал» с надписью «Столовая». Попадались и иномарки.

Автоматчики стояли возле проходной, вернее, возле ворот, контролируя то ли въезжающий и выезжающий транспорт, то ли вохровца на въезде.

Марина уперлась в вертушку, подергала за металлические лепестки и вопросительно посмотрела сквозь зарешеченное окошечко. Контролер ВОХР читал «Комсомолку-толстушку» за прошедшую субботу; впрочем, оторвался от газеты, чтобы равнодушно сообщить:

— Сегодня доступа нет.

— Я из газеты, вот удостоверение, — улыбнулась Марина в окошко. — Меня ждет главный врач.

Контролер уже снова читал. Он произнес, не поднимая глаз:

— В больницу сегодня нет доступа.

— Я журналистка. А изучаете вы сейчас, кстати, мою статью. Позвоните, пожалуйста, наверх, за мной спустятся.

— Сегодня нет доступа.

Голос у контролера был монотонным и лишенным всяких чувств — как у психически больного, оглушенного большим транквилизатором.

— Access denied[11], — пошутила Марина. — А что случилось, в чем дело?

— Нет доступа…

С той стороны будки, со стороны ворот, раздался возглас:

— Серега! Иди сюда!

Контролер неспешно развернулся и посмотрел сквозь стекло. Там его товарищ вохровец бурно общался с водителем и с пассажиром въезжающей «Нивы».

— Зачем? — крикнул хозяин КПП.

— У них пропуск только на машину! Пассажир хочет выгрузить водилу и сам сесть за руль!

Охранник, не удостоив посетительницу взглядом, вышел на улицу.

А Марина как-то даже не расстроилась. Ее унижают? Ее пинают? Обычное дело, прорвемся. Наоборот, такое к ней отношение вызывало прилив сил и профессиональный кураж. Тем более, что сегодня…

«…сегодня депрессивная фаза в моем психозе явно сменилась на маниакальную», — подумала она, мысленно усмехнувшись.

Еще секунда, и она попробовала бы перелезть через вертушку, даром что была в брючках. Однако опомнилась, достала из сумочки мобильник, бумажку с номером и принялась набирать номер главврача…

Дверь, ведущая внутрь больницы, распахнулась пинком. Из коридора вывалились двое. Один мужчина яростно вбивал другому:

— Послушай, капитан, я тебя предупредил, я тебе сорву погоны вместе с плечами, ты сам вместо него на уколы сядешь!..

На этот раз Марина не испугалась и не вздрогнула. Хотя, если честно, сердце забилось чуть быстрее. Разгневанным мужчиной был тот самый, вчерашний. Которого она встретила, уходя и больницы, и который вечером тайно встречался с Александром. Человек, похожий на Вадима…

Пятый… и последний…

Он продолжал распинать своего спутника:

— Вы не врубаетесь, уроды? Это не просто больной, это маньяк, вы там у себя понимаете?! На нем семь трупов!..

Собеседник молчал, жался и мрачнел. «Пятый» заглянул в пустую будку, толкнул вертушку, в сердцах ударил по ней ногой и остановился.

— Ну, бардак.

Секунду он стоял, остывая. Потом закончил речь, расстреляв взглядом безымянного капитана:

— И не надо мне петь, что эта больница городского, а не областного подчинения. Дело — общее. И если весь ваш райотдел не будет мухами летать… если ты лично мне его не найдешь…

Тут он наконец заметил Марину.

Марина сегодня была особенно хороша, и сама это отлично понимала. В тонусе она была. Ведь не куда-нибудь, а в психушку шла. Не хотелось ей, чтоб ее снова принимали за пациентку — ни другие пациенты, ни жутковатый господин Конов… Она улыбнулась незнакомцу, показала взглядом на окошечко, пожала плечами и развела руки.

Тот улыбнулся в ответ. Очевидно было, что он ее вспомнил. Не колеблясь ни секунды, он открыл дверь с табличкой «КПП», вошел в пустую будку и решительно нажал на кнопку. Щелкнуло реле, снимая вертушку со стопора.

Изруганный капитан (капитан милиции, вероятно?) тотчас вышел.

Сердитый начальник капитана (или начальник его начальников?) задержался: посмотрел на Марину, на ее мобильник, на красную книжечку, которую она все еще держала в руке, и сделал приглашающий жест. Она скользнула сквозь вертушку. На миг тела соприкоснулись — на долгий-долгий миг… (не похож он, да не похож же!.. пахнет по-другому… не сходи с ума, дура)… и колдовство рассеялось.

У незнакомца заверещала трубка.

— Да, Евгений Петрович… Как обычно, дикий бардак… С районной управой договорились… — сделав зверское лицо, он показал кулак съежившемуся капитану. — И село, и лесок уже прочесали… Собаки след не взяли…

Кто ж ты такой, думала Марина. Офицер, это понятно. Где-то служишь, кем-то командуешь… Она чуть задержалась в дверях, чтобы дослушать разговор.

— …Ах, вот оно что… Есть, понял. Снова с ним переговорю, никуда не денется… Подождите секунду, я сейчас…

Непроизвольно глянув вслед Марине, он вышел на улицу.

Больницу лихорадило. В коридорах, если сравнивать со вчерашним, была натуральная давка, причем, количество посторонних явно превосходило пациентов и сотрудников, вместе взятых. Все двери оказались открыты! Чтобы пройти куда-нибудь, «психоручка» сегодня не требовалась…

Поистине, здесь был сумасшедший дом. В том привычном смысле, какой люди вкладывают в эти слова, когда говорят о хаосе.

Повсюду в коридорах и на лестницах попадались менты, вооруженные «калашами», но Марину никто не останавливал. Внешний вид и нахальство били дисциплину и выучку. Она, как выяснилось, хорошо помнила дорогу. Возможно, если б спросила у кого — ее бы тут же и завернули.

В окнах мелькал больничный двор. Эксперт-криминалист изучал вторые ворота — весьма придирчиво, с кисточкой и ультрафиолетом. На спортплощадке, на травке, дремали две овчарки; их хозяева-кинологи лежали рядом, перебрехивась короткими фразами. На одной из скамеечек сидели трое…

А вот это было любопытно. Давешний капитан ФСБ, который позапрошлой ночью участвовал в штурме дома Львовских (командовал снайперами, как выяснила Марина), жестко распекал тех двух контролеров, что охраняли вчера наблюдательное отделение. Нынче эфэсбешник щеголял не в камуфляже, а в цивильном: плащ, шляпа. Фамилия его, вроде бы, Серов… хотя, какая разница. Разговор с коллегами, мало сказать, был жестким: в один из моментов, когда капитан разъяренно вскочил со скамейки, один из охранников, наоборот, упал на колени и принялся креститься… ну, бред, комедия положений!

…На административном этаже общая нервозность достигала пика.

Пышнотелая начмед наскакивала на маленькую женщину, похожую на воробышка:

— Это у вас притон, Валентина Степановна, лично у вас, а не в медицинской части! Это вы, как зав отделением, не обеспечили и проворонили!

— Санитары были пьяны! — верещала та. — Если бы вы явились на работу не на час позже, а когда положено, вы бы застали их во всей красе! Лыка не вязали!

— Когда я являюсь — мое личное дело! А вы… откуда у вас на отделении столько спирта?!

— Они же и притащили!

— Вы когда со своей Лидусей Рогозиной разговаривали, спичку не пробовали зажигать?

— За сестер отвечает старшая медсестра! — заведующая отделением показала на третью женщину, молчаливо мнущуюся рядом. — Как и за младший медперсонал! Графики дежурств не я составляю!

Старшая медсестра закрыла лицо руками.

— Вы графики ПОДПИСЫВАЕТЕ! — каркнула начмед во всю мощь легких…

Они так утомляют, эти скандалы, чуть было не ляпнула Марина, просачиваясь к кабинету Главного. И вдруг заметила, что господин Конов как раз появился в противоположном конце коридора.

Начальник летел — грозный, надутый, как петух; он размахивал руками, словно крыльями, — а рядом семенили, не поспевая, три здоровенные туши, каждая на голову выше: два санитара и медсестра. Все трое были из наблюдательного отделения, Марина их вчера видела: Кузя, Вася и Лидуся.

— Я слышать ничего не хочу! — говорил главврач. — Вас уволить мало! Такой позор на всю больницу!

— Ну, Федор Сергеич… — хором канючили санитары. — Ну, так получилось, Ну, случайно…

— Как получилось — следователю расскажете!

— Нас уже допросили, — вставила Лидуся. — Можно домой, Федор Сергеич? Не могу я тут больше! В обморок грохнусь.

— Похороним с почестями, дуреха! Сейчас распИшитесь, что с приказом ознакомлены, и делайте, что хотите!

Тут он заметил Марину.

Лицо его совершило ряд последовательных метаморфоз, остановившись в выражении искренней радости:

— О!.. Мариночка… Вас-то мне и не хватало для полного счастья.

Начмед, заведующая наблюдательным отделением и старшая медсестра уже закончили свару, — он встали чуть поодаль, ожидая, когда их позовут.

— Неужели я опять не вовремя? — спросила Марина насмешливо.

— Непобедимая страна! — всплеснул главврач крылами. — Вот вы — как вы сюда попали, дорогой мой человек?

— Ну… Профессия такая. Одни закрывают двери, другие их открывают.

Федор Сергеевич взял Марину под локоток и отвел к окну, подальше от чужих ушей.

— Признаюсь, я очень ждал вашего визита. Я обдумал ваши проблемы… и у меня есть, что вам сказать. Но всё это… — он обвел коридор рукой, — всё это так…

— Некстати, — подсказала Марина. — Это я вижу… Должна вас разочаровать — я пришла сюда не из-за своих проблем, не обольщайтесь. Я так понимаю, что мой герой… э-э… убежал?

— Поздновато вы это понимаете! — грянуло вдруг у обоих над ухом.

Офицер, впустивший Марину в больницу, подкрался неслышно, как кошка. И опять при виде его сердце дало сбой. И опять в ногах появилась легкая слабость…

— Паша? — удивился главврач. — Мне казалось, мы все обсудили… но если, впрочем…

Тот не слушал, обращался исключительно к Марине, причем, решительно не сдерживая чувств:

— Где вы раньше были? «Мой герой», надо ж так сказануть!.. Как он вообще у вас без команды из-под одеяла вылез?!

Паша, подумала она… Павел…

Главный врач пытался что-то вставить, как-то сгладить недоразумение, однако это привело лишь к тому, что мужчина переключил свое раздражение и на него тоже.

— Он у вас с нар не должен был вставать, Федор Сергеевич!!! Как ботва — корни на шконке пустить!!!

Марина восторженно смотрела на Павла.

Посмотреть и правда было на что: такая сила бушевала в нем, такая страсть, — животная, дикарская, неудержимая, — что хотелось закрыть глаза и, потеряв сознание, упасть ему в руки.

Он был страшен…

— Что вы глазами хлопаете, мадам? — притормозил офицер. — Может, вымолвите чего-нибудь?

Сообразил наконец: что-то не так. Марина улыбнулась ему:

— Извините… Просто ботва корни не пускает. Она из них растет.

Лицо его исказилось, но он сдержался. Он спросил главврача, указывая на Марину:

— Это и есть ваш надежный специалист по особым случаям?

Она не стерпела, прыснула от смеха. Павла это рассердило еще больше. Федор Сергеевич взял его за рукав:

— Майор, ну что вы, право… Марина здесь более чем ни при чем. Вы хотели что-то мне сказать? Пройдемте ко мне в кабинет.

— А мне кажется, здесь у вас все так нагорожено, что все — при чем…

— Слушайте, комиссарьте там, где вам это разрешено! — резко сказал главный врач, как хлестанул словами. — Марина — не наш сотрудник. Она из газеты.

Павел посмотрел на господина Конова с ненавистью. Ему явно хотелось заорать.

— Кстати, спасибо вам, — встряла Марина. — Если бы не ваша помощь на проходной, никто бы меня сюда не пустил. Правда-правда.

Не матерая журналистка она сейчас была, а наивная девочка. Школьница. Безотказный прием, если хочешь соблазнить настоящего, брутального мужика.

Павел устало улыбнулся ей в ответ:

— И что вы хотите?

— Да вы не волнуйтесь, я не опасная. Я из «Комсомольской правды». За неимением маньяка я с удовольствием побеседовала бы с вами.

— Может быть. Но не сейчас, конечно…

— Валентина Степановна, — позвал Конов. — Подойдите, пожалуйста… Это заведующая наблюдательным отделением, — продолжил он, когда женщина встала рядом. — О ней я вам и говорил, Паша. Какие у вас вопросы?

— Да какие вопросы? — сказал майор почти миролюбиво. — Обыкновенные, как у всех. Больному снижали дозу лекарств? Если да, то на каком основании… или ему вообще отменили уколы? Медсестра говорит одно, — он показал на Лидусю. — Вы — другое.

Лидуся тоже подошла, решив что ее позвали.

— Лекарство больному, разумеется, не отменяли, — сказала Валентина Степановна. — Снижали по схеме, предложенной Федором Сергеевичем. Подводили его ко встрече с журналистом…

— О которой, смею напомнить, хлопотали лично вы, Паша, — вставил главный врач.

Интересная новость, подумала Марина.

— …Что касается тех собак, которых спускают на наше отделение, — голос миниатюрной заведующей зазвенел от гнева, — то виноваты не только и не столько наши сотрудники. В конце концов, отделение было под охраной правоохранительных органов!

— Эта сладкая парочка свое получит, не беспокойтесь, — сказал Павел.

— Да и ВОХРа ваша… Зря, что ли, клинику заставили ее нанять? Раньше, когда территория охранялась силами самой клиники, такого не было и быть не могло! Бывало, пациенты бежали, но — сохранные, неопасные.

— Вы о тех случаях, когда персонал подкупали? — с неприкрытым сарказмом спросил Павел.

— Паша, ты не высеки себя случайно, как та вдова, — мягко ответил Федор Сергеевич. — Если в данном случае кого-то в больнице подкупили, то главный вопрос — не кого, а кто? Кому нужно было, чтобы маньяк сбежал? У него что, на свободе сообщники остались?

— Что за чушь!

— Не чушь, а ваша, господа офицеры, недоработка.

— А меня все-таки интересует — кто, — сказал Павел упрямо. — Кто открыл изолятор? И вообще, столько совпадений…

Он посмотрел на главного врача странным взглядом, очень странным.

— Так это… — подала голос медсестра. — Может, просто штырек пальцами провернул? Бывают такие психи, сильные. Встречала я.

— Да, это вполне может быть, — подтвердила заведующая. — Особенно, если пациент находится в измененном состоянии психики.

— Ну все, все! — Павел вдруг хлопнул в ладоши. — Дискуссия окончена! Федор Сергеевич, мне позвонил наш общий знакомый… у него возник вопрос…

— Да, конечно, — господин Конов сразу подобрался. — Коллеги, прошу меня простить, но «летучка» чуть задерживается… надеюсь, не надолго… — он покосился на майора.

Уже войдя в кабинет, он неожиданно приоткрыл дверь, высунулся и поймал взглядом Марину.

— Мне очень, очень хотелось с вами поговорить. Если возможно, дождитесь, пока весь этот бред закончится. Обещайте мне.

— Как получится, — пожала она плечами.

Ждать? Чего и зачем?

Марина оглядела застывших в коридоре людей. Никто ни с кем больше не разговаривал. До чего же они все боятся, подумала она. Как бы от их вибраций здание не рухнуло.

И красавчик Павел, между прочим, тоже чего-то боится, — сколько бы ни изображал из себя великого и ужасного…

Среда, позднее утро. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ.

Марина стояла в больничном дворе и курила свои любимые ментоловые.

Место она выбрала так, чтобы ее было хорошо видно из окон главного корпуса, особенно из тех коридоров, которыми майор Павел пошел бы на выход. Она ни в коем случае не провоцировала нового знакомого и не проверяла, насколько он управляем, — нет! Она всего лишь отдавала ему, как истинному мужчине, инициативу. Захочет — спустится. Ни на миг он не должен усомниться в свободе своего выбора, в том, что выбирает именно он…

Прикладная психология в действии.

Страшные все-таки мы, бабы, твари, думала Марина, не испытывая ни малейшего волнения по этому поводу. Кстати, о страшных тварях и о психологии…

Вчера, изучая подаренную Александром папку, Марина остановилась на том, что маньяк после месяца лечения в Кащенке начал давать признательные показания. А сегодня она взяла бумаги с собой, чтобы дочитать, подготовиться к встрече. Сумка от них распухла, проклятых. Читала в электричке, потом в маршрутке… Вот и подготовилась. Герой-монстр сбежал, остались только материалы дела…

…Прояснение сознания начались у маньяка с июня. И пошло-поехало!

Во-первых, он для разгона описал все известные следствию убийства с такими подробностями, которых не было и не могло быть в деле.

Во-вторых и в главных, помимо четырех уже известных следствию эпизодов, он описал еще два убийства! Информацию проверили. Оказалось — все правда.

Весной, когда снег начал сходить, в лесочке близ станции Репино местные жители обнаружили «подснежник». Не цветок, ясное дело, а неплохо сохранившийся труп. Жертвой был мужчина средних лет. Личность его быстро идентифицировали: ночной сторож одной из госдач, пропавший перед самым Новым годом. Подрабатывал тем, что ходил по электричкам и продавал всякую всячину. Убийство, естественно, тогда осталось нераскрытым, и, тем более, никаким образом это преступление не связали с осенними похождениями маньяка. Голова не отрезана, кровеносные сосуды на руках целы… Посчитали банальным грабежом.

Если уж говорить о банальности, то следующий труп вообще можно считать эталоном ментовской рутины. Прирезали бомжа — в его же «родном» подвале. Случилось это в начале января. Такие уголовные дела возбуждаются десятками за год, а потом, за редчайшими исключениями, списываются.

Казалось бы, никакими гранями оба названных убийства в дело серийного маньяка не влезают. Однако ж учитель рассказал — подробно и где-то даже красочно, — как и за что он резал этих несчастных.

Коробейник, бродивший по электричкам, был убит за то, что якобы продавал детям оружие и взрывчатку. На самом деле он торговал китайской пиротехникой (наверняка ужасного качества, что вряд ли оправдывает преступника); впрочем, у бредовых озарений своя логика, постичь которую средние умы не в силах.

Что касается бомжа, то он отнял у стайки беспризорных мальчишек алюминиевый бак. Прямо возле помойки. Какая-то нерадивая хозяйка сожгла его, да и выкинула сгоряча. Мальчишки нашли и, счастливые, вознамерились потащить добычу в скупку цветных металлов. Такая драгоценность! Полста рублей за килограмм. Как вдруг возник старший товарищ, посчитавший себя более достойным клиентом скупки. Мальчишки бы убежали, да с баком далеко не убежишь. Единственное, что они могли — закидать грабителя гнилыми продуктами… а что ему? Только ржал и матюгался в ответ. Короче, отнял бродяга у детей кусок хлеба, за что и поплатился. Учитель проследил за ним: как тот купил на вырученные деньги водку, хлеб и кильку в томате, как приплелся к себе в подвал, — там этот мелкий бес и был лишен своего человеческого воплощения…

Дело прояснялось. Мотивы действий безумца с каждым допросом складывались в систему. Федор Сергеевич вчера довольно точно нарисовал картину его бреда. Учитель очень любил детей и, как это ни ужасно, именно любовь к детям стала той почвой, на которой взросли ядовитые побеги. Посчитав гимназию этаким филиалом Эдема, а детей, в свою очередь, ангелами во плоти, он принялся очищать пограничную территорию от демонов и ведьм. Кровь жертв (вернее, тварей адовых) он пил, чтобы забрать себе душу той человеческой оболочки, в которую демоническая сущность вселилась, отнять у незваного хозяина власть над телом. (Иначе говоря, спасал человека — перед тем, как его изуродовать.) Головы отпиливал, чтобы выпустить на свободу плененные демоном детские души, — эфирные тела, надо полагать, стайкой вылетали из пустой шеи, как из горлышка откупоренной бутыли. А прочие странности — крутящаяся на видео порнуха, вино в волосах и кошачье дерьмо в желудке, — это было что-то вроде месседжа, послания более высоким силам, начальствовавшим над мелкими бесами…

С пожилой женщиной, кошатницей и собачницей, было не вполне ясно. Никакого отношения к гимназии она не имела. Объяснения учителя на ее счет выглядели не вполне внятными: дескать, выводила бесовских тварей ночью, они гадили вокруг яслей, оскверняли святое место… ясли, как и гимназия, были кусочком Рая… Непонятно, какое отношение имел убийца к этим самым яслям, какое ему, собственно, было до них дело. Детских дошкольных учреждений в городе — сотни. Почему именно это? Он ответить не мог.

Что еще?

После первого убийства, когда «охотник за бесами» выпачкался в крови жертвы, он стал раздеваться догола, прежде чем взяться за пилу. Это усовершенствование ритуала показалось убийце более чем логичным: ведь если ангелы обнажены, то и слуги их тоже должны быть обнажены — по определению… (Да что они со Львовским, из одного шприца этой дури наширялись?! — изумилась Марина.).

В октябре ритуальные убийства прекратились — вероятно, потому, что у больного наступила временная ремиссия. Затем, к концу декабря, болезнь опять взяла свое, в результате чего не повезло продавцу пиротехники и бомжу с его алюминиевым баком. Затем — опять ремиссия, которая закончилась в апреле убийством Маши Коровиной. Совершенно необъяснимым убийством — вне логики бреда и, вообще, вне всякой логики.

Если же вспомнить о двух суицидальных попытках той самой Маши Коровиной, о которых в деле упомянуто лишь вскользь, то нестерпимо хочется взять лопату (вернее, перо, диктофон и фотоаппарат) и выкапывать, выкапывать трупы, — в поисках репортерской правды.

А если начать разбираться с психологическими этюдами, которые практиковал со своими учениками чокнутый учитель, то мозги станут похожи на дикобраза. Или на знаменитую прическу Гарри Поттера…

— …Моя супруга тоже курит, — вежливо сказал кто-то.

Марина вернулась в реальность.

Человечек, то ли в шутку, то ли всерьез назвавшийся вчера Вечным, стоял возле нее.

— Доброе утро, — он слегка поклонился.

— Вы женаты? — удивилась она. — Почему жена вас отсюда не заберет?

— Потому что она поклонник Эвклида, который считал, что параллельные прямые не пересекаются. Но я, простите, заговорил о курении только для того, чтобы подчеркнуть — несмотря на упомянутое сходство, моя супруга и вы — разные величины. Если она — алгебраическое число, то вы — трансцендентное.

— Я польщена, — улыбнулась Марина.

— У вас опасная профессия. Вы, как градиент, стремитесь отслеживать все изгибы несущей вас кривой. Именно поэтому я решил вас предупредить. Если кто-то при вас начнет искать Банановую улицу, держитесь подальше от этого человека.

Он замолчал, ожидая ответ. Марине стоило больших усилий не засмеяться.

— Банановая улица — это где-то на Канарах или Мальдивах?

— Вы мне не верите — и хорошо. Я надеюсь, вам не придется вспоминать мои слова. Но я все-таки прошу вас — бегите, если услышите это название. И последнее. То, что я сейчас сказал, я сказал от души, а не по чьей-либо просьбе.

Он повернулся и пошел, исполненный достоинства.

— Подождите, — окликнула его Марина, не понимая, как относиться к этому странному предупреждению. — Может, объясните популярно? А то я туповата.

Он обернулся.

— В задачнике есть не все ответы. Прошу прощения, но я сегодня дежурю по отделению, мне еще влажную уборку в комнате отдыха делать…

Теперь он ушел окончательно.

На скамейке поблизости сидела давешняя пациентка с бритой головой и наколками. Ноги — на сиденье, задница — на спинке. Она качалась, как ванька-встанька, нервно курила «Приму», опасливо косясь на Марину, и бормотала: «…Теперь — все, кайки… Закрылась лафа… Сами лохонулись — теперь прессовать пойдут, волки…».

Прохладно было и пасмурно. Погода резко повернула от лета к осени. Обещали заморозки… что ж, очень похоже, что будут. Хорошо хоть дождя нет — пока, во всяком случае. И ветра тоже нет, что странно. Штиль.

Краткая передышка между бурями…

Когда из-за угла вынырнул Павел — стремительный, атакующий, — Марина умело изобразила смесь удивления и радости, а также внутреннюю борьбу с этим чувством. Все шло, как задумано. Крючок был заброшен, наживка проглочена, теперь осталось подсечь — аккуратно и без спешки.

— Вы зря ждете, — заявил майор с ходу. — Не ждите. Здесь вы сегодня ничего не узнаете.

Все-таки он — очаровашка, подумала Марина.

— Уверены? — спросила она.

— Абсолютно. Я запретил с вами разговаривать.

— Боитесь утечки оперативной информации?

— Считайте, что да.

— А себе вы тоже запретили со мной разговаривать?

Он широко улыбнулся.

— Мне сейчас не до вас… Хотя, это очень обидно. Хотите, я вас подвезу? Я еду в Гатчину…

Он направился к проходной.

— А по дороге поговорим о цветах, — догнала его Марина.

Павел вопросительно посмотрел, не поняв юмора.

— О фильмах… — продолжила она. Павел все не понимал. — Или о сексе… (Он нахмурился.) Ну, чтобы случайно не коснуться — всей этой ситуации, о которой мне запрещено с вами разговаривать…

Марина не стала ждать, когда главврач освободится. Не видела в этом смысла, тем более, когда события гнали ее вперед, когда рядом был такой источник информации… и такой спутник.

Прошли через вертушку.

— Значит, вы работаете в «Комсомолке», — констатировал Павел. — Вы — та самая Марина, которая так и подписывает статьи: «Марина». Без фамилии.

— Про меня вам мой шеф наплел?

— Какой шеф?

— Вы лучше знаете, какой.

— Это что, какие-то намеки? Мне помнится, вас представил Конов. А еще я справился на вахте. Вы ж и вчера приходили, так? У них в журнале ваши паспортные данные записаны. Если я правильно понял, вы хотели взять интервью у… хм… вашего героя.

— Увидела вас и передумала…

Спустились по ступеням.

Все-таки странно, что нет ветра, подумала Марина. Ураган, от которого содрогается больница, не пускают на улицу, и это понятно. Но в такое многообещающее утро, в такой сумасшедший день, полный новых надежд и новых маний, — должен, должен быть ветер…

— О, Паша! — окликнули их. — РУБОП всё бдит!

Капитан ФСБ Серов весело помахивал рукой. Он стоял возле ведомственных «Жигулей». Павел остановился ненадолго.

— Бдеть — не бздеть, — сказал он. — Посмотришь на отдельных сотрудников отдельных служб и увидишь разницу.

— В меня целишь?

— Зачем? Здесь полно опого́ненных товарищей, которые боятся взять на себя ответственность.

— Опого́ненных и опоганенных… — пробормотал Серов. — Слушай, а что здесь вообще делает РУБОП?

— Оперативный розыск маньяков — прямая обязанность этой федеральной службы.

— Ну да. Тех самых маньяков, которых в итоге берут простые менты-убойщики. Это я тебе просто напоминаю…

— А что здесь нужно контрразведке?

— Ничего, Паша. Стоим в сторонке, асфальт ботинком ковыряем.

— Я думал, шпионов ловите.

— И это тоже. Шпионов, кротов, сук…

Пикировка старых приятелей выдохлась. Серов залез в свою колымагу и умчал в сторону города. Павел не суетился: подвел Марину к джипу внушительных размеров — черному, как ворона. Видавший виды «Land Rover» — с вмятинами, оставшимися от рихтовок, с матовыми пятнами от бесконечных докрасок. Боевая, видать, машина… как и ее хозяин…

— Прошу, миледи!

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

Это будет «Клуб духовных личностей», сказал он школьникам.

Основная, вернее, единственная цель — личностный рост, и ваш, и мой. Я знаю больше вас, я прожил больше вас… вы же — взглянем правде в глаза — в большинстве своем богаче меня финансово… а в остальном — мы равны. Я не буду вас учить, мы будем учиться вместе. И никто никого здесь не будет воспитывать — пусть это станет первым правилом наших собраний…

Разумеется, его избрали председателем Клуба. Смешно было бы, если б ученики избрали председателем не педагога. Впрочем, он дал им полную свободу на сей счет, гарантировав, что если выберут кого-то другого, это, во-первых, окажется уникальным экспериментом, в котором он с наслаждением поучаствует, и во-вторых, кто бы ни стал председателем, он окажет этому герою любую посильную помощь.

Демагогия, конечно.

В группу вошли только старшеклассники. Духовное развитие личности происходило через тренинги и ролевые игры. Программа и план занятий не вызвали у администрации гимназии возражений. Тренинг успешности. Тренинг коммуникативности. Тренинг принятия решений. Тренинг уверенного поведения. А также все прикладные «примочки»: роли в команде, психологическая подготовка к сдаче экзаменов, умение вступать в дискуссию (тренинг ведения переговоров в применении к экзаменам), язык жестов, умение тянуть время, чтобы собраться с мыслями, умение переформулировать вопрос…

Однако Дьявол, как известно, кроется в деталях.

Вот, например, «тест с приколом», где ученикам сначала вдалбливали, что сейчас их проверят на готовность подчиняться, заставляли прилюдно совершать нелепые вещи, а в конце выяснялось, что это всего лишь проверка на внимательность и на четкое выполнение команд (первый пункт задания был все прочитать и только потом делать). Типичный образчик того, как руководитель повышает свой авторитет через унижение членов группы, — квалифицировал сей «прикол» психолог от прокуратуры.

Кстати, именно после этого занятия Маша Коровина и совершила первую попытку самоубийства: перерезала себе вены в ванной…

Или другая задача, поставленная учителем перед школьниками: собрать к утру деньги для детского дома. Времени дается — только вечер и ночь. Вкладывать собственные средства или просить у родителей — запрещено. Воровать — тем более. Если просишь у кого-то постороннего, то обязательно объясняй, что это на помощь детям. Короче, цель игры — найти благотворителя. Как хочешь, так и крутись… К утру Клуб собрал 33 тысячи. И это — на группу из 20 школьников! (Марина была потрясена. Ничего себе! Умел же господин председатель заводить дурачков на подвиги…)

А чего стоит одна только ролевая игра с яйцом!

Каждому члену Клуба он выдал сырое яйцо, с которым впредь надлежало обращаться, как с живым существом. Этакий доведенный до абсурда тамагочи. Яйцо нужно было постоянно носить с собой и ни в коем случае не разбить. Беречь его. Не заморозить, не перегреть. Укладывать спать где-нибудь рядом. И все это — в течение недели… Мало кто выдержал испытание. Большинство быстро зверело, разбивало яйца собственными руками, а потом сильно переживало. Некоторые, наоборот, настолько привязывались к своим «деточкам», что выходили из этого состояния долго и мучительно.

Таковы были первые, самые невинные задания. Следствие расценило их — все до единого, — как издевательство над детьми. Как косвенное доказательство, что у учителя «крыша съехала» [12] .

Затем в дело пошли совсем уж странные, с позволения сказать, тренинги. В частности, упражнение «стриптиз». Цель — снятие комплексов. Школьники, одетые монашками и монахами, выходили по очереди и раздевались на глазах у группы. Было весело, уверяли юноши и девушки, пряча глаза… (Да уж, куда веселей! — подумала Марина, дочитав до этого места. Неужели по настоящему раздевались? Нет, до определенного предела, то бишь до белья…) Учили их в Клубе и милостыню просить. Якобы для преодоления собственных комплексов. Вот уж действительно проверка на способность подчиняться… Или, скажем, тренинг ведения переговоров. Они же разные бывают. Можно, к примеру, заговаривать зубы продавцу, пока твой товарищ ворует из магазина… Короче, в какие только «игры» подростки не играли, какие только приемы не оттачивали на занятиях!

У эксперта-психолога пагубность воздействия на детей не вызвала никаких сомнений. Длинен список грехов горе-экспериментатора, организовавшего в гимназии «Клуб духовных личностей».

— Создавал дух нездорового соперничества — с целью «разделяй и властвуй»; а ведь был классным руководителем… (Хорошее обвинение, усмехнулась Марина, жаль, не криминал. Это лишь значит, что обвиняемый — плохой педагог.)

— Растлевал несовершеннолетних.

— Калечил их психику, оставляя след на всю жизнь.

— Провозглашал повышение самооценки своих учеников, а на деле — катастрофически ее снижал, культивируя неуверенность в себе.

В результате происходило разрушение личности вместо ее развития.

Далее. Добившись безоговорочного подчинения, руководитель получил возможность давать ученикам самые разные задания. (Счастье детей и их родителей, что до реально опасных поручений не успело дойти, подумала Марина.) Взять ту же милостыню. Сначала детей учат как бы не всерьез — в кабинете, в игровой форме, — потом выпускают на улицу, для «полевых испытаний»… Иначе говоря, под видом развивающего кружка формировалась команда (группа, стая), объединенная волей лидера и общей идеей.

Секта.

Примеров такого деструктива в нашей жизни предостаточно…

«Опаснейшая подмена ценностей», — было написано в итоговом заключении.

Но главное, самое страшное обвинение, которое выдвинул ведомственный психолог, состояло в том, что тренинги вел человек, не имеющий психологического образования. «Это недопустимо!!!» — почти вопль, трижды подчеркнутый, украшал официальный акт…

…Впрочем, для следствия главным было совсем другое.

Некая, прямо скажем, жутковатая подробность имела прямое отношение к уголовному делу. Оказывается, весь процесс, направленный на якобы формирование личности, имел сначала негласную, а потом и открыто провозглашенную в Клубе цель. Конечную цель. Команда стремилась, готовила себя к Точке Перехода. Дружно мечтала о том сияющем мгновении, когда все они, все как один, будут готовы… К чему готовы — страшно выговорить.

Никто из посторонних ни о чем не подозревал.

Добившись полной управляемости, учитель связал учеников общей тайной.

Этот термин — Точка Перехода, — не имел никакого отношения к кастанедовской «точке сборки» (как ошибочно предположил Александр, информируя Марину о подвигах маньяка). Речь шла… о переходе в иной мир. Чтобы школьники, став совершенными людьми, могли спокойно принять Смерть, когда Она придет, — с чистыми душами.

Вот такая «духовность».

(К какому ритуалу этот хренов экспериментатор предназначал детей? — содрогнулась Марина. Лучше не думать и не представлять…)

…Теперь о попытках суицида.

Александр, помнится, когда уговаривал Марину заняться статьей про маньяка-учителя, упомянул о двух таких случаях. Честно говоря, именно это оказало решающее влияние на решение Марины. Депрессия, аффект… и, как высшее проявление подобных состояний психики — самоубийство… это было близко ей, до дрожи в коленках близко.

И что выясняется? Обе суицидальные попытки совершил один ученик. Ученица. Маша Коровина, спаси и сохрани Господь ее душу. Та самая девочка, которую потом нашли зарезанной в квартире ее классного руководителя…

Первая попытка была откровенно демонстративной. У себя дома, в ванной, при наличии в квартире родителей, пусть и за запертой дверью… Конечно, она рассчитывала, что ее хватятся, найдут и спасут. Что и произошло. Поводом, как легко выяснилось, стало то, что во время одного из занятий Клуба какой-то кретин назвал ее «шлюхой». О причинах в материалах дела ничего не сказано… а жаль, жаль. Во всяком случае, очевидно, что причиной был вовсе не тест, который ученики тогда выполняли, и деструктивная деятельность педагога тут ни при чем.

Вторая попытка, похоже, стала настоящей. Опять ванна и опять бритва. Кровь, раскрашивающая воду красными жилами. Глубокая ночь… На сей раз в доме никого — отец в командировке, мать на дежурстве. Лишь бабушка храпит в своей комнате… Спасло ее чудо. Домашняя псина, умница, почуяла неладное — заскулила, забегала по квартире, пока не разбудила бабушку. Дальше была «Скорая помощь» и больница, сначала обычная, потом, пару недель, — клиника неврозов в Поленове. (Я бы эту их собаку, после ТАКОГО, кормила бы только парным мясом, подумала Марина с умилением.)

Что касается причины и повода, то их долго искать не пришлось. На очередном тренинге учитель для каких-то целей разбил старшеклассников на две группы — по принципу цвета глаз: голубоглазые и кареглазые. Маша попала к тем, у кого глаза карие. И тут ее стукнуло: как же так, ведь у обоих ее родителей глаза вроде бы голубые… Они уже прошли начала генетики, то есть про рецессивные и доминантные признаки кое-что знали. У голубоглазых родителей и ребенок должен быть голубоглазым — как же ей это раньше в голову не пришло? Сначала она засомневалась: может, ошиблась? Проверила цвет глаз у папы и мамы. Прочитала как следует учебник по биологии. И ей стало ясно, что настоящий ее отец — вовсе не тот человек, с которым она прожила шестнадцать лет под одной крышей, а невесть кто… и что мама, всю жизнь служившая ей идеалом женщины, — вовсе не та особа, с которой следует брать пример…

Родители вынуждены были сказать Маше правду. Оказалось, она не родная их дочь, а приемная, взятая из Дома малютки еще в младенчестве. С этим девочка в конце концов примирилась, это все-таки не так стыдно… и опять же — занятия психологическими тренингами имели к ее срыву лишь косвенное отношение. Трагическая случайность.

Что же получается? Если бы два разных человека, занимавшихся в группе с одним психологом-руководителем, пытались независимо друг от друга покончить с собой — это да, серьезный показатель неблагополучия в группе. Когда же один человек раз за разом предпринимает такие попытки, возникает вопрос: не в самом ли человеке дело? Нет ли у него проблем с психикой? Наверное, исходя из этих нехитрых соображений, администрация гимназии не сделала оргвыводов, ограничившись беседой с Машенькиными родителями…

Однако не слишком ли жестокая кара постигла в итоге неудавшуюся самоубийцу?

Среда, первая половина дня. ВЛЕЧЕНИЕ.

— О чем задумались? — спросил Павел.

— Простите… Так, по работе.

— У вас лицо было, как будто червивое яблоко надкусили.

— Ох, знаете! Я такие яблоки каждый день дюжинами жру. А червяки — та же клетчатка, переварю как-нибудь. При моей профессии гурманом не станешь.

— При моей — тоже…

Хорошая была у Павла машина: просторная, ходкая. Да и водил он лихо. За окном мелькали поля, перелески и яркие пятна типа бензоколонок. Дорожные правила не для ментов писаны — он гнал по осевой, беспрерывно сигналя попутным и встречным. Дух захватывало. То ли перед дамой выделывался, то ли всегда такой.

— Вы извините, я там, в больнице, на вас наехал.

— Да нет, я же все понимаю. Это, наверное, нелегко дается, когда нужно всех строить…

— Быстро входит в привычку.

— Привычка — вторая натура?

— Не знаю… — мрачно подытожил Павел.

Что же я делаю, ужасалась Марина сама себе. Королева Рока… девочка, сломанная давним проклятьем… тебе нужен Шестой?

Мужик ей определенно нравился. Не потому, что похож на Вадима (да не похож вовсе, совершенно другой!), а просто — нравился. Симпатичный, и все тут. И что теперь? Специально тормозить себя, превращать симпатию в профессиональное, рассчитанное кокетство? Ровно это она и пыталась делать… Хотя, с какой стати?! Хочу! — топнула она ногой, мысленно, конечно.

А если… (не думать об этом!)… что-нибудь случиться?.. (не думать!!!)… а вдруг? Кто будет виноват?..

Чудовищный выбор.

Надежды и страхи. Компот из чувств…

— Злым быть проще, да? — игриво спросила Марина.

— Нам положено… Не злым, а строгим… — Он засмеялся.

По рискованной дуге — выехав на правую обочину, — он обогнал автопоезд, везущий лес. Шикарный вираж! Отчаянный мужчина! Ах и ох…

— Вы правда из РУБОПа?

— Есть такое дело.

— Из какого отдела?

— Убойный.

— А фамилия ваша?

— Я майор Больших и Малых милицейских Домов. А фамилия моя слишком известна, чтобы называть ее вслух.

Похоже, офицера понесло. То ли от безудержной гонки, то ли от порученного ему дела. А может, виной тому женщина, сидящая рядом.

— Уголовный розыск что, не участвует в охоте?

— Главк-то? Все участвуют. Только приз один. Второго и третьего места здесь не будет.

— Простите, если я задам неприятный вопрос. Вы ловили этого маньяка… прошлой осенью, когда он только начал куролесить?

— Все ловили, как и сейчас. Но тогда приз достался полковнику Лебедеву, начальнику убойного отдела Главка.

— Я знаю полковника Лебедева, — сообщила Марина.

Павел быстро взглянул на нее.

— Знаете? В каком смысле?

— Без всякого смысла. Встречались позавчера в Орехово, при штурме одной дачки.

— А, ну да. Вы там чудеса героизма проявили, — сказал он без тени иронии. — Наслышан. А я было подумал, что вы… — он замолчал.

— Что — я?

— Марина, вы курите, если хотите. Стекло опустите. Нажмите на эту кнопку…

— Спасибо, вы так любезны. (Она вытащила сигареты. Он тут же поднес ей зажигалку. Она со вкусом затянулась). Мне говорили, что майоры РУБОП — настоящие рыцари, в отличие от офицеров других служб. А я не верила, дура… Павел, голубчик, помогите официальную версию сформулировать. Скрыть факт побега уже невозможно, ведь так? Я могу про побег написать в проброс…

— Вот и напишите… В проброс. А мы почитаем…

Поля и перелески закончились. Признаки цивилизации быстро прибывали: коровники, теплоэлектроцентрали, железнодорожные платформы, дома, церкви, кладбища…

— Послушайте, я же не могу написать, что у медсестры Лидуси был день рождения, поэтому никто ничего не помнит.

Павел выразительно хмыкнул.

— Что вы еще знаете?

Марина честно рассказала все, что успела выяснить и понять. Брови у оперативника с каждым ее словом поднимались выше и выше. Когда она закончила, он спросил:

— Вы что, успели обойти больницу? Да нет, не могли успеть…

— Узнала подробности, пока во двор спускалась.

— Короче, вся больница в курсе?

— В курсе весь цивилизованный мир, — изрекла Марина задумчиво.

Помолчали. Майор заговорил с горечью:

— У них там нет режима, как такового — это ведь не тюрьма. Вохра привыкла работать по зябликам, которые только бакланить и могут по мелочи… Бакланить — ну то есть хулиганить… Когда привозят на освидетельствование людей со взрослыми статьями, вместе с ними приезжает тюремный конвой. Они привыкли держать нормальных зека́. А у маньяка действия неожиданные, реакции необычные, мозг очень извилистый…

— А у конвоя извилины попроще?

— Ничего, начальство понарежет новых.

Оба неожиданно засмеялись.

— Жалко ребят, — сказала Марина.

— Чего жалко?! Вот, русские женщины! Раздолбаев вам жалко? А то, что упырь на воле покусает кого?!

— Тоже будет жалко…

— Вас куда везти, к вокзалу?

— А куда хотите, — сказала Марина легкомысленно.

— Куда хочу… куда хочу… — покатал майор во рту, словно искал в этих словах двойной смысл. — Заманчиво звучит. Тогда, с вашего позволения, сначала в районную «управу»…

Въехали в Гатчину. Миниатюрный город с колоссальным историческим прошлым. Старый запущенный парк проскочили быстро, не успев ощутить весь масштаб разрухи. Узкие улочки и ужасающий асфальт больше походили на испытательную трассу. Потянулись бесконечные мелкие магазинчики, ларьки, и вдруг возникла церковь — идеально отреставрированная, с ухоженной пешеходной зоной, с автомобильной стоянкой…

В этот момент заиграл мобильник. Марина принялась лихорадочно рыться в сумочке. Она нашла трубку и с изумлением посмотрела на номер, высветившийся на экране.

— Слушаю вас, Федор Сергеевич, — сказала она.

Пока Марина разговаривала, Павел деликатно помалкивал. Петлял по городу и тихо чертыхался себе под нос. «Где у них этот гребанный околоток? — ворчал он. — Ну и город! Три сосны, два дома, а хрен чего найдешь…» Хрущевские пятиэтажки органично соседствовали с двухэтажными домами, построенными еще немцами, придавая городским видам трогательную провинциальность…

Собственно, разговора-то с Федором Сергеевичем и не было. Диалог с первой же фразы превратился монолог.

…Психиатру было чрезвычайно жаль, что Марина не подождала, пока он освободится. Поэтому он осмелился позвонить сам, отвлекая известную журналистку от работы. Дело в том, что драматическая история Марининой жизни не выходит у него из головы. И в связи с этим он хочет повторить вопрос, который задавал ей вчера: не передумала ли она насчет госпитализации?..

…Ах, нет? В Бехтерева, Мариночка! Что тут стыдного? Вот ведь упрямица! С Роком вы, естественно, бороться не можете, зато со своими невротическими нарушениями — обязаны…

…Оказывается, у Марины выраженный, классический обсессивный синдром, он же синдром навязчивости. («Я и сама это знаю», — попыталась вставить она.) В клинической картине преобладают навязчивые воспоминания, страхи и сомнения, которые возникают помимо ее желания. Причем, она сама отлично сознает их болезненность и бессмысленность, однако преодолеть — не в силах. Это первая беда. Есть и вторая: так называемый аффективный синдром — в форме депрессий и маний. Ее состояние нельзя назвать уникальным, но случай все-таки редкий, потому что типы депрессий, ломающих ей жизнь, постоянно сменяют друг друга. То это тоскливая депрессия, то тревожная, то тоскливо-анестетическая… Классическая маниакальная триада также присутствует, как говорится, в полный рост… И слава Богу, что настроение нашей героини меняется в течение дня — это говорит о легкой форме депрессии, пока легкой.

…Зачем Федор Сергеевич выгрузил Марине все это? Да затем, что кто-то должен был это сделать! Понятно, что она давно и успешно сама ставит себе диагнозы. Но дело не сдвинется, пока она не услышит то же самое ушами — от постороннего человека, которому доверяет. От врача. Доверяйте мне, Марина, сказал Федор Сергеевич. Доверяйте…

Она слушала, изо всех держа себя в рамках приличий.

(Вот ведь шизик… везет же мне на шизиков…)

— Вы позвонили, только чтобы уговорить меня лечиться? — спросила Марина, когда собеседник дал ей такую возможность.

— Нет, конечно, — сказал Конов. — Это был повод. На самом деле я хочу попросить у вас прощения за то, что вчера вас обманул.

— Обманули?

— Так уж получилось. Помните, я подвел вас в режимном отделении к двери, за которой содержался ваш маньяк? Эта была вовсе не та дверь. А ваш маньяк был как раз тих и сговорчив. За дверью буйствовал новый, только что поступивший пациент.

— Ёпст! — вырвалось у Марины.

— Вы правы.

— И зачем вы это сделали?

— Давайте считать это неудачной шуткой. Я просто хотел, чтобы вы пришли в мою больницу еще раз. Я хотел повидать вас снова. Вот такое болезненное влечение.

— Бред! — крикнула она. — От кого исходила просьба? Кто вас заставил?

— Простите еще раз, Мариночка. Надеюсь, свидимся.

Федор Сергеевич отключился.

— Ни фига себе новости! — произнесла Марина с чувством. — Влечение, блин!

Павел заинтересованно поглядывал на нее, однако так ни о чем и не спросил.

Когда джип остановился перед серыми воротами районного Управления внутренних дел, он бросил в воздух:

— Подождете в машине?

…Разместились в угрозыске, в одной из комнат. Дверь не закрывали, незачем. Из коридора доносились разнообразные шумы. В соседних комнатах, похоже, кого-то допрашивали.

Подробную карту-километровку Гатчинского района разложили на столе возле окна. Пояснения давал тот самый мент, которого Павел прессовал в больнице. Звали его капитан Гусев, и был он местным замом по криминальной милиции, занимая майорскую должность.

— Вот больница, — показывал капитан Гусев. — Бежал он отсюдова… через пустырь, через кладбище… вот в этот лесочек…

— Так. Это что? — спросил Павел.

— Это завод «Вибратор». Объект с режимной охраной, обнесен стеной.

— Стеной? Ну да, при такой-то продукции…

— Так себе шуточка, — откликнулась Марина с милой усмешкой.

Павел, не смутившись, улыбнулся ей.

Она стояла здесь же — с незажженной сигаретой в руке. Кроме них троих никого больше в комнате не было, хотя столов насчитывалось четыре. Опера, очевидно, все как один бросились на поиски сумасшедшего кровопийцы.

Павел галантно поднес Марине зажигалку.

— Извините, здесь не курят, — встрепенулся Гусев.

— Ерунда, — изронил Павел, неотрывно глядя Марине в глаза.

Она задула зажигалку, как свечу, и сказала:

— Ладно, порядок есть порядок…

Майор, оборвав затянувшиеся гляделки, снова переключился на карту.

— Капитан, а что вот это?

— Военная часть…

Повисла пауза. Павел молча изучал диспозицию, потом задумчиво посмотрел на капитана Гусева… на Марину… и она, наконец, перестала держать марку — взглянула на карту, проявив интерес к поискам.

— Вот смотри, — заговорил тот, обращаясь к журналистке. — Вот он выбрался через ворота… через кладбище ушел в лес… там мы находим узел с его больничными тряпками… Где он взял одежду, другой вопрос. Не голым же ушел? Но выйти из леса некуда — здесь овраг, здесь река, здесь вибраторы, здесь военная часть…

— А в лесу он не мог остаться? — предположила Марина. — Сидит до сих пор на дереве… или берлогу, схрон выкопал… завалил его, ну не знаю, ветками…

— Берлогу — за четыре часа? Чем?

— Где-то же взял одежду.

— Там лес-то — на два дерева, одно название, — снисходительно объяснил капитан Гусев. — Внутренние войска еще утром прочесали. Потом военную часть подключили, и кроме того…

— Капитан, извините, а где железная дорога? — чувствуя себя дурой, перебила его Марина.

Капитан остановился, непонимающе посмотрел. Майор тоже удивился — молча.

— Ну, в больнице… там… слышны гудки, — пояснила она мысль.

— А-а! — сказал Гусев. — Это вообще в другой стороне.

Павел ткнул пальцем:

— Вот это?

— Да. Сортировочный узел.

Павел напряженно изучал карту.

— Я, конечно, никогда из дурки не бегала, — сказала Марина. — Но в незнакомом лесу я бы пошла на гудки поездов.

Гусев фыркнул.

— Ну да. И вышла бы обратно к больнице, прямо к главному входу…

— Где сторожа все спят, — парировал Павел, заметно возбудившись. — О-очень страшно!.. Смотри, он ломанулся в лес (провел рукой по карте), там успокоился, в лесу темно, куда идти неясно… Услышал гудки, пошел к ним… Уперся в «Вибратор», сделал крюк… Вот здесь — прошел мимо больницы… Сколько отсюда идти до станции?

Гусев явно потерялся:

— Километра три… с лишним…

— Ушел в начале пятого, накануне рассвета… — Павел нарисовал пальцем крюк.

— Два часа, — констатировала Марина. — Спокойно успеешь — если бегом…

Павел резко вышел из задумчивости:

— Быстро людей на узел! Ориентировку в линейный отдел!.. Так… И сделай мне, Гусев, все поезда за утро! Во все стороны!

Капитан не двигался, как-то вдруг отупев. Майор рявкнул:

— Давай, давай быстро!

Гусев, сорвавшись, побежал в дежурную часть — к компьютерам, к телефонам, к радиостанции…

Ожил мобильник Павла.

— Говорите!.. Так, а что — детали?.. Показания кто снимал?..

Марина вышла в коридор, чтобы не мешать. Закурила, наплевав на все. Звуковой фон создавал подобающее моменту настроение: из одной комнаты неслись крики с требованием привести адвоката, из другой — с требованием привести прокурора. В дальней комнате просто визжали, без слов, — то ли женщина, то ли мужчина, не поймешь.

Майор разговаривал на повышенных:

— Я понял!.. ГАИ зарядили? И что они?.. Давайте перехват по всем дорогам, я выезжаю!

Он спрятал телефон и тоже вышел из кабинета. На губах его блуждала загадочная улыбка.

— Хотел бы я тебя иметь в своей оперативной группе, — сказал он Марине. И нахально подмигнул ей. — Ну у тебя и чутье… В соседнем районе грузовик угнали, с карьеров. Это практически рядом с железнодорожной станцией. По всему — наш парень. Надо ехать.

— Ну, так поехали, — легко согласилась Марина.

…Уже возле «Ленд Ровера», отключив сигнализацию, он вдруг остановился. Застыл. Груз тяжелых сомнений смял его чело.

— Знаешь, что я подумал…

— М?.. — отозвалась Марина, выстреливая из пачки новую сигарету.

— Не стоит вам со мной ездить… Там… всякое может случиться.

Она, будто не слыша его, уселась в джип.

Он открыл дверцу, вынул мигалку, поставил на крышу. Выразительно посмотрел на Марину. Она поморщилась:

— Паша, не противоречь сам себе — мы уже на «ты». И играем по одним правилам. Не бойся, я всякое видела, не подставлю.

Майор залез в джип и сидел несколько секунд, молча глядя в пространство.

— Тебе же всё это нравится, — помогла ему Марина. — Плюс не так скучно в дороге будет.

Он повернулся к ней. Глаза его вновь блестели.

— Что за ерунду я делаю, — удивился он сам себе. — Надо же так. На задержание людоеда тащить с собой журналистку, с которой знаком два часа…

Влечение, которое Павел испытывал к Марине, было ей гораздо понятнее того, в котором признался Федор Сергеевич. И потому не пугало. Тревожили ее только собственные чувства… вернее, последствия, которые могли иметь эти чувства…

Джип тронулся с места, резво набирая скорость.

Среда, день. ЧЕЛОВЕК В ШЛЯПЕ.

Илью ждали.

Машина стояла на том месте, где договаривались. «Жигули» не первой свежести — никак не соответствовали человеку, который вызвал преуспевающего журналиста на контакт. Маскировка, надо полагать.

Встреча была назначена на площади Победы.

Он глянул на часы: нет, не опоздал, просто «друг» приехал раньше… Как всегда бывало в таких ситуациях, Илья испытал секундный приступ злости и презрения. Злости — на себя; презрения — к НИМ… Он, ответственный секретарь популярной газеты, вынужден заниматься такими делами… позор. Подловили его несколько месяцев назад, когда он в деньгах нуждался. Так сильно нуждался, что хоть из города беги, чтоб не убили. Но если взял в первый раз — будешь брать и дальше, никуда не денешься. На крючке…

Впрочем, накатила чернота и ушла. Илья сунулся в машину.

— Подожди, — сказал человек, сидевший на месте водителя, и перебросил трость с переднего сиденья назад.

Трость, автомобильные перчатки, фетровая шляпа… Пижон хренов. Шляпу не снимал даже за рулем. Илья как-то спросил его: что, мол, лысину прячете? Тот пошутил в ответ: «Головной убор я снимаю, только когда ломаю кому-нибудь жизнь». А может, и не пошутил вовсе…

— Чем хорошим поделишься? — улыбнулся человек.

— Я сказал шеф-редактору все, что вы просили. О том, что Львовский принимал нейролептики, и о том, что таблетки ему подменили.

— Ну-ну? Была реакция?

— Да никакой особенной. Так, Александр возбудился слегка… или сделал вид, что возбудился.

— Из-за твоей информации или из-за того, что ты сумел ее добыть?

— О моих источниках он не спросил. У нас это не принято… как и у вас, подозреваю. Странно другое. Санек запретил сообщать об этом Марине.

— Почему? — удивился человек.

— Якобы хочет, чтобы Марина целиком сосредоточилась на маньяке из психушки. Вот, я вам запись разговора приготовил. — Журналист вытащил кассетку от диктофона.

— Запись мы изучим…

Собеседник Ильи задумался, закурил. Илья тоже молчал, ожидая новых вопросов.

Этот мужик был адвокатом с комичной фамилией Фраерман. Во всяком случае, так он представился при первой встрече, даже документы показал. Но как-то не очень верилось, что он действительно адвокат… и уж тем более — Фраерман. Впрочем, лучше об этом не думать. Как известно, любопытство фраера сгубило… а «фраер» в этой машине — уж никак не Фраерман, снимающий шляпу в особо важных случаях…

— Почему именно Марина? — спросил адвокат.

— Ну… Фирменный стиль у нее. Во-первых, безупречная репутация в смысле честности и въедливости. Во-вторых, ее версии всегда противоречат официальным. И всегда доказательны.

— Ах, им сырое мясо понадобилось… — непонятно сказал адвокат. Вновь взял паузу, рассеянно глядя в окно. И продолжил, словно сам с собой рассуждал: — Позвали хищника… решили посеять сомнения… чуть позже подбросили бы еще мяска… возможно, у них есть копии исходных актов экспертизы, копии изначальных протоколов… другие издания подхватят, включая столичные, плюс телевидение… Марину вашу по телеканалам затаскают, помяните мое слово… собственно, мы этого и ждали…

— А что, с маньяком что-то не так? — насторожился Илья.

— Все так, все так, успокойся. Не твое это дело, барабашка…

Детали высоких интриг и впрямь Илью не касались. Его дело было — стучать. Шпионить и подставлять. Кончился журналист, обернулся пошлым, примитивным «дятлом». Особая пошлость состояла в том, что стучать приходилось на своего начальника и, в какой-то степени, давнего друга. Илья был вульгарно приставлен к Александру.

— Материал о Львовском поручили писать мне, — тоскливо сказал он.

— Пиши, никто не против… Что же получается? Если они пустили по следу вашу суку Марину, значит, не предполагали, что маньяк сбежит? Значит — это не они… Не они…

Илья тактично промолчал.

— Ну, лады, — сказал адвокат. — С пунктом один покончили. Пункт второй. Ты по телефону намекнул насчет нового лица.

— А с предыдущим как?

— С предыдущим, Илья Олегович, вы промахнулись. К правоохранительным органам этот человек никакого отношения не имеет.

Главной задачей, поставленной перед Ильей, было выявлять все связи Александра, особенно, в силовых структурах. А поскольку впрямую о таких вещах не спросишь даже давнего друга, вот тут и приходилось шпионить. Илья регулярно давал Фраерману наводки; а тот, как он выражался, «прокачивал морды».

— Вчера днем Саньку позвонили. При мне он разговаривать не стал, но я понял, что он договорился с кем-то о встрече. А вечером, после работы, разговаривал с этим типом, — Илья передал адвокату несколько фотографий. — Извините за качество. В темноте снимал, из окна… Что характерно, встречались они с обратной стороны «Друкаря», ну, где у нас свалка. Там есть черный ход, неохраняемый, вечно закрытый… Сашка, наверное, ключами разжился.

Фраерман впился взглядом в фотки… и вдруг азартно вскрикнул:

— Оба-на!

— Что? Знаете его?

— Пашку? Как не знать, если мы с ним вместе учились… неважно, где, — адвокат шумно выдохнул. — Неужели — он? Похоже на то… очень похоже…

— Он что, из… них? — осторожно спросил Илья.

— Из кого?

— Ну, с кем вы ведете борьбу.

Фраерман долго хохотал.

— «Ведем борьбу»… Ну, ты сказал! Это же надо так сказать!

— Ну, вам хоть пригодится эта информация?

— Золотой ты мой! Этот парень — один грязный, замазанный в говне майор. Ну, мы его прокачаем. А тебе единственное, что надо знать, это то, что ты стόишь денег, которые сейчас получишь.

На свет явилась тоненькая пачка долларов.

— За месяц, — сказал адвокат. — Сколько договаривались. Пересчитай.

Илья пересчитал. Все было правильно.

— Какие еще будут задания? — осведомился он.

— Будут, будут. Ты позвонишь вашей суке и скажешь… мобильничек-то доставай, не стесняйся…

— Я не стесняюсь. Кому звонить?

— Марине, кому. Пущай у нее крыша слегка поедет. Пусть поищет пять золотых на Поле Дураков.

— Что, прямо сейчас звонить?

— Сейчас, при мне. Послушать хочу. Документики я тебе позже передам, а пока ты ей скажешь следующее. У покойного Львовского, по твоим сведениям, есть брат, и ты выяснил, кто он такой…

Илья внимал, удивляясь тому, что ничто в этой жизни его уже не удивляет.

…Когда «барабашка» покинул машину, согреваемый теплом заработанных баксов, господин Фраерман преобразился. Исчезла вальяжность и барственная расслабленность, появилась выправка (это в машине-то!). Словно пружина в человеке высвободилась.

Заботы тенью легли на его лицо.

Звоня по телефону, он сел по стойке «смирно».

— Говорит сосед, — доложил он кому-то. — Похоже, посредник найден. Это Павел Смык, майор РУБОП. Да-да, тот самый. Думаю, надо что-то решать…

Среда, день. СТРЕЛА, ПУЩЕННАЯ В ЦЕЛЬ.

Как доехали до места, Марина запомнила смутно. Она даже не подозревала, что по Киевскому шоссе (где всего лишь три полосы движения!) можно ехать со скоростью 150. Оказалось, можно. Сильное, прямо скажем, ощущение. Похоже на то, которое она испытала, прыгнув однажды на парашюте с аэростата. Всё, как во сне; сбоку и снизу — пустота и бесконечность, потом тебя выталкивают из гондолы… в общем, просыпаешься уже на земле.

Так и здесь.

Очнулась она, только когда джип наконец остановился. Сидела теперь на капоте, нервно курила (пальцы мелко дрожали) и заморожено наблюдала за происходящим. В голове крутилась, зациклившись, одна картинка: дорога летит навстречу… ничего, кроме дороги… слева и справа шарахаются машины, мелькают на долю секунды, и нет их… и Павел — вцепившийся в руль, шипящий ругательства сквозь зубы, объятый нетерпением, словно огнем…

Чёртов Павел. Ну прямо тебе стрела, пущенная в цель. С отравленным наконечником.

А я? — подумала Марина. Почему я с ним? Из какого лука меня выпустили?

— …Час назад, — доносились до нее реплики. — Здесь дорога — вишь, изгибается как…

Гаишник и два милиционера из патрульно-постовой службы вяло объясняли Павлу, что произошло. Гаишник был бравый, одетый, как с иголочки. Городской. А менты — какие-то несвежие, помятые (судя во всему, местные). Один мент совсем еще молодой, второй пожилой.

— А он ломил-то как… На этой-то дуре… Тоже — «формула-один» ему…

— Да. Больше сотни — это точно…

— Во… Влил парень… порезвился…

— Спьяну-то чего не подурить…

— Короче!? — потребовал Павел.

— Короче, тут автобус, — сказал гаишник. — Двести шестьдесят восьмой. Как раз от остановки отъехал… Он — влево, на встречную. Ну и… улетел, конечно, с трассы.

Пострадавший «КАМАЗ» застрял на склоне, поднимающемся вверх, — метрах в тридцати от дороги. Мордой в кустарник. Хорошо — не в дерево, повезло маньяку… А может, это и плохо: ибо, как говорил один стратег — нет человека, нет проблемы…

Машина ДПС и милицейский «козел» стояли на противоположной обочине. Марина заставила себя оторваться от джипа и пойти к ним: решила присоединиться к компании.

Павел тем временем сходил к «КАМАЗу», побродил по лесополосе, осмотрелся. Вернувшись, зло бросил:

— А следы — вы потоптали?

— Да чего тут следы, — возмутился старый милиционер, имевший чин прапорщика. — Я тебе и так скажу — он через ольховник, вон, продрался на тропинку, что к остановке ведет…

— Это почему так точно, дед? — спросил Павел недоверчиво.

— Глаз охотника? — встряла Марина.

Прапорщик, названный «дедом», не принял шутки:

— Не. С автобуса видели.

— И по проселку — в муравейник, — подытожил молодой (он был в чине сержанта).

— Куда? — не понял Павел.

— Ну, туда — в садоводства. Теперь хрен его возьмешь. Там… это… сам черт ногу сломит.

Павел сделал несколько шагов, мрачно озираясь, и злобно сказал — непонятно кому:

— Да что ты говоришь?!

— Вертушка! Наша! — вдруг начал показывать пальцем гаишник, — обрадовался, точно как ребенок яркой игрушке.

Вертолет и вправду с ревом выскочил из-за леса — завис, выискивая, куда сесть. Желто-синий, с надписью «ГИБДД».

Марина с удовольствием понаблюдала бы за посадкой, если б не мобильник. До чего ж не вовремя…

— До чего ж ты не вовремя! — прокричала она в трубку вместо «здрасьте». — Подожди, я отойду!

Звонил Илья. Она отбежала в сторону, и только там спросила:

— Ну, чего?

— Нет, если тебе не интересно, я могу и в другой раз позвонить, — обиделся коллега. — Или вообще не звонить.

— Да ладно тебе, тонкокожий.

— Извинения приняты. Я тут встречался с одним «другом»… ну, ты понимаешь…

— Понимаю.

— Из убойного отдела Главка. Это насчет моего цикла, ну, про исчезновение иномарок с водителями. И он вдруг мне выдает… ты только не падай. Крепко держишься?

— Любишь ты кота за яйца дергать.

— Твой маньяк — родной брат Алексея Львовского! — ликующе сказал Илья. — Мурлыкать будешь, киса?

— Стоп, стоп, стоп, — Марина не поверила своим ушам. — Какой маньяк?

— Тот, который у тебя из-под носа сбежал. Учитель из гимназии. Кстати, продаю заголовок — «Кровавый учитель среди нас»!

— Ты и про побег знаешь?

— Ну, про это все знают. А инфа насчет брата — железная! Двенадцать лет назад твой вампир тоже был Львовским, а потом сменил фамилию. У меня есть копия его заявления в паспортный отдел Фрунзенского района, копия акта проверки по линии МВД, копия решения о смене фамилии. А еще есть выписка из Фрунзенского ЗАГСА, где его мать получала свидетельство о рождении…

— Зачем ему было менять фамилию?

— Ну, этого я не знаю, милая. Поймаешь его — спросишь. И потом, какие могут быть «зачем»? Он же псих. Они же оба — психи. Два брата — два психа! Один — мертвец, второй — сбежавший маньяк! Это супер, первая полоса! Слушай, ты мне будешь крупно должна.

— Рассчитаемся, — сказала Марина. — Если ты ваньку не валяешь.

— Мне что, документы голубиной почтой выслать? — желчно осведомился Илья.

— Илюша, я тебя люблю. Дождись меня сегодня, хорошо?

Секунду Марина стояла, осознавая новость.

Это была не просто новость, это было недостающее звено цепи. Маньяк — брат Алексея Львовского… Становилась понятной схожесть бреда… а также упоминание Львовским якобы несуществующего брата… а также уровень сил, брошенных против скромной дачи в Орехово… полковник Лебедев, «Альфа»… они наверняка успели выяснить, с кем Алексей состоит в родстве — и перепугались… потому, кстати, и застрелили его с такой легкостью, использовав журналистку как отвлекающий маневр…

Вертолет уже сел: посадочной площадкой стала проселочная дорога (чтоб не мешать движению на шоссе). Когда Марина вернулась, Павел раздавал последние указания:

— Мы сейчас прокатимся, а ты — гляди в оба. Если он вдруг вернется и начнет чудить…

— Бью на поражение, — отреагировал мент-сержант.

— Я те ударю! По ногам стреляй, издали. Фотки запомнил?

— Такую рожу забудешь…

— И за тачкой моей присмотри. Договорились?

— Ну, — безразлично сказал мент.

— Всё, — сказал Павел и пошел к вертушке. Прапорщик «дед» последовал за ним.

Марина пристроилась рядом.

— Слушайте, вы так легко говорите про стрельбу на поражение, про стрельбу по ногам… А ведь он вроде — больной человек.

— А ты здоровых много встречала? — спросил майор.

Сверху садоводства были похожи на лоскутное одеяло из вылинявших старых тряпочек. Гигантская поляна, на которую в беспорядке набросали десятки таких одеял, — прямо на травку, под солнышко и дождь. Роль травки выполняли длинные полосы леса, разделяющие садоводства, — метров по тридцать-пятьдесят в ширину.

Но, если приглядеться, очарование пропадало раз и навсегда.

Дома, больше похожие на собачьи будки, сколоченные из чего попало. Хозяйственные постройки под стать: сарайчики, туалеты, времянки. Парники, составленные из оконных рам и пышно именуемые теплицами. Заваливающиеся заборы, корявые чахлые яблоньки, черноплодая рябина вместо изгородей. Кусты смородины и крыжовника, ведущие яростную борьбу за выживание, вытесняющие друг друга с участков; и среди всего этого — грядки метра на полтора.… Все участки — по шесть «соток»[13]. Теснота и скученность. Тюремная решетка…

В давние времена, до большевиков и их великой революции, считалось неприличным покупать под дачу участок менее десяти-четырнадцати «соток». В пору социалистической заботы о простых тружениках, наоборот, иметь дачный участок более шестисот квадратных метров запрещалось. Вот такие гримасы Равенства и Братства, которые успешно победили Свободу.

— Да… здесь, конечно… найдёшь кого-нибудь… — произнес Павел, перекрикивая шум двигателя.

— Вот то-то я и говорю — десять на восемь километров этих участков! Они сами не знают, сколько их здесь! — проорал в ответ старый прапор и мучительно закашлялся.

Вертолет КА-26, принявший на борт команду охотников, судя по облупившейся краске, повидал в жизни немало. Был он столь дряхл, что, казалось, должен был развалиться сразу после старта. (Марина даже колебалась пару секунд: влезать, не влезать.) Однако ж не развалился. Летел себе по расходящейся спирали — с крейсерской скоростью в 130 км/ч. Оставалось непонятным, какая сила держит его в воздухе; не иначе, аппарат был заговорен ведомственными колдунами.

В сменном служебном модуле, пристегнутом к постоянному, стояли трое. Плюс пилот сидел в кабине.

Трясло так, что зубы стучали. А гул был такой, что себя не слышно…

— Да здесь нелегко что-то найти, — опять закричал Павел, глядя в иллюминатор. — Действительно, муравейник.

— Муравейник — это холмик, горка, — возразила Марина, напрягая голос. — А тут все плоское. На микросхему похоже.

— Да какая разница…

Садоводств было не просто много, их было бесконечно много. Они сменяли одно другое, и не было им конца. Их структура и вправду напоминала решетку: между прямыми линиями-улочками группировались участки — в два ряда. Участки ничем не разделялись; границы, естественно, существовали, но сверху они лишь угадывались. «Регулярная планировка», — с гордостью сказал бы дипломированный архитектор. «Спичечные коробки», — сказал бы нормальный человек.

И не было видно людей. Из-за этого зрелище принимало поистине фантастический вид. Фильм-катастрофа, пост-ядерное будущее…

Людей в этих местах на самом деле не было, во всяком случае, легально. Как объяснил милиционер, вся эта территория — от Рождествено почти до самой Сиверской, — была выкуплена транспортным консорциумом «Росавтократ». Здесь намечалось строительство автомобильного терминала. Так что бывшие владельцы дач либо уже плюнули на свои прежние владения, либо, если и наезжали, то ненадолго и с опаской. Электричество, во всяком случае, было отключено еще в прошлом году.

Впрочем, Марина и без объяснений владела темой. Лакомое было местечко, учитывая направление перевозок (запад-восток), близость к основной трассе и развитую инфраструктуру. Автомобильных боссов легко понять. Покупать и осваивать необжитые земли было куда менее выгодно — еще и по той причине, что пришлось бы вырубать леса, а получить на это разрешение, мягко говоря, проблематично. Вблизи города, конечно, можно найти подходящие пустыри, но, во-первых, стоили они гораздо дороже, и во-вторых, владельцы будущего терминала рассчитывали перегружать горючие и иные опасные материалы, что невозможно внутри тридцатикилометровой санитарной зоны. Так и получилось, что магнатам приглянулся этот заповедник убожества. С нищими садоводами оказалось не трудно договориться о покупке-продаже их участков, а кто принципиально не хотел договариваться… с теми все равно договорились.

Не пройдет и пары лет, обещали дорожные боссы, как здесь — словно по волшебству — возникнут разгрузочные и складские площадки, ангары для товара, площадки по текущему ремонту, офисные помещения, станции техобслуживания, бензоколонки и даже гостиницы для водителей… Целый город — на костях гнилого захолустья. Сказка…

— Гиблое место,— подал голос прапорщик. — Собаки бродячие — все больше дичают, звереют… Стоит все это — вроде как, мертвое… и сидят там всякие, которым некуда больше… А чего им? Любой дом взломал — и тихарись. Есть, конечно, ещё сторожа… Пенсионеры… Обходят раз в три дня каждый свой километр, да только — проку с них… Вот и получается, что вторую весну с два десятка «подснежников» собираем. Ни одного опознать не удалось… Бомжи…

Павел наклонился к нему.

— А есть какая-нибудь карта? Вообще, как это все устроено?

— Ну, у нас только самая общая — главные улицы, магазины. Там у них кооперативы какие-то раньше были, правления…

— М-да… Войска, что ли, вызывать? Тоже ведь — такая возня…

Пейзаж под ногами резко поменялся. В многоцветные прямоугольники врезался жуткий черный зигзаг — и дальше пошла сплошная чернота. Вертолет влетел в зону пожара, случившегося здесь позапрошлым летом. Торчали угольные ребра домов, как скелеты вымерших животных; из усыпанной пеплом земли смотрели в небо мертвые палки, бывшие когда-то деревьями. Сгорели и многие садоводства, и леса — почти треть от всей территории. Пожар начался ближе к Кузнецово, но до Рождествено, слава Богу, не дошел, — остановили… Наличие выгоревшей земли сильно облегчило дело скупщикам: погорельцы получили страховую стоимость участков и тем были счастливы. Всегда так: кому-то — беда, а кому-то — мать родная… Причину возгорания тогда установить не удалось. Может, поджог, может — нет. Темное было дело, «Комсомолка» в свое время много об этом писала…

Держась за стены, Павел шагнул к кабине и крикнул пилоту:

— Хватит, пошел назад!

Вернулся к спутникам.

— Собак заказать? — сказал он с сомнением. — Пока они этих собак притащат… можно до границы с Аляской уйти…

Он печально взглянул на Марину. В глазах его больше не было азарта погони. Пущенная в цель стрела явно теряла инерцию и скорость, опасно приблизившись к нисходящей ветви траектории.

— Он ведь не успел еще там освоиться, — подбодрила его Марина.

— Вообще — да. Либо заляжет поблизости, либо вглубь побежит. В любом случае — где-нибудь, да мелькнет…

Вертолет, заложив вираж, по прямой шел к исходной точке.

Среда, день. УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ.

Лидуся Рогозина, медсестра из наблюдательного отделения психиатрической больницы им. Кащенко, проснулась оттого, что кто-то проорал ей в самое ухо:

— Подъем, сука!

Она испугалась прежде, чем открыла глаза. Запах агрессивно настроенного мужика — сразу нескольких мужиков! — шибал в нос. Этот запах невозможно спутать ни с каким другим: так пахли больные во время приступов возбуждения, так же пахли и санитары, гнувшие баранки из этих больных. Годы работы в психушке хорошо упражняют все органы чувств… «Психи вырвались! — подумала она спросонья. — Натка, дура, забыла поставить уколы… кто-то прокрутил штырь, нашел ручку, выпустил остальных…».

Ей-богу, лучше бы так оно и было.

Мужчины, обступившие ее постель, мало походили на психов. Скорее на начальников или бизнесменов: в костюмах, при галстуках… и в вязаных шапочках с прорезями, натянутых на головы.

— Сколько времени? — тупо спросила она.

Кто-то гоготнул.

— Не волнуйся, патологоанатом потом в акте напишет.

Ужасно болела голова — тут и похмелье, и утренняя нервотрепка, и все сразу. Никак не сообразить было, что делать и что говорить…

С нее вдруг сдернули одеяло.

Комичное было зрелище: почти двухметровая баба, не помещающаяся целиком в старенькой кровати (стопы вылезали), рефлекторно одергивает комбинацию… Хорошо хоть трусы не сняла и лифчик — в чем пришла с дежурства, в том и завалилась спать. Устала очень…

Она рванулась было, отчетливо поняв, насколько дело плохо. Успела вскочить, — и тут же упала лицом в постель с заломанными назад руками. На службе Лидуся справилась бы с любым взбрыкнувшим психом; силищи в ней было изрядно, ее даже Вася с Кузей побаивались, а коллеги за глаза называли «гризли»… Здесь — словно на стену наткнулась.

— Рубашку на нее, — прозвучала команда.

Три пары рук развернули женщину и всунули в смирительную рубаху. Какая изощренная ирония: ее, хранительницу спецотделения, — ТАК фиксировать! Она пыталась сопротивляться, не дать завести руки за спину; она дралась ногами, почему-то не сообразив просто заорать во всю глотку… заметила у кого-то в руках резиновую дубинку…

— Нежно, нежно! Орел приказал — не калечить!

…и тут — пушечное ядро взорвалось у нее в затылке…

За окном, через дорогу, раскинулся провинциальный стадион. За углом налево шумел проспект имени Павла Первого (по старинке — 25-го октября) — центральная магистраль Гатчины. Виды и звуки родного города, которому Лидуся отдала без малого тридцать семь лет своей незатейливой жизни, увы, не успокаивали.

Она была привязана к стулу. Это в дополнение к смирительной рубашке. Стул поставили в большой комнате, напротив окна. День был в разгаре. Поспала она всего часа два, не больше…

«Никита», — вспомнила женщина.

Мысль о сыне — как ошпарила ее.

— Ну, ты, кирпичная морда, опять дергаешься? — хлопнули ее сзади по плечу.

Днем Никита работал на стройке. Вернется домой не скоро… если ничего не случится… ох, лишь бы к этому времени все закончилось! Хоть как-нибудь, но закончилось.

Ведь не прошло еще и трех месяцев, как сына удалось вытащить из армии. Живого. Тощего, вшивого, но целого. Сберечь бы его — любой ценой…

Никого у Лидуси в этой жизни не было, кроме сына и престарелого отца. Мать-одиночка, без мужа… Хотя, муж — это тьфу! Кобели и так под ногами путаются, западают на этакую фактуру в юбке; если приспичит — на любого ошейник надеть можно. Вот с папой — проблема…

Папа тоже был привязан. И тоже к стулу. Зачем, если старикан еле ходит? Вот он — сидит возле стола, который эти подонки отодвинули к стене… Лидуся улыбнулась отцу и сказала, стараясь, чтобы голос ее не выдал:

— Папа, все в порядке. Они скоро уйдут.

Отец растерянно улыбнулся ей в ответ.

На стол зачем-то положили поднос с двумя шприцами (объемом по 5 кубиков) и резиновым жгутом. Один шприц был заполнен мутной жидкостью, второй — прозрачной. Честно говоря, эта картинка подействовала на Лидусю больше всего. Не будь она медсестрой — может, испугалась бы меньше… Жгут для чего, для внутривенки, что ли? Кому? И что за дрянь в шприцах?

В комнате отчетливо пахло сыромятной подметкой. Очень похоже на запах инсулина.

Страшные люди в комнате вдруг закопошились, зашептали: «Орел приехал… Я тебе щас врежу!.. Никаких кликух, никаких фамилий…» Из прихожей послышался бодрый тенорок:

— Ну что, тесто замесили?

— Без вас не начинаем, товарищ полковник.

Быстрые уверенные шаги. Невысокий крепыш прошел к окну и повернулся, опершись задницей о подоконник. Был он, в отличие от прочих, в камуфляже, а не в пиджаке. Только на голове — такая же шапочка с прорезями.

— Лидия Рогозина? — осведомился гость.

— Да, — сказала она.

— Вижу, вижу, вас трудно с кем-то спутать. Вы дежурили в спецотделении со вчера на сегодня?

— Да. А вы кто?

— Мы — те, кто задает вопросы. Вы отвечаете. Я доступно объяснил?

— Да.

— Ну, вот и познакомились.

Он стоял спиной к свету. Наверное, профессиональная привычка. Зачем в таком случае было надевать маску, если на фоне окна все равно ничего не видно?

— Чтобы ты отвечала честно, мы приготовили сюрприз, — в высшей степени приветливо продолжил человек. — Видишь шприц? На нем — твои отпечатки пальцев. И на ампулах — тоже. Если я хоть на секунду подумаю, что ты со мной в игры играешь… (он, похоже, улыбнулся под маской)… мы устроим твоему папе бесплатный сеанс лечения. Называется «инсулинотерапия». У вас на отделении применяется?

— П…применяется… но редко… рискованно…

— А мы рискнем. И когда твой папа отбросит коньки, оперативно-следственная группа ни на секунду не усомнится, что это ты убила его таким специальным психиатрическим способом. Зачем? Да из-за этой вашей квартиры! Надоело ждать, пока он окочурится сам по себе. Квартира ведь на папу записана?

Лидуся промолчала. Ужасная перспектива вползала в ее сознание медленно: мозг отчаянно защищался.

— Квартирный вопрос — он, не поверишь, даже меня испортил. Ну, помогла дочка своему папаше коньки отбросить… Дело-то обычное, житейское.

По-видимому, фраза про коньки доставляла собеседнику какое-то особенное удовольствие.

— Папа на коньках не катается, — сказала Лидуся.

Человек оторвался от подоконника, неуловимо шагнул к ней и двинул рукой. В голове женщины вспыхнуло; комната вздрогнула.

Боль растекалась — из правой скулы в затылок и шею. Скула быстро набухала.

— Смелая? — удивился мучитель. — Решила погеройствовать?

— Что тебе надо?

Он снова ее ударил. В то же место.

— Я тебе не «ты», подстилка больничная. Ну что, будем смирными или еще поучить?

— Не бейте… пожалуйста.

— Кто был инициатором пьянки вчера на отделении?

— Я, кажется. Точно не помню.

— Хорошо, кто принес бутыль со спиртом?

— Спирт? На отделении был…

— Медленно соображаешь, гризли, — ласково сказал гость. — Мы ведь уже выпотрошили тех козлов в милицейской форме, которые с вами пили и которые тебя трахали. Глупо врешь… Давай телефон! — махнул он своим помощникам.

Телефонный аппарат подтянули от розетки и поставили на стол перед Лидиным отцом. Гость обратился к хозяину квартиры — громко, как к глухому:

— Сейчас я наберу ноль-два! Вы скажете дежурному так: «Моя дочь хочет меня убить»! Больше ничего не надо. Все ясно? — он повернулся к Лидусе. — По такому вызову никто сюда не поедет, конечно. Но звоночек будет зафиксирован на пленке. И номер, с которого звонили. Когда обнаружат труп, это всплывет.

— Он не говорит, — сказала Лидуся, с усилием ворочая языком. — Как он позовет милицию?

Отец согласно покивал. Гость с отвращением посмотрел на него, проворчал: «Ладно, отбой…» и вдруг заорал — в самое лицо Лиды:

— А ты — говоришь?! Долго мне еще с тобой сюсюкать?! Что за пациент с вами пьянствовал? Это ведь он принес спирт!

«Он…» Воистину — ОН. Мышонок мой, умница моя…

Лида на миг закрыла глаза. Все-таки хорошо вчера гульнули, несмотря ни на что, подумала она. Сначала сидели в комнате отдыха: она плюс оба санитара… и Мышонок, конечно. Дверь специально не закрывали, чтоб ментам слышно было. Парни и не выдержали, присоединились… видят, что весело — почему не присоединиться? На отделении — тишь да гладь, все позакрыто, и палаты, и само отделение… прав он был, умник мой, точно рассчитал… Потом Вася с Кузей улеглись спать, они всегда в комнате отдыха спят, а королева праздника в компании с ментами перешли в сестринскую, где началось самое интересное… Мышонок куда-то пропал… а что дальше — Лидуся уже не помнила…

— Его фамилия — Вечный, — сказала она, чувствуя себя последней сволочью. — Имени не знаю, никогда не спрашивала.

— Кто он такой, Вечный? Больной?

— Формально — больной. На самом деле — нет. Давно выздоровел, совершенно нормальный, хороший человек. Он был в больнице еще до того, как я поступила туда на работу, и уже тогда был здоров. Живет в общаге при реабилитационном отделении.

— Отлично. По какому поводу спирт жрали?

— Днем Вечный зашел в гости. Оказалось, у него день рождения, а я и не знала… Я ему: приходи, мол, вечером… ну, как обычно…

— Перепихнемся, — подсказал гость.

— А что такого? Тоже мужчина, ему же нужно хоть иногда.

— Да никто не против. Дальше?

— А что дальше? Говорит — не надо, как обычно. Хочу, говорит, отпраздновать — чтоб был нормальный день рождения. После отбоя пришел и притащил бутыль спирта. Где спер — не признался, хитрован. Закуску я еще днем купила…

— Теперь главный вопрос. Ты сделала подохранному клиенту уколы?

— Кому-кому?

— Тьфу! Маньяку сбежавшему.

— Я не помню… — сказала Лидуся и наконец заплакала. — Ну, не помню я! Меня раз двадцать уже спрашивали! Выговор влепили! Мне и без того утром плохо было, перепили же…

— А уж как ребятам плохо было, — усмехнулся кто-то сзади. — Товарищ полковник, по-моему, она за дураков нас держит.

Мучитель присел перед Лидой на корточки. Бесцветные глаза, казалось, проникли в самую ее душу. Она не выдержала, отвернулась.

— Да вижу, вижу… Тебя же подставили, дура. Этот твой Вечный и подставил. Что ж ты его выгораживаешь?

Он встал.

— Приступайте.

Один из «пиджаков» взял с подноса шприц с инсулином и принялся его размеренными движениями взбалтывать — вперед, назад, вперед, назад. Муть быстро становилась равномерно-белесой. Второй «пиджак» так же неспешно закатал у Лидиного отца рукав рубашки и перетянул плечо жгутом.

— Что вы делаете? — ужаснулась она.

— Тебя предупреждали! — рявкнул товарищ полковник. — Не надо со мной играть!

— Он не выдержит инсулиновый шок!

— Во втором шприце — глюкоза. Если успеешь рассказать правду — спасешь своего папашу, не успеешь — пойдешь в тюрьму за убийство…

Мышонок мой, во что же ты меня втравил, подумала Лидуся. (Мысли ее отчаянно метались.) Рассказать правду… значит ли это — предать? Человечек с фамилией Вечный, временами такой потешный, временами — загадочный, за несколько последних месяцев стал ей почти родным. Это ведь он, обычный пациент психушки, сумел невесть какими путями и тропами выйти на воинскую часть, в которой служил Никита. Сын служил в Области, под Кировском (в свое время Лида влезла в долги и «заслала» в военкомат, чтобы оставили мальчика поближе к дому). И вот, после вмешательства Вечного, сына комиссовали. «По голове», естественно, то бишь по психиатрической части. Не быть ему теперь ни шофером, ни электриком… ну и ладно, зато жив-здоров.

Чудо все это. Чтобы псих, лишенный всяких прав, сумел провернуть такое дело… невероятно! Лида не раз и не два пробовала раскрутить Вечного на откровенность, однако тот лишь ухмылялся и рассказывал о законах Ньютона применительно к данному случаю…

Прослужил Никита ровно шесть месяцев. А еще через полмесяца их часть сняли и в полном составе бросили в Чечню. БМП, которую он водил до комиссования, подорвалась на фугасе. Весь экипаж погиб. Так что если б сына не вытащили, он бы — как его товарищи, — остался бы только в незаживающей материнской памяти… Короче, благодарность, которую Лида Рогозина испытывала к своему Мышонку, была животной, вне участия разума. Это была благодарность самки, у которой спасли детеныша. И вот теперь ее поставили перед выбором: отец или спаситель сына…

Когда опытная рука вогнала иглу в старческую вену, когда смертоносная муть пошла в кровь родного человека, Лидуся заревела в голос:

— Я расскажу! Колите глюкозу!

…На самом деле — не так вчера было, всё по-другому.

Когда Вечный сказал Лиде про свой день рождения, она у него спросила: какой тебе сделать подарок? Он ей в ответ: у вас, говорят, тут сидит маньяк. Правильно? А еще говорят, был он учителем — русского и литературы… Она ему: ну да, правильно, только изолятор, в котором его держат, под отдельной охраной. Он ей: а ведь я — тоже бывший учитель. Физика и астрономия. Мне так не хватает умных людей, с кем можно поговорить… Дай мне с ним поговорить, взмолился Вечный. Дай, добрая душа, ну дай же, дай — просил и просил он. Не делай вашему учителю уколы, чтобы он чуть-чуть оклемался. Всего две пропущенные инъекции — этого хватит и вреда никакого. Он же у вас не буйный… Это правда, маньяк был не буйный. Наоборот, очень тихий. За все время — ни одного случая. Утром, уговаривал Вечный, — снова поставишь ему укол, и все вернется в нужный вид… А как же менты, привела она решающий аргумент. Не пропустят тебя в изолятор, ведь этого психа из правоохранительных органов прислали! И тогда он азартно зашептал: а ментов, Лидуха, — напоим, не фиг делать…

Она говорила, захлебываясь словами, и смотрела, смотрела на отца.

Того пробивал пот. Отец тоже смотрел на дочь; в глазах его был страх и беззвучная мука. Пот лил с него буквально ручьями… и еще его трясло; дрожь волнами прокатывала по связанному телу…

Полковник постоянно путал Лиду вопросами. Каким образом Вечный сумел решить проблему с ее сыном? Хотя, она ведь правда этого не знала! Наверное, связи какие-то у человека имелись — не могли не появиться за столько лет, прожитых в психиатрии… «Связи?! У больного, которому негде жить?!» Наверное, друзья среди врачей, мямлила женщина…

— Быстро — что ты знаешь про вашего Главного! — плевал полковник ей в лицо.

Про Федора Сергеича она тем более не могла ничего сказать, потому что боялась его… единственный, кого боялась в жизни.

— Ну хорошо, — гневался полковник, — а зачем оргию устроили? Простой пьянки было мало?

А затем, что иначе охранники не сошли бы с тормозов и не надрались бы в говно. Просто выпили бы и успокоились. Это Вечный придумал, что без траханья ничего не выйдет, и был, как всегда, прав…

— Да ей самой это нравится, — смеялись у нее за спиной.

— Нравится! — кричала она. — Сука я, сука! Дайте папе глюкозу! Звери, что ж вы ждете?!

Дрожь сменилась судорогами. Отец, запрокинув голову, слабо дергал конечностями (ремни мешали). Глаза его закатились, на губах появилась пена. Кто-то из помощников господина полковника пытался попасть ему в вену шприцем с глюкозой — неторопливо, с профессиональным хладнокровием, — но было уже поздно.

Отец впал в кому.

А потом он умер…

Последнее, что слышала Лида, прежде чем потерять сознание, был веселый тенорок главного палача:

— Ну что, оформляем ее?.. Сообщите районным, пусть выезжают. Ты и ты — дождетесь, когда приедет машина…

Больше Лидусю Рогозину в больнице не видели.

Среда, день. ОХОТА НА КРОЛИКОВ.

Вид на садоводства с земли производил еще более тоскливое впечатление, чем сверху. Зрелище исключительно для советских людей.

Крохотные одноэтажные домики максимум на три комнаты; самый шик — это если устроено подобие второго этажа под высокой крышей. Компостные ямы и кучи с армадами и эскадрильями синих мух. Рукомойники, прибитые прямо к дереву. Детские коляски вместо тележек. Ржавые бочки под водостоками, чугунные ванны. Особый шик — присутствие на участке парковой скамейки.

Возле участков тут и там виднелись сваленные доски с торчащими гвоздями — они когда-то громко именовались «строительным материалом». Попадались колодцы или колонки — из расчета один (одна) на несколько улиц.

Все вокруг было похоже на кроличью ферму нерадивого хозяина: клетушечки, клетушечки, клетушечки…

Убожество.

— Хрен здесь найдешь чего, — проворчала Марина. — Я, например, уже заблудилась.

— Ерунда, — уверенно сказал Павел. — Приедет кинолог с собакой, выведет нас на него… если сами себя к тому времени не выведем…

— А с чего собака след возьмет? Он же больничную одежду выбросил.

— Кинолог разберется. В КАМАЗе какие-нибудь запахи остались.

— Вам, майорам, видней… Жутко, правда? Всё одинаковое. Никого нет… Попрятались что ли?

То, что сверху виделось, как прямые улицы, на деле оказалось не улицами вовсе, а разбитыми грунтовыми дорогами и дорожками — с канавами по краям. Асфальт в данных условиях был бы ослепительной роскошью, и потому отсутствовал. Впрочем, джип пока что ехал по сравнительно широкой грунтовке. По обе стороны тянулись садовые участки.

Марина смотрела вправо, Павел — вперед и влево.

Эй, стой! — вдруг воскликнула Марина. — Вроде какой-то дымок.

Павел сдал назад. На поперечной улочке, с одного из участков метрах в двадцати, и вправду тянуло дымком.

— Вот это уже интересно, — майор хищно обрадовался.

Он вытащил из бардачка Макаров и переложил оружие в карман куртки. Марина коротко глянула на пистолет, неопределенно хмыкнув, и открыла дверцу, собираясь вылезать. Павел поймал ее за руку.

— Ты машину водишь?

Марина улыбнулась:

— После тебя — кажется, что нет.

Павел вышел из машины.

— Садись за руль, никуда не выходи, двери блокируй, — распорядился он. — Давай- давай, не тормози. Я пойду проверю, что там и как, а ты, если чего — жми на сигнал. Всяко может быть…

Марина смотрела на него, всё улыбаясь. Павел вспыхнул:

— И не надо спорить! Пожалуйста.

Хотя, кто с ним спорил?

Обогнув машину, он решительно двинулся вглубь по улочке.

…Участок был стандартный — шесть долбанных соток.

Маленький домик плюс сарайчик, к нему пристроенный. Всё было тёмно-коричневое, на вид — нежилое, но однако странно живое: дышали листьями кусты смородины, колыхались на веревках сгнившие тряпочки, что-то потрескивало, поскрипывало…

Дымок, сносимый ветром к дороге, поднимался из-за сарайчика.

В боевой готовности — табельное оружие в руке, — Павел быстро прошел туда. В песочнице на бывшей детской площадке (ржавые качели, погнутый турничок) обнаружился свежезатушенный костер. И никого рядом. Павел огляделся — дом закрыт, навесной замок на двери… замок в полной сохранности… окна закрыты ставнями… пусто.

Тишина.

Слышен только мотор его собственной машины.

Пнув ногой деревянный чурбак, стоящий возле дымящегося кострища, Павел убрал оружие. Присел на корточки, поворошил уголья палочкой. Не найдя ничего интересного, еще раз огляделся… И услышал за углом дома отчетливый скрип.

В один рывок он оказался там — замер у стены. Пистолет снова был в его руке. Он осторожно дослал патрон, стараясь не прошуметь, лег на землю и выглянул, ожидая всего.

Никто в засаде не ждал. Болталась на петлях дверь дровяного сарая — она и скрипела. Павел встал, вышел из-за угла; несколько секунд стоял неподвижно… поднял с земли сплющенное дырявое ведро и кинул его в дверь сарая. Сам бросился следом…

Внутри тоже никого не оказалось.

Ударом ноги он развалил поленицу, словно это и был враг, за которым он охотился. Затем вышел. Вокруг — та же безмятежность и пустота.

Где-то неподалеку, но непонятно где, раздался отчетливый деревянный хруст и вдруг — грохот падающего железа. Павел замер, прислушиваясь… Больше ничего. Секунды тянулись, как смола.

Хрустальную тишину разбил голос Марины:

— Эй!

Павел не сразу кинулся на дорожку, ведущую к джипу. Несколько мгновений он потратил на довольно странное дело: прижав пистолет подбородком к груди (чтобы освободить руки), выхватил мобильный телефон, отщелкнул крышку и вытащил аккумулятор. Собственно, мобильник он отключил, когда въезжали в садоводства, — чтобы никто не мог засечь их местоположение, — и сделал это незаметно для Марины. Зачем ему понадобилось еще и от аккумулятора избавляться? Ответ знал только он сам…

Выбежав на улочку, Павел увидел Марину, жестом подзывавшую его к себе. Крутанувшись разок на месте, он продолжил бег, убирая на ходу пистолет.

Марина, чуть не подпрыгивая, показывала в конец дороги:

— Там мужик какой-то! Через кусты ломанулся, через канаву… машину увидел — и на другую сторону!

Павел запрыгнул в джип.

— За ним, быстро!

Марина тронулась с места. Проехали метров сто.

— Вот примерно отсюда он вылез. Где это дерево. Или чуть дальше…

Еще проехали. Оба ожесточенно крутили головами. Никого и ничего.

— Извини, я быстрее не могу, — виновато сказал Марина. — Дорога плохая, машина непривычная…

Павел поймал ее руку, чуть сжал, улыбнувшись:

— Все нормально, не напрягайся. Быстрее пока не надо.

Докатились до ближайшего перекрестка и остановились. В конце длинной дороги, метрах в двухстах, шел человек.

— Он! — выдохнул Павел. — Давай направо!

Путаясь в рычагах и педалях, Марина сдала назад, только потом начала поворачивать, откровенно боясь съехать в канаву. Человек в конце дороги оглянулся и, перейдя на бег, свернул куда-то вбок.

— Погнали! — закричал Павел. — Похоже — он!

Очередной бросок по дороге. Марина вела быстро, как могла, но получалось, честно говоря, не очень хорошо.

— Черт, куда он подевался… — шипел Павел, буквально извиваясь на сиденье.

На одной из улочек мелькнула бегущая фигура.

— Стоп! Вон он!

Марина уже проскочила перекресток. Она резко тормознула: джип повело, Павел схватился за руль, помогая выправить положение.

— Давай-ка, меняемся. Перелезай.

Он сильно дернул ее, чуть не втащив на сиденье пассажира. Сам живо выскочил, обежал машину и занял место водителя. Разворот он выполнил в два движения: задним ходом поставил джип на поперечную улочку и погнал вперед.

— Вон деревцо качается, — показала Марина. — Он справа.

— Вижу…

Почти не снижая скорости, Павел свернул на ту дорогу, куда указало деревце. Затормозил на ближайшем перекрестке.

Во всех четырех направлениях — никого.

— Ну, где ты, сука… — сказал майор сквозь зубы.

— Мы только по улицам можем, а он — по участкам.

— Думаешь, я не понимаю. Ты по сторонам хорошо смотришь?

— Стараюсь.

Он рванул задом назад — до предыдущего перекрестка. Угадал! В конце улицы исчезла за поворотом знакомая фигура.

Опять в погоню… Перекрестки, повороты, перекрестки, броски назад — и снова перекрестки, и снова повороты. Бессмысленные, отчаянные метания. И никого вокруг — ни единого живого существа, у которого можно что-нибудь спросить. У беглеца и в самом деле было серьезнейшее преимущество: он имел возможность топтать чужие участки, а джип — нет. Он имел возможность спрятаться… что, очевидно, и сделал.

Павел в конце концов сдался. Остановился на слиянии двух больших дорог и в сердцах заколотил руками по рулю.

— Прошляпил! Прошляпил!

— …А ты уверен, что это был он? — спросила Марина, пытаясь успокоить своего спутника.

— Уверен — не уверен! Теперь все равно…

В голосе его звучала мальчишечья обида.

Перекресток одним углом выходил на большой илистый пруд — пожарный водоем, надо полагать. Мотор был заглушен. Павел, кряхтя, вылез, сделал несколько шагов в направлении пруда и остановился. Неожиданно вытащил пачку «Мальборо» и закурил… вот это да! Марина-то думала — некурящий мент попался. Думала: бывает же такое диво — некурящий мент… Он смял пачку и швырнул её в воду.

— Черт! — произнес он почти спокойно. — Вертушка эта идиотская… Без поддержки с воздуха — какой розыск? Обещали же мне — любая, мол, техника, только попроси. Я попросил КА-226 в полное мое пользование… Мы бы сейчас его взяли…

Марина подошла с уже дымящейся сигаретой и взяла Павла под руку, прижавшись к нему — словно имела на это право. Он посмотрел сверху вниз, высвободил руку и обнял ее за плечи. Так и впрямь было удобнее. С минуту молчали, дружно пуская дым.

— МЧС как раз недавно закупило КА-226, — продолжил Павел как ни в чем не бывало. — Вертушка — супер. Одна на весь город. Обещали — ее… а прислали гаишную развалину, к тому же, со своими полетными заданиями, в которые я не вписываюсь. Обманули… сволочи…

— Какая тишина, — сказала Марина.

— Ага, — согласился он.

— Может, чего услышим.

Словно ей в ответ закричала какая-то птица.

— Ага… — сказал Павел.

— Да и просто… приятно…

— Очень…

Он наклонился и поцеловал ее. Она не возражала, наоборот, она ответила ему, показав, как целуются отвязные и абсолютно современные журналистки. Странно все это было и удивительно… Стояли бы так вечность. На берегу сказочного пруда. В чужой, но вовсе не враждебной стране… Она сдерживалась, не позволяя себе заглянуть дальше поцелуев, — они оба сдерживались, — потому что… потому что — ну не здесь же?!

— Паша, надо звонить, — сказала Марина, отстраняясь.

— Зачем? — хрипло спросил он.

— Чего мы одни добьемся? Набирай своего Гусева или еще кого, тебе виднее. Требуй вертолет, людей, собак… ну, не знаю… спецназ. Или ты что, хочешь в одиночку свой главный приз выиграть?

Он засмеялся:

— Яйцо учит петуха, как куриц топтать… Да ладно, ты права, конечно. Я просто… это… надеялся, что пока след горячий… — он достал мобильник.

Некоторое время Павел тыкал пальцем в кнопку — и очень натурально огорчился:

— Кажись, аккумулятор сел. А может, треснуло что внутри… я там на участке на дровах поскользнулся, упал, как дурак.

— Дай посмотрю, — сказала Марина.

Телефон был явно и безусловно мертв. Павел беззаботно махнул рукой:

— Ну и фиг с ним. Все равно его прослушивают.

То ли пошутил, то ли нет, Марина не поняла.

— Возьми мой, — она с готовностью протянула свою трубку.

Павел покрутил изящный аппаратик в руках, разглядывая.

— Спасибо… Я сразу генералу, напрямую, — зачем-то сообщил он.

Однако не торопился звонить — ждал чего-то, мялся.

Марина быстро врубилась:

— О’кей, подожду в машине.

Она оставила майора одного. «Генералу напрямую», думала она не без насмешки. Тоже мне, тайны мадридского двора. Боится, небось, что кто-то услышит, как он унижается перед начальством, ковриком расстилается…

«Не “кто-то услышит”, а я, — возразила она себе. — Паша не хочет, чтобы именно я услышала…» Огромная разница! Мужчина опасается потерять уважение женщины, которая ему не безразлична. Известно, в каком стиле генералы общаются со своими майорами… особенно, когда майоров есть за что дрючить и трахать… Волна нежности захлестнула Марину.

Похороненное и забытое чувство…

Она села в джип, взяла с заднего сиденья сумочку, принялась искать зеркальце… и вдруг сообразила, что в автомобиле полно зеркал. Она рассмеялась. Подправлять свой внешний вид расхотелось. Сумочка лежала у нее на коленях, оттуда выпирала папка с материалами уголовного дела… а еще книга — «Знаки и судьбы». Книга представляла собой монографию по астрологии, что, в общем-то, совершенно неважно; название могло быть любым. Именно этот предмет Марина использовала в качестве тайника. Внутри, между страницами, прятался конверт Алексея Львовского. Не хотела она оставлять этот артефакт в квартире, взяла с собой. Взяла вместе с книгой, поскольку уезжала утром вместе с Александром и не могла изъять конверт при нем…

Она вытащила чужое письмо, борясь с искушением немедленно его вскрыть. Совладала с собой. Не место и не время. С другой стороны, таскать его в сумке, да еще в столь заметной книге — глупо и неразумно… Переложить, подумала Марина. Куда? На себя, конечно. В данной ситуации это самое простое и надежное. Правда, если вдруг какой-нибудь симпатичный майор РУБОП вознамерится снять с дамочки одежду, что вполне согласуется с планами самой дамочки… хотя — нет, не сегодня. Не сегодня.

Согнутый пополам конверт устроился под футболкой, надежно удерживаемый тугой резинкой брюк. Книга «Знаки и судьбы» весомо легла на торпеду…

…Павел тем временем вел непростой разговор.

— Вас никто не слышит?.. Отлично. Не волнуйтесь, я тоже говорю с чужого телефона. Кстати, ваша коллега не очень удивилась моему звонку?.. Да, да, это не мои проблемы… Итак. Я уверен, вы прослушали пленку, вы убедились — КТО настоящий убийца… И я лично, и уважаемый господин Нигилист выражаем искренние соболезнования. Хотелось бы узнать, какое вы приняли решение… Я вас уверяю — его убьют на месте. Даже «мама» не дадут сказать. Зачем вам еще один грех на душу… Я что, сказал «грех»? Виноват, опять я лезу не в свое дело… нечетко выражаю свои мысли… Да! Я слушаю на пределе внимания… Какое садоводство?.. Принято. А улица? Номер участка?.. Принято!!!

Когда Павел отключился, на лице его был триумф. Лицо его буквально плясало от радости, то есть делало то, что не могли себе позволить ноги и прочие конечности. Впрочем, он быстро справился со своей мимикой.

В процессе разговора Павел постепенно смещался к березе, росшей на берегу пруда, и теперь стоял, прислонившись спиной к холодному шершавому стволу. Позиция была выбрана с таким расчетом, чтобы из кабины «Ленд Ровера» не было видно его рук. Ловкими движениями он вскрыл трубку Марины, вытащил оттуда аккумулятор и замкнул контакты кусочком фольги от упаковки сигарет. Подержал примерно минуту — и вставил батарею на место. Аккумулятор, естественно, полностью разрядился, и хорошо еще, если не вышел из строя навсегда.

Только сделав все это, он вернулся к машине.

— Слушай, Мариша, какая-то непруха, — горестно сказал он. — Я даже договорить толком не успел. Твой, похоже, тоже накрылся.

Он вернул Марине ее мобильник.

Несколько раз она попробовала включить аппарат. Экран вспыхивал на мгновение и тут же гас. Все было ясно.

Вернее, ничего не было ясно.

— Как же так… — растерялась она.

— Ничего, прорвемся, — сказал он.

— Телефонов, значит, больше нет…

— Ерунда! В городе зарядишь, восстановишь. И вообще, люди всегда были крепче техники.

— При чем здесь «зарядишь-восстановишь»?! Я про твой приз. И про мой, кстати. Что теперь-то?

— Ну… Если это был он, за кем мы бегали — мы его только шуганули. Если не он — думаю, нашего тоже заодно могли с лежки поднять. В общем, понятно, что делаем… Все, как ты хотела. Сейчас возвращаемся на трассу — вызывать спецназ, вертолеты, собак, пехотные батальоны…

Марина медленно отошла от джипа. Встала в центре перекрестка, озираясь.

— И надо еще посмотреть по карте, куда можно выйти через эти садоводства — где-то ведь они кончаются, — закончил Павел.

Марина не ответила. Павел подошел к ней, притянул ее к себе. Тогда она задумчиво сказала:

— Хорошо бы еще знать, где они начинаются… Ты хоть понимаешь, в какой стороне шоссе?

Он неопределенно махнул рукой:

— Да где-то там.

— Или там, — махнула она в противоположном направлении.

Оба засмеялись.

Напряженный был смех.

— Во всяком случае, не там, — показал Павел. — Поехали.

— Сейчас… Сейчас поедем, — Марина не могла сдвинуться с места; необъяснимой тяжестью налились ее ноги. — Подожди. Так мило, согласись… заблудились в этом странном месте…

Предчувствие катастрофы, поняла она. Страх. Вот откуда тяжесть в ногах и глупости на языке. Если мы уедем отсюда — ничего больше не будет. Мир схлопнется, как челюсти капкана…

Павел смотрел на нее с интересом.

…За ними наблюдали. И с той стороны пруда, и поближе, сквозь штакетник на одном из участков.

Пока — просто смотрели. Приглядывались. Пока.

И чуть раньше за ними тоже наблюдали — все время, пока они метались по здешним дорогам. Глаза были разные, но отношение к непрошенным гостям одно: чужаки. Наблюдатели словно передавали объект друг другу — как заправские спецы из «наружки».

«Странное место», — назвала Марина эти лабиринты безысходности. Очень точно она выразилась. Однако, чтобы в странном месте из чужака превратиться в своего — нужно и самому быть странным.

Но зачем здесь становиться своим?

Чтобы выжить, конечно…

Достаточно ли непрошенные гости были странны? Нет, к сожалению. Обычные благополучные горожане… обычные люди, забывшие, что у цивилизованного костюма есть изнанка…

Среда, день. ВЕЩДОК НА ВЫНОС.

Солидный пожилой мужчина — в кожаной куртке, в кепке, в очках, — вошел в здание областного Следственного управления.

Контора располагалась вовсе не в Области, как можно было ожидать, а в городе, близко от центра — на Сплавном канале.

Мужчина, хоть и не являлся сотрудником правоохранительных органов, спокойно миновал дежурную часть — даже без предъявления паспорта. Его здесь хорошо знали. Он поднялся прямо к главному начальнику, минуя замов, начальников отделов и, тем более, рядовых следователей. Помощница-прапорщик улыбнулась ему:

— У Дмитрия Борисовича никого.

Пока женщина щелкала кнопкой и докладывала по селектору, мужчина прошел в кабинет, не дожидаясь вызова.

— Ты?! — встал из-за стола человек в форме полковника милиции. — Так я и знал, что зайдешь! Как чувствовал!

Радости почему-то не было в его голосе.

Обниматься друзья не стали, не тот случай, просто поручкались. «Кофейку!» — распорядился хозяин кабинета. Гость присел в кресло, прапорщик принесла кофейку — и началась игра…

Поговорили о школе, вспомнили одноклассников и учителей (кто жив, а кто — увы). Поговорили о семьях, точнее, о семье начальника Управления, потому как гость был одинок. («Как дочурка?» «Да вроде в норме. Ничего такого не замечаем».) Поговорили еще о чем-то, о чем и сами потом не смогли бы вспомнить. Наконец, гость выразительным взглядом обвел кабинет. Хозяин понимающе кивнул, встал и потянулся:

— Засиделся я. Не желаешь пройтись?

Они вышли во внутренний дворик и уселись на скамейку в микроскопическом скверике.

— Выкладывай, — сказал начальник. — Чего еще стряслось?

— Что стряслось, ты знаешь. Но я совсем по другому поводу…

Когда гость изложил свое нехитрое дело, лицо милицейского чиновника свернулось и потемнело, как жухлый лист.

— Ты спятил, — объявил он.

— А ты меня тестировал?

— Тогда шутишь. Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

— Только на сегодня, Димыч. В крайнем случае подвезу завтра — с самого утра. В конце концов, это ведь моя вещь…

— Это не вещь! — заорал полковник шепотом. — Это вещдок!

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! Это не просто трудно, это невозможно! Как вообще такое тебе в голову взбрело? Умный же человек!

— Уже не умный! — зашипел и гость. — Со вчерашнего дня! Я и правда с ума сойду, если хоть что-то не сделаю!

— И что ты собираешься делать — С ЭТИМ?

— Так ты мне не поможешь?

Начальник Следственного управления застонал сквозь зубы.

— Хорошо, обрисую тебе ситуацию. То, что ты просишь, не обычный вещдок, вроде тех, которые можно хранить в наших сейфах. Это орудие преступления. И лежит оно не в этом здании, а в Главке. В кладовой вещдоков рядом с «оружейкой», которую даже штурмом не возьмешь…

— В кладовой? Значит, экспертиза готова? — быстро уточнил гость.

— Готова, готова. Целый роман про твое ружье написали.

Гость откинулся на спинку скамейки, расслабившись.

— Я опасался, что оно еще в Экспертном управлении. Тогда, ты прав, его было бы не вытащить…

Чиновник обжег его взглядом.

— Разбираешься, бля, в наших тонкостях… Профессор, бля… А из кладовой, по-твоему, его можно вытащить?

— Напиши постановление о выемке. Якобы для следственного эксперимента.

На минуту собеседник озверел:

— Я — начальник! НА-ЧАЛЬ-НИК! Я не пишу постановлений, я их подписываю! Это во-первых. Во-вторых, даже если какой-нибудь следак принесет мне такое постановление, я обязан буду спросить: на хрена тебе этот вещдок? Для каких-таких экскрементов?! И ответа не бу-дет!.. В третьих, если все это вскроется, меня не уволят, нет. Меня посадят! Внутреннее расследование, прокуратура, свора моих же псов… И твой Ленский меня не вытащит.

— Ленский, — сказал гость веско, — вытащит кого угодно. Гарантирую.

— Не могу… — сказал полковник изнуренно. — Не положено, пойми… — он сгорбился, принялся массировать глаза и лоб.

Из человека словно воздух выпустили.

— Когда твоя дочь стояла на ограждении балкона и собиралась спрыгнуть, а я всю ночь с ней разговаривал, я мог? — гость заговорил медленно, вколачивая слова, как гвозди. — А положено мне было самому лезть к ней на ограждение и сидеть, свесив ноги? Пятый этаж… она меня придерживала, чтобы я не упал… испугалась, деточка… Тебе повезло, Димыч, что суицидальный синдром был ситуационно обусловлен и связан с острым психотическим состоянием, а то вы до сих пор лечились бы и жили, как на вулкане.

Начальник нервно встал со скамейки.

— Я тебя понимаю, — гость тоже начал подыматься.

— Не гони, — сказал начальник и опустился обратно. — Присядь. Что ты задумал?

— Ничего я не задумал. Я остался один, вы понимаете? Никого на этом свете возле меня больше нет! Ни одного близкого человека… а вы лишаете меня такой малости. Сволочи.

— Зачем тебе ружье, спрашиваю?

— Хочу съездить к отцу на могилу, положить эту штуку на могильный камень… на лоб его безмозглый… и сказать: «Вот твоя любимая игрушка, кретин. Наслаждайся, потому что это в последний раз. Никому она больше не понадобится»… А еще я скажу: «Ты добился, чего хотел, кретин. Все, кто тебя любил, в раю. Один ты, надеюсь, в аду»…

Начальник Управления долго молчал. Наконец сказал:

— Ну, бля… Не знаю, что и сказать… Все-таки ты — чокнутый.

— Да что волноваться-то? — гость накрыл его руку своей. — Ты же мне не ружье отдаешь, а фактически муляж. Я же знаю ваши правила — боевая часть оружия из кладовой не выносится ни при каких обстоятельствах… простая палка — и та опасней. А вечером, максимум утром, ты все вернешь на место.

Полковник милиции отчаянно махнул рукой.

— С тобой тоже чокнутым станешь. Свихнешься и не заметишь… — он обтер вспотевшие ладони о мундир и достал мобильник. — Слушай внимательно. Сейчас ты поднимешься обратно ко мне в кабинет. Я попрошу одного человека сюда спуститься, поговорю с ним, а потом тоже поднимусь. Мы с тобой будем долго сидеть в моем кабинете и трепаться. Если повезет — не больше двух часов. Когда мой человек доставит вещь — ты выйдешь из Управления и подождешь меня в своей машине. Я сам все вынесу. У тебя тачка та же?

— Спасибо, — казал гость.

— Иди в задницу!

И дьявольский механизм закрутился…

…Если бы кто-то сказал следователю по особо важным делам товарищу Бесфамильному, что он — «шестерка» начальская, он бы оскорбился. И обязательно нашел бы способ ответить (не кулаками, естественно, и не словами, — делом). Он знал про дела все. Тридцать без малого лет беспорочной службы в Системе — не шутка. И с Дмитрием Борисовичем, последним начальником Следственного управления (самым толковым, надо признать), они были — как два пальца на одной руке. Один палец — указательный, второй — безымянный… в смысле — Бесфамильный.

Он не удивился, когда шеф внезапно подключил его, как старшего группы, к делу Алексея Львовского, — для усиления. Не удивился и тому, что шеф тут же, не сходя с места, попросил написать постановление о выемке орудия преступления. У начальства — свои резоны, и лучше ничего о них не знать. Он послушно написал: прошу, мол, выдать вещдок такой-то в целях проведения следственных действий. Начальник Управления моментально подмахнул бумажку и отправил своего личного «важняка»[14] в областной Главк — провести выемку.

Бесфамильный взял машину и поехал. Здесь было рядом: Главное областное управление внутренних дел осело неподалеку и почти в центре. Строго придерживаясь инструкций, следователь остановился и купил в канцелярском магазине большой тубус. Вещьдок, даже такой, можно было нести и в открытую, однако шеф просил… значит, так надо. Далее все шло, как сотни раз до того, и, к счастью, обошлось без волокиты. Он получил на бумажке резолюцию зама (начальника Главка не было в «управе»). Зам, подписывая документ, мельком поинтересовался: «На хрена тебе руж-жо? Жене в жопу будешь совать?» Неопытный полез бы объяснять, что да как, и обязательно засыпался бы. «Важняк» — другая порода. «Такой цели не ставлю, товарищ генерал», — с лету ответил Бесфамильный, и на том обмен милицейскими шутками был исчерпан.

Кладовая вещдоков встретила его стальной дверью со звонком. Дверь отпиралась только изнутри, и за нею была еще решетка с полукруглым оконцем. (Прав был Дмитрий Борисович, когда говорил своему гостю, что эту крепость упаришься штурмовать.) Дежурный капитан выдал следователю вещдок — согласно постановлению. Как и положено, без боевой части — стволы плюс ложе…

Через пятнадцать минут следователь внес тубус в кабинет начальника Следственного управления.

О дальнейшем «безымянный палец» если и беспокоился, то — параллельным сознанием, постольку-поскольку.

Еще через десять минут двустволка, спрятанная внутри тубуса, лежала в машине человека, который не имел никакого права держать эту вещь в руках.

— Пожелай мне удачи, — сказал он, отъезжая от Управления. — И прости меня, друг… если сможешь…

Никто его не услышал, не ободрил. Жаль, потому что солидный пожилой мужчина уходил на войну, с которой нет возврата…

Среда, день. ВСАДНИКИ.

Их было четверо. Пусть маленькая, но — Стая.

Они ехали неспешно — на своих мотоциклах, по своей земле, с приятным сознанием того очевидного факта, что каждый из них здесь и царь, и бог, и герой.

Садовые домики, заслышав тарахтенье их моторов, словно прятались в тень; листва переставала шелестеть… там им казалось. Люди тоже прятались, но стоило только кликнуть — мгновенно выскакивали, готовые услужить.

Мотоциклы у всех четверых были, разумеется, не куплены, а взяты. У кого? Да какая разница, кто помнит тех неудачников. Закон прост и справедлив — не можешь добыть себе транспорт, значит, тебе не место в Стае. Они могли. Марки мотоциклов менялись часто, поскольку любая поломка, а особенно, спущенное колесо, — превращались в проблему. Они не любили проблем. И если российские машины еще поддавались ремонту, то с запчастями к иномаркам было совсем глухо. Впрочем, они любили иномарки — совсем другое ощущение, когда едешь. Так что бывали у них и заморские, как они выражались, моцыли — «япошки», в основном. Четырехсотки или по 250 кубов. Хонды, Ямахи, Кавасаки…

А ремонтировались, если что — у Лютика. Лютик — это механер от Бога. Мужик был в состоянии на слух или по подтекам определить любую болезнь аппарата. Договаривались по-хорошему: они ему — водочку, деньжат, иногда девок (охоч мастер до женского пола).

Сейчас оседланы были, в основном, «совкоциклы», то бишь машины отечественного производства.

Орлик катил впереди, как и положено лидеру. Сидел важно, не оглядываясь, отдавая руками команды. Одет был в милицейскую форму — имел такое пристрастие, пунктик такой. Под ним единственным бежала иностранка: почти новая Хонда CBR600R. Отличный «моцыль»! Орлик изъял его еще весной у одного прыщавого байкера, который надумал остановиться на трассе и сбегать по нужде в лесочек. Пусть этот парень судьбу благодарит, что в живых остался (да еще получил взамен раздолбанную Ямаху XJR). Короче, берег Орлик этот аппарат, дорожил им.

Следом на «Урале» ехал Ворон, первый заместитель вождя.

Затем — Хрущ на «Яве».

И замыкал колонну Антоха на «Иж-Юпитере»…

…Несложное, вроде, дело — найти «Ленд Ровер». Найти — и разобраться с водителем. Чтоб не портил чистый воздух — в соответствии с пожеланием заказчика. Наворочанный «Лендер» в брошенных садоводствах — это как страус на птицеферме, при всем желании не пропустишь. Однако же…

Стая вот уже битых два часа моталась между участками. Джип видели то в садоводстве «Дзержинец», то в «Ждановце», то в «Кировце», то «Ленинце». Ну просто неуловимая была тачка. Аж зло брало. Приходилось часто останавливаться и расспрашивать. Бродяги неохотно, но выползали из своих нор, и отчитывались, кого и когда видели. Попробовали бы не вылезти и не отчитаться! Стаю боялись. Впрочем, и бродяги, и члены стаи были свои, тогда как хмырь на «Лендере» — чужой. А когда к людям по-хорошему, они не то что чужого — маму родную сдадут.

Заказ Орлик получил от знакомого прапора из патрульно-постовой, с которым у него были кое-какие общие дела. Старик дал наводку — куда примерно клиент поехал, на чем и с кем. С бабой он поехал. С бабой — это хорошо, это балласт мужику… А прапор, когда заказ передавал, все не мог успокоиться: «Ты воображаешь, этот козел меня «дедом» называл! Какой я ему дед, пидору городскому? Найдешь его — передавай от меня привет…» Заказ, по словам прапора, спустился с самого верха, чуть ли не из главной городской ментуры. Так что, получалось, не только на себя Орлик со своими гвардейцами сейчас работал, но и на благо Родины.

В качестве оплаты они могли забрать джип и женщину. А также все, что в джипе, само собой. Им сказали, если водитель «Лендера» исчезнет — рыть землю в его поисках никто не станет. Правда, женщину требовали отдать. Попользовать и отдать — непременно живой…

Бродяги, вросшие в участки, странное рассказывали. Как эта парочка, мужик с бабой, гонялись за Хучи-кучи. Жил в садоводствах такой персонаж — Хучи-кучи, — безобидный чудик, который выискивал на участках детские площадки и поправлял их в меру сил и возможностей — в надежде, что дети сюда еще вернутся. А эти зачем-то гоняли его на своем джипе, будто зайца какого. Долго, целеустремленно, но так и не поймали…

Стая без проблем нашла Хучи-кучи — знали, где искать (вот с джипом бы так!). Допросили чудика, отчего вопросов стало больше. У водителя «Лендера», оказывается, был ствол. Не простой, видать, мужик: те, кто его видел, в один голос твердили — мент это, мент! Ну, пусть мент. Задание от этой новости лишь получало особый привкус — менты заказывают ментов. Такой «прикол» наполнял холодную душу Орлика неким подобием светлой радости. А на каждого супермена со стволом найдется великолепный Ворон с его заточкой…

Кстати, насчет пассажирки в «Ленд Ровере». Сказали — чистая секс-бомба. Ну что ж, тем приятнее будет приз. Еще сказали — любовь у них с хмырем. Романтический пикник устроили возле Ждановской лужи. Куда потом поехали? То ли вдоль ручья, то ли, наоборот, переехали на ту сторону ручья — и вглубь «Калининца»…

Найдем, спокойно думал Орлик. Куда им отсюда деваться?

Среда, день. ПО ЗОДИАКУ — МЕНТ.

Безлюдные дома наваливались на безлюдные дороги. Сдавливали, сплющивали. Где-то лаяли собаки, но даже они живьем не появлялись. Пустота сменяла пустоту. Ощущение жути нарастало.

— Как декорации к фильму, — сказала Марина. — Актеры и киношники заснули и умерли в своих трейлерах, а декорации стоят себе, ждут их.

— Воображение у тебя… — откликнулся Павел.

— Или как будто после войны. Помнишь, в школе рассказывали про нейтронную бомбу? Людей убивает, а все остальное остается… Я так себе и представляла примерно.

— Не знаю, я и на уроки-то нечасто ходил. А ходил — мало что слушал.

— И не ругали?

— Я чемпионом района был… по боксу…

Марина преувеличенно восхитилась, словно майор похвастался и ждал реакции:

— Здоровски!

— Я литературу только любил, как ни странно… а вырос — стал ментом…

— Ну, правильно. Вся жизнь, как интересная книжка.

— Это только кажется.

— Но героям книжек тоже кажется, что у них жизнь неинтересная.

— Никогда непонятно, что ты имеешь в виду, — вздохнул Павел. — Хотя, наверное, в какой-то момент… это тяжело станет… Черт, да где же этот ручей переехать?!

Ручей был, как маленькая речушка — метров пять в ширину, — с поросшими травой берегами, с торчащими из воды метелками камыша. Ручей извивался и юлил, как опытный рецидивист на допросе. Дороги вдоль него не было: приходилось подъезжать поперечными улочками.

— Наверное, проскочили ту улицу, где мост, — сказал Павел.

Он ехал так медленно, что, казалось, кто-то другой за рулем.

— Мы шоссе ищем? Так оно, вроде, по нашу сторону ручья.

Если честно, Марина давно и капитально потеряла ориентацию в пространстве.

— Не. Садоводство одно ищем… спросить бы у кого… — он бросил взгляд на яркую книжку, лежащую на торпеде. — Кстати, о литературе. Увлекаешься астрологией?

— Так, балуюсь.

— С ума сойти, еще и предсказательница…

— Ты когда родился?

— В конце августа. Двадцать восьмого, недавно отпраздновал.

— Дева, — развеселилась она. — Этого я и боялась.

— Почему?

— Дев раздражают люди, которые в течение дня меняют планы. Такие, как я.

— Ты меня должна раздражать? Что-то не чувствую…

— Отстань… положи руку на руль… вот так. Близнецы вас одновременно и раздражают, и притягивают. Когда вам надоедает собственная упорядоченность, вы ищете общения с людьми, которые ведут себя совсем по другому, чтобы получить подтверждение своей избранности.

— А что, может быть, — задумчиво согласился Павел.

Он свернул в очередную улочку, ведущую к ручью, проехал метров двести и уперся в воду. Тупик. Переправой и не пахло. Даже развернуться было негде.

— Продолжай, это любопытно, — сказал он, сдавая задом.

— Девы всегда опрятно одеты и пунктуальны (Павел одобрительно покивал.). Им свойственны сомнения, дотошность, пристрастие к мелочам. Но главные их качества — недоверчивость, приземленность и абсолютная рациональность. По возможности — всегда блюдут свой интерес. («Блюдут», — хмыкнул он.) Умеют считать деньги. Если выбирают работу, то по критерию оплаты, а не по принципу, нравится работа или нет…

Кстати, откуда у него деньги, вдруг подумала Марина. А ведь у него есть деньги. Зна́ковый джип — у опера, пусть и майора… Нашел «второй оклад»?.. Нет, вот как раз об этом думать не буду, разозлилась она. Человек умет жить. Точка.

— Можешь поконкретнее? Все слова, слова…

— Поконкретнее? Например, Девы боятся развода не потому, что прекращаются отношения с любимым человеком, а потому, что у них могут отобрать квартиру или разделить ее.

Павел поперхнулся. Изумленно посмотрел на Марину; взгляд его на мгновение остекленел:

— Откуда знаешь?

— Что знаю?

— Обстоятельства моего развода.

— Ничего я не знаю! — возмутилась она. — Ты же сам просил…

— Ладно, дальше.

— У таких людей всегда порядок — и дома, и на работе. В крайних проявлениях у них все лежит на одном и том же месте и в одном и том же положении. Поэтому они всегда замечают, когда кто-то сидел за их столом. Если в комнате несколько сотрудников, то на работе могут быть конфликты…

Павел снял рычаг со скорости и затормозил до полной остановки. Повернулся к Марине — с каменным лицом. Прокаркал, буравя ее взглядом:

— «Прокачивала» меня? Кто тебе натрепал?

Марина не сразу вникла в смысл сказанного.

Потом захохотала.

Она зашлась смехом, как дурочка, впервые попавшая в цирк; она повизгивала и всхлипывала, она ударилась в стекло лбом и оттого засмеялась еще сильнее; она не могла остановиться. Павел смотрел на нее, теряя уверенность. Нерешительно заулыбался. Она схватила с торпеды глянцевую «Знаки и судьбы», сунула ему и выдавила: «Вот… можешь меня “прокачать”…».

— Ну ладно тебе, ладно, — он положил книгу обратно.

— Только-только сказала, что Девы недоверчивы… Какое блестящее подтверждение…

— Да просто не ожидал.

— Интересно, любят ли тебя люди? Такого.

Павел лукаво улыбнулся:

— Люди… Или женщины?

Они все еще перегораживали пустую улицу. Марина посмотрела в боковое зеркальце, желая проверить свой внешний вид, — после такой-то истерики… И вдруг выяснилось, что улица не пуста.

— Э-э-э… Послушай, там… — она открыла дверь и высунулась.

На перекрестке сзади — метрах в пятидесяти, — стоял мальчик лет десяти-двенадцати с велосипедом и в танкистском шлеме на голове.

— Подожди минуту! — крикнула ему Марина и принялась вылезать из машины.

Увидев, что его заметили, мальчик в темпе развернул велосипед, вскочил в седло и погнал, изо всех сил давя на педали.

— Закрой дверь, — мгновенно среагировал Павел.

— Чего ты хочешь?

— Поехали за ним.

Он мастерски развернулся на узкой дороге.

Мальчишка, энергично вихляя задом, нырнул в первый же поворот, пытаясь уйти от преследования. Джип не отставал. Беглец снова свернул, и снова, и каждый раз ему удавалось уйти, потому что Павлу приходилось притормаживать.

— Что ты от него хочешь? — спросила Марина.

— Поймаем, разберёмся.

— Это же ребёнок!

— Вот именно, пусть выведет нас к взрослым.

— Он совсем маленький… Что ты делаешь? Собьешь ведь…

Она все-таки свернула боковое зеркальце к себе и быстрыми движениями поправляла прическу.

— А что, хороший способ, — азартно сказал Павел.

Он высунулся в окно и крикнул, перекрикивая шум мотора:

— Стой! А то собью! Кому сказано, стой!

Мальчишка ещё больше ускорился, паршивец.

— Не бойся! — кричал Павел. — Я пошутил, я только спросить! Мы ищем Банановую улицу! Это в садоводстве «Котовец»! «Ко-то-вец»!

Велосипедист резко свернул в боковую улочку, — Павел, автоматически заложил вираж, — и вдруг открылась вода, много воды, целое озерцо, подернутое ряской, а также полянка, а еще узкий пешеходный мостик, проложенный через ручей… Павел круто вывернул руль, чтобы не попасть на мостик, — и джип со всего ходу влетел в озерцо.

Банановая улица, успела осознать Марина, прежде чем ее швырнуло в лобовое стекло…

Среда, день. ВСАДНИКИ — 2.

…Орликом его прозвали еще в детской колонии. В «воспитательной колонии», если пользоваться языком лицемеров от государства. Чему там воспитывают? Единственному незамысловатому правилу: если грабишь и воруешь — не попадайся… Этот тихий спокойный мальчик всегда стоял сзади всех, когда воспитуемые чинили какие-нибудь безобразия. Хотя, чаще всего, он и был их организатором. Если возбужденные им волчата (стая!) шла кого-то рвать — он и тут был в стороне, не ввязываясь в процесс. Наблюдал как бы сверху — потому и Орлик.

Жил он с матерью. Отец спьяну попал под машину. А матери было не до сына, она жила своей жизнью — в постоянных пьянках и с сожителями, сменяющими друг друга едва ли не каждый день… Любви Орлик не знал с детства. Может, потому и сам никого никогда не любил. В том числе, если копнуть, и себя.

Начал с того, что в школе отбирал деньги у младших. Пить не любил (получил дома хорошую прививку). Но выпивал по мере необходимости, не пьянея, — ведь если не пьешь, значит «ботаник». И полностью отвергал наркотики. Не нравилось ему, когда он переставал контролировать себя, теряя хладнокровие…

В колонию он впервые попал за то, что ограбил соседку. История тривиальна: женщина собрала деньги для дочери, которая жила в другом городе и родила там ребенка. Соседка продала, что можно, и одолжилась, у кого можно… а мальчик стукнул ее по голове кирпичом и забрал всю сумму. Женщина осталась жива; его же посадили на 2 года. В результате он сделал вывод, что оставлять жертву в живых нельзя. НАДО ДОБИВАТЬ.

Когда вышел — так и сделал. Застрелил материного кавалера, участкового инспектора, из его же оружия, — пока тот пьяно спал. Убежал из дому, только забрал зачем-то милицейскую форму… Его быстро поймали. Опять он сидел — теперь уже шесть лет. И опять предпочитал делать на зоне грязную работу чужими руками. Никогда не вступал в бой, предпочитая действовать другими средствами. Вышел взрослым, спокойным и бесчувственным. Теперь Орлик убивал только тех, кто был заведомо слабее, и только там, где никто не видит.

Осталось у него иррациональное пристрастие к милицейской форме… а еще любил он убивать ударами по голове.

А еще больше — добивать.

…У других членов Стаи биографии были не столь насыщены. Может, потому, что они уступали Орлику в возрасте. Разве что Ворону, лидеру номер два, — тоже было что рассказать…

Любитель острых ощущений, Ворон вышел из благополучной семьи. Однако ребенок рос с «тараканами». Адреналинозависимый — назвали бы его врачи. То бишь организм вырабатывал недостаточно адреналина и норадреналина, и юноша возмещал недостачу, как мог. Родители пытались его лечить, но…

Как и Орлик, он довольно рано сел на шконку[15]. В старших классах. Была драка в кафе, кончившаяся убийством… За три года в колонии он полюбил холодное оружие. Особенно то, которое можно было сделать из подручных материалов. Он сам и делал: ножи, заточки, «спицы». А выйдя на волю с упоением принялся пробовать созданные своими руками изделия — сначала на куклах, потом на кошках, собаках, и наконец на людях…

Больше всего Ворон обожал командовать. Лидерство Орлика, впрочем, признавал (сквозь зубы), вымещая страсть к власти на всем, что вокруг. Очень любил, когда его боялись, — и его же товарищи, и вообще, народ. С удовольствием выполнял особо поганые поручения. Короче, незаменимый у Орлика был зам.

…Что касается двух оставшихся байкеров, то они были попроще.

Хрущ был мародером по природе. Жадный, корыстный во всем. На что-то копил деньги — никому не признавался, на что… Всю жизнь рос с бабкой — внук сторожихи, работавшей раньше в одном из местных садоводств. Ни отца, ни матери не было. И всегда, сколько себя помнил, подворовывал на чужих участках. Когда же садоводства продали, а бабка померла, ехать ему оказалось некуда.

Хруща ценили, как ходячую карту. Все садоводства, все улицы он знал наизусть. В конце концов, здесь была его родина. Он вообще дальше Гатчины ни разу в жизни не выезжал…

Антоха сбежал из интерната для сирот. От побоев, от карцера, от садистки врачихи. А также от воспитателя, который заставлял свой класс воровать — и попробуй вернись без добычи! Всадил он этому воспитателю вилку в горло… Потом два года мыкался по городу, по области, влип в несколько историй и чудом остался жив, пока не прибился к Орлику. Короче, Антоха просто выживал. Даже если ему не нравилось, что делали его товарищи, то выбора не было. Хочешь жить — кусайся…

Его можно было бы назвать жертвой, если бы не муки тех людей, которых этот волк уже успел задрать.

…Когда на горизонте появился Славик со своим вечным великом, трое были уже на таком взводе, что за садоводства становилось страшно. Еще немного — Стая взорвалась бы, разнеся все тут к чертовой матери. Только невозмутимый вид вожака их сдерживал.

Славик был младшим братом Ворона и регулярно сбегал сюда от папы с мамой (а также от школы), чтобы развлечься, покататься, ну и тому подобное. Его, естественно, никто из бродяг не трогал, — как же, брат Ворона! Приезжал сюда на электричке (до Сиверской) — с ночевками, на несколько дней. Ночевал в доме, который стая выбрала своей резиденцией; там же хранил велосипед…

Мальчик ждал возле бывшего правления. Сорвал с себя танкистский шлем и замахал им, едва завидев мотоциклистов. Когда они подъехали, он восторженно закричал:

— Та тачка за мной тоже гонялась! И в запруду свалилась! Я их в запруду заманил!

— В какую запруду? — проявил заинтересованность Орлик.

— На Изумрудной улице!

— Молоток, — сказал Ворон, подъехал к своему родственнику и взъерошил ему волосы.

Орлик вопросительно посмотрел на Хруща.

— Это в «Щорсовце», — сказал тот. — У геологов. Там когда-то участки Горному институту давали…

— Знаешь, где это?

— А то.

— Погнали.

Мотоциклы, взревев двигателями, исчезли в пыли. Мальчик надел шлем, торопливо разогнал велик, запрыгнул в седло и, привстав на педалях, бросился в погоню…

Среда, день. КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА.

Хорошо, что скорость была небольшая, иначе не миновать бы травмы.

Павел с Мариной вылезли через заднюю дверь — сразу на сухое. Слава Богу, джип не покинул берег: задними колесами стоял на земле (молодец, водитель, урон по минимуму). Павел с вытянувшимся лицом обошел место падения, обозрел окрестности и залез в салон.

С минуту он безуспешно газовал, пытаясь сдернуть машину обратно.

Снова вышел — оценить ситуацию. Снова вернулся за руль, предпринял новую отчаянную попытку вырваться… Безрезультатно. Тогда он вылез уже насовсем.

Грустно.

Джип прочно упёрся носом в дно…

— Вот, кстати, и переправа, — с горечью показал Павел.

Озерцо, в которое впадал ручей, образовалось из-за того, что течение было перегорожено насыпью. Внутри насыпи зияли два здоровенных бетонных кольца, сквозь которые вода уходила дальше. А поверху шла укатанная дорога. Похоже, попасть туда можно было по следующей улице. Чуть-чуть не доехали…

— Зараза! — майор со злостью пнул фаркоп. — Я ее покупал — лебедка стояла. И трос стальной — двадцать метров. Год висела вся эта ерунда. В городе так достала меня… Вот снял — и пожалуйста. Месяца не прошло… Я бы сейчас с этим тросом в пять минут ее вытащил… — Осмотревшись, он поддернул брюки и присел на корточки. — Черт, непруха — так непруха…

Марина уселась на траву — не выбирая места и не жалея брюк.

— Не расстраивайся. Восприми это, как увеселительную прогулку.

— Так весело, что обхохочешься.

— Ну… тогда как игру на выживание. Вполне соответствует требованиям — непонятное пространство… всякие испытания, сбивающие с пути… Пока мы в своей игре немного очков набрали. Похоже, что приз достанется… нашему оппоненту… или оппонентам?

Павел зло посмотрел на нее. Марина продолжала с холодной яростью:

— Но у нас есть утешительный приз. Мы выскочили из повседневности. И вообще, смотри, какой пейзаж.

— Все смеешься? Нет вещи, над которой ты бы не посмеялась, да?.. Завидую. Знаешь, такие бабы, как ты, когда в криминал попадают — это страшно… Дикие разводки, аферы… Крутят людьми, как хотят…

— Это комплимент? — осведомилась Марина. — Или угроза?

— Диагноз…

Она смолчала. Яд струился в ее жилах, рвался на язык; имя этому яду была — обида. И еще страх, все больший и больший страх…

После упоминания Банановой улицы она попросту не знала, как относиться к своему спутнику. И как вести себя с ним. Человечек в больнице ясно сказал: беги, если услышишь о Банановой улице. Она думала, это чудачество не вполне здорового обитателя психушки. Оказалось, такая улица, возможно, существует в реальности. Ну, и как быть с настоятельным советом бежать? Отмахнуться? Попытаться разобраться?

Это был новый этап отношений между ней и Павлом. Марина перестала ему доверять.

Он в который раз залез в машину, чтобы попытаться ее спасти. Мотор надрывался, колеса буксовали. Павел решил попробовать раскачать джип, бросая его то вперед, то назад; колеса теперь крутились то в одном, то в другом направлении… Все было бездарно и глупо.

Марина отошла от летящей грязи.

Когда майор выполз на берег, разводя руками и натужно улыбаясь, она спросила его напрямик:

— Ты знаком с моим шефом?

— О чем ты? — изобразил он удивление. — И кто твой шеф?

Было видно, как он напрягся.

— Не валяй дурака, Паша. Я вас вчера видела, тебя и Александра. Возле «Ивана Друкаря». Похоже, нервный у вас был разговор.

Павел встал возле нее, вытирая руки тряпкой. Она так и не вставала.

— Пару часов назад ты мне соврал, — надавила Марина. — Помнишь, когда уезжали из больницы, я спросила тебя про Александра? Ладно, думаю, это ваши дела. Но теперь я хочу знать. Повторяю, я видела вас своими глазами.

— И что ты хочешь знать?

— Зачем вы встречались?

Он взял паузу, что-то обдумывая и просчитывая. Наконец решился:

— Потому что говорить по телефону было нельзя.

Что ж, это было признание… Уже хорошо.

— Паша, давай без этих игр. Мне казалось, мы успели стать не совсем чужими друг другу. Хоть и дня еще не прошло… я сейчас — знаешь что? Признаюсь тебе. Я на тебя твердый глаз положила… и очень бы не хотела терять из-за мелкого вранья.

Марина встала и подошла к Павлу — близко-близко. Он избегал смотреть ей в глаза. Она продолжала:

— Да, я репортерша. Иногда веду себя, как мужик в юбке. Иногда — как истеричная институтка. Но мне можно доверять. Ты только мигни, и все останется между нами. Пусть я веселая баба, что, по твоему мнению, синоним стервы, но я никогда не предам… особенно — своего… моего…

— Мариша, — сказал Павел нежно. — Да верю я тебе. Дело-то не в этом. Еще вчера я не боялся за тебя, плевать мне было на тебя… а теперь — боюсь. Уж очень крутая каша заварилась. Я думаю, скоро кровь начнут подливать в котел… если уже не начали. Когда идет война кланов, лучше знать поменьше, как это ни пошло звучит…

Марина ждала, ничего не отвечая. Майор швырнул грязную тряпку на крышу джипа.

— Знаешь, это так тоскливо — заниматься моей работой. Людей перестаешь чувствовать, во всем видишь подвох… Комбинации, оперативные игры… Всех наколоть, наеб… прости. А потом смотрю — что же я делаю, урод? Все то же самое, только… только я, оказывается, не на работе вовсе…

— Зачем ты мне это рассказываешь? — не выдержала она.

— Неинтересно, да?

— Наоборот — слишком личное.

— А кому мне еще признаваться… Понимаешь, когда не говоришь правду — никому и никогда, включая близких… которых давно всех распугал… то получается, что вроде и нет ее, правды…

— Ты не отвечаешь на мои вопросы, Паша, — напомнила Марина.

— Я вызвал твоего Александра на беседу по двум причинам. Первое — сообщить, что тебе грозит серьезная опасность, и чтобы он на ближайшую ночь увез тебя к себе. Вас обоих убирать бы не стали, он слишком заметная фигура. Второе — поручить ему поехать в психушку вместе с тобой. Должен тебе сказать, он категорически отказался. И от первого, и от второго. Трус он, твой шеф.

— Стой, я не поняла…

Честно говоря, Марина была слегка оглушена услышанным. Вернее, не слегка, а весьма.

— А чего тут понимать? Ночью, когда ты вдруг позвонила Александру и отказалась ехать в больницу, ты, сама того не зная, спасла себе жизнь. Они решили выждать. Иначе ночью к тебе могли прийти. Или встретили бы утром в подъезде.

— Стой… Наши телефоны что, слушали?

— А то как же.

— И что теперь?

— Ночью маньяк сбежал, и ситуация совершенно перевернулась. Им стало не до тебя. И вообще, ты теперь никому не интересна. Потому-то я и не хотел тебе ничего рассказывать… извини.

— Я не понимаю, что за ситуация?! Кто — они?! Что я такого сделала, что позавчера мне ничего не грозило, а вчера — ни с того, ни с сего…

— Тихо, — вдруг гаркнул Павел.

Послышался отчетливый рокот нескольких моторов. Павел выбежал на перекресток; Марина — следом. Несколько мотоциклов торжественно приближались к водоему. Четыре машины — со всадниками самого неприятного вида.

Предательский был перекресток: две дороги сходились здесь углом. Мотоциклы ехали по обеим, разделившись на пары. Сзади была поляна и вода. Бежать некуда.

— Похоже, долгожданный контакт… с населением микросхемы, — криво усмехнулся Павел. — Давай-ка вернемся к машине.

— Она же все равно не ездит.

— Делай, что говорю. Спорить будешь у себя в редакции.

По пути он достал свой мобильник. А потом он достал из кармана брюк аккумулятор к мобильнику. Вставил деталь на место и благополучно включил аппарат. «Ёпст!» — сказала Марина, округлив глаза.

— Ну да, да, я опять тебя обманул. Не мог допустить, чтобы люди Ленского контролировали мои передвижения… Блин! Не хотел же звонить… Ладно, авось и так обойдется.

— Какого Ленского?

— Владимира Алексеевича.

— Вице-губернатора?

— Отойди ко мне за спину и ни во что не вмешивайся, — приказал Павел.

Он закурил сигарету — и тут же с отвращением бросил. Пробормотал:

— Сейчас, похоже, будет настоящая игра на выживание… Принес же черт…

— Давай возьмём у них один мотоцикл, — нервно пошутила Марина. — Или два.

Всадники были уже совсем близко.

Среда, начало вечера. КОНТАКТ ЦИВИЛИЗАЦИЙ.

Въехали на поляну, расположились полукругом. Рыцари дорог. Вместо мечей — дубинки из арматуры, обмотанные с одного краю изолентой (рукоятки).

Трое заглушили моторы, лениво сползли с мотоциклов, шагнули по направлению к добыче и остановились поодаль, положив дубинки на плечи. Орлик остался в седле, как всегда, предоставив товарищам право быть впереди.

Павел демонстративно извлек из куртки пистолет, передернул затвор, снял с предохранителя и опустил руку.

Пауза затянулась.

— Ну, чего, мусорок? Приехал, да? — сказал Ворон.

Антоха осматривал застрявший джип, как бы не замечая Павла:

— Да… Засел прочно.

— Умылся мусор, теперь чистый, — подал голос Орлик. — Аж блестит.

Хрущ тоненько хохотнул:

— И тачка-то видная!

— А вот телка — не удалась, — посетовал Орлик.

— Ой, у него ж волына! — с деланным испугом сообщил Ворон. — Нам, пацаны, типа, расползаться в тему…

Павел прицелился в него и спокойно сказал:

— Дельная мысль. Но дальше тебе лучше помолчать… и послушать…

Вид пистолета, наконец, подействовал: Антоха и Хрущ заметно увяли. Ворон и Орлик переглянулись. План у них, конечно, был, но… как ляжет карта, кто знает?

— Не делать резких движений никому! — крикнул Павел. — Железяки на землю — медленно! И ты — да, ты! — показал он на Орлика. — Руки из карманов, будь добр!

Орлик демонстративно рылся в карманах милицейского кителя.

Павел перевел на него пистолет.

— Руки из карманов, не ясно?!

Орлик вытащил смятую пачку сигарет. Потянулся куда-то вниз — то ли в карман штанов, то ли еще непонятно куда…

Бахнул выстрел. Замкнутый мирок вздрогнул; стоячая тишина мгновенно всосала чужеродный звук. Пуля ушла в космос: Павел стрелял поверх головы.

— В следующий раз попаду, чмо!

Орлик так же спокойно вынул зажигалку, закурил и сказал, выпуская дым:

— Не шеруди рогами, мусор. Нам твоя волына — по херу. Мы смерти не боимся. Мы — талибы, — он газанул на месте, не трогая сцепление.

Хрущ и Антоха преданно хихикнули.

— Заглуши мотор, — велел Павел. — Кому сказано, глуши мотор, слезай с мотоцикла! И — вы все! Железо на землю, медленно! Сами — на колени! Больше повторять не буду!

Хрущ и Антоха послушно положили стальные пруты. Павел держал на прицеле Орлика, считая его самым опасным… и совершенно зря. Аккуратно укладывая дубину на землю, Ворон ненароком запустил руку в распахнувшуюся полу потертой летчицкой куртки…

Дальнейшее произошло ровно за секунду: «РАЗ» — «И».

По счета «РАЗ» Ворон вырвал заточку из кожаных ремешков, которыми она была пристегнута к подкладке. По счету «И» — метнул оружие в цель.

Отличная была заточка, отцентрированная, отбалансированная. Сделана из напильника, с наборной рукояткой… Хмырь возле «Лендера» лишь глазами успел дернуть, как стальная дура воткнулась ему в живот. От толчка, от неожиданности он упал на задницу, взмахнув руками. Случайно нажал на спуск, выпустив еще одну пулю — в небо… Ворон не ждал, что будет дальше — тут же бросился вперед и выбил пистолет из руки врага.

Оружие улетело под машину, в воду. И опять настала тишина. Несколько мгновений никто не двигался. Марина оцепенела. Павел привалился спиной к бамперу, разглядывая странный предмет, торчащий у него из брюха.

— Вот так, тетя, — сказал Ворон Марине. Он был чрезвычайно доволен.

— Ну, ты да-ал! — протянул Антоха. Его потряхивало с непривычки. — На хер ты его крякнул?

— А он нас — бы было лучше?

Орлик величественно слез с мотоцикла. Пришло его время.

— Не трещи, талиб ощипанный, — бросил он Антохе. — Кто кого крякнул — не твое дело. Он сегодня — ты завтра.

Хрущ хихикнул.

— Волына утопла, — показал Ворон пальцем.

— Потом выловим…

Они осмотрели тело. Павел был жив: стонал, ерзал, пытался вытащить заточку… сил не хватало. Напильник вошел глубоко, качественно — пробил и свитер, и майку. Вокруг раны расползалось темное пятно.

— Привет тебе, мусор, от одного прапора, — сказал Орлик.

— Ка…кого, — прохрипел Павел.

— Которого ты дедом нарек.

— Засуньте… в жопу… свои приветы…

— Борзый, — с уважением сказал Ворон — и пошел по бережку, сладко потягиваясь.

— Заточку забери, — обронил Орлик.

— Успеется. Пусть кайф ловит.

Тут и Марина вышла из ступора.

— Вы что! — завизжала она. — Зачем? Зверье! Пашенька… Пашенька… — она упала к раненому, не понимая, что ей делать, боясь до него дотронуться.

— Вытащи… эту дрянь… — попросил тот. — Очень… больно….

Дрожащими руками Марина потянулась к заточке, коснулась рукоятки… и отдернулась, как от оголенного провода. Не смогла себя заставить. Не слушались руки.

Хрущ обошел машину, хозяйственно заглянул в окна.

— Нормально! — воскликнул он. — Тачка, телка, сумки какие-то! Бабки наверняка есть, мобилы… Ствол найдем… Это ж, если загнать… — он принялся считать в уме, шевеля губами.

Орлик смотрел на Марину, на Павла, и застывшее лицо отморозка оживало. Предвкушение чего-то особенного сгоняло с его щек бледную погань. Он вдруг крикнул:

— Эй, волчары! Сцена прощания! Подарим влюбленным несколько минут?

— Хохмач,— сказал Ворон.

— А что? Как в кино. Были-то когда в кино? Слезы, последние объятия — перед неминуемой смертью… Красота.

Ни Хрущ, ни Антоха в кино никогда не были. Ящик они тоже очень давно не смотрели: в садоводствах не было электричества. Ворона в детстве не лишали таких радостей, однако он тоже решил посмотреть и послушать.

Хохма — она всегда к месту.

— Давайте, прощайтесь, — милостиво разрешил Орлик.

Марина затравленно огляделась. Идиллия кончилась слишком неожиданно.

Как-то неприметно подтянулся и мальчик на велосипеде. Тоже смотрел и слушал — потусторонним взором из-за спин старших товарищей.

— Плюнь… на них… — прошептал Павел. — Мы… не договорили…

Она взяла его голову в свои руки. Он застонал, напрягся и обмяк. Его мелко трясло, он уже весь взмок.

— Меня втянули, а я — тебя… Операция «Осиное гнездо»… Маньяк НЕ ДОЛЖЕН был сбежать… Самодеятельность чертова… Маньяка должны были отдать нам…

— Нам? — переспросила Марина.

— Передай Нигилисту, если выберешься… — ответил Павел, — Отомсти за меня… и за себя… его трубка — семь семерок… не шучу…

Он говорил через адскую боль. Как терпел — непонятно. А Марина не плакала, нет, — не могла доставить садистам такого удовольствия.

Орлик глядел на них с холодной усмешкой.

— Моя фамилия — Смык… — продолжал Павел. — Ты спрашивала… я стеснялся… хотя, чего?.. украинская фамилия…

— Паша, — сказала Марина, чувствуя, что теряет разум. — Паша. Паша.

— Спокойно. Насчет тебя, Мариша, вот что… У Львовского есть брат, которого они… в плену держат… вернее, держали… Львовский проговорился в твоем присутствии… ему успели заткнуть рот, но информация о брате прозвучала… Если б назвал имя — убрали бы тебя на месте… вместе с твоим шефом… ведь ты — журналистка… известная, дотошная… не зря ж мы тебя думали использовать… если бы поехала в психушку — узнала бы, что его брат… могла и со вдовой Львовского встретиться… вот они и боялись… но теперь прямой угрозы для жизни… нет…

Он поднял голову, увидел ухмыляющиеся морды и захаркал смехом.

— Нет…угрозы…

Отморозки тоже заржали.

— Я хотел его освободить… брата Львовского… Бога ради, Мариша… — на последнем пределе взмолился Павел, — вытащи из меня… эту штуку!..

Она решилась. Взялась за рукоятку обеими руками — и вырвала заточку из тела.

Сталь была в крови.

Павел отчаянно вскрикнул. Глаза его закатились. Голова с жестяным звуком стукнула о бампер.

— Эй, — заволновался Орлик, — ты чего?

Павел молчал. Орлик подскочил, толкнул Марину ногой, — она отлетела, упав на землю. Заточка осталась в ее руке, но на это никто не обратил внимания.

— Хрущ, последи за телкой, чтоб не дергалась, — скомандовал Орлик (отдавать указания Ворону он избегал). Затем придирчиво осмотрел раненого.

— Жив, — изрек он с удовлетворением. — Без сознанки только. Я уж было обиделся. Антоха, где мой струмент?

Антоха побежал к «Хонде» и снял с багажника полиэтиленовый пакет. Там лежало что-то круглое, тяжелое.

— Не, без сознанки — это не в кайф, — пробормотал Орлик, озираясь. — Как трупешник месить…

Нашел большую пластиковую бутылку, разрезал ее надвое: верх выбросил, низ оставил. Зачерпнул воды и плеснул Павлу в лицо. Тот дернулся, тяжело разлепил веки:

— А… ты…

Орлик вынул из пакета, поднесенного ему Антохой, увесистый булыжник. Казалось бы, зауряднейший диабаз, каких полно в средней полосе, — камень, оставленный нам еще ледниками. На самом же деле — почти реликвия. Священное орудие, с помощью которого монстр приносил жертвы создавшим его силам, и заодно удовлетворял свои неприхотливые эстетические потребности.

Булыжник лег в его руку удобно и покорно. Живое и мертвое объединилось.

— Рас-с-ступись!

Орлик размахнулся и ударил. Начинал он обычно с лица, сминая выступающие части. Кожа майора быстро стала того же цвета, что и камень. Павел пребывал в сознании недолго; лишь до тех пор, пока не получил удар в переносицу. Впрочем, Орлик этого уже не заметил, увлеченный делом; не заметил и того, как Павел умер — когда череп треснул в области темени… Перед глазами Орлика стояла та тетка из детства, та соседка, из-за которой все началось. Тогда — не добил, подкачал. Теперь ошибка будет исправлена… и каждый раз, вбивая кости кому-нибудь в мозг, он вспоминал ту ненавистную тварь… а потом он с наслаждением вспоминал все эпизоды, когда ему удавалось исправить ошибку…

…Марина лежала, отвернувшись. Тупые звуки ударов, постепенно превращавшиеся в размеренное хлюпанье, сводили ее с ума.

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

Я душевнобольной, сказал себе человек. Я опасный убийца.

Тогда зачем я сбежал из больницы? Затем, что я НЕ душевнобольной. Половина меня больна, но вторая половина здорова. Вторая половина перехватила управление, вот и все объяснение.

Да, но нет таких умалишенных, которые считают себя больными; все они убеждены, что их лишают свободы несправедливо, — точно, как я сейчас… Не «они», а «мы», поправил себя человек. «Все мы»…

С другой стороны, я ведь не утверждаю, что я здоров — наоборот! Пусть половина меня здорова, но ведь другая-то — больна! И я это сознаю. Значит, аргументация не работает.

И вообще, логике здесь делать нечего…

Ему было очень плохо. Причем, становилось все хуже. Странный зуд нарастал — внутренний зуд, такой, который не облегчишь почесываниями, — в руках, в ногах, в мозгу. Хуже всего — в мозгу. Чего-то страстно хотелось, какое-то нетерпеливое желание, перераставшее в манию, сжигало организм. Чего? Какое желание?

Ни черта не понять.

Сидеть он не мог, не говоря уже о том, чтобы — ха-ха! — лечь полежать. Сначала ходил по домику, потом бегал, хватал всякие предметы, мучительно придумывая себе занятие, — и бросал в ярости.

В ярости?

Да.

Вместе с нетерпением нарастала и злость. Он даже побил немного посуды и остановился, поняв, что это не помогает. Нашел топор, чтобы искромсать в труху кровать — вместе с постелью… и удержался. Разрубил табурет — долго рубил, до щепок.

Так чего же мне надо? — спрашивал он себя. Чего я хочу?

Впрочем, теперь он знал ответ. Понял, как только наткнулся на россыпь таблеток, которые дал ему человечек в больнице. Таблетки случайно выпали из кармана — потом он ползал по полу, бережно их собирая… Укола ему хотелось. Удара кулаком по голове, после которого становишься идиотом… Это была «ломка». Вас посадили на галоперидол, сказал Вечный, и выдержать испытание может только очень волевой человек.

Достаточно ли я волевой?

Помогала еда. Он жрал без перерыва, благо в домике нашлись крупы, консервы, картошка. А также соль, спички, керосиновая плитка… Чувство голода было одной из иголок, терзавших его мозг, и слава Богу, что хоть эта потребность находила удовлетворение.

Домик попался обжитой, в нем явно бывали, причем, недавно. В двух ведрах еще оставалась вода — прозрачная, болотом не пахнет. Вероятно, колодезная… Мало того, на платяном шкафу в брезентовом чехле нашлась гитара! Человек вынул ее трясущимися руками, сел, положил себе на колено. Зуд из мозга мгновенно перетек в пальцы… и гость поспешно вернул инструмент на шкаф.

Порву струны, понял он. Пробью фанеру. Опять сделаю что-нибудь ужасное.

Гитара — это воплощенная красота… Изгадить красоту — все равно, что убить ангела…

…Кто и зачем послал меня в этот дом?

Подобные вопросы не мучили человека, по крайне мере, пока. Информации к размышлению практически не было. Как-нибудь само прояснится. Не выходить же, не расспрашивать местных обитателей, чье это жилище?

Несмотря на острейшее двигательное возбуждение, человек не покидал домик. Он знал, что его появление здесь не осталось незамеченным. Он знал, что вокруг есть люди. Чувства его настолько обострились, что он даже мог сказать, когда кто-нибудь осторожно пробирается мимо — по улице ли, по участкам ли… Опасность была разлита в самом воздухе этих мест.

Итак, выходить наружу не следовало, однако сделать это хотелось особенно нестерпимо. Домик был слишком мал для его мозга.

Как и весь мир, впрочем.

Когда станет совсем невмоготу — можно выпить таблетку, сказали ему. Или даже две. Но что это — невмоготу? Где критерий? Побитая посуда — критерий? Топор в руке?.. Он вдруг почувствовал — снаружи кто-то есть. Он метнулся к окнам веранды. Окна были занавешены тюлем: он всех видит, его — нет. Бродячая собака бежала по дорожке, выложенной плиткой. Впалые бока, шерсть клочьями, обвислый хвост. Гноящиеся глаза и порванное ухо… Накормить! — подумал человек. Прежде всего — накормить! Только потом впустить в дом — если пойдет, — только потом осмотреть, нет ли ран или болячек…

Его залихорадило. Он схватился за дверную ручку… и тут понял, что чуть не нарушил свой же запрет. Чуть не рискнул всем тем, что обрел чудесным образом.

Это край, господин пациент.

Это и есть сигнал…

Человек остался дома. Он нашарил в кармане таблетки, вытащил пару штук трясущейся рукой — и проглотил, запив их водой из ковша.

…Через полчаса ему полегчало. А еще через полчаса он понял, насколько устал; тогда он сел на кровать, потом лег — и…

Никаких снов он не видел — впервые за долгие месяцы. Это был здоровый сон свободного человека.

Часть 3. Хроника выздоровления.

Среда, начало вечера. ВОДНЫЕ ПРОЦЕДУРЫ.

Орлик все трудился. Упарился уже, расстегнул китель. Хмельная улыбка блуждала по розовому личику.

Бил и бил, бил и бил. Булыжник так и мелькал в его не знавшей устали руке. От головы поганого мусора осталось только воспоминание… да и того, впрочем, не осталось.

Члены стаи даже и не смотрели, чем Орлик занят, настолько зрелище было привычным. Ворон отошел на маленький мысок и мочился в запруду, стараясь, чтобы струя упала как можно дальше. Антоха, пользуясь моментом, разглядывал и щупал «шестисотку» Хонду, любимицу Орлика. Лишь Хрущ, как загипнотизированный, следил за действиями вожака, хотя, именно ему не следовало бы этого делать. Да еще мальчик по имени Славик проявлял интерес (честно говоря, он просто ждал, когда закончат с мужиком и начнут раздевать тетку…).

Поигрывая дубинкой, Хрущ стоял возле ног пленницы — караулил. Опыта молодому волку явно не хватило. Во-первых, надо было не отвлекаться на чужие забавы, во-вторых, держать хоть какую-то дистанцию.

Марина лягнула его точно в колено. Жуткая боль, кто понимает. Заорав, выронив дубинку, он схватился за ногу и повалился набок, а эта бешеная кошка молча бросилась на него. Вместо когтей была заточка, вошедшая Хрущу куда-то в бок. И мир в его сознании треснул — точно, как голова у Павла, — потому что попала Марина ему в печень…

{Умер Хрущ примерно через полчаса. Здесь же, на травке. Как же так, плакал он перед смертью… почему — он?.. ведь такая мечта у него была! Великая цель — уехать на хрен из садоводств! Зажить, как нормальный человек… Столько времени деньги копил… Кто-то подумает — на Гавайи парень собрался, на Лазурный берег… нет. Пределом его мечтаний была хорошая квартира в Гатчине. Не Гавайи, не Париж, и даже не Москва… Просто анекдот.}.

…Ни на секунду лишнюю Марина не задержалась возле поверженного сопляка. Подхватила дубинку и метнулась к Орлику. Тот пребывал в эйфории, поэтому никак не среагировал. Женщина по-прежнему орудовала заточкой — била беспорядочно, мелко, и тем эффективнее. Удар, удар, удар — в грудь, в живот, в руки… Орлик споткнулся, упал, и тогда Марина — еще падающему, — вогнала ему заточку в пах.

Если бы кто-то видел ее глаза, содрогнулся бы…

Зверь завыл.

Заточка осталась в ране. Не валять Орлику больше девок, не обгонять ветер на своем моцыле… если выживет, конечно…

{К счастью, он выжил. Остался немощным, нищим калекой — никому не нужным, как грязный камень в луже. И короткий свой век закончил в Кащенке, в наблюдательной палате на троих, где два соседа, таких же аномальных, как он, крепко его обижали.}.

…В тылу оставался Ворон, который ничем не мог помочь своим товарищам. Он орал, в спешке натягивая штаны:

— Антоха, держи суку!

Антоха был впереди. Марина бежала прямо на него, а тот пытался перегородить дорогу мотоциклом Орлика — тем самым, на который вся их гопа слюни пускала. Марина замахнулась дубиной, и парень трусливо присел, закрываясь мотоциклом. Она по инерции обрушила стальной прут, попав по свечам. Хрупкий фарфор так и брызнул. Обегая двухколесную машину, она ударила еще раз, целясь в человека, но раздолбала только магнето. Хонда благополучно издохла… да и зачем она теперь Орлику?

Ворон, сориентировавшись, уже перекрывал путь к мостику. Теперь он был впереди, а трусоватый Антоха сбоку.

Марина чуть не споткнулась о мальчика в танкистском шлеме, который возбужденно прыгал на месте.

Она резко свернула и побежала вдоль ручья.

На ногах у нее были осенние сапоги — какое счастье, что поверила прогнозу погоды! Какое счастье, что брюки надела, чтоб с самого утра настрой был мужской, боевой! Иначе ни за что бы ей не смыться…

— Дуйте за ней! — орал Ворон.

Антоха вскочил на свой «Юпитер», мгновенно завелся (двигатель был горячий) и газанул. Нескольких секунд хватило, чтобы он разогнался почти до пяток беглянки. Она, почувствовав момент, вильнула к ручью и, не колеблясь, прыгнула в черную воду.

Ушла с головой.

Здесь оказалось неожиданно глубоко…

Холод обжег. Дыхание перехватило, мозги перекрутились… еще раз перекрутились… Марина не вынырнула, а вылетела — как ракета с подводного старта, — оттолкнувшись ногами от дна. Жесткая контрастная процедура, как ни странно, поставила мысли на место. Она ринулась к противоположному берегу, яростно напрыгивая на воду; она уже примерно представляла, что делать дальше.

Не решившись брать на мотоцикле ручей, матерясь, Антоха развернулся и рванул назад. Ворон уже переводил свой «Урал» через мостик. Доски трещали но выдержали.

— За мной!

— А как же Орлик? — крикнул Антоха. — А Хрущ?

— Спекся Орлик! Я теперь бугор! С-суку нельзя упустить!

— А как же…

— Да не подохнут без нас!

Антоха тоже перебрался на ту сторону ручья.

…Марина выбралась из воды и, развалив забор из старых лыж, угодила на садовый участок. Обежала времянку, полностью сколоченную из дверей. Потоптала дикие грядки. Миновала гараж, исполненный из промышленных высоковольтных изоляторов, и перебралась на следующий участок… Совсем рядом рычали мотоциклы, двигавшиеся параллельно ей, тогда она ушла на девяносто градусов вбок.

— Ты — туда, я — туда! — услышала она зычный приказ Ворона.

Хотят окружить, поняла Марина. Вот вам, малыши!.. Она толкнула калитку, выбежала на улочку, собираясь переместиться на другой «квадрат» садоводств… и тут же была замечена Славиком.

— Здесь! — тоненько закричал мальчик. — У дома с мачтой!

Гаденыш, бормотала Марина, преодолевая сотку за соткой. Гаденыш, гаденыш, гаденыш…

Зря она так. Мальчик, наоборот, считал себя героем и был по-своему прав. Он не задавался вопросами типа «зачем» или «за что», его интересовало только «кого». Двенадцать лет всего человеку, какой с него спрос?

Загонщики двинулись наперерез Марине — прямо по участкам, — с ходу выбивая мотоциклами калитки, сметая предметы садового быта, сметая всё. Бельё на верёвках засохло настолько, что падало как фанерные листы и на земле подскакивало… стиральная машина, из которой росли полевые цветы, упала и покатилась… В невероятной тесноте чего только тут не громоздилось! Лезли друг на друга какие-то теплицы и парники, будки, баньки, карликовые бассейны, ванны, стоящие под открытым небом, колодцы, беседки, детские турники и качели; а уж чего тут просто валялось… И все — в лопухах, истинных хозяевах здешней природы… Это был мир, непостижимый умом. Надо было жить в этой реальности, чтобы научиться не замечать повседневного абсурда. Нормальные вещи здесь не могли происходить по определению…

Марина не сдавалась. Мелькали кусты, ветки, мелкие постройки, провода… Как во сне. Бежишь, а тебя догоняют, догоняют… и ты хочешь ускориться, но движения твои замедленны и скованы… Она спряталась за верандой довольно большого дома, успокаивая дыхание.

Вот ведь как повернулось. Сначала они с Павлом гоняли по садоводству какого-то несчастного бомжа, а теперь гонят ее…

Сквозь грязные стекла была видна улица — через один участок от дома. Туда уже выехали оба «талиба». Они стояли, озираясь, и в ярости продолжали газовать. Ворон что-то втолковывал Антохе, что-то требовал… и наконец плюнул, спешился и пошел по огородам — прямо к веранде!

Марина, измученно оттолкнувшись от покрытой вагонкой стены, побежала в сторону, стараясь, чтобы отдельно стоящий сортир скрывал ее от глаз убийцы. Какое-то время ей это удавалось… но вот ее заметили. «Вижу!» — заревел Ворон, ускоряясь, валя сетку, отделяющую один участок от другого… Ускорилась и Марина. Шум моторов все отдалялся, зато шум чужого дыхания был все ближе.

И вдруг она выскочила к… ручью.

Нет, это был не ручей. Канава какая-то. Метра в два шириной и крайне подозрительная. Стоячая вода цвела и пахла гнилью. Марина в ужасе обвела это место взглядом. Дыхания едва хватало; промокшая одежда тянула к земле, умоляла: ляг, отдохни…

Неподалеку был перекинут ствол мёртвого дерева.

Туда, туда!

Марина обернулась и увидела продирающегося к ней Ворона. Балансируя, она перебежала по дереву через канаву. Преследователь смело запрыгнул на ствол, и все бы сейчас закончилось, все бы закончилось… если бы Марина не столкнула эту незамысловатую переправу. Вместе с Вороном.

Он — по шею в дряни, которой канава наполнена. Он сипло рычит и воет, от его головы идёт пар.

Мотоциклетного шума больше нет.

Тишина.

Жгучая ненависть затмила Марине разум. Закричав (без слов, без смысла), она швырнула стальной прут в торчащую из канавы голову и побежала дальше. Дубина полетела, как бита в «городках» — с подкруткой, — и влепила своим краем Ворону в область левого уха.

Голова с остекленевшим взглядом ушла под воду, но женщина этого уже не видела…

…Постепенно сгущались сумерки.

Ежесекундно оглядываясь, Марина пересекла площадь у бывшего магазина. План был — пересечь насквозь лесок, начинавшийся за магазином, и уйти в совершенно другой блок садоводств. Можно сказать, через границу. И таким образом навсегда отделаться от жутких преследователей.

Ей было страшно, но уже не так, как на поляне возле запруды.

Одежда все еще была влажной: к счастью, пока Марина двигалась — холода не чувствовала, а белье постепенно подсыхало. Конечно, надо было проникнуть в какой-нибудь из домов, попытаться растопить печку и обсушиться… впрочем, теперь-то она понимала, что незамеченной в этих, на первый взгляд, безлюдных декорациях остаться невозможно. Да и пустой дом с исправной печкой, наверное, не просто найти…

Все это было внешнее, понятное и решаемое.

Но как быть с настоящим ужасом и с настоящим холодом, которые сотрясали ее изнутри?

Страшные подробности прошедшего часа и, в особенности, лицо майора… то, во что превратили его красивое лицо, — не отпускали Марину ни на миг.

Шестой! — думала она.

Павел — Шестой!

Или уже Седьмой? Если Шестым считать Алексея Львовского, который ей был симпатичен с первой же секунды…

Колеса Рока крутились, перемалывая новые жертвы. А причиной всему — она.

…У заколоченного входа в магазин стоял мальчик в танкистском шлеме и размахивал велосипедной цепью. Велосипед его валялся рядом, на куче песка.

— Не подходи! — верещал он. — Я все брату скажу!

Брату?

На обезумевшем лице его ясно читалось: задешево он свою жизнь не отдаст! Цепь грозно рассекала воздух, поскрипывая в сочленениях. Марина, поддавшись секундному импульсу, схватила с дороги камень и метнула этот подручный снаряд в мальчишку: получай, гаденыш!

Попала.

Куда-то в туловище.

Цепь отлетела в одну сторону, тощее тельце — в другую. Марина пришла в себя. Что же я делаю, это же ребенок…

— Я тебя не зашибла? — кинулась она к пострадавшему.

Вдалеке послышался треск мотоциклетного мотора, и тогда Марина, перепрыгнув через хнычущего монстрика, помчалась в лес, не чуя земли под ногами…

Среда, вечер. ГРАФИК ЖИЗНЕННЫХ КОЛЕБАНИЙ.

Ужин в больнице начинался рано — в шесть вечера. К отбою все жутко проголодаются: кому позволено, будут кипятить себе чай и делать бутерброды, кому не позволено, будут грызть сухари и печенье, а кому нельзя даже этого — те просто не поймут, что голодны.

Пациенту с фамилией Вечный было позволено почти все. В том числе не работать. Однако он никогда не отлынивал от обязанностей дежурного по столовой: вот и сейчас, на пару с другим бывшим психом, он поднял на отделение баки с едой. Реабилитационный корпус стоял особняком, еду подвозили на микроавтобусе, и дальше в дело вступали пациенты. Второй этаж, лифта нет. Очередь перед раздачей — со своими тарелками и чашками. Дежурные получали без очереди…

Кушать можно было как в столовой (это зал со столами, стульями и общим холодильником), так и уносить еду в общагу, комнаты в которой по привычке называли «палатами». Вечный был оригинален — в летнее время предпочитал выходить во двор, садиться на скамейку (а то прямо на травку) и устраивать пикник. Двери в этом корпусе не закрывались, и вообще, тюремное правило «дверных ручек нет, а каждая дверь — под ключом», не работало. Реабилитация, как-никак, — уже не совсем психиатрия.

Именно по дороге из столовой его и перехватил этот странный тип.

— Господин Вечный?

— Увы, только по паспорту, — откликнулся он. — По сути, я самый обычный. И уж, конечно, никакой не «господин».

Тот, кто обратился к нему, сошел бы здесь за инопланетянина. Светлый стильный плащ, фетровая шляпа, дорогие кожаные туфли. Холеное лицо, лайковые перчатки и… трость! Такие посетители обычно дальше администрации не заходили, тем более, совсем уж на задворки больничного городка.

Впрочем, приветливая улыбка, живой веселый взгляд…

Вечный частенько видел этого человека в главном корпусе. И сегодня утром видел, среди других участников скандала.

— Ну-ну, обычный, — произнес пришелец с иронией. — Я за вами уже два часа по больнице охочусь. Все вас знают — то тут видели, то там. Пока наконец я не догадался, что ужин-то вы никак пропустить не сможете, а значит, появитесь на отделении, к которому приписаны.

— Очень логичное умозаключение, — вынужден был признать Вечный. — Вы не возражаете, если я поставлю посуду? По моим расчетам, если наше общение продлиться еще несколько минут, я все это уроню.

— Да выбросьте вы эту дрянь, — скривился пришелец. — Нормально поужинать мы и в кафе сможем… договоримся о деле — и отметим знакомство.

Вечный поискал, куда бы деть заполненные тарелку с чашкой, и аккуратно опустил их на пол. В тарелке была перловая каша с двумя полосочками гуляша; в чашке — суррогатный кофе. Поверх каши лежали четыре прозрачных кусочка хлеба. Кому дрянь, кому — пища.

— Шрапнелью кормят, — пошутил загадочный незнакомец, показав на перловку.

— О каком деле мы договоримся?

— Есть новость, которая, уверен, вас сильно заинтересует. В минувший уик-энд известная вам гражданка Елена Вечная была зарезана сожителем. Подробности этой трагедии опустим. Главное то, что трехкомнатная квартира, в которой вы до сих пор прописаны, осталась без хозяина.

Вечный опустил взгляд.

— Почему же — подробности опустим? — почти неслышно спросил он. — По-вашему, во Вселенной есть что-то важнее, чем подробности?

— А, ну… конечно. Виноват. Во время совместного распития спиртных напитков ваша супруга и ее друг поссорились. Причина ссоры — какую телевизионную передачу смотреть. Мужчина хотел теле-шоу с участием Петросяна, а ваша жена — фильм Тарковского «Ностальгия». В конце концов количество выпитого разрешило спор, поскольку гражданка Вечная заснула, а сожитель включил ту программу, какую хотел. К сожалению, мужчина страдал алкогольным галлюцинозом, и в один из моментов ему послышалось, будто спящая женщина высказалась в том смысле, что шутки Петросяна могут развеселить только дебила, потому-то этот артист так популярен в России. Ему стало обидно — за себя и за страну. Тогда он вытащил из ниши телевизор и с размаху опустил довольно тяжелый агрегат на голову жертвы. Череп был размозжен, осколки костей вошли в мозг, мгновенная смерть… Примите мои соболезнования.

«Мгновенная смерть, — эхом откликнулись мысли Вечного. — Точка перегиба. Производная равна нулю… Эх, Ленка, Ленка…».

Познакомились они в Педагогическом. Поженились еще студентами. Ленка выделялась на всем потоке — такая изысканная была, такая утонченная. С безупречным вкусом, очень строгих нравов… настоящая порода, девятнадцатый век. Вдобавок, умница, отличница… ему завидовали. Кто же знал, что все это химерическим образом сочетается с расчетливостью и безжалостностью? Что, прописавшись в квартире мужа, она последовательно сведет в могилу сначала его отца, потом мать, что категорически не захочет заводить детей, что любовников будет принимать, не стесняясь присутствием супруга… и что, в конце концов, спровадит его в сумасшедший дом — при активном участии очередного любовника, врача-психиатра…

Вечный поднял голову и остро взглянул на собеседника.

— Соболезнования принимаю. Но ваша осведомленность… простите, выходит за пределы общедоступного знания.

— Послушайте, дружище, я в самом деле вам сочувствую, — прижал тот руки к груди. — Если ваша жена до сих пор вам дорога, а это, похоже, именно так… после всего, что она с вами сотворила… Честно говоря, я впервые в своей практике с таким сталкиваюсь. Что касается подробностей случившегося, то они стали известны из показаний убийцы. Протрезвев, сожитель сам вызвал милицию и все рассказал. Лично я узнал об этом деле случайно, занимаясь цепочкой разменов, в которой фигурирует упомянутая мной квартира.

— Вы сотрудник правоохранительных органов?

— Я адвокат. Член коллегии адвокатов, вот мои документы…

Вечный взял корочку и почти минуту внимательно изучал ее. Вернул со словами:

— Спасибо, господин Фраерман. Точная информация, какова бы она ни была, достойна благодарности.

Он наклонился за своим остывающим ужином. Пришелец остановил его, взяв под локоть.

— Неужели я пришел бы только за тем, чтобы огорчить вас? У меня есть и приятные новости, господин Вечный. Прошу вас, выслушайте.

— Извольте.

— Начнем с конца. Я навел о вас справки и выяснил, что вы — здоровы. В любой момент вы, если б захотели, могли бы поставить вопрос о признании вас дееспособным, о снятии с вас опеки и выписке отсюда. Я предлагаю вам юридическую помощь. Попросту говоря, предлагаю вам нанять меня.

— Зачем?

— Помощь вам, безусловно, понадобится. Ситуация такова, что процесс признания вас дееспособным может сильно осложниться.

— Нет, зачем мне выписываться из больницы? — удивился Вечный.

— Да затем, чудной вы человек, что вам теперь ЕСТЬ ГДЕ ЖИТЬ! Квартира пуста. Ваша, между прочим, квартира, из которой вас выперли. Вашим опекуном была жена, но теперь ее нет, значит, опекуна тоже нет. Я точно знаю, что вас будут пытаться перевести под государственную опеку, чтобы вся жилплощадь отошла государству. Хорошая квартира — три комнаты, старый фонд, в центре. Лакомый кусок. Государство — это ведь конкретные чиновники, причем лично заинтересованные в этом деле… я даже могу фамилии назвать.

— А в чем ваша заинтересованность?

— Послушайте, дружище, здесь… м-м… крайне неудобно разговаривать. Насколько я понимаю, вы в любой момент можете выйти из больницы, а потом вернуться. Можете даже заночевать в другом месте.

— Да, я свободен.

— Свободен?! — адвокат не выдержал, рассмеялся. — Виноват, не сдержался… Давайте посидим где-нибудь и обсудим, как вам стать по-настоящему свободным. Неподалеку есть бензоколонка, там я видел вполне пристойное кафе. А ужин свой (он показал на пол) съедите позже, если захотите.

— Вернуться в мир… — задумчиво сказал Вечный. — Спуститься из Космоса на Землю… Мне надо предупредить врача.

— Ваш лечащий врач…

— Конов Федор Сергеевич. Он уже ушел.

— Позвоните ему по мобильнику. Знаете номер?

— Знаю. Если вы будете так любезны…

— Да пожалуйста!

Господин Фраерман похлопал себя по карманам:

— Черт, трубку в машине оставил. Пойдемте к проходной. Да пойдемте же, чудак человек! Возьмите тарелку с собой, если боитесь, что сопрут.

Вечный взглянул тарелку с чашкой. Сдвинул их ногой к стене, развернулся и зашагал прочь. Он принял решение.

— Спустимся вниз. По двору быстрее, — объяснил он.

По пути говорил только пришелец.

— …Вы спрашиваете, в чем мой интерес? В гонораре за услуги, конечно. Ваше дело в этом смысле представляется мне очень перспективным. Я ничего не скрываю, я играю с открытыми картами. Мои адвокатские интересы довольно широки — например, я представляю интересы одной крупной риэлтерской фирмы. Как бы иначе я узнал о существовании вашей квартиры и, пардон, о вашем существовании? Так вот, если вы нанимаете меня, я вижу два способа, одинаково выгодных для меня, которыми вы сможете со мной расплатиться. Первый: вернув себе гражданские права в полном объеме, вы продаете квартиру — моей же риэлтерской компании. После чего выплачиваете мне некую сумму. А от компании я получаю свой процент за посредничество. Второй вариант: у меня есть двухкомнатная квартира, которую я с удовольствием обменял бы на вашу трехкомнатную. Без всяких доплат и без посредника в виде риэлтера. Честно признаюсь, второй вариант для меня гораздо интереснее…

Вечный не слушал это бодрое журчание. Он думал о том, какой причудливый вид принимает график жизненных колебаний отдельно взятого человека, промодулированный смертями других людей.

Когда проходили через проходную, контролер беззлобно «подколол» его:

— Все летаешь, рожденный ползать?

— В грузовом отсеке, Сережа, только в грузовом отсеке.

— Не выпади по дороге…

…Автомобиль стоял метрах в ста от главного корпуса. Заурядный «жигуль», далеко не новый. У процветающего юриста — этакая колымага? Вечный не успел проанализировать столь вопиющее несоответствие. Господин Фраерман гостеприимно распахнул перед ним заднюю дверцу:

— Прошу.

— Мы договаривались о звонке с вашего мобильника…

— Да о чем речь! В салоне и поговорите.

Вечный залез внутрь.

И тут же — следом за ним втиснулся сам владелец машины, грубо сдвинув пассажира в центр сиденья. Одновременно через левую дверцу забрался проходивший мимо мужчина; а пешеход, пересекший дорогу, занял место водителя. «Траектории сошлись», — машинально подумал Вечный…

Мотор заурчал, «жигуль» тронулся с места.

Господин Фраерман положил трость на переднее сиденье и снял перчатки. Шляпу снимать не стал. Затем достал мобильный телефон — из внутреннего кармана плаща. Приветливая улыбка сползла с его лица, как плевок с зеркала.

— Товарищ полковник, это Серов… — доложил он в трубку. — Порядок, мышонка из норки вытащили… Понял, есть…

Он тронул водителя за плечо:

— На ближнюю точку.

— Теперь я могу позвонить? — напомнил о себе Вечный.

Фраерман-Серов повернулся и коротко ударил его локтем в рот, придерживая свободной рукой шляпу. Сидящий слева мужчина гоготнул и покрутил пальцем у виска. Вечный облизнул окровавленные губы и сообщил обществу:

— Вы не адвокат. Следовательно, вы мне солгали. Следовательно, Ленка — жива!

Совершенно идиотская радость бурлила в его груди.

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

Шестой и Седьмой…

Упокой Господь ваши души…

Вы сосчитаны, переплетены и поставлены на полку воспоминаний. Солидный получается ряд. Экземпляры — как на подбор. Откроем, к примеру, издание с надписью «ПЕРВЫЙ»…

Лето, природа, романтика. Огромное озеро с удивительным названием «Красивое», вернее, целая система озер, в которых так здорово было купаться, но особенно — ходить на лодках. На берегу — оздоровительный детский лагерь, куда вожатыми брали только красавчиков студентов, желательно спортсменов. А также сексапильных студенток физкультурного факультета Педагогического университета, что, конечно, прибавляло нашей героине волнений.

Юной Марине было от чего волноваться: парень-вожатый, в которого она без памяти влюбилась, был на пять лет ее старше. Пятнадцать и двадцать — какие могут быть перспективы? Не просто разница в возрасте, а пропасть! Тем более, когда вокруг него коллеги-одногодки женского пола так и вились. Высокий и широкоплечий, настоящий атлет, мечта… Взять хотя бы напарницу его по отряду — ого-го с какими сиськами! Да и другие… Набивались по вечерам в каморку, хохотали. Девки сами вино приносили… да-да, вино, Марина своими глазами видела! А что по ночам делали, она и думать не хотела… в общем, тяжко было нашей героине, пока наконец ОН ее не заметил.

С другой стороны, она в свои пятнадцать не так уж плоха была — рано сформировалась, все при ней и никаких комплексов. А уж умом она дала бы сто очков вперед любой спортсменке — уже тогда.

И крутанулась жизнь, как в сказке. Ночные безобразия, как отрезало: отныне все вечера ОН проводил с новой подружкой, такой восхитительно юной и вместе с тем — такой поразительно зрелой. Красавец-атлет был образованным, начитанным парнем, искавшим в девушках не телесные прелести, а понимание. Марина оказалась ЕГО уровня — единственная из всего отряда, включая ненавистных сиськотрясок. А разница в возрасте… ну что такое — пять лет? «Через три года, если ты меня не забудешь, я тебя найду», — сказал ОН. Ха-ха! Через три года, когда ей стало бы восемнадцать, она сама бы ЕГО нашла… До поцелуев, увы, не дошло, ЕМУ воспитание, видите ли, не позволяло… жаль.

И вот — конец смены, вечер прощаний, традиционный костер. ОН слегка выпил с приятелями, иначе бы, наверное, эта роковая идея не пришла бы в ЕГО разумную голову (все вожатые были тогда поддатые). «А давайте покатаемся напоследок!» — предложил ОН своему близкому кругу, в который, естественно, входила и Марина. Отвязали втихаря лодку, сели и погребли помаленьку. В темноте, под светом луны. Смотрели издали на догорающий костер… Восемь человек в лодку набилось! И заплыли далеко — за острова. Тут-то два идиота не поделили последний глоток пива в банке, затеяли шутливую борьбу, мгновенно превратившуюся в драчку… Перевернулись, в общем.

ОН был единственный, кто имел отношение к воде (в Макаровке учился), ОН и взял командование на себя. «От лодки не отплывать! Всем держаться за лодку!» Такое поведение теоретически и вправду самое правильное, когда переворачиваешься — ни в коем случае не отплывать от лодки… если бы их искали, конечно. Но кто в лагере знал про эту авантюру? Никто. До утра бы не хватились. Так что кому-то надо было плыть за помощью…

Поплыл ОН. Поцеловал Марину — и вперед. Этот поцелуй так и остался единственным. Не доплыл спортсмен. Что дало сбой в его организме — неизвестно. Вино чертово… Остальные спаслись лишь потому, что лодку прибило к одному из островков, а утром их нашли.

Утопленник всплыл через несколько дней, когда Марину уже увезли из лагеря.

Так был открыт счет ее жертвам.

Вторым стал мальчик из ее же школы, но на класс старше. Ей шестнадцать, ему семнадцать. Умный-то умный, а на подначку своего дружка поддался. Химический опыт решили провести в туалете — что-то, связанное со смесью магния и алюминиевой пыли. Магний украли в кабинете химии и настрогали его в консервную банку. Ее позвали с собой, хоть она в химии ни бум-бум… Короче, жуткое пламя, вырвавшееся из раковины, задело только ее парня. Дружок, скотина, остался невредим. От раковины почти ничего не осталось, железную трубу прожгло до пола… в общем, маленькая катастрофа. Не понимали заигравшиеся детишки, что это за страшная штука — термит.

Парень остался жив — единственный из ее списка, кто остался жив. Но лицо ему основательно пожгло, а глаз он лишился вовсе. Ослеп. Она бы его не бросила, да он сам ее прогнал… сильный потому что и гордый…

Затем был Третий — студент из Универа, умерший при разгрузке вагона.

Затем Четвертый — известный журналист Трезоров, постоянно мелькавший по ящику. С ним она познакомилась, учась на последнем курсе, когда проходила практику в крупной газете. Любовный роман был бурный, но короткий. Мужика убили в командировке, застрелили в провинциальной гостинице города Серпухов.

Затем — Вадим, муж.

Теперь — Павел, майор РУБОП… или все-таки надо приплюсовать и Львовского тоже? Пустой вопрос. Лучше спроси себя: кто следующий?..

Федор Сергеевич убеждал Марину, что никакой ее вины в трагических случаях нет. А что, взять да поверить психиатру! Как сразу спокойнее бы стало…

Он говорил, что надо взглянуть на ситуацию с другой стороны. Что надо ломать стереотипы. Да ведь Марина тем и пытается всю жизнь заниматься! Но как только выстроишь систему здоровых, лишенных мистики объяснений, как только поверишь в себя… познакомишься с кем-нибудь… тут же похороны. Мордой об стол! Словно кто-то говорит: куда ж ты лезешь на рожон… Пять бесспорных случаев, когда она влюблялась, и это кончалось — хуже некуда. Целых пять! Как тут не поверишь в Рок? Может, и другие случаи были, о которых она просто не узнала… Причем, она же не в экстремалов влюблялась, не в альпинистов! Ну, может, чуть рисковые были парни…

Вот именно!

Так и слышит Марина голос Федора Сергеевича, который ей, дурочке, вдалбливает: «До чего вы незрелы, мой друг. Выводов из ошибок не делаете. Первый раз влюбились не в того человека — ладно. Но второй-то раз! В третий! Наступаете на те же грабли, дорогая моя королева…»

Нет никакого Федора Сергеевича.

Марина и без подсказчиков понимает, что единственный путь спасения для нее — изменить отношение к происходящему. Иначе так и будет считать себя меченой, про́клятой неудачницей. А ведь она и впрямь «западает» на один и тот же типаж. Сближается с людьми, которых сама же и находит. Что за изъян в этих людях? Что за черная метка на них стоит?

Может статься, что выбранные ею мужчины и без нее попали бы в беду. Если это так, то насколько же безошибочно она их вычисляет! Прямо детектор… Детектор беды.

Беда притягивает беду.

Отлично, взглянем на происходящее с другой стороны (ау, Федор Сергеевич!). Заменим слово «притягивает» на «предчувствует». Предположим, Марина ничего не притягивает, а действительно всего лишь предчувствует, что человек обречен. Это, безусловно, снимает с нее всякую вину. Безусловно.

Жаль, доказать тут ничего нельзя, можно только поверить. (НУЖНО поверить, подсказывает психиатр.)

Впрочем, тогда возникает неизбежный вопрос: почему чья-то обреченность так притягательна для Марины? Ей что, нравится, когда у нее на руках кто-то умирает?

Ужасно и то, и это…

Как бы подкорректировать себя, подумала она. Хватит соплей. Давно пора действовать — прав был Конов, когда уговаривал ее подлечиться. Но ведь он ясно сказал: с одного визита не получится. И без психологического тестирования никой самый проницательный, самый интуитивно чувствующий специалист диагноза не поставит. Значит, и препарат будет назначен не точно… Нет, не желаю ходить по врачам!

Кто бы меня вылечил, тоскливо подумала Марина.

Кто бы вместо вопроса «Что же это в жизни творится?!» ответил на куда более важный: «Как жить дальше?»

Вот давеча Федор Сергеевич интересовался, доверяет ли она ему. Пожалуй, да. Определенно, да. Не хочет, а доверяет. Зомбировал он ее, что ли? Получается, это единственный из встреченных ею специалистов… нет — не специалистов… это единственный из людей, кому она вверила бы свою душу, кричащую на всю вселенную «SOS»…

Среда, вечер. ТЯЖЕЛАЯ ПОСТУПЬ КОШМАРА.

Не стала Марина убегать. Не пошла искать спасения за кордоном лесополосы. Переждала в лесочке, сколько смогла, сколько выдержала, и вернулась к бывшему магазину.

Никто ее, к счастью, больше не искал, не рыскал меж деревьями. Похоже, отступились горе-охотнички. Это и понятно: у них своих проблем хватало, все-таки она здорово двоим засадила… хорошо, если не убила…

Плохо, если не убила, ожесточенно подумала Марина. Есть твари, которых надо отстреливать и сжигать, потому что даже мясо их отравлено.

Сколько прошло времени, она не знала, часы после купания встали. Во всяком случае, уже стемнело. Сигареты тоже вымокли, но курить отчего-то не хотелось. И это было в высшей степени странно. Обычно как? Если есть в кармане курево, то может не хотеться сколь угодно долго, но если нету — хочется немедленно, причем, все сильнее с каждой минутой… Нет, не хотелось.

Потихоньку взошла Луна — отслеживала каждый ее шаг.

Прежде, чем выйти к магазину, Марина предварительно убедилась, что это безопасно. Постояла за деревом, наблюдая, прислушиваясь и принюхиваясь. Никто не перешептывался, не сморкался, не сплевывал, не смолил дешевку. Тогда — пригибаясь, короткими перебежками, — она добралась места, которое ее интересовало.

Дело в том, что, унося ноги от мальчика-монстрика и от его друзей-изуверов, она приметила на стене магазина кое-что важное. Потому и не ушла, потому и вернулась… Возле сбитой набок, морщинистой доски объявлений, которой неизвестно когда пользовались, висела карта. Полустертая, с осыпавшейся краской. То, что это именно карта — не вызывало сомнений; и озаглавлена она была: «Садоводство “Котовец”».

То самое садоводство, о котором упоминал Павел, когда пытался расспросить мальчишку на велосипеде про Банановую улицу…

Сетка улиц на плане сохранилась, даже названия можно было различить. Каких только изысков здесь не обнаружилось! От Фикусной и Орхидейной до Тропической и Муссонной, от Кофейной и Чайной до Миртовой и Эвкалиптовой. Очевидно, участки когда-то давно раздавали сельскохозяйственным и географическим учреждениям. «Банановая» в этой компании выглядела на редкость обыденно… Марина нашла эту улицу. Нашла магазин, возле которого сейчас стояла. Попробовала запомнить маршрут, которым ей предстояло идти. Запечатлела в памяти все улицы, соседствующие с Банановой. Закрыла глаза, проверяя картинку на прочность…

…Непонятные, пугающие звуки пришли со стороны дороги. Фырканье, металлическое звяканье. Цокот копыт. Еле уловимая вибрация… чья-то тяжелая поступь — неторопливая, уверенная, — передавалась земле. Что-то приближалось к магазину, что-то страшное, нечеловеческое… Марина, панически оглядевшись, ползком залезла под крыльцо. Сквозь ступеньки была видна площадь, на которую неторопливо и величаво вплывал всадник…

«Чудится? — колотилась одна только мысль. — Глюки?».

На крупном, огромном коне восседал человек — тоже огромный, со страшной черной головой без лица, похожей на конец обгоревшей спички. В руке человек держал обрез. У ног коня вышагивал мощный черный пес, сверкая по сторонам красными глазами.

Всадник Армагеддона.

Фантом, созданный чей-то больной фантазией.

Марина перестала дышать…

Конь вдруг остановился, повинуясь молчаливой команде всадника; их силуэт закрыл луну. Исполинская косая тень легла на магазин. Почуяли кого-то? Марину? Пес, ощеряясь, крутил головой, принюхивался. Из ноздрей коня шел пар. Ветер, думала Марина, в какую сторону дует ветер?! Кажется, от них — ко мне… Если бы не шумное дыхание животных, эта сцена была бы полностью лишена реальности. Ситуация застыла. Секунды тянулись, как года…

Грянул далекий выстрел — гулко разнесся над землей.

И неподвижность была поломана: всадник ожил, пришпорил коня, свистнул собаку. Свирепая троица умчалась во тьму. Видение растаяло…

Было все это или нет? — спрашивала себя Марина, с трудом преодолевая дрожь.

Она пробиралась к намеченной цели, не позволяя Луне светить себе в лицо.

А Луна неожиданно повела себя так, словно потеряла к Марине всякий интерес: не блуждала вокруг бывшей подруги, не поворачивала вместе с ней, даже не пыталась заглянуть к ней в глаза. И понимание этого факта принесло значительное облегчение.

Напрягало другое. Если каких-то четыре-пять часов назад фантастическая тишина стояла в садоводствах, как трясина, то сейчас настало время звуков. Иногда взрыкивал мотоцикл — вдалеке и в стороне; перебрехивались собаки, кричала какая-то птица, пару раз слышны были выстрелы. Периодически раздавались неопознанные звуки: стуки, трески, скрипы. Марина каждый раз вздрагивала, прислушиваясь и осматриваясь, но никаких признаков жизни вокруг так и не было — ни малейших. Отчего становится еще страшнее.

Она кралась по пустынным улицам, сжавшись в комок, — от забора к забору, от дерева к дереву.

Звук собственных шагов казался оглушительным.

Стемнело настолько, что детали пейзажа уже не угадывались; вокруг было беспорядочное движение темных пятен, игры теней, танцы призраков.

Одежда практически высохла. Но от холода колотило так, что ноги выскакивали из сапог, а руки — из рукавов курточки. Подступали обещанные заморозки…

…Она вышла к пруду. Лунная дорожка растелилась по водной поверхности, будто приглашая пойти напрямик, на ту сторону. Вначале Марине показалось, что это тот же пруд, где они с Павлом делали привал… где они столь беззаботно ребячились… смешно вспоминать — целовались!

Смешно вспоминать?

А ведь это были поцелуи Смерти…

Марина остановилась. Замерла, не решаясь выйти на открытое пространство. Водоем, разумеется, был другим: с маленьким пляжем, с просевшими кабинками для переодевания, с кучами мусора на песке. Она стояла, мучительно вспоминая карту… что же это за место? Кажется, если вернуться назад, до первого перекрестка, попадешь на Бобовую улицу, и прямо по ней — на Маковую… в общем, эта пауза, возможно, ее спасла.

Сквозь тьму, исчезая и появляясь, стремительно приближались два ослепительно-белых пятна. Фары! Шум автомобиля!

Спрятаться! — лишь подумала она, а рефлексы уже все сделали за нее. Вот здоровенный тополь, сваленный почти под корень ударом молнии; вот торчащий из земли огрызок, оставшийся от дерева… Прыгнуть, присесть на корточки, осторожно выглянуть…

Машина, заложив лихой вираж, влетела на берег пруда. Мерзко завизжали тормоза. С грохотом обрушилась одна из кабинок для переодевания, снесенная лобовым ударом. Водитель явно куражился.

Это был свадебный «Мерседес» — с кольцами, с ленточками, с непременной надписью на заднем стекле «Just married[16]». Из раскрывшихся дверей вырвалась оглушительная музыка — разудалый блатной рэп:

Не вынесла душа напряга, Гнилых базаров и понтов. Конкретно кипишнул бродяга, Попер, как трактор… и готов![17]

Вылезли двое. Высокий и средний.

— Ну чего, мудло, приобрел навык вождения? — спросил средний.

— Ты достебёшься… Давай, отправляем ее.

Средний довольно ухнул — засмеялся. И тут же посерьезнел:

— Музыку выруби. Терминатора приманим.

Певец успел продекламировать с надрывом:

Но есть еще, козлы, правилка воровская, За все, как с гадов, спросят с вас…

И колонки заткнулись.

Водитель с пассажиром открыли багажник и выгрузили…

(Черт, подумала Марина. Опять видение? Ну не бывает так — за один день, за один вечер! Столько жути, столько бреда и абсурда…)

…женщину — в белом платье невесты. Деловито бросили ее на песок…

Не женщину. Просто труп. В свете, падающем из салона (плюс габаритные огни), невозможно было ошибиться на сей счет. Кружевное платье то ли разорвано, то ли распорото, — от декольте донизу. И все в грязи. На шее — удавка из фаты…

Марина глядела на невесту, закрыв рот руками.

Тот из убийц, что повыше, был одет весьма экстравагантно: потертые джинсы дополнял блестящий черный пиджак с фалдами (верхняя часть от фрачной пары). Очевидно, это все, что осталось от жениха… куда ж они его-то дели?

— Живем, Берия! — сказал высокий, роясь в багажнике. — У них тут аккумулятор старый… Помоги-ка.

— Аккумулятор мы утилизуем, Валя, — отозвался средний. — Давай запаску.

— Запаски мало. Раздуется баба — вытащит ее на поверхность. Как тот, помнишь? Ну, черножопый на «пятёрке»…

Фантомы, называющие друг друга Валей и Берией, взялись за работу. Прикрутили к телу женщины аккумулятор, пропустив проволоку под мышками, подтащили изрядно потяжелевший груз к воде, раскачали и бросили.

Громкий всплеск — и дело сделано.

Лунное зеркало пошло волнами.

Берия снял старомодную кепку (оказалось, он обрит наголо), поправил очки и торжественно начал:

— Покойся с миром… И знай, что жизнь твоя легла на грунт не напрасно… И пусть тебе не суждено было понять простую вещь…

Очки агрессивно посверкивали, отражая Луну. Напарник натянул кепку ему обратно на бритую бошку и почти силком потащил к машине:

— Амба! На базу. Там речь свою толкнешь…

Уехали.

Марина села на влажную траву, прислонившись спиной к мертвому дереву, и долго смеялась, не в силах остановиться…

Надо было идти, и она шла. Звуки окружали ее, не позволяя расслабиться. Где-то пьяно орали… а может — пели? Где-то опять стреляли — далеко, не страшно. Временами чудился лошадиный топот…

Истошный женский вскрик нарушил хрупкое равновесие.

В этом крике не было ни разума, ни слов. Наступившая следом тишина упала на мир, как гигантская подушка, придушив на секунду все прочие звуки. Марина присела, панически озираясь. Откуда кричали? И почему?

Крик ударил снова:

— А-а-а-а…

И тут же — в ответ:

— Сука! Отлезь от него, сука! Вурдалак!

Глухой удар — и снова вопли:

— Убил… Убил… Убил…

Пьяная бомжиха, подумала Марина, вставая. Бытовые разборки… или криминально-бытовые… меня это совершенно не касается, думала она, сотрясаемая жестокой дрожью.

Ничего вокруг ее больше не касалось. Она брела, повторяя, как безумная: «Господа, вы звери… Вы звери, господа».

А иногда почему-то — «Злые вы, уйду я от вас…».

Нелегко быть в фильме ужасов не актером, а персонажем. Особенно, если точно знаешь, что никакой это не фильм.

…Улочка пошла вверх. Преодолевая подъем, Марина подняла взгляд — и обмерла.

На бугре, в свете недоброй луны, возникла жуткая рогатая фигура.

Закономерный финал…

Среда, вечер. РЕСТАВРАЦИОННЫЕ РАБОТЫ.

Что такое «зип», знает каждый, кто когда-нибудь занимался мало-мальским ремонтом техники. Это комплект запасных частей и деталей. Но как дословно расшифровывается сия аббревиатура (которую, кстати, правильнее писать, как «ЗИП»), откуда вообще взялось это слово и что оно означало изначально, — не известно подавляющему большинству инженеров и мастеров. Кто-то утверждает, что это «Запасной Инвентарь и Приспособления», кто-то — что «Запасные Инструменты и Приборы». Правы они все. Однажды возникнув и пройдя через многие десятилетия, сокращение вошло в привычку, приобрело универсальность, но утратило самостоятельность. Зипом называли как набор сменяемых блоков на судах и самолетах, так и пакетик с прокладками, прилагаемый к кухонному крану. А также, в частности, запасные элементы всех основных ружейных механизмов…

Примерно об этом размышлял умелец, превращавший двустволку фирмы «Браунинг» из муляжа с отсутствующей боевой частью в полноценный боевой инструмент.

Проницательный читатель, возможно, уже догадался, кто был тот солидный мужчина, который заявился сегодня днем в Следственное управление и уломал тамошнего начальника отдать ему орудие преступления.

Ружье собирал Федор Сергеевич Конов — доктор медицинских наук, профессор Медицинского университета, главный врач психиатрической больницы им Кащенко…

…Зип к антикварному ружью был не просто богат, а исчерпывающее полон. Молодой капитан Львовский, прадед Алексея Львовского, который более полувека назад притащил с войны это великолепное оружие, не погнушался взять и комплект запасных деталей штучной работы, любовно подобранных покойным немцем. Да и наследники не подкачали: запаслись за минувшие годы всем, что только можно было заказать у знакомых работяг (на заводах и в мастерских).

Замочный механизм был практически в сборе, его оставалось только вмонтировать в пазы ствольной коробки. Имелся в наличии и спусковой механизм (т.е. спусковой крючок, действовавший на оба ствола, рычаг с осью и все пружины). То же — с предохранительным и запирающим механизмами. И крепежа было в избытке. Короче, никаких проблем.

Из разложенных на промасленной тряпке штуковин можно было снарядить не одну, а по меньшей мере две боевые части…

…Федор Сергеевич работал в комнате, за столом. Подстелил клеенку, сверху — тряпку. Комната в квартире была одна. Обитал главврач больницы в малогабаритной квартире, без излишеств; не квартира, а нора. Скорбное пристанище совершенно одинокого существа, которому ничего в жизни больше не осталось.

Ничего, кроме мести…

Только не строй из себя героя, одернул он себя. Жил негодяем, и помрешь негодяем.

Включенный телевизор то трещал без умолку, рассказывая о событиях окружающего мира, то громко музицировал. Федор Сергеевич не вникал, не слушал. Телевизор был нужен, только чтобы заглушить характерные звуки, сопровождавшие сборку оружия. И шторы были задернуты, чтобы никто не мог подсмотреть, каким подозрительным делом занимается уважаемый человек.

Он знал, что за ним следят, и что квартира под наблюдением. Это было столь же очевидно, как и то, что аминазин снимает психомоторное возбуждение, а инсулинокоматозная терапия противопоказана пожилым людям. Впрочем, Федор Сергеевич даже не пытался искать «клопов», смысла не было. Во-первых, всех не найдешь, во-вторых, насторожишь невидимых стражей…

Он закончил сборку. Закрыл стволы. Потом открыл их, повернул вниз вокруг осевого болта, открывая доступ к патронникам. Боевые пружины при этом оказались нагнетенными, а курки встали боевыми взводами на шептала. Он вставил использованные гильзы и вновь закрыл стволы, отведя пальцем рычаг запирающего механизма — чтобы избежать характерного щелчка. Дважды нажал на спусковой крючок… Все работало, как надо.

Теперь — боеприпасы.

Психиатр снял с антресолей плоскую картонную коробку, внутри которой лежали коробки поменьше. Охотничьи запасы. Патроны с дробью и картечью он отставил, не задумываясь, — не то ему было нужно, не то… Порывшись в этом маленьком арсенале, он нашел то. Коробки с пулевыми зарядами. Турбинные пули системы Майера — лучшее, что придумано на сегодняшний день для гладкоствольных ружей. Не тратил попусту, берёг… Для чего берег? Наверное, для этого дня…

Все-таки хотелось быть героем.

А если не быть им, то почувствовать — хоть на минутку.

— На волков иду, — бормотал Федор Сергеевич, проверяя, как входят патроны в патронник. — На медведей…

Среда, поздний вечер. БАНАНОВАЯ РЕСПУБЛИКА.

Темная рогатая тварь неспешно направилась к ней.

Как в кошмарном сне…

Марина оцепенела. Сердце рвалось из груди. Ей бы рвануть назад — не сообразила. Молитву бы прочитать да перекреститься… так ведь не знала ни одной молитвы, даже «Отче наш…», а креститься ее никто не учил. Попыталась закричать — горло перехватило… Тварь остановилась, потрясла рогами. И тут Марину прорвало:

— А! — сказала она слабым голосом, похожим на плач. — А! А! А!

Ответ пришел незамедлительно.

— Ме-е-е…

Козел! Всего лишь козел…

Марина шумно выдохнула. Вот уж точно — у страха глаза велики, особенно, если страх иррациональный… Козел затрусил навстречу женщине.

— Ме-е-е!

Они встретились на перекрестке.

От основной дороги вбок уходила тощая улочка.

— Подожди-ка… подожди… — сказала Марина животному, подойдя ко врытому в землю столбу, оставшемуся от линии электропередач. К столбу была прибита жестяная табличка — с надписью, выполненной белой нитрокраской. Табличка проржавела и пошла винтом, однако надпись можно было разобрать. Луна светила ровно и ярко — вечный фонарь, который никогда не подведет. «Пальмовая», — прочитала Марина…

Пальмовая улица. Значит, следующая — Коралловая. Их пересекает Гибралтарская и Лабрадорская — там, в глубине. А еще дальше к Пальмовой примыкает Банановая. Вот такие островки местной экзотики… Почти дошла, подумала Марина, не испытав ничего. И что дальше? Зачем я искала эту их Банановую улицу?

Потому что Павел сюда хотел… Да, но кто он мне — Павел?..

Накопившаяся усталость, похоже, выходила за пределы допустимого.

Козел ткнулся ей в зад. Марина повернулась, присела на корточки:

— У… Хороший… Красавец какой… Угостить бы тебя чем-нибудь…

Животное было абсолютно согласно со всем сказанным, что и выразило в чувственном блеянии.

— Но — нет ничего… Извини, друг. Так что… Давай, давай… Беги отсюда.

Она встала и пошла по Пальмовой улице. Такой исход беседы козла явно не удовлетворил. Он догнал Марину и нетерпеливо поддел ее рогами.

— Домой! — сказала она. — Домой!

И продолжила путь. Козел долго смотрел на удалявшуюся женщину, о чем-то напряженно размышляя. Повернул набок морду и опять промекал — на сей раз с явной обидой. Марина обернулась. Козел рыл копытом землю… и вдруг побежал — быстро разгоняясь, выставив рога в боевую позицию.

Она тоже побежала. Он догнал и наподдал ей — так, что она споткнулась и упала на четвереньки. Он ждал, воинственно наклонив голову. Она схватила первое, что попало под руку (полено! как кстати!) — и швырнула в сбрендившее животное. Не попала, увы… Стальной прут не сохранила, дура, — как бы сейчас пригодился…

И все-таки козел дал Марине несколько секунд форы, позволив ей встать и побежать дальше — а может, просто готовил себе плацдарм для нового разбега? — так или иначе, она поняла, что дела плохи. С дороги надо уходить. Куда? Да куда угодно!

Она свернула в первую попавшуюся калитку, пробежала по участку, оглянулась. Темная рогатая фигура трусила следом. Марина перебежала на следующий участок и уперлась в забор, сделанный из вкопанных в землю труб с насаженными сверху пивными банками. Попыталась перелезть — сорвалась.

Козел уже не блеял, а трубил.

Она метнулась вбок, ища калитку — не нашла, снова уперлась в забор, на этот раз в виде сетки, натянутой между столбами. Полезла через него. Сломала каблук об столб, прокляв всё и вся. Сетка просела и позволила Марине перевалиться на ту сторону…

Она упала на куст одичавшей малины, оцарапав вдобавок руки и лицо. Рукава куртки были разодраны. Болел копчик. Таков был итог жестокой схватки.

До чего же глупо.

Козел сзади бесновался, хрипел и бил рогами в сетку.

Ей хотелось смеяться. Однако она заплакала…

…Со скрипом отворилась дверь сарая. В полосе света возник дюжий мужик — в тельняшке и с топором в руке.

Пошел к Марине. Его заметно мотало.

Она напряглась, спешно продумывая варианты своих действий: все-таки топор…

— Чего шумите? — неприветливо бросил мужик.

Марина не ответила. Поскорее выбралась из малинника — на четвереньках.

— А ну, спокойно! Не рыпайся, топором забью.

— Я не рыпаюсь, — сказала Марина, тяжело дыша.

Она встала на колени. Абориген, нависавший над ней, был небрит и определенно нетрезв. И здоров, ох, здоров… От таких экземпляров многие бабы просто млеют.

— Чего ж ты здесь скачешь впотьмах, матрешка? В дом пошли.

Он сграбастал Марину за куртку и поволок к сараю. Оттуда вывалилась женщина — неопрятная, тоже нетрезвая, однако ж не успевшая еще пропить молодость и сексапильность.

— Чего там, Эдик вернулся?

— Ага. Вон твой Эдик — рога точит, зверюга. И бабу к нам привел…

Он втолкнул Марину внутрь.

…И ничего страшного. Люди как люди. Не интеллектуалы, конечно, не посетители светских раутов и клубных вечеринок, не голубая кровь и белая кость, а тот самый народ, что населяет одну шестую часть суши… И почему, собственно, бездомные? В настоящее время их дом — вот это. Выживают, как могут. Не колесят по дачным угодьям на «моцылях», выискивая очередную жертву, не отнимают чужие машины, избавляясь темными вечерами от трупов, — уже за это их можно уважать. Выпивают? Ну, так самое время, конец очередного дня…

В этом сарае и жили, и работали. Топчан, стол, нехитрая мебель — сгруппировались на одной половине, а вполне оборудованная мастерская — на другой. На подпорках из поленьев стоял скелет автомобиля, которым явно занимались: ремонтировали, вероятно. Были разбросаны крылья, дверцы, еще какое-то железо. На промасленной тряпке были разложены детали двигателя. На верстаке — аккуратно разложены инструменты. Имелось даже сварочное оборудование: трансформатор, держатель, электроды, маска.

Мужика звали Лютик. Что это означало, Марина не интересовалась. Лютик и Лютик. Вряд ли, название цветочка, скорее, краткий психологический портрет… в том смысле, что «лютый, но совсем ручной»… Мастер на все руки («Меха́нер», — скромно сказал он о себе). Более всего Марину поразило присутствие в сарае электричества: вовсю жарил обогреватель — мощный калорифер со снятым кожухом. На раскаленные спирали, намотанные на керамические изоляторы, даже смотреть было боязно, не то что приближаться. Маринино восхищение Лютик принял, как должное: «А, фигня… воткнулся на просеке. Там линию демонтировать не будут…» Под потолком болталась лампочка, но она не горела («Сдохла, — прокомментировал мужик. — Ничё, привезут».) Свет давала керосиновая лампа на столе… и правильно, так уютнее.

Женщину звали Зойка. Ничего примечательного в ней, кроме нарождавшейся хронической синюшности, не было. Пепельно-черные волосы и смуглая кожа говорили о том, что родом она, скорее всего, с южных широт.

Оказалось, Марина поспела как раз к ужину.

— Угощайся, матрешка, — разрешил хозяин, развалясь по-барски на стуле.

— Колбаса… — сказала она, сглотнув слюну. — Хлебушек…

Холод уползал из тела, сменяясь другим сильным чувством — голодом.

— Колбаса-то? Ну да… тоже привозят… добры молодцы.

— У, ты, зайчишка какая, — умилилась Зойка, глядя, как Марина уминает бутерброд.

— Ты поди с Эдиком разберись! — толкнул Лютик свою подругу. — Чего орет? — он неопределенно показал на дверь и смачно хохотнул. — Р-рогатый!

— Подожди, она ж продрогла вся. Ты…это… давай, примем что ли, — от души предложила Зойка Марине. — Прими, согреешься.

Лютик нахмурился.

— Я сказал — иди. Друг твой там с ума сходит.

Женщина протянула Марине полстакана мутной желтоватой жидкости. Жидкость хранилась в трехлитровой банке, и там она казалась не желтоватой, а зеленоватой. Особенности стекла, вероятно… игры света… преломление лучей… Марина с ужасом смотрела на стакан. Это — пить?

— И ты прими, — распорядилась Зойка, разливая самогон еще на два стакана, Лютику и себе. — И я приму… Ну? Со свиданьицем.

Лютик и Зойка чокнулись и выпили. Так легко это у них вышло, что Марина тоже решилась.

Залпом, подумала она. Иначе не выдержу, соскочу. Залпом…

И это был нокаут!

Мир помутнел. Вдруг стало нечем дышать. Глаза наполнились слезами. Марина вскочила, опрокинув стул, сделала несколько беспорядочных шажков — к столу, к двери, — то ли хромая, то ли шатаясь… Лютик подхватил гостью за плечо. В руке ее оказался огрызок репы, а в центр расфокусировавшейся картинки вплыла Зойка:

— Погрызи, погрызи!.. Конечно, не в то горло с непривычки… Ничего — сейчас впитается. Отпустит…

Марина жадно куснула.

— Я и говорю, — торжествующе грянул Лютик. — Косорыловка! Черти, траванут нас когда-нибудь.

И правда, отпустило. Марина, сделав еще пару шагов, привалилась к кухонному стеллажу, разглядывая зажатый в кулаке турнепс (откуда взялся? а репа где?). Овощ подозрительно напоминал фаллос. Она хихикнула.

— Чего хромаешь-то? — добродушно спросила Зойка. — Больная?

— Каблук сломался.

Зойка наконец обратила внимание на Маринины сапоги. Глаза ее засияли. Зависть, восторг — всё было в ее взгляде, но, главное, пожалуй, — вожделение.

— Во, досада-то… А колеса — видные. Чинятся, поди…

Она даже на корточки присела и, не сдержавшись, погладила нежную кожу.

Хочу!!! — читалось на ее лице.

Хочу — и возьму…

— Размер какой?

— Семь с половиной, — автоматически ответила Марина, не задумываясь о подтексте вопроса. Сие не удивительно, потому как она только что встретилась взглядом с Лютиком. Тот, покачиваясь, неотрывно смотрел на Марину — влажно и очень по-домашнему. В его глазах светилось еще большее «хочу», чем у Зои, щупавшей чужие сапоги.

— Это чё за размер такой? Ты по-русски скажи.

— Ну, вы заладили, — рявкнул Лютик. Не сдержав нетерпения, он поднял Зойку за шиворот и развернул к себе: — Иди с козлом разберись, ну, ты! Сколько раз повторять? Колеса ей…

— Да чего ты, чего…

— А то уйдет совсем! Не нужна скотина?

Зойка с явной неохотой натянула ватник. Блуждающим взглядом окинула помещение. Решительно разлила еще по полстакана:

— Ну, давайте — стременную. А то… холод там…

Выпили стременную. То есть, пили Зойка с Лютиком, а Марина лишь крутила стакан в руках. Грохнув посуду на стол, Лютик выпихнул Зойку на улицу:

— Шагай, шагай, быстрее вернешься…

Он подпер дверь лопатой, подергал за ручку для верности, и вернулся к Марине.

— Чего не пьешь?

Не дожидаясь ответа, он силой влил в нее убойное пойло.

И все поплыло… Огонь керосиновой лампы, нестерпимо красные спирали обогревателя… Жаркий, пропитанный сивухой воздух… Фантасмагорические тени на стенах… Не сарай это был, а преисподняя!

Ад…

Косорыловка чертова! Мужики — твари!

Лютик, взревев, как медведь, завалил Марину на топчан и начал сдирать с нее одежду: свитерок, футболку. Конверт, подумала она. Письмо Львовского… Она прохрипела:

— Слушай, оставь меня.

— Ты чё? Она там с козлом… А ты моя будешь… козочка.

— Войдет.

— Я ж дверь подпер, чуня… Эх, полюбил же я тебя…

Бороться — не было сил. Всё, конец. Аут, ноль, минус… Конвертик благополучно затерялся: упал на пол вместе с футболкой, — хоть это утешало.

Ну и ладно, подумала Марина, когда Лютик принялся стаскивать с нее сначала сапоги, потом и брюки — вместе с трусиками. Пусть так! Никакой любви. Никакой симпатии и никаких чувств. И никакого удовольствия — какое, к чертям собачьим, в Аду удовольствие?!

Лучше омерзительный, похотливый «механер», одноразовый, как «тампакс», чем единственный в мире мужчина, которого ты обречена закопать…

Среда, поздний вечер. ВЕЧНЫЙ И БРЕННЫЙ.

— Ваше высокоблагородие… — прохрипел Вечный. — Закон сохранения импульса — это твердыня механики… Вам не удастся его нарушить… Не все законы можно нарушить, выше высокобродь…

Полковник Лебедев, хакнув, ударил его монтировкой по ребрам. Что-то, ломаясь, хрустнуло; оказывается, там еще было чему ломаться. Висящее на «браслетах» тело качнулось. Изуродованный рот вновь задвигался:

— Зачем же лично… Система устойчивого равновесия возвращается в исходное положение… А вы опять время не засекли… Эксперимент впустую…

— Вы уверены, что он психически нормален? — бросил полковник в воздух.

— В больнице все считали его нормальным, — отозвался капитан ФСБ Серов. — Включая Конова. За это ручаюсь. А как на самом деле…

— Норма — это всего лишь средняя величина… — прокомментировал пленник. — Возможны отклонения… по интеллекту… по офицерской чести… вот, как у господина Фраермана…

Офицеры выслушали его с каменными лицами.

…Допрос проводили на станции техобслуживания — наглухо закрытой, естественно. Это была ближайшая к больнице «точка». Внешнее освещение отключили. Вокруг объекта — пустырь и лес; кричи, не кричи, никто не услышит.

Пленник почему-то не кричал.

Его подвесили на подъемнике — за одну руку, при помощи наручников. Вторую руку сломали, когда еще пытались говорить с ним не очень жестко. Тогда же раздробили пальцы на руках и на ногах.

Он был раздет. Он весь был фиолетово-синий, и синел все больше, — вряд ли от холода, на станции было тепло.

— Может, он боли не чувствует, — предположил кто-то из «пиджаков». — Я слышал, есть такой синдром.

— Ага, может, он еще и кайф ловит, — съязвил полковник Лебедев и в сердцах швырнул монтировку в яму. — Ну что ты геройствуешь? — сказал он Вечному. — Никто тебя не видит, не слышит, не оценит.

— Вы-то слышите… Вы оценивате…

— Уже оценили. На примитивные вопросы не знаешь ответов. Учитель, называется.

— Я… ученик…

— Хорошо, давай по новой. Кто твой учитель? Конов?

— Учат не люди… а силы…

— В каких ты отношениях с Коновым?

— В здоровых… подай, принеси…

— Это он поручил тебе напоить спецотделение?

— Федор Сергеич… у него не такое острое… чувство юмора…

— Тогда кто?

— Я сам…

— Только не надо лепить мне про день рождения, мы это уже проверили.

— Оттопырился… по полной… смешно…

— Где взял спирт?

— Украл где-то… не помню…

— Кто вытащил сына медсестры из армии? Конов?

— Федор Сергеич… благими делами… не грешит…

— Тогда кто?

— Давно было, ваше высокобродь… дымкой подернулось…

— Тьфу, опять по кругу! — сказал полковник. Замахнулся, посмотрел на свой кулак и передумал бить.

Подошел капитан Серов — с большой струбциной в руке.

—Попробуем? — спросил он.

— Валяйте.

В глазах капитана горел огонь. Шляпа его лежала на верстаке, открыв на всеобщее обозрение реденькие рыжеватые волосы.

Он все сделал лично: всунул коленный сустав пленника в струбцину и принялся медленно закручивать винт. Сухо затрещало — как хворост в костре.

— Кто организовал побег?! — взорвался воплем офицер ФСБ.

Приятно было посмотреть, как виртуозно он вошел в раж.

Однако результат был нулевым. Не издав ни звука, Вечный потерял сознание…

— …Так и не ясно — замешан Конов, не замешан? — сказал полковник Лебедев. — Что думаешь, капитан?

— Думаю, Вечный действовал по приказу Конова. Во всяком случае, освободить сына медсестры от армии мог только главврач, если смотреть реально.

— А на хрена?

— Чтобы его порученец заблаговременно втерся в доверие к медсестре.

— Версия, похожая на правду… Но все равно — мотива нет. Конов что, уже три месяца назад замыслил эту комбинацию? В мае? Да наш клиент только в апреле поступил к нему! Не очевидно, капитан.

— А у кого в этой богадельне есть мотив? Они там все психи, все до единого. Может, у главврача тоже… это… в голове замкнуло.

— Скорее, замкнуло как раз у Вечного. Очень хочется надеяться. Потому что если главврач такие коленца танцует… ты хоть понимаешь, что это значит?

Несколько секунд висела трагическая пауза. Офицеры, не сговариваясь, посмотрели на пленника, — вероятно, среагировали на слово «коленца». Того уже положили на бетонный пол и сняли струбцину с сустава.

Капитан Серов предложил:

— Заказать «правдодел»? Через полчасика привезут.

— Боюсь, только добро переведем. Черт его знает, какая там психохимия у него в крови.

— Может не сработать и без посторонней психохимии. Если в коре головного мозга есть очаговые процессы…

— Не умничай, Серов. Кто мне вкручивал, что этот мышонок запищит от одного вида моих клыков? Короче, не будем усложнять. На тебе — сын медсестры. Выясни, какие шестеренки были задействованы и кто их крутанул. Желательно, к утру.

— Сделаю.

— Ну, лады. А за Коновым мы сами присмотрим.

— С его стороны есть какие-нибудь движения?

— Какие там движения! Уехал из больницы рано — и прямиком в областной Главк. Общался со следаками. Вернулся домой, никуда не заезжая… Хотя, мы сейчас спросим.

Полковник Лебедев снял с пояса трубку:

— Это «примул». Что нового?.. Так… Продолжайте наблюдение. Отбой… Ничего, — сказал он капитану. — Конов весь вечер сидит дома, никто к нему не приходил, никаких телефонных звонков. Телевизор смотрит.

— Товарищ полковник, он очухался, — кликнул боец, занимавшийся пленным.

Офицеры подошли к телу и присели на корточки. Глаза у психа были закрыты, но веки подрагивали.

— Вечный, — позвал полковник.

— Где? — шепотом отозвался тот.

— Не юродствуй, мышонок. Ты понимаешь, что если ничего нам не скажешь, тебя убьют?

Вечный приоткрыл один глаз и попытался улыбнуться.

— Я видел… ваши лица… плюс запомнил место… сами показали, ваше… благородие.

— И что?

— Вы знали с самого начала… что меня убьете… и я знал…

— Если знал, зачем позволил себя мучить? — изумился полковник. — Наплел бы с три короба, мы ж все равно проверить не смогли бы.

— Я вам… правду говорил… и плюс к тому…

— Что — плюс?

— Пожить чуть-чуть… хотелось…

Полковник Лебедев встал. Капитан тоже встал.

— Тебе есть еще что сказать, Вечный? Хоть что-нибудь?

Пленник закрыл глаз.

Полковник недолго подождал и распорядился:

— Унесите и закопайте.

— Живьем? — деловито уточнил бритоголовый «пиджак».

— Мы что, звери? Сначала кончите, само собой. На свежем воздухе. «Точку» мне не загадьте.

Он пошел к дверце в воротах.

— Я! — вызвался капитан Серов. — Я кончу!

В глазах офицера вновь разгорелось пламя. Шляпа по-прежнему лежала на верстаке.

— Ну, развлекись, если хочешь. Сними стресс…

Через несколько минут минивэн начальника исчез в ночи.

Темные фигуры вытащили тело из гаражных ворот и поволокли его прочь от станции, освещая себе путь фонариками.

Потом со стороны леса раздались три характерных хлопка. Похоже, «макарыч» бьет, определил бы знаток. К счастью, никого поблизости не оказалось: ни знатоков, ни дилетантов.

Потом в землю вонзились лопаты… потом фонарики тронулись в обратный путь… и наконец — все стоявшие возле «точки» машины разъехались…

Место погребения не нашли. Да и мудрено это — ни холмика, ни крестика; разве что бродячие собаки раскопали бы.

Не раскопали.

А душа мученика вернулась домой, в больничные корпуса «кащенки», — влилась в многотысячную семью призраков, обитавших в этом странном месте. Душа мученика впервые была действительно свободна…

Среда, поздний вечер. ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ СЕКС.

В дверь заколотили, когда Лютик, оторвавшись на минуту от полураздетого женского тела, занялся собой.

Собственно, он в темпе приспускал штаны. Лифчик с Марины он снимать не стал, — точно так же, как не собирался снимать с себя тельняшку. Зачем тратить время на бессмыслицу? Любят другими частями тела, он знал это точно — как настоящий механик. Ведь любовь — чисто механический процесс: работа силы трения. Если б ему сказали, что есть чудаки, которые любят головой, он долго и потрясенно пытался бы вообразить себе это чудовищное извращение.

Итак, Марина лежала почти полностью раздетая (в одном лифчике); Лютик, приподнявшись над ней, сражался со своими спортивными штанами, действуя одной рукой. Штаны трогательно пузырились в коленях, но настоящей любви это помешать не могло. Именно тогда Зойка и обнаружила, что ее не пускают в сарай. Парочка заперлась! Для чего? Что за идиотский вопрос!

— Кобель! — завыла она. — И ты, сука! Убью!

Дверь содрогнулась.

— Куда? — схватил Лютик Марину. — Лежи!

— Так ведь…

— Да пусть! Даже интереснее!

Его стеклянные глаза на секунду прояснились, и в них полыхнул нехороший огонь.

— Этот… как его… экскрементальный секс, во!

Марина захохотала. В дверь били чем-то тяжелым.

— Слушай, я так не могу… — сказала она.

— Ты, главное, кричи громче, когда кайф словишь. Пусть слышит, бестия… Словишь, словишь, гарантирую… у меня все бабы ловят…

— Это неприлично.

— Черт, да помоги же мне их снять!

Тренировки у мужика застряли. Наверное, за что-то зацепились. Марина совсем зашлась смехом.

Настала тишина. Неужели Зойка смирилась? Да никогда! Пауза длилась не больше минуты — от удара, потрясшего дверь, заходил ходуном уже весь сарай. Это был УДАР. Странно загремело железом.

— Тележкой бьет, — озабоченно сказал Лютик. Он принялся возвращать штаны на место. — Сейчас, погодь… все будет путем…

Новый удар! Лопата, державшая дверь, отлетела метра на два. Зойка с победным воплем ворвалась в павшую крепость и ринулась к топчану, подхватив инструмент по пути. Она атаковала с марша, приложив Лютика лопатой по спине. Совковая, между прочим, этак и убить недолго.

Лютик, впрочем, выжил. Отпустив Марину, он угрожающе поднялся.

— Ты чего? Сука… по хребту, падла…

И тут же получил тычок в грудь, от которого упал, споткнувшись об угол топчана.

Он не успокоился:

— Ну, я сейчас…

Его грузная фигура медленно восставала над столом — чтобы получить удар совком уже наотмашь. Только тогда Лютик окончательно скопытился и затих где-то в углу.

Марина, пока шла эта короткая битва, скатилась с чужого ложа, торопясь одеться. Вытащила трусы из брюк… Нет, не успеть. Обувь, хотя бы обувь!..

Сапоги она надела. А темпераментная южанка, покончив с сожителем, уже бросилась на его полюбовницу.

— Ну, ты и паскудина!

Марина вскочила, плюнув на одежду. Зойка отбросила лопату и попыталась вцепиться сопернице в лицо. Марина перехватила ее руки.

— Слушай, я не при чем!

— Да я те за него… Я рожу твою поганую…

Опять приходилось драться за свою жизнь. И опять — в момент, когда совершенно этого не ждешь. И опять она ни в чем не виновата. Когда же это кончится?.. Странная была драка — детская возня да и только. Женщины обычно не бьют и не совершают бросков (если специально не обучены) — стараются оцарапать, ткнуть куда-нибудь, укусить в конце концов. Ничего этого не было. Соперницы крутились по сараю, отпихивая друг друга, пыхтя и меряясь взглядами. Одна — голая, но в лифчике; вторая — в уличной одежде, включая ватник. Пьеса абсурда… Наконец Зойке удалось вывернуть свои руки — так, что Марина, не удержав равновесия, упала на стул. Зойка, ни мгновения не медля, с неожиданной силой и сноровкой затолкала этот стул вместе с Мариной в нишу между стеллажом и холодильником — и задвинула ее там массивным обеденным столом.

На пол посыпалась еда и посуда. Банка с косорыловкой тоже чуть было не опрокинулась, но победительница схватила ее — и любовно поставила на место.

Борьба закончилась.

Зойка сняла с гвоздика кухонный тесак и нашла Марину взглядом. Плохой это был взгляд, примеривающийся. И огроме́нный нож в ее руке хмельно плясал, готовый к употреблению.

— Сейчас вам… трибунал будет!

Однако вид у Марины был настолько затравленный, настолько несчастный, что сердце южанки смягчилось. Зойка была их тех женщин, которые вспыльчивы и готовы на все… особенно по пьяни… но при этом отходчивы — когда чуть протрезвеют.

Она села на топчан, держа нож на виду у гостьи. Вдруг заглянула под стол и спросила:

— Так какого размера у тебя колеса?

Козел Эдик насмешливо блеял по ту сторону двери…

Зойка утерла подолом кровь с лица Лютика. Взяв за волосы, изучающее посмотрела на него.

— Ну что, наигрался? Котик мой…

Голова Лютика бессильно упала на грудь.

— Ну, отдохни, отдохни…

Пока хозяйка занималась своим мужиком, она милостиво разрешила Марине одеться. Сгребла, не глядя, все ее тряпки в охапку — и кинула на стол перед гостьей. Конвертик затерялся в скомканном свитере и футболке. Одеваться сидя, да еще зажатой между столом и стеной, было неудобно, но хозяйка постоянно приглядывала за Мариной, очень выразительно показывая нож.

Обиходив сожителя, Зойка встала. Последний разок посмотрела на сопящее тело… и пнула его — ногой в полосатых носках и полукедах.

Некоторое время она слонялась по сараю, не расставаясь с ножом. Затем махом подсела к Марине. Глаза ее сверкали, грудь бурно колыхалась. Все-таки не просто ей было — избыть в себе ярое бешенство.

— Слушай, я, правда… — начала Марина.

— Не виноватая, да? — осведомилась Зойка со злым сарказмом. Она подалась вперед, навалившись пышной грудью на стол. — Да он на тебя смотрит — уже вина!

Она резко двинула ножом в сторону Марины. Та вскрикнула и отшатнулась, чувствительно стукнувшись затылком. Зойка довольно усмехнулась:

— А он мой! Ясно? Мой!

Для пущего эффекта она с размаху воткнула нож в стол. Попала в узкий стык между досками. Лезвие почти полностью ушло в столешницу.

Марина тяжело вздохнула.

— Да твой, конечно, твой. Я то здесь при чем?

— Никому его не отдам!

— Да и хорошо… Очень хорошо, когда люди любят друг друга…

— Никому!!!

— Я ж у тебя его и не прошу.

— Еще б ты попросила!

Южная женщина опять схватилась за нож. Но лезвие прочно засело в щели. Марина, пользуясь моментом, попыталась было привстать, сдвинуть преграду… нет, не прошел номер. Попытка побега была замечена и пресечена: Зойка грубо толкнула ее свободной рукой в грудь.

— Сядь и не рыпайся!

Зойка схватилась за рукоятку обеими руками, работая всем корпусом.

— А кувыркалась с ним! И хохотала, и верещала… думаешь, я не слышала? Как сладко! Еще бы — он жарко кроет!

— Да не было ничего! — закричала Марина.

— Не было… Как припрешь вас — не готовы отвечать?!

Нож вырвался из стола. Зойку по инерции отбросило назад. Она замерла. С ножом, зажатым в высоко поднятых руках — подобно жрице перед ритуальным жертвоприношением.

Марина забегала глазами вокруг. Как, как защититься? На столе — кастрюля, керосиновая лампа, банка с сивухой… Не до чего не дотянуться…

— Слушай, я готова ответить. Но… правда — было бы за что!

Зойка покачивалась. Глаза ее были налиты кровью, пышные губы играли багрянцем. Она произнесла со слезой:

— Вот и то-то оно… Готовы они ответить! А много ты любила, медуза?

Марина опустила взгляд.

— Пять раз. Насчет шестого не знаю… не уверена…

Предательская слеза тоже сломала ее голос. Врать перед лицом смерти? Зачем?

Обескураженная абсолютной искренностью, а еще более — чужой тоской, вдруг вырвавшейся на волю, Зойка расслабилась и опустила нож. Посмотрела на соперницу уже без гнева — просто со злым пренебрежением:

— Не уверена она… Пять раз — значит ни одного! Моль ты холодная! У тебя ж глаза белые… Кому тебя надо?

Марина кивнула. Все правильно, никому она не нужна. Зойка кинула нож на стол — на другой конец, — и в сердцах плеснула себе самогона.

— Фу! Мараться только… На тебя, на голую, смотреть-то противно было. Мутная, как это пойло… тощая, как цыпленок… вот и берут тебя — токмо под водку.

Кто бы мычал, подумала Марина, однако снова кивнула.

Зойка-то была в теле — крепкая, как хорошо пропеченная булка. Жаль, без единой изюминки. Даже без дохлого таракана, который сошел бы за изюминку… Она уткнулась в стакан, посидела так некоторое время, потом взглянула на Марину не то чтобы трезвым, но вполне ясным взглядом:

— Ладно, сильно бухой он… На всех лезет, даже на таких… Прощаю тебя.

…Лютик с тупым рычанием заворочался, задел ногами садовый инвентарь (лязгнула упавшая тяпка), — и снова замер. Зойка налила Марине тоже — чтобы не отставала.

— Давай, еще по одной — и спать.

— Да я посижу. Как рассветет — пойду, наверное…

— Давай, давай, прими. Положу тебя там вон… Куда ты пойдешь? Сейчас не надо ходить, плохое время. Отоспимся — вместе все пойдем. А то еще на таких шатунов нарвешься…

— На шатунов?

— Всякие по ночам шастают. Больше, правда, блатота мелкая… А вот Терминатор наскочит — мало не покажется. А он как раз под утро больше лютует.

Марина посмотрела непонимающе. Зойка объяснила:

— Прызрак бродит… Терминатор… Вроде демона…

— Мне кажется, я его видела, — сказала Марина.

— Чего ты видела? — вскинулась Зойка.

— Ну, такой — большой, черный, на лошади…

— Ну и чего?

— Да я не знаю, он мимо проезжал. Я спряталась.

Зойка непроизвольно содрогнулась.

— Вот это повезло! Кто его встречает — мало чего рассказать может… Ревут белугами… — на всякий случай она выпила еще.

Марина смотрела на нее зачарованно. Какое-то время молчали. Стало вдруг жутковато — обеим.

— А ты, вообще, здесь хорошо все знаешь? — спросила Марина.

— Да мы вот, как и ты — забрели… ночку, понимаешь, скоротать… вот, уже третий месяц вылезти не можем. Лютик с Севера приехал, я с Юга. А как встретились — так и закружило нас пургой судьбы… — она разлила еще.

— Я Банановую улицу искала. Это ведь где-то рядом?

— А, вон туда, — Зойка махнула рукой. — Метров двести.

— Длинная улица?

— Домов двадцать. Где жить можно — всего пара-тройка. Только…

— Что — только?

— Один занят. Второй от краю. Туда иногда хозяин наезжает… а сегодня какой-то тип вломился… люди говорят — странный. Взгляд был, как у загнанного волка. Не люблю я волков, навидалась их — во как! И целый день из той хаты звуки — будто рубят чего… или кого… Но ты не боись, хату мы тебе подыщем…

Под журчание нетрезвых речей Марину все сильнее клонило в сон. Бороться было невозможно. «…На Лабрадорской есть хата, сами думали туда въехать. Бери, не жалко. Ты нормальная. Вокруг так мало нормальных…» Сарай потихоньку начал крутиться… а не настал ли, наконец, удобный момент, когда можно попросить, чтобы меня выпустили из этого медвежьего угла, подумала Марина… хотя, зачем? Здесь тепло… мягкая подушка под щекой… подходит Павел, гладит ее по голове и говорит: «Что ж ты меня не узнала, козочка, я же твой Вадим…».

Тревожное блеянье Эдика вернуло ее к реальности. Она оторвала голову от стола.

Из-за двери слышались музыка и гогот. Потом дверь, жалко скрипнув, распахнулась…

Вошли два мужика. Те самые, что прятали покойника в пруду. Берия и Валя.

Среда, поздний вечер. КРАСНОЕ НА ТЕМНОМ.

Ответственный сотрудник местного филиала «Комсомольской правды», он же преуспевающий журналист, он же просто Илюша (для своих) — шел домой.

Черная ветровка с капюшоном, черная вельветовая рубашка, черные джинсы и кроссовки… Он любил черные тона, видел в них нечто большее, чем просто цвет. Причисляя себя к Темным — то ли людям, то ли сущностям, — он втайне надеялся, что становится день ото дня сильнее. Развлекая себя чтением популярных Угрюмова и Лакуненко с их явным и скрытым демонизмом (на серьезные книги не хватало решимости), он все ждал и ждал чего-то, — от жизни, от фортуны, от Хозяйки-Тьмы, в конце концов! А ведь умный и взрослый человек, тридцатник стукнул, должен бы понимать, что за все придется платить — даже за самую малость.

Как, например, сегодня.

…Трудный выдался день. Не потому, что «стучать» на друзей и коллег, в общем, напрягает (а кто сказал, что деньги зарабатываются без напряга?); и не потому, что Илья профессионально взялся за статью про Алексея Львовского, порученную ему шефом, для чего объездил в поисках информации кучу государственных учреждений. Просто целый день его преследовало несуразное ощущение нереальности происходящего. К счастью, эти чуть пугающие приступы были краткими. Чувство, что все в мире понарошку, стискивало его мозг, — и отступало после нескольких секунд крайне утомительной борьбы с самим собой.

Даже гонорар, вынутый из обычно прижимистого Фраермана, отчего-то добавлял тревоги, хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот…

Кстати, о деньгах. Доллары были при нем, и это обстоятельство саднило в памяти, как заноза. Не любил он носить с собой большие суммы, да еще в валюте.

А тут еще мысли, мысли…

Очень Илью заинтриговал его разговор с Фраерманом, и особенно — странное поручение этого куратора в шляпе. Телефонный звонок Марине и то вранье, которое пришлось вывалить в трубку, подействовало, увы, не только на Марину. Взыграл в Илье репортер (казалось бы, давно умерший), и принялся он копать, прекрасно понимая, что не нельзя этого делать… Короче, информация, которую Илья собрал про спятившего преподавателя Политеха, всё переворачивала, буквально всю картину событий — и в Орехове, и в «кащенке».

Почему-то он ощущал себя подлецом — вот уж совсем ненужный сбой в психике. Хотелось немедленно поделиться своими открытиями — если не с читателями (чего ему не простят), то хотя бы… хотя бы… впрочем, с какой стати?

Ему поручили подготовить материал про драму в загородном доме — ТОЛЬКО ПРО ЭТО. Что он честно и делает… и пошли вы все на!..

Нет, не было комфорта в темной душе преуспевающего журналиста.

Александр — вот кто по-настоящему Темный, с завистью подумал Илья. Этот не станет рефлексировать, если встанет жесткий выбор между личным спокойствием и профессиональным долгом.

Фраерман… про эту тварь в шляпе вообще не хочется думать — кто оно и что оно.

«Я им обоим что-нибудь должен? — спросил себя Илья. — Я брал у них и не отдал?..».

Он остановился. До его подъезда оставалось метров тридцать — вдоль бесконечного дома — «кораблика»… Холодная ярость росла в груди, превращаясь в ледяную глыбу. Илья медленно достал мобильный телефон (что же я делаю, идиот!!!), нашел номер Марины и вдавил кнопку вызова…

«АППАРАТ АБОНЕНТА ВЫКЛЮЧЕН ИЛИ НАХОДИТСЯ ВНЕ ЗОНЫ ДЕЙСТВИЯ СЕТИ».

Попытка вернуть себе уважение провалилась. Ярость возросла на порядок, глыба всплыла в мозгу и вот-вот грозила перевернуться. «Вечно она выключает трубку, когда не надо! — Илья психанул, пнул ногой скамейку. — Нервная натура, черт ее дери!».

Секунду поколебавшись, он принялся набирать SMS-сообщение. Утром Марина включит мобильник, азартно предвкушал он, тут и получит бомбу на свой жидкокристаллический экранчик… Сообщение было коротким — голая суть. Однако эта недотрога, эта язва в юбке — оценит…

Чего бы от нее потребовать взамен, развеселился Илья, завершая отправку. Час интимной близости — на диванчике шефа? Романтическую ночь при свечах?

Бомба благополучно ушла в эфир.

….Уже возле подъезда ему попались на пути двое. В дешевых нейлоновых куртках (дурацкого фиолетового цвета), в спортивных штанах. Он бы не обратил внимания на этих низкосортных индивидов, если б его не окликнули:

— Илья Олегович?

— Ну? — сказал он.

Один так и стоял перед ним, а второй совершенно неуловимым образом оказался сзади. Словно телепортировался. Илья растерянно оглянулся. Больше на дорожке никого не было.

Грабители!

— Передашь Ленскому привет от Нигилиста, — сказал тот, что спереди. — Если когда-нить приснишься ему.

— Что за Ленский? — взвизгнула жертва в панике.

— Владимир Ленский, деревня. Кстати, и тебе тоже поклон от Нигилиста…

— Подождите, подождите, — заторопился Илья, начиная понимать. — У меня есть деньги, возьмите, я сам отдам! Сам!

Дрожащими руками он вытащил пачку долларов.

— Тридцать тетрадрахм, — ухмыльнулся грабитель.

— Это баксы!

— Ага, Иуда из Кириафа не брезгует и баксами.

Реальность опять расползалась — в который раз за сегодняшний день. Реальность сместилась к краям, оставив в центре плоские яркие кляксы.

Все было понарошку!

— Подождите, подождите…

Ударил тот, который сзади. Узкое длинное лезвие вошло журналисту под левую лопатку и моментально вышло — как ужалило.

Илья остолбенел, беззвучно двигая губами. Пытался что-то произнести, но помешали кровавые слюни и кровавые сопли. Кровь заляпала ветровку. Доллары выпали из ослабевших пальцев…

Падающее тело нежно подхватили, оттащили на газон, уложили на землю. Затем умирающему журналисту разжали рот пошире и вогнали туда нож — по рукоятку. Острие вышло из затылка, пришпилив голову к опавшей листве, — точно жука в гербарии.

Выпученные глаза остекленели…

Убийцы работали споро и слаженно. Один снимал часы, второй опустошал карманы. Собрали с дорожки доллары. Протерли рукоятку ножа.

— Подбросить бы Ленскому его сраные баксы, да еще с запиской… — вслух помечтал самый разговорчивый из них.

Нет, нельзя было. Местный игемон, известный под кличкой «Нигилист», повелел, чтоб никакой политики, чтоб нападение выглядело, как чистая уголовщина. С другой стороны, эта падаль и не тянула на Иуду из Кириафа, не тот масштаб предательства, мягко говоря.

…Через пару-другую минут две поджарые тени бежали трусцой — прочь от места преступления. На проспекте их ждала машина: они с ходу нырнули в салон, — и нет никого.

Илья остался лежать. Нож торчал изо рта — на память ментам. Стильные черные одежды были безнадежно испачканы красным.

Тьма поглотила своего незадачливого поклонника — с тем же равнодушием, с каким поглощает всех прочих ничтожеств, полагающих себя избранными.

Среда, почти ночь. ТАБЛЕТКИ ОТ СТРАХА.

Магнитофон на плече у громилы по имени Валя весело наяривал:

Я сижу в сортире и читаю «Роллинг стоун», Веничка на кухне разливает самогон, Вера спит на чердаке, хотя орет магнитофон, Ее давно пора будить, но это будет моветон…[18]

Берия вошел в сарай ритмично, словно танцевальные па совершал. Он был меломан и эстет, хоть и зарабатывал на жизнь отнюдь не красивыми делами.

— Ба! — воскликнул он. — Волшебная сила искусства! Валечка уже на кухне… самогон на столе — вижу… магнитофон орет… а спит у нас кто? Хозяин дома? Не пора ли его будить или это моветон? А, хозяйка?

Зойка бесновато озиралась:

— Не запылились… Шатуны чертовы…

Валя молча сгрузил магнитофон к стеночке. В руке у него остался только большой электрический фонарь.

Я боюсь спать. Наверное, я трус. Денег нет, зато есть — пригородный блюз…

— Добрейший вечерочек, братья и сестры, — дурашливо объявил Берия. — Глянь-ка, Валя, достойно гуляют люди!

Он сделал широкий жест, объемлющий и храпящего Лютика, и Зойку с Мариной, находящихся в легком ступоре. Он — натурально! — чем-то смахивал на Лаврентия Павловича: очки, больше похожие на пенсне, плюс кепка, да и росточек его — не сравнить с Валей или тем же Лютиком.

— Гостью, смотри-ка, принимают, — толкнул он товарища.

— Красавицу, — одобрительно подтвердил тот и направил на женщин луч своего фонаря.

Зойка отвернулась, глядя застывшим взором в одну точку. Марина заслонилась рукой, морщась. Ее, откровенно говоря, здорово подташнивало.

— И квасят, — сказал Берия с завистью. — Ох, квасят…

Я боюсь пить. Наверное, я трус. Денег нет, зато есть — пригородный блюз…

— Золотые слова, — поклонился он магнитофону.

Некоторое время «шатуны» пристально разглядывали всю честную компанию. Обратили внимание на то, в каком положении находится гостья. Берия, поигрывая плечами, вальяжно прошелся по сараю. И вдруг Марина заметила у него на плече… свою сумочку!

— Что хозяйка, к столу не пригласишь? — бросил он. — Посидим туда-сюда, глядь, и вечерок скоротаем…

Зойка не отреагировала.

— Чего-то слабо рады нам здесь, — огорчился Валя.

— Но мы все равно присядем. Потому как разговор есть… даже два разговора!

Оба уселись за стол, взяв со стеллажа пару жестяных кружек.

— Лаврентий, — представился один Марине.

— Валентин, — не отстал второй.

С большим достоинством они это сделали. Ну, прямо интеллигенты в десятом поколении.

— Марина, — сказала гостья, решив после сумочки ничему не удивляться. — Лаврентий — грозное имя. Лаврентий Берия…

— Пф-ф! — человек изумился. — Предупреждали меня… Ну, в общем… фамилия у меня другая, но если вам нравится, можете меня и так называть. Польщен буду.

Валентин разлил всем косорыловки. Поднял свою кружку — готовый чокнуться с кем угодно, лишь бы немедленно выпить. Но Лаврентий остановил его руку:

— Есть тост. За радость, братья и сестры! Без нее жизнь — не жизнь…

Двадцать лет — как бред. Двадцать бед — один ответ. Хочется курить, но не осталось папирос… Я боюсь жить. Наверное, я трус. Денег нет, зато есть пригородный блюз… —

Поставил магнитофон окончательный диагноз и ненадолго затих.

Гениально, подумала Марина. Курить и вправду опять захотелось, да сигарет нету… И жить не просто страшно, а панически страшно… особенно, когда тебе не двадцать, а полный тридцатник…

— Я правильно говорю, русалочка? — Берия покосился на нее бесноватым глазом.

— Русалки — это миф, — парировала она.

— А кто осенью в ручьях купается?

Крыть Марине было нечем. Берия с ходу выпил, отставив локоть под прямым углом. Марина, не раздумывая, выпила тоже. Остальные присоединились. Берия крякнул, закурил сигарету «Парламент», кинул пачку на стол:

— Всем. Валек, прокрути-ка песенку назад, уж больно душевная.

Марина облизнулась на сигареты, но брать не стала.

Повисла тяжелая пауза. Валентин занимался магнитофоном. Зойка потянулась:

— Ну и какой разговор?

— Для разгона — самый обычный, — улыбнулся Берия. — Но ласковый твой, я гляжу, обледенел крепко…

— ОблЯденел он, а не обледенел, — помрачнела Зойка. — Приходи лучше завтра.

Какое-то время молчали. Нарушил молчание Валентин — сказал, подвигав глазами и скулами:

— Но и к тебе, Зоя, есть вопрос.

Зойка перевела на него взгляд.

— Гостья твоя… — начал он.

Она не дала ему закончить реплику:

— А это подруга моя! С детсада. Добрая баба. Артистка…

— И поэтому вы ее так задвинули?

— Да никак не задвинули! Дурачились просто!

Валентин откинулся на стуле:

— Ах, вот что…

Все понял. Также все поняла и Марина — не спасет ее никакая Зойка.

— Вы, гражданочка, давно здесь? — поинтересовался Берия, сверля Марину чекистским взглядом.

— Чего пристал? — встряла Зойка. — Всегда по жизни вместе!

— С Закумарья значит, с самого?

Он посмотрел пристально Марине в глаза. Так цепко, что она не смогла отвести взгляд. Валентин в это время демонстративно закрыл Зойке рот.

— Что? — растерялась Марина.

— А то. Мы насчет вас другие данные имеем.

— Вот так-то, — с гордостью за товарища сказал Валентин. — Врача не обманешь.

Берия снял с плеча дамскую сумочку и кинул ее Марине:

— Я так понимаю, ваша. Проверьте, все ли на месте. Не хотите? Ладно, спасибо за доверие. Мы ничего не взяли, да и нечего там у вас брать. Мобильник разве что… так он с дохлым аккумулятором и без зарядки… Мы это отобрали у одних знакомых вам отморозков. А нашли вас, если это интересно, потому, что некий «хмырь», как выразились отморозки, зачем-то искал Банановую улицу. Так что все просто…

— Убивать, кстати, нехорошо, — добавил Валентин. — За что ты их так?

— Кого?

Громила оскалился:

— «Кого»! Я в восторге! Чтобы баба… в одиночку… нет, ну прикол же!

— Топить трупы тоже нехорошо, — сказала Марина дерзко.

И сама испугалась.

Мужчины переглянулись. Валентин встал и похлопал Берию по плечу.

— Пойдем-ка, Лаврентий. В сральник вместе сходим.

— Пойдем, брат, пойдем…

Валентин намотал Зойкины волосы себе на руку и оттянул ее голову назад:

— А ты — посиди пока. Покарауль подругу…

«Я боюсь жить! Наверное, я трус», — сознался магнитофон, подытоживая все сказанное…

…Мысли ее метались. Вот ведь попала. Опять! Опять! Опять! Банда отморозков на мотоциклах… Черный всадник… Козел… Еще один похотливый козел — по имени Лютик… Его чокнутая баба с тесаком… Теперь — простые нормальные убийцы, которые лишнего зла не сделают, неисправный мобильник зря не возьмут…

Когда же это закончится?

Как выбраться из фильма ужасов, режиссер которого то ли в отпуск уехал, то ли в психушку попал?

Есть способ, шепнул кто-то Марине. Проглоти все таблетки из своей сумочки, запей несколькими стаканами сивухи, — и подожди немного. Все закончится — легко и приятно…

— Жлобы, — срывающимся голосом сказала Зойка. — Помыкают нами… Сволочи! Тачки пригоняют, Лютик их разбирает, все делает. Руки у него золотые… А платят — гроши… На том и играют, гниды, что он в розыске…

Она была в невменяемом состоянии. Смотрела на Марину — и не видела ее.

— А я презираю их! Презираю!

Она зарыдала. Схватила Марину за руку, отпустила, подлила себе еще. Выпила одним глотком. Уткнулась лбом в стол…

— Сожгла-а-а… Разменяла я жизнь свою-у-у… А ехала в Питер — артисткой мечтала стать…

Это была пьяная истерика. Марина машинально гладила Зойку по волосам и думала… Ясно теперь, куда исчезают автовладельцы, по крайней мере, на Киевском шоссе. Одни негодяи отнимают машины и топят водителей, другой негодяй с золотыми руками — расчленяет трофеи на запчасти. Удастся ли рассказать об этом Илье? Автовладельцы — Илюшина тема… Что же делать? Выпить таблетки — и все кончится, думала она. Все кончится…

Таблетки.

Это идея… Черт, хорошая идея!

Свободную руку Марина сунула в сумочку. Долго искала флакон с транквилизатором, подаренный ей Федором Сергеевичем, — обмирая от страха, что лекарство потеряно…

Нашла!

Остался пустяк — приготовить отраву.

— Песни хотела петь… — не говорила, а выла Зойка. — Танцы танцева-а-ать… «Денег нет, зато есть — пригородный блю-у-уз…».

Марина ощутила неожиданное сострадание.

— Зато любовь встретила, — сказала она. — Настоящую большую любовь, как в кино…

(Осторожно, мучительно медленно ее рука с флаконом ползла по столу.)

— Артистки, знаешь, какие несчастные? — убаюкивала она пьяную дуру первыми пришедшими на ум словами.

(Еще немного… самую чуть…)

— Артистки всегда одинокие… Потерянные…

(Последнее змеиное движение — и весь запас сибазона булькнул в банку.)

— Злые…

(Готово!)

Зойка оторвала голову от стола.

— Это с тобой злые, — трезво отозвалась она. — С тобой все такие злые. Ты сама — злая! — Взгляд ее приобрел вдруг осмысленность. — Ты лучше с ними иди — так нам всем сподручней, — она выразительно кивнула в сторону двери. — Ты не бойся, они тоже злые… Тебе хорошо с ними будет…

Две женщины долго смотрели друг на друга.

— Уходи, — сказала Зойка, как отрезала. — Токмо дай сначала сапожкИ померить.

…Там было около тридцати таблеток, мысленно прикидывала Марина. На полтора литра. Хватит ли? Должно хватить… О том, что возможна передозировка и потеря бандитами сердечной деятельности, она не знала. А если бы знала — наплевала бы…

Шумно хлопнула дверь. Зверье вернулось.

Среда, почти ночь. ИГРА В ПРЯТКИ.

Мусор он отправился выносить вовсе не потому, что ведро наполнилось. Просто это был единственный способ выйти на улицу, не вызывая подозрений и совершенно ненужных движений с ИХ стороны.

Федор Сергеевич хотел осмотреться, прежде чем строить какие-либо планы.

Планы побега из собственной квартиры.

Он вышел, как был — в шлепанцах. Только кепку надел: холодно было не по-осеннему. Его старушка «Вольвочка» стояла, где и полагалось — возле подъезда, в улочке — «кармане», параллельной проспекту. (Дом тянулся вдоль оживленной магистрали.) «Вольво» была одной из многих машин, оставленных хозяевами на ночь. Федор Сергеевич посмотрел налево, зафиксировал кратким взглядом весь ряд автомобилей, и медленно побрел направо, к перекрестку. Мусорные баки размещались в торце «кораблика». Несколько секунд он анализировал увиденную картинку. Похоже, все машины были пусты, во всяком случае, он не заметил никого в салонах… впрочем, в неверном свете фонарей можно ошибиться. С другой стороны, подавляющее большинство стоявших возле дома машин были ему знакомы, да и места стоянок негласно закреплены за автовладельцами: попробуй встань на чужое место — вони не оберешься. Нужна ли ИМ вонь? Вряд ли…

Сначала он услышал характерный бубнеж рации, который вдруг обрубился. Он прошлепал мимо «Жигулей-десятки», внутри которой молча курили два молодых человека, пуская дым в раскрытые окна, и старательно делали вид, что абориген с ведром им решительно не интересен. Федор Сергеевич усмехнулся: попались, конспираторы!

Наблюдательный пост номер один.

Все было закономерно. ОНИ не могли не напрячься, когда объект покинул квартиру, ОНИ видели, что погас свет, слышали, как хлопнула входная дверь. Должны были зашевелиться, включить рации и мобильники… Довключались.

Любопытно, под каким псевдонимом я у них числюсь, подумал психиатр весело и зло. «Профессор?» Или, может, «доктор»?

Впрочем, вот и номер два!

Вторая машина была припаркована на другой стороне проспекта. Невзрачный пыльный автофургон ветеринарной службы — с матовыми окошками, сквозь которые так удобно вести видеонаблюдение. Внутри, очевидно, разнообразная аппаратура. Типичный автомобиль — «матка», а если точнее — координирующий центр на колесах…

Здание выходило торцом на Т-образный перекресток. Опорожняя мусорное ведро, Федор Сергеевич обнаружил третью машину. «Срисовал», выражаясь их же поганым языком. Это была еще одна «Жигули-десятка», и стояла она сразу за углом. В задачу данного поста, вероятно, входил контроль перекрестка.

Короче говоря, ОНИ были готовы сопровождать поднадзорную «Вольво», в каком бы направлении объекту не вздумалось поехать.

Все оказалось до смешного просто…

«Пехоту» Федор Сергеевич не заметил, но это уже ничего не значило. Были пешие или не было их — неважно. План действия полностью сложился, оставалось только дождаться утра…

Ждите, волчата! — послал он мысленный сигнал.

— …«Примул[19]», это «эргастул[20]-один»! — докладывал по связи старший группы. — «Кепка» только что покидала дом… Нет, сразу вернулся… Мусор выносил… Да, в такое время… Не знаю, чего ему приспичило… Не спиться старикану… Даже шлепанцы не снял… Есть самим не спать!!!

Когда объект, поименованный как «Кепка», разбирал и укладывал ружье в тубус, а затем рассовывал патроны по карманам куртки, — в это самое время успокоившаяся «эргастула» перебрасывалась шутками и готовилась к долгой, скучной ночи.

Четверг, ночь. ПЕЙ ДО ДНА.

От звука хлопнувшей двери проснулся Лютик. Осмотрелся осовело, дополз до стола и сел рядом с Зойкой, по-хозяйски облапив ее. Нашел взглядом Валентина.

— Чего поздно так? Ямы?

— У нас, Лютик, ям не бывает, — веско ответил тот. — У нас по жизни дорога гладкая, ты понял?

— А жизнь шалит, а волюшка играет, — пропел Берия.

— Чего за железо пригнали?

— Ну, ты деловой, когда проснешься, — сказал Берия насмешливо. — Может, по стопарю для создания душевной близости?

— По стопарю можно…

Лютик разлил всем. Взгляд его был мутен, но рука тверда.

Лаврентий поднял кружку, заменяющую бокал.

— Что же… За либеральность законодательной и правовой политики. И за право гражданина бороться.

Чокнулись.

Марина попыталась пропустить, скривив гримаску, которую так хорошо знали в редакции, но здесь номер не прошел. Валентин одним движением пересел к ней, вернул в ее руку стакан и поднял вместе со своим.

— Не отставай, красавица. Гуляем сегодня…

От его блудливой улыбочки хотелось стошнить. Он смотрел на нее слишком откровенно, чтобы это можно было принять за простое проявление внимания. Он предвкушал. Он уже видел, он уже смаковал что-то, невидимое другим… Черт, и этот тоже, подумала Марина. Ну, прямо вам собачья свадьба…

Как ни странно, все происходящее вокруг Марины не осталось не замеченным. Лютик глянул исподлобья и заерзал.

— Мы пьем? — громко осведомился Берия.

Деваться некуда, пришлось пить.

И закрутило, завертело… Марина поплыла практически сразу. Сарай рассыпался на части, голоса отдалились и стали раздражающе звонкими. Готовила для других, а первой попала сама…

— За нашу королеву! — провозгласил кто-то. Кто?

Похоже, компания еще выпила — без нее.

Из осколков собралось нечто, похожее на людей. Приблизилось лицо… в пенсне, в кепке… кружка в отставленной руке…

— Решили мы, мадам, в гостёчки вам предложить заглянуть, — торжественно сказал Берия. — Будете нашей королевой!

Марина икнула.

— Г…Гертрудой… королевой датской…

— Гертруда — задрыга и шлюха. Отбрасываем этот образ с негодованием.

— Тогда Ж…Жанной… д-д-д… Арк…

— Жанна — святая… Смело… Так каков ваш ответ, мадам?

— Я м-мадемуазел-ль…

— Достойно сказано…

В фокус вплыл Валентин:

— Ты, малышка, лучше не спорь, нах…

Берия придержал его, заставляя замолчать.

— У вас есть возражения… мадемуазель?

— Возражения — пережиток перестройки и гласности, — сказала Марина. — Лаврик, я вас люблю. Вы такой плоский.

— Валя, наливай!

— Уже.

— За любовь!

Берия встал, жестом заставляя подняться остальных. Поддержал его лишь Лютик.

— За идеалы! — дополнил Берия свой же тост.

— За возражения… — пробормотала Марина.

Два мужика стояли друг напротив друга, разделенные лишь столом. Взгляды их крепко сцепились — не разорвать. Они оба явно «улетали» — как и все вокруг. Из темных глубин выползало прошлое, перемешиваясь с настоящим, внося в мозги опасную путаницу. Что-то такое было у них в прошлом… что-то глубоко припрятанное…

— За нашу и вашу свободу, — сказал Берия со значением и нехорошо усмехнулся. Подозрительно заглянул в кружку, выпил, крякнул и сел на место.

Лютик вылакал свое пойло молча. Грохнул стакан о доски. Садиться не стал: уперся кулаками в стол.

— Ты… В моем доме — о свободе? Не сходи с катушек, четырехглазый. А ты, — ткнул он пальцем в Валентина. — Ты, это… грабли подбери.

Валентин сидел максимально близко от Марины, ласкал ее шею одной рукой (во второй была кружка) и шептал, что обожает зверь-баб, умеющих дыбать по зенкам, и что его любимый фильм — «Бони и Клайд».

Берия укоризненно покачал головой:

— Я, уважаемый гражданин, никогда самообладания не теряю. Как истинный поэт своих чувств…

— Да ты говно, а не поэт… Клоп… вертишь меня на капусту…

Лютика заметно мотало. Берию — тоже.

— Ты сядь, сядь, гражданин Лютик. Ты человек труда. И мастер — класса высокого… Хай-класса ты мастер… Поэтому все тебе прощаю. Ты только сядь…

Валентин хотел налить Марине в стакан, промахнулся и не заметил этого.

— А что такое «дыбать по зенкам»? — спросила она.

— Чисто бабский прикол, — оскалился громила. — Выдавливать каблуками глаза у раненых и связанных. Не пробовала?

— Пока нет.

— Попробуешь, малышка…

—И баб моих не трожь! — Лютик повысил обороты. — А тебе сказано — убери от девки грабли! — бешено посмотрел он на Валентина.

— А то что? — заинтересовался тот.

Зойка тщетно пыталась усадить своего мужика.

— Люблю я тебя, — вздохнул Берия. — И жалею… Я вообще люблю простой народ ручного труда. Что касается якобы твоих баб… Зою Федоровну, друг дорогой, тоже очень я уважаю, люблю и жалею.

Лютик выпил еще. Один. Ни с кем не чокаясь и никому не предлагая.

— Да это она тебя жалеет! Ты глянуть на нее боишься! Куда тебе — бабу такую? Она ж тебя разорвет… Коли я не разорву…

Берия был просто в восторге:

— Да что вы говорите, подержите мой арбуз!

Глаза Лютика почернели.

— Завалю и в землю зарою!!! Зудец тебе, Лаврентий! — наклонившись вперед, он взял Берию за воротник, вытащил из-за стола и потянул на себя. Загремела посуда.

— Ну, так… — сказал Валентин, отрываясь от Марины. Он вскочил и толкнул Лютика. Гигант улетел на ту половину сарая, где была мастерская, свалив попутно все, что смог зацепить своим телом. Берия осел на пол, как мешок.

И тут в Зойке пробудилась волчица. Она тоже вскочила — со звериным рыком, — схватила нетвердой рукой горящую керосиновую лампу и замахнулась на Валентина. Ее шатало и кидало — с довольно большой амплитудой. Замах был вялым. Впрочем, и Валентина уносило прямо на глазах: сконцентрировавшись, он перехватил руку с лампой, и два бойца застыли в шатком равновесии.

Берия взобрался на стул и грянул:

— За очищающий огонь! За молнию зла!

Он успел налить себе и выпить.

Марина, пока про нее забыли, пыталась отодвинуть от себя стол или хотя бы просто сдвинуть его с места. Ничего не получалось.

— Не сметь, — погрозил ей Берия пальцем. — От меня не уйдешь… Будешь моей…

…Ее крутило все сильней. Надпочечники вбрасывали в кровь убойные дозы адреналина и норадреналина, помогая мозгу удержать реальность, а в результате рождались глюки… Картинки шли наплывами. На дощатом столе в грязном сарае Илья с Викушей занимались любовью — их искаженные сладострастием лица плясали прямо перед Мариной. Викуша орала, как недорезанная свинья… Александр яростно дрался с полковником Лебедевым за право заменить Илью. Полковник бросил Александра через голову, тот врезался в обогреватель; вспышка — и нет соперника… Вот полковник перекусывает Илье горло — садовым секатором. Хлещет кровь, тело валится под стол, Викуша хохочет… Вот из обогревателя, прямо их раскаленных спиралей, вылезает Александр — голый, багрово-красный, с копытами вместо ступней. Он обливает полковника самогоном из бутыли и поджигает… В дверь сарая, никем не замеченный, давно уже проник Федор Сергеевич. Пока мужчины разбираются друг с другом, он подкрадывается к столу и принимается серпом отпиливать Викуше голову; она извивается и визжит, а над ними, расправив кожистые крылья, парит багрово-красный Александр и смеется, смеется… Из глубины сарая, как зомби, надвигается Лютик с топором…

Стоп! А вот это уже была реальность. Мир вернулся. Лютик, выбравшись из-под остова иномарки, озирал помещение шальным взглядом, потом сделал несколько шатких шагов и остановился. Без топора. Топор — это были глюки…

— Ты — мне… о свободе?.. — изумился он.

Зойка все боролась с Валентином: кричала, разумеется, она, а вовсе не Викуша. Керосиновая лампа в руках взбесившейся бабы сдерживала мужчину, не позволяя ничего толком предпринять. Оно и понятно: случайно уронишь — беда. Зловещие тени прыгали по сараю… Банка с косорыловкой была уже разбита, в воздухе остро пахло сивухой. Берия тупо смотрел на пол, беззвучно шевеля губами…

— Ненавижу вас! — надсаживалась Зойка.

— Уймись, подстилка! — ревел Валентин.

При чем здесь Федор Сергеевич, отрешенно думала Марина. Разве он резал кому-нибудь головы серпом? А пилой?.. Глюки жили в ней собственной жизнью, переплетаясь с реальностью… И вдруг она очнулась.

Что же я сижу?

Безумие, смешанное с разумом в нужной пропорции, — сильное средство. Совершенно новый уровень возможностей. Завопив, отчаянно забившись в своем закутке, Марина наконец сообразила: зачем мне отодвигать этот проклятый стол?

Извиваясь, как стриптизерша на подиуме, она сползла по стулу вниз, под стол, упала на пол, проползла какой-то жалкий метр…

— Сидеть, сука! — обернулся Валентин.

Марина, распрямившись, подхватила свою сумочку. Берия собрал глаза к носу и царственно изрек:

— Не будешь моей — сотру тебя… в пыль лагерную…

Валентин сумел изловчиться и дал Марине пинка. Сволочь… Стены сарая рванулись ей навстречу — и обрушились, подмяв под собой.

Короткий провал в памяти.

…Попала она головой в поленицу. Хорошо, ничего не повредила. Встала на четвереньки… Лютик, изрыгая медвежий рык, уже занимал центр сарая и размахивал огромным колуном. Все-таки топор попал ему в руки, не соврали глюки! Зойка пряталась за его спиной. Валентин, двигаясь на полусогнутых, выбирал момент для броска. Куда дели лампу, Марина не видела. Обоих мужиков жутко шатало; собственно, какими силами они на ногах держались, было непонятно… Что-то сейчас будет, поняла она, и поползла — по стеночке, по стеночке, — к двери.

Могучий топор летал по сараю совершенно хаотически. Что за дух вселился в Лютика? Кричали все, включая Берию и козла на улице. Впрочем, все это было неважно, важна была только дверь… И вдруг крики удивительным образом синхронизировались, превратившись в один общий вопль. Марина на миг повернула голову. Валентин атаковал Лютика… Топор врезался в обогреватель, разнеся в крошку термостойкую керамику… Раскаленные спирали выпрыгнули… Лампа погасла, что-то загрохотало в темноте, и тут же — вспыхнул самогон на полу…

Морозный воздух ударил Марине в лицо.

Последнее, что она увидела в свете разгорающегося пожара, — как валится с поленьев разобранная иномарка…

Полоумный Эдик пытался подцепить ее рогами, но, к счастью, он был привязан. Хрястнуть бы тебя чем-нибудь, подумала беглянка. Нет, я не бью животных… Калитка, где здесь у них калитка?!

Выход на дорогу она нашла не иначе, как чудом. Сразу побежала в нужную сторону и ни разу — ни разу! — не упала и даже не споткнулась. Впрочем, побежала — громко сказано… Поспешила в меру своих возможностей, подстегиваемая тем, что творилось сзади.

А сзади были хрипы, крики и стоны. Чьи то силуэты выползали наружу, бессвязно матерясь. Плясали языки пламени. От сарая отваливались бревна, стены с треском шатались. С грохотом упала часть крыши… Марина в это время была уже далеко. Не осталось в ней ни страха, ни запредельной усталости, ни любви, ни ненависти. Одна мысль ее держала — не потерять бы сознание.

Дойти бы…

Куда?

Похоже, это Пальмовая улица. Значит — по ней. Целых двести метров — это, как до Луны. Хотя, Луна — вот же она, совсем рядом, только руку протяни… Огромный серебряный диск весело качался — вместе с Мариной… Э, нет, погрозила она Луне, не обманешь! Это меня кидает с одной сторону дороги на другую, а ты — на своем месте. Наши пути разошлись — отныне и навсегда.

Холод стоял совсем не осенний. А дорога была длинна… ох, длинна… После десятка виртуозно выполненных зигзагов, Марина схватилась за подвернувшуюся березку. Ее изнурительно и долго рвало. Казалось бы, должно стать легче… Однако тяжелым прессом наваливался сон, и почти не осталось стимулов ему сопротивляться. Психотропы плюс алкоголь. Адское сочетание. Багрово-красная постель, Александр с кожистыми крыльями, психиатр с окровавленным серпом… Марина застонала и оттолкнулась от дерева.

Каблук сломан… Земля ускользает из-под ног… Голова огромная, как аэростат, а воздух в нее все накачивают и накачивают… Небо скомкалось и сплющило остатки разума… Ужасно хочется в туалет… Далеко ли ты уйдешь, героиня?

С туалетом — все просто: вот он, прямо на дороге. От кого прятаться? Марина спустила брюки и присела. Облегчение было настолько ярким, настолько счастливым, что смысл жизни, казалось, был достигнут. Нестерпимо захотелось отползти от появившейся лужи и прилечь… впрочем, можно и не отползать…

Нет, рано, рано! Марина взяла рукой себя за шиворот и встала.

Двести метров до перекрестка. Нет, уже гораздо меньше… сколько? Не проскочить бы… Третий поворот. Второй дом от края… Вон тот? Или вот этот?

Опять Марину рвало. Сон смешивался с реальностью. Кто-то где-то выл… или что-то выло… где-то летал вертолет — гул доносился издалека и одновременно отовсюду… кто-то кого-то резал, и кровь лилась в стакан… и вдруг послышались гитарные переборы — настолько чистые и настолько нелепые в этой круговерти бреда, что Марина остановилась, вцепившись в очередную березку.

Здесь было несколько березок. Она посмотрела наверх. Темные стволы уходили в бесконечность и там сходились в одну точку.

Звуки гитары не иссякали. Кто-то играл знаменитую Канцону да Милано — с душой играл, пусть и не без огрехов… а ведь Франческо да Милано — один любимых композиторов ее Четвертого… покойного Трезорова, застреленного в серпуховской гостинице… Или это лютня была, а звуки шли непосредственно из Рая… может, сам Трезоров играл — специально для нее?

Марина заплакала, прижавшись к березке щекой. От радости — не от горя…

Блаженство охватило ее. Деревья закрутились в хороводе — точно, как в знаменитой сцене из фильма «Летят журавли» Она сползла вниз по стволу. Она перевернулась и заглянула в небо — как в бездну. Бездна внимательно посмотрела на нее и шепнула: «Прыгай…».

…К обессилевшей, теряющей сознание женщине, давно присматривалась, а теперь уже подбиралась стая бродячих собак. Они не лаяли, не бегали, не суетились. Они окружали березу, набираясь все большей уверенности.

— Пёсики, не трогайте меня, — попросила Марина. — Я репортер. Я такая же, как вы. Я бродячая сука, которую все пинают и кормят объедками…

Где-то хлопнула дверь.

Марина закрыла глаза и прыгнула в бездну…

Четверг, ночь. МЕЛОДИЯ ЭТОЙ НОЧИ.

Он проснулся, как от звука будильника — неожиданно и сразу. Некоторое время он лежал, размышляя, что же его разбудило. Наверное, просто таблетки закончили действовать. Организм привык к регулярным вторжениям, организм покорился… и кроме того, снаружи что-то происходило.

«Будильник», — с наслаждением повторил человек слово, пришедшее из прошлой жизни. Один из многих предметов повседневности, о значимости которых нормальные люди никогда не задумываются, хотя именно эти предметы изо дня в день подтверждают их нормальность.

Была еще ночь. Человек посидел некоторое время в темноте, прислушиваясь к себе. Настоящего зуда пока не было, но проклятый комочек уже перекатывался между солнечным сплетением и горлом, постепенно превращаясь в ком… который затем пустит щупальца по всему телу, а затем — прыгнет в мозг…

На улице и впрямь что-то было не в порядке. Человеку не нужно было выходить из дому, чтобы почувствовать это. Во-первых, в паре сотен метров на юго-юго-запад горела какая-то постройка. Запах дыма проникал сквозь щели в окнах. Надеюсь, пожар потушат, безразлично подумал человек, или хотя бы огонь никуда не перекинется. Пожар в садоводствах — это жуткая стихия. И во-вторых, кто-то брел по улице, — кто-то, кому плохо… К счастью, его это не касалось.

Он знал, с чего нужно начать эту ночь. Скорее — пока его опять не торкнуло и не тюкнуло… Встал. Не зажигая свет, снял со шкафа гитару. Нежно провел рукой по ее изгибам, лаская деревянный корпус. Уверенным движением положил инструмент себе на колено. Тронул струны, пробуя звук. Гитара, естественно, была расстроена… Он подкрутил колки, настраиваясь. Он обладал музыкальным слухом, близким к абсолютному; во всяком случае, не спутал бы чистое «ми» с «ми бемоль». И если бы не любил он так литературу — стал бы учить детей музыке, это точно.

Начал играть…

Пальцы промахивались, с трудом вспоминая, как это делается. Струны сидели высоко, мозоли на подушках пальцев сошли, да и моторика нарушена… Он закрыл глаза, отгораживаясь от тьмы вокруг, впитывая в себя божественную мелодию… И вдруг понял! Понял!

Я родился, сказал он себе. Еще вчера я был мертв… меня не было… вернее, еще не было… а теперь — вот он я.

Я жив.

Франческо Кано́ва да Милано сказал ему об этом…

То, что творилось неподалеку от его убежища, все-таки мешало человеку сосредоточиться. Твари собирались в стаю, чтобы на кого-то напасть… адские твари — на слабого, несчастного… на выпавшего из колыбели ангела… как же явственно он это чувствовал!

Он отложил гитару, взял на всякий случай кухонный нож и поспешил на улицу. Теперь выйти из дому было можно. Ночь дала ему такое право.

…Предательский сбой случился неожиданно.

Палец соскочил. Фальшивая нота. Ослепительная вспышка ярости, секундный провал в памяти…

И вдруг — сразу две струны лопнули. Сами по себе? Нет, конечно. Я их оборвал, сообразил человек, испытав жгучий стыд. Меня нельзя допускать ни до вещей, ни до людей… Хотя, почему?! Это всего лишь гитара!

Я жив, сказал себе человек, значит, я имею право на гнев.

Он забросил гитару на шкаф, даже не подумав вернуть ее в чехол…

Горела керосиновая лампа. Было по-домашнему уютно: бревенчатые стены, проложенные мхом и пенькой, хорошо сохраняли тепло.

Он зачем-то взял нож, который схватил, выбегая на улицу. Вчера, шинкуя овощи, он не обратил внимания, насколько хорошо сделана эта штука; не до того ему было. А теперь увидел — изделие штучной работы, пригодное не только для кухни. Настоящая сталь, качественно заточенная… деревянная рукоятка с упором, лежащая в руке, как младенец во чреве матери… лепесток лезвия — причудливой формы… Красота, подумал человек, все-таки не в содержании, а в форме. Другой вопрос — меняется ли форма, когда лезвие окрашивается кровью? Об этом можно было бы подискуссировать на заседании Клуба…

Не выпуская нож из руки, человек подошел к старенькой кровати, на которой спала спасенная им женщина. Присел на корточки. Дотащить бедолагу до дома оказалось непросто: силы в нем были уже не те, что раньше, увы.

— Вы ведь красивая, — тихо сказал он. — Цветок в пыли… Такое достойное лицо… Почему вы здесь?.. Да и я ведь — здесь…

Она спала очень неспокойно: вздрагивала, иногда стонала или что-то бессвязно бормотала. Мужчина стащил с нее сапоги. Женщина, всхлипнув, повернулась на бок и свернулась калачиком.

Обувь оказалась надета на голые ноги. Заледеневшие пальчики подергивались…

— В какую беду вы попали? — спросил человек, словно всерьез ждал ответ.

Он сбегал в прихожую, принес два ватника и укутал ими свою гостью.

Затем осмотрел сапоги. У одного каблук почти оторвался, каким-то чудом болтался сзади на куске кожи. Очевидно, при движении волочился следом. Как женщина умудрялась передвигаться на такой обуви?

Ничего, поправим…

Зуд накатывал на мозг, как лавина. Надо срочно чем-то заняться, напомнил себе человек. Что сначала — еда или сапог?

Еды немного осталась со вчерашнего, только разогрей. Он разжег примус, поставил сковороду с картошкой… сильно мешал нож в руке, однако никак не удавалось с ним расстаться… и тут же, забыв про сковородку, человек переключился на новое дело — забегал по дому в поисках инструментов. Всего-то нужно было — молоток и небольшого размера гвозди…

Набор орудий труда, необходимых для починки сапога, обнаружился под шкафом — достаточно было выдвинуть плоскую и широкую деревянную коробку. Коробка закрывалась крышкой. Изнутри на крышке висела пила, удерживаемая деревянными скобками.

Человек, отложив нож, взял пилу в руки и долго-долго смотрел на нее.

Потом он оглянулся и посмотрел на спящую женщину…

Четверг, раннее утро. РУЖЬЕ ВЫСТРЕЛИЛО.

Приказ был — не спать; они и не спали. Смена должна была прибыть к половине седьмого — с учетом того, что господин Конов обычно уезжал на работу не ранее полвосьмого. Так что к утру, когда рассветное солнце едва окрасило верхушки тополей красным, личный состав «эргастулы» отупел, осовел и растерял боевой задор. Да и замерзли «топальщики» без движения — ночью подморозило. Изморозь лежала на траве, на листьях кустов, на капотах машин…

Короче говоря, хоть вина этих людей в произошедшем не вызывает сомнений, посочувствовать им все же можно.

— Объект! — вдруг всхрапнула рация у всех разом. — «Кепка» вышла!

Господин Конов уже залезал в свое «Вольво». Первым его заметил «эргастул-пятый», который как раз в это время выполз на улицу отлить.

Команда очнулась от дремы.

— В такую рань!

— Еще только шесть, бляха-муха…

— Рань — срань… Хорошая рифма.

— Зачем ему тубус? Истории болезни носить?

— Или бутерброды…

«Вольво» завелась. Три машины, обеспечивающие слежку, — тоже. Некоторое время все стояли, прогревались. Пауза затягивалась…

— Коль встаешь в такую рань, то не кепка ты, а срань, — продекламировал кто-то.

— Ну, ты, Пушкин! Сходи посмотри, что он там делает.

— А чего я? Пусть «пятый» посмотрит.

— По-моему, он тубус раскрыл, — сообщил «пятый» удивленно. — Не пойму… что-то делает… не видно, стекла запотели…

Прошла еще минута.

— Отъезжает! Витек, пропусти. Толян, готовься. Мы тоже пока стоим…

Объект повел себя странно. Медленно проехал метров двадцать и остановился — едва миновав машину Витька. Правая дверца «Вольво» распахнулась, оттуда высунулось туловище водителя — по грудь… и вдруг — что-то оглушительно бахнуло. Раз, второй! Два огненных снопа один за другим вырвались словно бы из рук Конова, заставив «Жигули» дважды вздрогнуть.

Жуткая тишина висела не более секунды. Затем рация взорвалась воплем:

— У него ствол!

«Вольво» прыгнула вперед, дав с места чуть ли не полста километров.

— Два колеса нам порвал, мудак! В упор! — психовал сзади взбешенный Витек.

— Стрелять по колесам! — орал «эргастул-первый». — Только! По колесам!..

…Один соперник был вне игры.

Федор Сергеевич вылетел на перекресток и затормозил. Покрышки предательски скользили — асфальт, как и все вокруг, был покрыт застывшей, прихваченной морозцем росой. Антиблокировочная система сработала: машину не понесло, не развернуло. Не теряя темпа, герой выскочил — с ружьем в руке, — отточенными движениями переломил стволы, достал патроны…

Вторая «Жигули-десятка», развернувшись, тоже выезжала на перекресток, — по дуге, заходя объекту в тыл. Стекло в правом переднем окне опускалось, давая пассажиру возможность стрелять.

Федор Сергеевич привычно вскинул ружье по цели, стремительным броском обогнал ее, установив упреждение… не поскользнуться бы при отдаче, мелькнуло на периферии сознания… и, не останавливая ружье, дважды нажал на спуск.

Он целился, разумеется, в переднее колесо.

Он был хороший, опытный охотник. Однако после произведенного им «ремонта» фактически возникло новое оружие, которое требовалось еще тщательно пристрелять. Как оно поведет себя в деле, было неизвестно. Выходя из дому, Федор Сергеевич больше всего боялся, что заряды отправятся куда угодно, кроме точек прицеливания… Пули ушли выше, пробив капот вражеского автомобиля. Первая попала в блок цилиндров, не причинив заметного вреда, зато вторая разнесла трамблер, — и двигатель тут же заглох.

Второй преследователь был выведен из строя.

…Пока фургон — «матка» трогался с места, пока разворачивался, «Вольво» уже покинула перекресток. Федор Сергеевич не стал удирать по проспектам и улицам: план был другой. Он въехал на тротуар, с разгона взобравшись на высокий поребрик (и повредив при этом бампер). Проехал по газонам метров тридцать, затем съехал на асфальтовую дорожку, ведущую вглубь микрорайона (погнул выхлопную трубу). И погнал, погнал по гигантскому лабиринту — между просыпающихся домов, пугая редких пешеходов.

Фургон попытался организовать преследование… но ведь ИХ водитель не знал здешних мест так же хорошо, как преследуемый, да и фора была солидна. Погоня почти сразу потеряла след, потому как безнадежное это было дело…

Минут двадцать Федор Сергеевич петлял по новостройкам, изредка выезжая на нормальные улицы, но, в основном, двигаясь по внутренним пространствам спального района. Наконец остановился у невзрачного двухэтажного здания, потерявшегося между «корабликами» и «точечниками».

Автомастерская при учебном комбинате.

Именно сюда стремился главный врач «кащенки», один из влиятельнейших людей городской медицины. Крупный администратор, который вдруг захотел почувствовать себя героем…

Четверг, раннее утро. КРУГИ БРЕДА.

Алкогольный сон глубок, но короток — перекошенный, обезвоженный организм требует, чтобы его поправили. Проходит всего несколько часов, и сон становится непрочен, как хрусталь. Достаточно пустяка, чтобы все разбилось.

И это здорово, потому что ничего приятного спьяну во сне не увидишь.

Марина проснулась, когда два огромных санитара в Кащенко затащили ее под циркулярную пилу с верхней подачей. Начмед, хищно улыбаясь, вдавила кнопку подачи энергии. Раскрутившийся стальной диск опускался в районе ступней…

— Возьмите лучше другую! — закричала она. — Ту, где мозоль!

Вскочила.

Она сидела на кровати. В панике разворошила ватники и оглушенно посмотрела на свои ноги. Все было на месте. И никакой мозоли. Мозоль — это из другого сна.

— Когда сознание нам не подвластно, оно так легко попадает во власть дьявола, что поневоле засомневаешься, а есть ли в космосе кто-нибудь кроме него, — спокойно произнес чей-то голос.

Изображение двоилось и троилось. Некто стоял возле стола, вполоборота к Марине… Мужчина. Он что-то разделывал на доске… ну да, кочан капусты. Нож так и мелькал. В соседнем помещении угадывался примус — там, очевидно, была кухня. Примус уютно гудел, над ним цвел красный цветочек пламени.

Марина упала обратно.

— Попить можно? — простонала она.

Словно из воздуха сгустилась рука и дала ей ковшик с водой. Вода была восхитительно холодна.

— А где мои… — она не договорила.

— Сапоги? Возле кровати. Каблук я, как мог, приделал. Все лучше, чем было.

Марина снова привстала — в муках. Спустила на пол ноги, с похмельной сосредоточенностью выискивая свою обувь.

— Я вам носочки приготовил, — произнес мужчина. — Не новые, но стираные. В сапожки ваши всунул, чтоб не забыть… Память, признаюсь, в последнее время подводит. Надевайте, не стесняйтесь. А то на босу ногу, знаете ли… кожа мертвого животного, обнимающая живую человеческую… такие проявления гармонии смущают разум.

Какой внимательный, умилилась она, пропустив мимо ушей последний пассаж. Какой заботливый…

— Как же мне плохо… — выдала Марина от сердца. — Это вы играли?.. Там, ночью…

— Играл? Да, играл… Надо было жить, а я играл… Это правда. А жизнь — не игра, чтобы там ни говорил мистер Шекспир.

Мужчина отодвинул доску с капустой и взял с полочки над столом пачку чая. Насыпал заварку в щербатую чашку. Налил из жестяного чайника кипятку.

— Я слышала гитару, — вздохнула Марина. — Глюки, наверное, были. Канцона… пьеса такая… композитора Франческо да Милано…

Мужчина засмеялся.

— Ах, вот вы о чем. Это, скорее, гитара играла со мной, чем я с ней. А синьора Франческо я обожаю. Не только Канцону, но и все его Фантазии… как и вообще средневековую лютневую музыку — Винченцо Галилея, Бакфарка, Рейса…

Марина надела чужие носки и теперь пыталась попасть в сапоги ногами. Промах следовал за промахом. Опять возле ее лица возникла рука — на сей раз с дымящейся чашкой.

— Очень крепкий и без сахара, — предупредил хозяин. — Так вернее. Лучше бы, конечно, кефир, понимаю. Но за неимением гербовой…

Она взяла чай и подняла глаза. Сквозь муть и головную боль различалось лицо. Неухоженная борода. Огромные голубые глаза… улыбка… морщинистый лоб…

Лицо было ей определенно знакомо… вроде бы. Сейчас она ни в чем не была уверена. Встретить знакомого — ЗДЕСЬ? Немыслимо. Злые шутки ложной памяти. Голова разламывалась… Казалось бы, устойчивый словесный оборот, не имеющий отношения к реальности — «голова разламывалась». Не более чем красивость, художественное преувеличение. Однако бывают ситуации, когда это становится сущей правдой. Голова трещала, сдавливаемая в тисках невидимого палача. По голове били камнем… булыжником… Павел понимающе смотрел, но ничем не мог помочь…

— Который час? — спросила она.

— Доброе утро, — сказал он.

За окном едва светало.

— Да уж… доброе… А собаки?

Мужчина ответил не сразу.

— Собаки?

Он словно на стену наткнулся.

— Псы-рыцари… — сказал он неуверенно. — Псы войны… Друзья человека… И война — друг человека… По закону транзитивности… Лекарство против морщин, как подметил один юноша… — голос его неуловимо изменился.

Он взялся дрожащей рукой за лоб — и тут встретился глазами с Мариной. И словно выключатель в нем щелкнул. Бред отпустил его.

— Да, с собачками у вас могли быть неприятности. Хотя, эти стаи не так опасны, как о них говорят. В первом поколении они еще побаиваются людей. Помнят, как жили с хозяевами… Вот спарятся с волками, нарожают щенков, тогда — держитесь люди. Волкособаки — это действительно твари, и совсем не Божьи.

— Какие ужасы вы рассказываете…

Была бы Марина не с такого бодуна, давно бы уже поняла, с кем имеет дело. Но она уткнулась в чашку и пила свой чай. Допив, собрала ватники, положила их поверх подушки и откинулась спиной на импровизированное кресло. Куда подевалась пустая чашка, она не заметила. Она закрыла глаза, чему-то улыбаясь… Мужчина ходил по комнате: шаги то приближались, то отдалялись. Наверное, думает: «Приехала девочка», — вот чему она улыбалась. Никакого неудобства на этот счет она не испытывала. Вчерашний кошмар отпустил ее. Как хорошо было просто жить — пусть и с головой в тисках, пусть и с глюками в глазах…

Похоже, она заснула снова.

Когда включилась — за окном еще больше посветлело. И на душе посветлело, что было куда ценнее. Похмелье перешло в рациональную фазу. Головная боль постепенно ослабляла хватку. И глаза наконец-то видели все, что следовало (она осторожно приоткрыла их, поглядев, что вокруг происходит). Мужчина опять кромсал несчастную капусту: лопатки под его свитером ходили вверх-вниз, как маленькие крылышки. Работал он за столом, покрытым облезлой клеёнкой. Вообще же обстановка в доме была самая что ни на есть совдеповская, серенькая: выцветшие занавески, старые фланелевые тряпки, разбросанные повсюду, эмалированная посуда с отбитой эмалью. Выцветшие полиэтиленовые тазики. Засаленные обои. Мебель, притащенная сюда из города только для того, чтоб не выбрасывать. Единственное, что выбивалось из композиции — две репродукции на стене. «Боярыня Морозова» художника Сурикова плюс «Иван Грозный убивает своего сына»[21] художника Репина.

Мужчина тихонько напевал:

— Столько в жизни земной нам отмерено дней? Сколько дел совершить удосужимся в ней[22]…

Не напевал он, а скорее причитал. Вдобавок, сбился. Что-то грызло его, что-то в нем болело.

— …Лишь как себя могу любить другого… Нет, не так. Что же дальше-то было? Все из головы повымело…

— Не мучайтесь, — подала голос Марина. — Вы все путаете… «Но и праздность, и лень посчитать можно делом, если целью избрать своей Царство Теней…»

— А? — спросил он. — Да, действительно. Спасибо…

Он обернулся.

Марина обмерла.

Наконец произошел щелчок в ее сознании: она узнала своего спасителя. На фотографиях он был гладко выбрит и не настолько худ, но… это он. Никаких сомнений.

И наконец Марина обратила внимание на те пугающие странности, которые с похмелья прошли мимо ее сознания. Во-первых, человек не расставался с ножом — ни на секунду. Даже когда чай ей подавал — она отчетливо это вспомнила, — нож был в свободной руке. Во-вторых, он все время чего резал, беспрерывно кромсал овощи, причем, очень похоже — просто так, не для готовки. По всей комнате (может, и по всему дому?) были аккуратно разложены кучки нашинкованных кабачков, огурцов, каких-то корнеплодов — на дощечках, в мисках, в тех самых полиэтиленовых тазиках.

Кошмар перепрыгнул на новый уровень.

Господи, взмолилась Марина, пусть все это будет сон…

А зачем ты сюда шла? — напомнила она себе. Кого ты искала, к кому ты пробиралась ночью, — вместо того, чтобы выбросить из башки все, сказанное Павлом перед смертью? Ты, опытный репортер, зомбировала саму себя, ты бессознательно переключилась в режим дурочки, лишь бы только не передумать… Но неужели Павел ЗНАЛ, где искать маньяка?

Стоп. Павел узнал не сразу, иначе зачем было разыгрывать такой долгий спектакль, да еще таскать с собой журналистку? Сначала он честно шел по следу. Потом поехал в эти долбанные садоводства… а потом устроил милый розыгрыш с мобильниками. Он с кем-то пообщался… вот тогда и возник призрак Банановой улицы.

Кто навел Павла на этот дом?

Марина вдруг пискнула:

— ОЙ!!!

Схватилась за рот, проскакала в носках по полу до ближайшего тазика с кабачками — и роскошно блеванула.

— Ваш чай… — простонала она. — Простите…

Мужчина замолчал и с улыбкой подал ей ковшик. Простая вода — самое то…

Марина вернулась на кровать и надела сапоги. Никаких проблем с этим не возникло: руки-ноги теперь слушались, как надо. Разве что чуть дрожали да еще быстро холодели — от нервов. Приступ рвоты очистил не только ее желудок, но и — в большей степени — голову. Это был качественно новый уровень осознания ситуации. Она сидит в одной комнате с опаснейшим и совершенно непредсказуемым психом, и нет рядом ни дюжих санитаров, ни тюремных контролеров… Материализовавшийся ужас.

Не медля ни секунды — искать лазейку, бежать?

Или сначала взять интервью?

Возясь с сапогами, она поглядывала на своего героя. Тот, повернувшись спиной, возился в кухне — что-то готовил на своей керосинке. Он выводил — сильно, уверенно — дирижируя себе ножом:

В бессилии старческом дожил вот до чего: Воспоминания реже лгут, чем ранят… Нам молодость дана лишь для того, Чтоб немощную старость испоганить

— Вы порядок строф путаете, — бросила Марина, решив быть естественной и беззаботной.

Он вдруг вернулся в комнату, заметно обрадованный:

— Да, правда? Извините меня… Я был уверен, что стихи умерли… а значит, я имею право на вольное с ними обращение…

Движения его были порывисты и, такое впечатление, плохо контролируемы. И вообще, слишком много он совершал движений — с явным избытком.

— Так и есть, — сказала Марина. — Эти конкретные стихи умерли, и вы имеете на них полное право.

— Но вы же их знаете, помните. И сколько ни будете стараться — ничего из себя не выгоните. Значит, они все-таки живы… Не знаю, не уверен, что я имею хоть какое-то право… Там есть еще замечательные строки: «…Лишь как себя могу любить другого, лишь как его — себя любить могу.…» Это про меня.

Про меня тоже, подумала Марина отстраненно. Она поинтересовалась:

— Вам нравится авторская песня?

— Не то чтобы нравится… Просто когда один из авторов положил свой «Город золотой» на музыку Франческо Кано́ва, я заинтересовался бардами. Но это неважно. Спасибо вам… Если стихи живы — значит, мы не в Аду…

Помолчали.

— А так, без стихов — это не понятно? — осторожно спросила Марина.

Рискуешь, дура! С маниакальным убийцей, страдающим религиозным бредом, вести дискуссии про Ад — плохой симптом…

— Ад не знает стихов. Не та эстетика. Истязания — это проза, в них нет красоты.

— Наоборот, там только стихами и говорят… По-итальянски. Читали Данте?

— Только в переводе… Я тоже думал до какого-то момента, что Ад — это вымысел, продукт писательского воображения. И вдруг оказалось, что он на Земле… И мы терзаем друг друга с таким упоением… Это и есть расплата за грехи. Которую люди не осознают…

Повисла пауза.

— Не, не сходится, — сказала Марина. — В Аду платят не люди, а их души. А души никого терзать не могут. Терзают черти.

Беспрерывное движение в комнате вдруг остановилось. Маньяк застыл в нелепой позе. Задумался. Сел на табурет напротив кровати, напряженно глядя в пол.

— Так что мы не в Аду, — подытожила Марина. — Мы просто в жопе… Но это, по-моему, гораздо лучше.

— Внутри нас соседствуют и души, и черти, — медленно заговорил он. — Очень благополучно соседствуют. Я однажды понял, как сам терзал других людей… но я ли это был, вот вопрос…

— И что же помогло понять?

— Меня переводили из Круга в Круг… Мне показывали мою жизнь… И оказалось, что платят за все. Я думал, что любил людей… и детишек моих… но это не помешало мне мучить их. В конечном счете — закончилось смертью. Их — и моей…

Марина слушала, затаив дыхание. Смотрела на одежду мужчины (джинсы, свитер, кеды) и думала: с кого он их снял? Жив ли этот бедолага?

Он словно почувствовал ее состояние.

— Нет, я никого не резал и на дыбу не вздергивал, — он криво усмехнулся. — И несчастных по темницам не расстреливал. Все, что я говорю — фигуры речи, не более. Зря вы меня так боитесь. Вы ведь меня боитесь, правда?

— Зачем вы все это нарубили? — спросила она, показав овощи в мисочках и тазиках.

Он встал и заходил по комнате.

— Это я нашел способ разряжаться. Вчера не догадался, с топором все чудил, вещи портил… А сейчас — гораздо легче. Хотя таблетки уже закончили действовать.

Человек ходил кругами, все убыстряясь; одинокая табуретка была его центром… Что за таблетки, подумала Марина. Опять бред?

— Вот эти таблетки, — вытащил он несколько из кармана джинсов. (Маленькие, гладкие, розовые — в оболочке.) — Мне их дал вечный человек перед тем, как выпустить меня на волю… Ох, опять вы дернулись. Вечный — это просто фамилия.

— Я с ним знакома, — хрипло сообщила Марина. — Маленький такой, смешной…

Сумочка! — вспомнила она. Где моя сумочка? Там же… там… материалы дела. Неужели он их видел? Но тогда он просто… (нелегко ей далась эта мысль)… он просто играет со мной — как кот с мышкой…

Сумочка висела на спинке кровати. Папка с бумагами наружу не торчала, но ведь это ничего не значило… Маньяк мгновенно схватил ее взгляд:

— Не волнуйтесь, я никогда по чужим карманам не шарю, как бы ни было мне любопытно. Главный принцип педагога. Говорят, учитель — это диагноз. Может, и так… Но я и без вашей сумочки чувствую, что вы меня откуда-то знаете. Не знаю почему, но моя восприимчивость теперь заметно превосходит ту, что была до… моей смерти. Думаю, превосходит и возможности нормальных людей. Родившись заново, я стал… не знаю, кем я стал… я даже не знаю, кем я был…

Он вдруг заплакал. Затрясся, закрыл лицо руками.

Нож со стуком упал на пол.

— Ничего этого я НЕ ДЕЛАЛ!!! Заберите ВСЕ ЭТО!!! Пусть ничего во мне не останется, пусть!!!

Марина забилась в угол, следя за происходящим глазами готовой ко всему кошки. Однако, ничего страшного не случилось. Истерика быстро кончилась. Мужчина рухнул на табурет и спросил:

— Вы ведь не случайно сюда пришли? Я вас ждал.

Он закинул в рот две таблетки и проглотил их со слюной…

…Беглец показал Марине записку-план. Сортировочный узел на железной дороге был отмечен стрелочкой. Были показаны дальнейшие пункты его маршрута: где сойти, как добраться до карьера, возле которого он найдет брошенный КАМАЗ, где затем бросить этот самосвал, как найти в лабиринте садоводств Банановую улицу… Его очень просили не торопиться, не привлекать к себе внимания, а он сорвался с перепугу, все испортил. Чужую машину, наверное, загубил… Но что теперь об этом. Схоронясь в этом домике, он ждал, что за ним придет Вечный. Инструкции были таковы: если к сегодняшнему утру никто не появляется, это означает, что дела плохи — ему нужно уходить и пытаться выжить самому. Как сумеет. Называя вещи своими именами — прятаться всю жизнь…

— А это оказались вы, — закончил он. — Не ожидал я только, что вы появитесь в таком, э-э, несколько разобранном виде… не готов был, честно говоря.

— Добиралась к вам с приключениями, — сухо ответила Марина. — Выпивала не по своей воле. Мне вообще пить нельзя.

— Вы больны? — участливо спросил он.

— Я принимаю антидепрессанты. В моем положении от спиртного лучше воздерживаться.

— Так вы больны… — потрясенно сказал псих.

Это вроде бы обыденное обстоятельство оказало на него сильнейшее действие. Он посветлел, чуть ли не засиял. Напряженность, начавшая было возникать после того, как он понял, что Марина его боится, исчезла без следа. Было видно — по всему, по взгляду, по тону, — гостья стала ему своей.

Страх и правду притупился. Марину вело. На кураже, на обостренном опасностью чутье, она изображала из себя совсем не ту, кто есть на самом деле. Она сознательно завоевывала его доверие. И зависимость от психотропных средств впервые в жизни оказалась ее достоинством в глазах другого человека… описаться от смеха!

Она, кстати, не так уж и обманывала своего героя (похоже, обмануть его было непросто). Она начинала испытывать к этому загнанному зверю вполне отчетливую симпатию. Словно не волочились за его спиной обезглавленные трупы, словно не исходила беззвучным криком обесчещенная и зарезанная им школьница…

Нож все валялся на полу. Очевидно, стал педагогу не нужен. И вообще, поведение его быстро менялось, сглаживалось — уродливый зигзаг превращался в благополучную волнистую линию, а то и вовсе — в прямую.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Марина.

— А кто я — вы знаете. Вот и познакомились… Слушайте, Марина, я повторяю — не совершал я того, что вы про меня думаете.

— Зачем же вы себя на следствии оговорили?

— Это скверная история… Наверное, я принял неизбежность зла. И неизбежность его жертв. Вот я и есть — неизбежная жертва…

— Опять вы мне про Ад на Земле. А я не далее как позавчера слышала, что на Земле есть также и Рай. Кусочками, но все-таки. Очень было убедительно, учитывая, что за эти слова мужику башку прострелили.

Человек вдруг схватился руками за голову.

— Не надо… умоляю… За Рай не убивают! Во имя Рая — нельзя убивать! Рай не может быть кусочками, хоть мне и пытались впихнуть в мозг противоположное…

Он стоял почти минуту, раскачиваясь.

Потом сел, где стоял — прямо на пол.

— Тело мое просило любви и стало моей тюрьмой… — прошептал он. — Простите. Мне показалось, что я — опять внутри консервной банки… Простите.

— Вас держали в консервной банке? — не поняла Марина. — Подождите… Это что, название изолятора?

— Нет. Один из моих адских Кругов… Раскаленная жесть, куда ни протяни руки… ох-х-х!!! Какой-то симптом, наверное. Элемент бреда… или символ… я, наверное, теперь смотреть не смогу на пивные банки. Тем более, на консервы… Кто-то подложил мне под матрас консервный нож — и я сбежал…

Он поднял с пола брошенное оружие. Поймал лезвием солнце и пустил зайчик в Марину. Она пугливо молчала. Он несмело улыбнулся ей.

— Жесть — это символ несвободы и одновременно непрочности. Когда живешь внутри нее, не знаешь, что достаточно одного движения, чтобы увидеть небо… — он сделал яростный выпад ножом. — Примерно так. А еще жесть — это дешевизна. Блестит, как настоящий металл, а на самом деле — только материал для хранения продуктов быстрого употребления…

Марина молчала.

— Хотя, люди — и есть продукты быстрого употребления. Военная тушенка. Это я вам как учитель с многолетним стажем говорю. Военную тушенку никогда не хранят в стекле, только в жести… Ненавижу… Простите, опять я вас напугал.

— Ничего, переживу.

— Что вы обо всем этом думаете?

— У меня почему-то слово «жесть» ассоциируется с «жестокостью». Особенно, после вчерашнего… Глупо, наверное.

— Надо же, — он покачал головой. — Я, дипломированный знаток словесности, не обратил внимания на такое очевидное созвучие… Тихо! — вдруг замер он. — Слышите?

Марина ничего особенного не слышала.

— Летит, — сказал он. — Слышите?

— Нет.

— Потрясающе! Диалектика на марше. Я тут плачу в вашу жилетку, жалуюсь на бред… А ведь, скорее всего, именно их «лечение» сделало органы моих чувств такими чувствительными. Наверное, сто́ило все это выдержать… Теперь слышите?

Теперь — да. Где-то далеко, на пределе, стрекотал вертолет, но гул быстро приближался.

Марина встала.

Маньяк тоже встал.

— Побудьте со мной еще. Зачем вам куда-то идти?

— Мне просто хочется опробовать сапоги. Спасенные вашими стараниями…

— Да нет, вы хотите идти… даже бежать… И я не вправе вас задерживать. Просто я не понимаю… разве мы не вместе должны были покинуть этот дом?

— Конечно, вместе, — сказала Марина.

Взгляд ее скользил по помещению… зафиксировал в прихожей грабли, тяпку… топор! Если кинуться — успеет ли схватить? А если успеет — хватит ли духу применить?.. Гитара на шкафу. Под столом — шахматы, плюшевый мишка… этим вряд ли защитишься…

Звук вертолета был практически над крышей. Машина летела низко.

— Не понимаю, — сказал мужчина с отчаянием. — Зачем вам это? Пожалуйста… Пусть они улетят… Извините… Я не знаю, кто вы и какие у вас намерения. Вы сказали, что знакомы с Вечным, и это правда, я же чувствую… Умоляю, не ходите туда… У меня отношения с властями слишком запутанные…

Умолять-то он умолял, но заодно — преграждал путь. С ножом в руке.

— Сестра, как будет славно, когда мы вернемся домой… — напел он. — Вы красиво улыбаетесь, сестра… Как будто держите в своих руках мою жизнь…

Вертолет улетел.

— Мне просто надо в туалет, — сказала Марина. — Это — вы чувствуете? Или вы предлагаете мне нагадить прямо здесь?

Он закрыл глаза. Она аккуратно обошла его, вышла в прихожую, приоткрыла дверь на крыльцо:

— Вроде тихо… Сейчас я вернусь. А?

— Вы действительно хотите в туалет… — согласился он. — Похоже, еле терпите. А еще вы хотите сделать что-то помимо моей воли… но для моего же блага… но вы мне не верите. Вы мне почему-то не верите, хоть и сами не в ладах с Мирозданием…

— Я схожу по нужде и вернусь в дом. Потом я хочу уговорить вас остаться в доме, а сама пойду искать машину. Если вас ищут, на машине есть хоть какой-то шанс их опередить. К Сиверской и к шоссе нам нельзя, нужно добраться до конца садоводств и дальше идти лесом. Будем уходить на юго-запад, к «железке», а потом — за «железку», к Орлино. На машине — до леса. Лес оцепить невозможно… как и все садоводства, кстати. Ну, что?

— Вы говорите правду… насчет того, что вернетесь к дому.

— Я боюсь, что вы не захотите отпустить меня одну.

— И это правда.

— А вам выходить нельзя. Вы даже приметнее, чем я… Слушайте, ну что я вас уламываю? Не хотите — разойдемся. Только выпустите меня.

Мужчина молча отошел, прилег на постель, на которой все это время лежала гостья, и отвернулся к стене. Марина тоже подошла к кровати, постояла несколько секунд… и вдруг, повинуясь внезапному импульсу, наклонилась над лежащим и поцеловала его в висок.

А потом осторожно сняла сумочку со спинки. Собственно, за сумочкой она и вернулась.

…На траве, на поленнице, на стенах дома лежала изморозь. Воздух стоял неподвижно, ветра не было. Солнце едва подкрасило скат крыши. Хорошо было на улице…

Она честно дошла до будки, очень внимательно поглядывая по сторонам. Приметила доску, приметила ставни на окнах. В доме насчитывалось всего два окна: на одном ставни были закрыты снаружи — на висячий замок. В эту комнату она не входила и даже не заглядывала — наверное, кладовка какая-нибудь. В том помещении, где они с маньяком так мило побеседовали, естественно, ставни были открыты — вот ими и следовало заняться…

Справив большие и малые надобности, Марина обнаружила, что план ее значительно упростился. Туалет был совмещен с сараем; собственно, туалет был частью сарая. И вот на двери, на ушках, висел проржавевший замок, которым, вероятно, сарай с туалетом когда-то запирались. Марина взяла этот ценный трофей и пошла обратно к дому — как обещала.

Она нутром чуяла, что лежащий на кровати монстр наблюдает за ее действиями. Очень странное ощущение.

Она намеревалась убежать. Как ее новый друг отнесся бы к такому вполне законному желанию — неизвестно. Так что Марина решила подстраховаться, заперев психа в доме. Ясно, что это остановит его ненадолго, он обязательно выберется, но потенциальная жертва к тому времени выскользнет из поля его аномальной чувствительности.

А дальше…

Человек сказал правду: Марина собиралась помочь ему против его воли. Намек умирающего Павла был совершенно прозрачен: он искал маньяка вовсе не для того, чтобы вернуть правоохранительным органам или в Кащенку (в жестяную банку и в прочие Круги тамошнего Ада). Павел собирался отдать беглеца некоему Нигилисту — и тем самым спасти его. Он ведь так и сказал: «Хотел спасти…».

А что такое Нигилист?

Кто из репортеров, съевших зубы на криминале, не слышал об этом человеке! Бывший главарь крупнейшей на Северо-западе ОПГ[23], вовремя соскочивший в легальный бизнес (нефте- и лесопереработка, капитальное строительство, медиа-бизнес и много чего еще), — короче, местный олигарх. Владелец могущественного холдинга «Авторитет». Второй человек после губернатора, говорили знатоки. Первый, — шептали на ушко они же. Например, он был хозяином издательского комплекса «Иван Друкарь», где «Комсомолка» арендовала помещения и в чьей типографии размещала заказы. Фамилия олигарха была Базаров, оттого и кличка такая[24]. И не стоило над этим смеяться, по-хорошему предупреждали те же знатоки…

Павел попросил Марину отомстить… Что он имел в виду? И каким способом? Никаких сомнений — он хотел, чтобы Марина закончила то, что он не успел. Он хотел, чтобы маньяк, несмотря ни на что, попал к Базарову-Нигилисту. Некая операция «Осиное гнездо»… Судя по всему, темные дела крутились вокруг этого психа, не зря же столько пятен в его деле, столько нестыковок.

Номер прямого телефона, по которому можно добраться до Базарова, Павел успел оставить. (Семь семерок, — это не жлобство, это уже идеализм.) И теперь следовало лишь как можно быстрее раздобыть мобильник… чем Марина и собиралась заняться. Прежде всего найти Лютика — подкупить его, лечь под него, неважно! Зойка говорила про какую-то «хату на Лабрадорской»… Лютик, во-первых, скрутил бы маньяка и надежно припрятал его. Во-вторых, этот механер, похоже, умел все, если уж электричество от ЛЭП к себе протянул. Возможно, он смог бы оживить мобильник Марины, а может, подсказал бы другой способ связаться с внешним миром. Наверняка в этом пост-ядерном оазисе у кого-нибудь есть работающая трубка…

Таков был истинный план.

Возвращаясь к дому, Марина прихватила досочку, запримеченную заранее. Взойдя на крыльцо, она не торопилась войти, а вместо этого подперла дверь. Одним концом досочка уперлась в дверную ручку, другим — удачно вошла в настил крыльца. Почти сразу с той стороны двери толкнулись и растерянный голос позвал:

— Эй, зачем? Что вы сделали?

Пока человек внутри соображал, что к чему, она обежала дом, захлопнула ставни в единственном незакрытом окне. Дужку замка просунула в ушки. Закрыть замок было нечем, он свободно болтался, но этого и не требовалось. Теперь открыть ставни изнутри было проблематично.

Человек вернулся в комнату, когда все уже закончилось.

— Консервная банка! — закричал он. — Опять! Почему?

Марина бежала к калитке. Вслед ей неслось:

— Что вы хотите? Вы объясните хотя бы — за что?! И почему — вы? Сестра! Зачем вам моя жизнь? Почему вы меня губите?

Добравшись до калитки, она остановилась. Странное чувство, будто она совершает серьезную ошибку, охватило ее…

Четверг, раннее утро. МОЗГАМИ КРАСЯТ СТЕНЫ.

— Тебе чего, Серов? Часика даже не дали покемарить… работнички.

— Виноват, товарищ полковник!

— Прекрати паясничать! Нашел время… гаер. Что там у тебя? Конова нашли?

— Нет, Конова пока не нашли. Открылся любопытный фактик. У Вечного была здесь дача. Еще от родителей осталась. Его жене было на брошенный участок наплевать, она получила отступные от «Росавтократа» и утешилась, а сам Вечный любил сюда наезжать. Это санитарка из реабилитационного отделения рассказала.

— Во! …п’твоюмать! Псих из психушки — когда хочет, уходит, когда хочет, приходит… Ну прямо тебе второй после главврача.

— А фактически так и было, Петр Андреевич. Мало того, он иногда брал с собой Лидию Рогозину, медсестру из наблюдательного отделения, свою любовницу.

— Адрес! Адрес знаешь?!

— Садоводство «Котовец», улица Банановая, дом четыре.

— Ну, так… Майор!!! Лебедев на связи. Нет, уже не сплю, какой, п’твоюмать, сон… Есть информация, что наша зверушка прячется в садоводстве «Котовец», улица Банановая, дом четыре. Высылай ОМОН. Можешь часть людей из оцепления взять. И, это… не церемоньтесь там, в опасной зоне. Там нет людей. Все, отбой… Черт! Неужели возьмут?

— Ну, дык елы-палы. Зачем еще обезьянам дубинки?

— Ты не зазнавайся. Чего стоят наши мозги без хороших дубинок…

— …которым все равно, по чьей голове дубасить. Я ведь к тому, что работать мозгами бывает опаснее, чем бомжей по конурам гонять… Как там поживает Владимир Алексеевич? Сильно… э-э… напряжен?

— Владимир Алексеевич на нас надеется. Но ты прав, если мы вернем ему маньяка — как-то спокойнее будет жить.

— А то провинившимися мозгами, бывает, красят стены.

— Не паникуй, капитан! Твои усилия, если все сложится, не останутся без внимания. Чего ты хочешь? Сразу «подполкана», новое кресло, просто денег?

— Я бы хотел самолично… Павла Смыка… но его, падлу, уже кончили. Без меня.

— Хо-хо! Экий ты идейный…

— Что с его бабой?

— Журнашлюшку тоже ищем. Большая вероятность, что не выживет… хотя, это уже неважно. Ну, лады. С КАМАЗОМ разбираетесь?

— С КАМАЗОМ, Петр Андреевич, разобрались. Водилу «раскололи». Всё, как мы с вами и предполагали. Никакого совпадения, никакого поноса, который его якобы пробрал. Самосвал он оставил специально и в кустиках прокурил часа два, пока наш клиент в кабину не залез.

— Купили? Запугали?

— Конов попросил, а мужик ну никак не мог отказаться. Водила, оказывается, с детства состоит на учете в психдиспансере, а Конов делал ему медкомиссию, причем, в любой момент мог дать задний ход. Мужика бы тогда, естественно, с работы поперли.

— А за пропажу грузовика — не боялся, что уволят?

— Конов ему сказал, что все будет тип-топ. Машину найдут максимум через час, все спишут на угонщика и на его понос. Вдобавок, Конов ему взятку дал… угадайте, что? Тысячу рублей и две таблетки первитина.

— Ну, люди! За две таблетки — Родину продаем… Долго водилу «кололи»?

— Жаловаться, товарищ полковник, никто не пойдет. Гарантия…

Капитан Серов усмехнулся и, приподняв шляпу, почесал проплешинку на темени…

Четверг, раннее утро. БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ.

Марина не сделала и нескольких шагов по улице, как услышала шум автомобиля. Она чутко прислушалась. Шум приближался: ехали по Пальмовой в сторону Банановой. Она заметалась. Куда спрятаться? Кто бы там ни был, ничего хорошего появление машины не сулило — подобные уроки она усвоила прочно.

Марина рванула назад, к участку номер четыре. Туда, откуда только что сбежала. Свернула в калитку…

Не успела. С перекрестка ее заметили.

Визг тормозов, звук удара, хруст сминаемого железа. Из старого латаного «фольксвагена», воткнувшегося в фонарный столб, выскочили Берия и Валентин — и помчались по Банановой. Марина — за дом. Внутри бушевал маньяк: что-то рубил, остервенело крича про консервный нож в руках воина, — но теперь смертельная опасность исходила не от него.

Дежа вю[25]…

— Лучше стой, мрасть! Все одно — достанем! — орал Валентин.

Берия чуть приотстал — то ли по причине меньшей скоростной выносливости, то ли от бо́льшего ума. Он тоже сотрясал воздух угрозами:

— Достанем! И лицом к лицу поставим с высшим порядком!

Охотники ворвались на участок и обогнули дом с разных сторон — так, чтобы дичи некуда было деваться. Никуда она и не делась — смешно было надеяться…

Маньяк, разбив стекла в окне, вырвав рамы, прорубался сквозь ставни. «Солнце — на ладонях! — выл он. — Свет — в душах!» Последнее усилие — и он буквально выпал во двор.

Берия уже поймал Марину — прижал женщину к сараю-туалету и успокаивал ее, поглаживая нежную шею стволом пистолета. Лицо у него было совершенно зверское, а глаза — больные.

Валентин обернулся на звуки.

Маньяк охватил всю картину одним взглядом, исторг бестолковый вопль и замахнулся топором. Нож торчал у него из-за пояса… Но что-то вдруг заклинило в нем — под общими взглядами. Он застыл с топором в воздетой вверх руке, растерянно помаргивая.

— Ненавижу, — сказал он без уверенности в голосе.

Валентин оценивающе его разглядывал.

— Ну, ты, блин, прям — викинг…

Бандит легко и изящно скользнул под руку с топором, мгновенно обезоружил неожиданного противника — и врезал от души. С левой, с правой, и снова правой — снизу вверх. Апперкот — страшный удар. Валентин схватил поплывшего «викинга» за шкирку и бросил грудью на пень.

Все. Избиение закончилось. Тело не двигалось.

— Мы вам, мадемуазель, хотели вчера задать пару вопросов, — сказал Берия, смрадно дыша Марине в лицо. — А как сеча началась — ты себе уйти позволила… Теперь очищающий огонь познаешь!

Валентин, брезгливо откинув ногой топор, подошел к беседующим и презрительно бросил:

— Ну что, крольчиха, допрыгалась?

— Я ведь намекал, что от нас не уйдешь! Как от себя, — произнес Берия значительно.

— А теперь по полной будем тебя… иметь, — Валентин фыркнул. Берия вдруг заухал, как филин: очевидно, засмеялся. Оба предвкушающее переглянулись. Потом Валентин огляделся:

— Ну и халупа. Зойка вспомнила, что эта сука про какой-то дом поблизости спрашивала, но про какой? Дура спившаяся. Ничего в голове не держится…

— Валек, а не тот ли это мужик, которого Нигилист ищет? — показал Берия на лежащего учителя.

— Может, и тот. Я его рожу не разглядывал.

— Кто это? — дернул Берия Марину.

— Брат, — выдавила она.

— Врешь, — он даже обиделся. — Что ж бабы мне все время врут? Половина всего, что они говорят — вранье, а вторая половина — гнусное вранье. Они что, думают, если я в очках, то не вижу их насквозь?

Марина заставила себя заплакать. Это было несложно сделать: страх помог.

— Я, правда, брата здесь искала…

— Актриса, актриса. Куда Зойке до тебя? Напоминаю, я спросил, что там за клоун валяется?

— Брось, — вмешался Валентин. — Фото в тачке есть. Потом сличим. Давай лучше по делу.

— Хорошо, по делу, — согласился Берия. — А ну говори, кому служишь!? — рявкнул он Марине в лицо. Опять пахнуло какой-то дрянью.

— Я не понимаю…

— Мы видели в твоей сумочке удостоверение. Это ведь прикрытие, так?

— Я журналистка.

— Слушай, журналистка. Пусть даже была от Нигилиста просьба: если кто встретит тебя — помочь, вывести на Большую Землю. Но у нас же могло не получиться! Мы могли опоздать! Нашли тебя слишком поздно, когда вот этот, — он показал на маньяка, — да-да, твой якобы брат, тебя уже убил и изнасиловал. Именно в таком порядке — убил, потом изнасиловал. Я правильно говорю, Валек?

Тот безмятежно слушал, щурясь на солнышке. Когда Берия закончил, он ласково взял его за плечо и отодвинул.

— Лаврентий, ты глянь-ка лучше, что в доме у них. Может, еще кто сховался…

Тот не стал спорить, отдал инициативу товарищу. С пистолетом наперевес пошел к крыльцу — осторожно, крадучись. Пистолет у него был — ТТ китайского производства. Дешевый, как и его хозяин, искренне мнящий себя философом.

Валентин взял Марину левой рукой за шею — как гигантской клешней, — и слегка приподнял.

— Короче, мусорка хряпнули твоего… — Он вдруг ударил кулаком по стене сарая, рядом с ее лицом. Доска сломалась. Марина непроизвольно дернулась вбок. — …Как таракана камнем размазали… Стой спокойно, Маруха…

Он придвинулся к ней вплотную.

— И с тобой — продавим… Только ты расскажи вначале, что вы здесь рыли? Нас с Лавриком пропасти хотели? Откуда про трупы знаешь? Лютика ты ловко нашла, сука ментовская, признаю…

Он грубо прижал ее к себе.

— Может с тобой — поласковей стоит? А то я когда трезвый — злой. И наоборот. Ночью надо было, когда ты сама была не против. Зря удрала…

Он замолчал, решая, прямо сейчас бабу трахнуть или все-таки погодя.

В этот момент ожил маньяк. Зашевелился, приподнялся и встал, пошатываясь.

— Эй, любезный, если вы позволяете себе так обращаться с женщиной, то вы скверно воспитаны!

В руке у него были вилы, на которые он пытался опереться, как на костыль.

Валентин отшвырнул Марину (она упала) и двинулся навстречу собеседнику — подвижный, как ртуть. Тот попятился к дому. Не доходя пары метров, боец исполнил фронтальный удар ногой — в прыжке. Попал в грудь. Красиво! Маньяк полетел спиной назад и врезался в стену, не выпустив вилы из рук; а спортсмен, ни секунды не медля, снова прыгнул, желая раздавить наглецу грудную клетку, — с хрустом, со сладким звуком ломающейся диафрагмы…

Ржавые зубья пробили туловище в районе ключицы. Валентин упал, хрипя. Но тут же встал, вцепившись руками в черенок и с изумлением разглядывая садовый инвентарь, торчащий из его могучего тела. Маньяк так и не выпустил рукоятку вил, попав в некое подобие ступора. Круглыми от ужаса глазами он смотрел на своего врага. Мужчины долго стояли друг против друга, ничего не предпринимая. Наконец Валентин просипел, с натугой двигая окровавленными губами:

— Вытащи… — и уронил голову на грудь.

Потом он повалился вперед, но маньяк, упершись спиной в стену, удержал тело от падения.

И вновь ситуация застыла.

Так бывает. Иногда побеждает не сильнейший, а тот, кому судьба — еще пожить…

Из дома вдруг раздался грохот и — сразу — выстрел. Все живые вздрогнули. Послышался бодрый голос Берии:

— Здесь порядок, Валя! Это… гитара со шкафа сорвалась. Ну и у меня… сорвалось.

Марина очнулась. Уносить ноги! Спасаться! Пока есть шанс… Она бросилась к своему спасителю:

— Да что вы стоите-то?!

— Я… Я… Я же убил его…

Он по-прежнему смотрел на мертвеца, не в силах сдвинуться с места. Вид он имел настолько ошарашенный, а в голосе его звучали настолько трагические ноты, что невозможно было ему не посочувствовать.

— Милый… хороший… — Марина осторожно разжимала его пальцы. — Бежим, пока второй не вернулся…

Она наткнулась взглядом на поникшего Валентина и злорадно сказала:

— Это тебе не чужих невест трахать, каз-зел…

…Выходя из дома, Берия наткнулся на табуретку с горящим примусом. Керосиновая плитка, зажженная и забытая, опрокинулась и покатилась.

— Черт!!! — крикнул Берия в сердцах.

Увы, примус был из современных, работающих на низкооктановом бензине. «Шмель», — такое название. Докатившись до стены прихожей, он взорвался… Берия отшатнулся, закрываясь руками. Вспыхнула клеенчатая скатерть, покрывавшая кухонную тумбочку, вспыхнули ситцевые занавески, закрывавшие полки. Загорелась тумбочка. Потом загорелись обои…

Он вырвался на улицу, сбежал с крыльца. И разом увидел всю группу собравшихся.

— Беспорядок? — спросил он строго.

Потом удивленно:

— Валя!

Разгоравшийся позади него пожар вызвал некоторое торможение в его мозгах. Но это быстро прошло.

— Вот как? — зловеще сказал он и вскинул свой ТТ.

Прицелился в Маньяка, в Марину, снова в Маньяка…

— Убей их… всех… — вдруг поднял голову Валентин. Оказалось, он еще жив. — Меня… к лепиле[26]… быстро…

— А что с Нигилистом? — заколебался Берия. — От уважаемого человека передали просьбу… но будем ли мы потом сами себя уважать, если лишим себя права на возмездие?..

Марина все пыталась оторвать маньяка от вил… и вдруг ей это удалось. То обстоятельство, что покойник ожил, крайне благотворно сказалось на несостоявшемся убийце.

Они побежали вглубь участка. Валентин не упал, продолжал стоять, невольно прикрывая убегавших. В этом момент Берия и принял решение — начал стрелять. Хреново быть на линии огня, сказал бы Валентин, если б успел еще что-нибудь сказать… Первая же пуля пробила ему лоб, выйдя в затылке вместе с изрядным куском скальпа. Вторая продырявила плечо, все остальные ушли в белый свет… но хватило и первой.

Прикончил Берия своего боевого друга.

Он плохо стрелял: даже в таком нехитром деле он был дешевкой. Он подошел к трупу и снял партийную кепку.

— Прости, сокол… В бою с врагами… Ты умер просто и горько… Но жил — не пусто…

Отсалютовал выстрелом в воздух и кинулся в погоню.

Между тем, пламя перекинулось из прихожей в комнату, потом в другую комнату, прыгнуло наверх, на чердак, с гулом вырвалось из окон и из двери…

…Журналистка и серийный убийца укрылись в ельнике, — только здесь они смогли позволить себе передышку. Опушка леса манила, но выходить на нее было нельзя: над садоводствами летали то ли два, то ли уже три вертолета, захватывая своими кругами в том числе и лесополосу.

Маньяк упал на землю, не обращая внимания ни на иголки, ни на ледок. Дышал он со свистом. Ухайдакала мужика больница, что тут скажешь. Во всяком случае, идти он пока не мог, а Марина бросать его больше не собиралась.

…От Берии ушли непросто. Очередной кросс по участкам — сквозь кустарники, сквозь заросли рябины, через поленницы, через ограды из подручных материалов, — под огнем этого негодяя… Хорошо хоть он мазилой оказался. Да и спортсмен аховый. Если б не спутник, которого Марина решила спасти во что бы то ни стало, она бы сделала круг, вернулась на перекресток Пальмовой и Банановой улиц и угнала его машину. А так… Ушли, и слава Богу.

Ввести бы новую олимпийскую дисциплину — бег по садоводству! Покруче любого бега с барьерами, включая тот, что с ямой, заполненной водой (слабо — ручей вместо ямы?).

Уже оторвавшись от Берии, беглецы явственно услышали возобновление стрельбы. Похоже, кто-то атаковал самого бандита… маньяк сказал Марине, мол, чувствую много людей с оружием, мол, этого придурка в кепке ранили и схватили, но на самом деле все ищут меня… Мог он такое почувствовать? Кто ж его разберет, этого паранормального…

— Я ничего не понимаю, — подал он голос, — Что это за люди были — там, на участке?

— Убийцы, — кратко ответила Марина.

— Чего они хотели?

— По вам стреляли, а вы не поняли…

— Почему вы меня заперли?

— Это все потом.

— А теперь, значит, спасаете?

— И тогда спасала.

— И что мы теперь будем делать? Дом сгорел, я опять лишен последнего. Почему? Зачем вы меня заперли?

У Марины не было ответов. Он продолжал:

— И главное. Я… я убил человека.

Он подпер голову локтем и с тоской посмотрел на Марину.

Вдали цвело такое многообразие звуков, которого вчера в этих местах не было и не могло быть. Кто-то где-то перекрикивался; шумели моторы — мотоциклы, мопеды, автомобили… и стреляли, повсюду стреляли — чаще одиночными, но иногда очередями.

— Не думай сейчас об этом… Пошли, они еще близко. Надо уходить.

— Постойте… — резко сказал он. — Они — это ведь и вы. Вы же из милиции.

— Нет.

— Да что нет — бандиты ясно сказали…

В глазах у него сверкнуло. Он понял, наконец понял — какой дикий заговор был сплетен вокруг него! На языке медицины это называется бредовым озарением…

— Мне надо было оставаться с теми, кто на вас напал. Они хотели меня кому-то отдать… кто-то меня ищет, кроме милиции… С ними бы я — договорился. Это они — моя компания. А с вами я не договорюсь никогда…

Он вынул нож.

Марина вскочила, собираясь бежать. Он сжал её руку с неожиданной силой.

— Это была только иллюзия — все эти стихи… ваши глаза… Как я не учуял вашу породу? Вы — мои судьи и мои палачи — я же сам вас придумал… Я видел ваш страх и придумал вам оправдания… Я придумал вашу симпатию и ваше желание мне помочь…

Марина дернула руку, пытаясь вырваться.

— Сидите тихо или я убью вас, — без выражения предупредил он. — Прямо сейчас. И вы станете неизбежной жертвой.

Сумасшедшая ярость вдруг охватила ее.

— Убью, убью! — прошипела она. — Заладил! Ты можешь просто послушать или умеешь только языком молоть? Если хочешь знать, меня вчера и сегодня могли убить раз десять… не могли, а должны были! Что меня спасало — до сих пор не понимаю! И все ради тебя, ч-чудака в перьях… А ментов, к твоему сведению, драться учат! Даже баб. Позволила бы я этим уродам так со мной обращаться? Да сразу бы отобрала у Берии пушку — он только и делал, что подставлялся…

Маньяк выслушал с таким выражением лица, словно прислушивался к чему-то еще — к чему-то, чего она не слышит. Очень странное впечатление.

— «Чудака»… По-моему, вы хотели употребить другое слово, — сказал он серьезно.

— Кто из нас знаток словесности? А я — простая журналистка. Вот мое удостоверение, убедись, — свободной рукой она вытряхнула сумочку прямо на землю. — Смотри! — нашла, сунула корочку ему под нос.

Среди прочего выпала и папка с документами, развалившись при падении. Фотографии, ксерокопии — все наружу… Маньяк смотрел на это богатство, как завороженный. Протянул руку, чтобы взять, — и отдернул, как обжегся.

— Вот именно — это все про тебя! Я собиралась писать о тебе статью! — кричала Марина шепотом. — Ты — мой герой! Но ты сбежал! Я тебя искала, да, но что тут необычного? Человека, который мне помог тебя найти, убили — тоже из-за тебя… Ну так убей меня, если ничего в жизни тебе больше не доставляет удовольствия! Изгони из меня бесов, которых ты придумываешь прямо на ходу…

Он отпустил ее руку и сел.

— Простите… Эти приступы. Я теряю связь с реальностью… Зуд этот проклятый, «ломка»… вам не понять, но… столько смертей! Я этого не выдержу…

Марина решилась. Давно было пора, давно! Она вытащила из-под футболки конверт с надписью «Старшо́му».

— Это письмо, наверное, вам, — сказала она. — Я очень соболезную, но вашего брата тоже убили. Позавчера. Ночью.

Маньяк с недоумением покрутил конверт в руках.

— У меня нет брата… кажется… А кто такой «Старшо́й»?

— Я полагаю — вы. Фамилия Львовский вам ничего не говорит? По моим сведениям, это ваш брат… а фамилию вы сменили еще до того, как у него начался психоз.

— Я менял фамилию? — Маньяк ожесточенно потер лоб ладонью. — Марина, я ничего не помню… может, у меня и был брат… я же ничего, ничего не помню! — сказал он с отчаянием. — Все в голове так перемешалось…

— Вскрывайте, — приказала она. — У меня нет такого права. Это я знаю точно.

— А у меня?

— А вы ни в чем не уверены.

— А почему вы опять перешли на «вы»?

Марина молча ждала. Он дрожащими пальцами распотрошил конверт. Вытащил сложенную вчетверо бумажку. Прочитал, пожал плечами, и передал ей:

— Бред какой-то.

Она взяла, испытывая сложные чувства… Хорошо, что письмо написано шариковой ручкой, иначе бы текст после купания мог не сохраниться, мельком подумала она…

«СТАРШОЙ!

Сия эпистола открывает тебе одну неприглядную семейную тайну. Но ты, я полагаю, будешь просто очарован. Вскрылось оное обстоятельство в ТОТ ДЕНЬ. Да-да, именно в самый разгар праздника, в котором ты имел счастье НЕ участвовать. Наша с тобой мамуля перед последним полетом успела крикнуть мне, что твой настоящий отец — вовсе не этот идиот, и что меня она решилась завести только после того, как ты родился и вырос здоровым. Ну, ты понимаешь, о каком здоровье речь. Кто твой отец, я, честное рыцарское слово, не знаю, но тебе важно другое, правда? Главное, что это не наш любимый идиот. Всегда ты был везунчиком, за что я и люблю тебя, скотина.

И, пожалуйста, прости меня, что я сообщаю тебе эту новость не первой свежести так поздно. Просто очень плохо было страдать в одиночестве.

Консеквентно твой:

Храбрый Лев, он же Тупой Доцент.

P. S. Танцуй!».

— Консеквентно… — прочитала она с отвращением. — Ну, и что это означает?

— В переводе с латыни — «последовательно», — откликнулся маньяк.

— Да я не о том, блин… я — вообще… Тебе это письмо точно ни о чем не говорит?

Он посмотрел жалобно, как голодный пудель.

— Это важно, да? Я попробую вспомнить… А вы расскажете, что про меня выяснили? — он обвел рукой рассыпавшиеся документы.

Врет? — подумала Марина. Но зачем? Что особенного, если у него есть… вернее, был брат? Или вправду не было никакого брата?

Или все-таки — ваньку валяет?

— Обязательно расскажу. А сейчас надо вставать… давай, давай, поднимаем задницы! — она помогла ему. — Привал окончен.

…Домик на Банановой, между тем, горел, как хороший факел. Когда беглецы продолжили путь, пламя с домика уже перекинулось на березу. С березы — на сарай и на соседний участок. На соседнем участке дом стоял хоть и деревянный, но с надстроенным вторым этажом. Бывшие хоромы, ныне пришедшие в полную негодность. Настоящий подарок для вошедшего во вкус пожара…

Сбывалась мечта идиота. Очищение огнем, о котором столько говорил Берия, началось.

…Бежали, не покидая границ лесополосы.

Впрочем, не бежали (какой, на хрен, бег), а просто шагали. Мужчина еле волочил ноги, с трудом поспевая за молодой женщиной. Редколесье сменялось чащобами, которые они обходили. Замёрзшая за ночь трава оттаивала, напитывая землю противной сыростью.

— Они нас потеряли… — сказала Марина. — Вот так — лесом, лесом… потихонечку… Сейчас, главное, из садоводств выбраться.

— Да это не лес, одно подобие.

— Лес или подобие, а к настоящему лесу, надеюсь, выведет. Лишь бы собак не успели пустить.

— Собакам след брать не с чего, там же все сгорело.

По обе стороны тянулись дома, изредка мелькавшие в просветах, и не было им конца…

— Ты просил, чтобы я с тобой откровенно поговорила, — опасливо начала Марина. — И я вот все думаю — если ты так любил своих учеников, зачем на занятиях Клуба заставлял их черт знает что выделывать? — Она решила зайти со стороны гимназии — это казалось безопаснее, чем сразу про обезглавленные трупы и про изнасилованную девочку. — Ну правда, только не обижайся. Иногда смахивает на изощренное издевательство…

Таким образом, репортер приступил к работе, не смог больше терпеть. Азарт победил здравый смысл…

— Да какое издевательство! — вспыхнул учитель. — Еще скажите — унижал детей! Все, что я делал, описано в литературе, имеющейся в открытом доступе. И каждое упражнение имело свой смысл.

— А материнская забота о яйце? Смысл — подвинуть человека умом?

— Смысл — научить ответственности. Для начала — за это конкретное яйцо.

— Ну, хорошо. Ты развивал личность. Брал для примера известных людей, рассказывал об их великих делах…

— Больше — об их нелегких судьбах.

— …но почему по большей части о военных, о полководцах? Я, признаюсь, ненавижу армию в принципе. Любую — что нашу, что американскую.

— Вы что, собираетесь повторять все бредни, которые на меня навешали? «Пропаганда милитаризма», да? Я ставил в пример маршала Жукова — как человека, способного к невероятной самоконцентрации и умевшего, как никто, разбираться в сложнейших ситуациях… и что тут криминального? Его жестокость пусть оправдывают другие.

— Ты рассказывал также о священниках…

— А, понимаю. Рассказы о мучениках, об Александре Мене, зарубленном топором какого-то фанатика, это религиозная пропаганда.

— Ну хорошо, хорошо… — Марина подняла руки вверх, сдаваясь. Отвлекающие маневры закончились. Она наконец подошла к тому, ради чего затеяла эту дискуссию. — Поясни мне, пожалуйста, про Точку Перехода. Как ты готовил детей (зачем, зачем готовил?!) к переходу в иной мир.

— Опять они все переврали, — устало сказал учитель. — Точка Перехода — это только рабочая формулировка, придуманная мной же. Специально для подростков, чтоб поняли. И чтоб не пропустили момент катарсиса[27], когда человек меняется, когда понимает, что теперь он другой. Очень интересный момент! Вот, представим, человек все тот же, тот же, тот же… как застывший морозный узор на стекле. И вдруг что-то происходит — срыв, слезы, — и в следующий миг он другой. Узор подтаял, стекло очистилось. Был заносчив — перестал быть заносчивым, был забитым, стеснительным — стал раскрепощенным, открытым.

— А при чем здесь смерть?

— Смерть всегда при чем, Марина. Если хочешь попасть в Рай — в старости, разумеется, прожив долгую жизнь, — готовься к этому с юности. Такова и мораль, и цель занятий в Клубе… была…

Что-то подвигалось в ее мозгах. Что-то смещалось… оттаивало, как морозный узор на стекле. Не приближалась ли она сама к Точке Перехода?

Редколесье стало совсем уж разреженным. Мужчина прислонился к березе и, шумно дыша ртом, обнял ее.

— Я не могу больше…

Марина остановилась, прихватив соседнюю березу.

— Я тоже… Но сейчас нельзя останавливаться…

Минуту-другую они не разговаривали, прижавшись щеками к прохладной бересте.

— Красиво стоим, — сказал учитель. — Шукшину бы понравилось… И Есенину… царство им небесное…

Она оторвалась от дерева и потянула маньяка за собой:

— Пожалуйста…

Он покорно пошел, но, сделав несколько шагов, зашатался.

— Правда, я не могу больше… Кружится голова… И слабость, дикая слабость…

Добравшись до ближайшего пня, он буквально упал на него.

Над лесополосой — точно над их головами, — пролетел вертолёт. Несколько секунд мелькал за ветками — и скрылся.

— Они ищут нас, — произнес маньяк, глядя в небо. — Но они нас не видят. Мы уже мертвецы… Кажется, я говорил — мы давно в Аду…

Голос его неуловимо изменился — прибавилось монотонности, убавилось эмоций. Похоже, начинался очередной приступ.

— Послушайте, — терпеливо сказала Марина. — Все не так. Мы на земле. Это просто дикое стечение обстоятельств…

— Замолчите! Замолчи!.. Когда Ад начинался, тоже было стечение обстоятельств…

Пауза. Мужчина и женщина, дрожа, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Маньяк вытащил нож и попытался встать с пня… Марина отшатнулась.

— Если я отпущу вас — мне конец, — буднично сообщил он. — И очень быстро… Но я не дам себя остановить, я пройду до конца… Круг за Кругом… Это — закон Ада…

Послышался шорох. Очень мягко, очень нежно раздвинулись кусты… Сначала показалась собачья голова. Затем появилась и сама собака — огромная кавказская овчарка.

Марина узнала зверя. Ночью он показался ей черным; сейчас был обычным, серым. Пес Терминатора.

Она непроизвольно схватила мужчину за руку. Тот ответил пожатием: спокойно, мол. И посмотрел снизу вверх. В глазах вновь был разум.

Пес отреагировал недвусмысленным рычанием. Шевельнуться было невозможно: зверь отслеживал каждое движение; казалось, даже мысли читал — страшно скалился, стоило лишь подумать о бегстве.

За спиной слышалось отчетливое цоканье копыт. Тяжелая конская поступь приближалась, однако оглянуться пес не давал — рычал и вздыбливал шерсть, показывая готовность броситься в любой момент. Наконец лошадь остановилась, фыркая пленникам в затылки.

— Не надо дёргаться, — предупредил спокойный голос. — Он не тронет без моей команды…

Четверг, утро. ИЗГОЙ, БРОДЯГА, ИДИОТ…

— Не разбудил? — спросил Конов.

— Уже вставал, — позевывая, ответил мастер. — Семь часов, епонский мат… Стряслось чего, Сергеич?

— На поребрик наскочил. Какой бампер, видишь? Передние опоры бы проверить. Да еще выхлопным трактом сел, реветь начинает…

— Загоняй.

Мастер открыл средние ворота (вместительный был гараж, на три въезда с ямами); «Вольво» вкатилась внутрь.

Автомастерская при учебном комбинате славилась — в узких кругах, естественно. Знающие люди ремонтировались только здесь. Только свои и только по рекомендации. Человек, который хозяйничал в этой норе, был не просто мастером производственного обучения. Настоящим Мастером. С большой буквы. Он работал здесь и частенько жил, когда семья надоедала, — как, например, сейчас.

— У меня две просьбы, — сказал Федор Сергеевич.

— Да хоть три.

— Ночь была тяжелая, почти не спал… Можно я посижу у тебя в тепле? Кое-какие дела доделать надо. Это очень срочно, домой некогда ехать.

— Пошли, я тебе класс открою.

— И еще. Смогу я взять одну из твоих тачек, пока ты мою делаешь? Устроит любая, хоть «Запорожец».

Мастер засмеялся.

— Да пожалуйста, Сергеич, для тебя — все, что хочешь. Но «Запорожца», извини, дать не могу. «Форд» пойдет? Видел — перед воротами?

— Слушай, ты меня так выручил… — Федор Сергеевич извлек бумажник.

Мастер поморщился:

— Убери, успеется.

— Мне так спокойнее. Возьми. Возьми, я говорю!

Несколько купюр перешли из рук в руки.

— А что так много? — удивился мастер, пересчитав деньги.

— Потом сдачу дашь, если захочешь. А вообще, в честь праздника.

— Какого?

— Открытие охотничьего сезона.

— Погоди… разве сегодня?

— У меня — сегодня.

Федор Сергеевич вытащил из своей машины сумку и ружье.

— Загадки загадываете, сэр. Ладно, пойдем в класс…

Он дождался, пока мастер выйдет, только тогда достал из сумки взятые с собой видеокамеру и диктофон. То, чем он собирался заняться, дома было невыполнимо. Учитывая прослушку — просто исключено. Достал также распечатку, сделанную вчерашним вечером. Текст он набирал на домашнем компьютере, но файл стер — грамотно уничтожил, с помощью специальной программы, — на случай, если ОНИ притащат с собой ведомственного хакера.

В том, что квартиру подвергнут обыску, Федор Сергеевич не сомневался.

И видеокамера, и диктофон были кассетными, самыми обычными, — цифровая техника здесь не годилась. Он включил оба прибора на запись и принялся ровным голосом рассказывать…

Мастер заглянул — и встал в дверях, слегка прибалдевший.

— Епонский мат! Блокбастер снимаешь?

— Яму рою, — сказал Федор Сергеевич. — Медвежью. Шел бы ты… от греха. Спросят потом: что, мол, знаешь? — а ты честно ничего не знаешь.

Хозяин мастерской поиграл желваками.

— Я не боюсь, Сергеич, когда меня спрашивают. Если у тебя неприятности — только мигни, я ребят вызвоню…

— Спасибо тебе, — сказал Федор Сергеевич. — От души. Правда. Но это моя охота.

Оставшись один, он снял паузу и продолжил запись…

Был добропорядочным гражданином — стал изгоем, думал он.

Был известным врачом-психиатром — стал идиотом, при упоминании которого крутят пальцем у виска.

Был человеком, имеющим дом и работу — стал бродягой…

…До открытия банка оставалось еще больше часа, и Федор Сергеевич использовал это время с толком. Спальный район на Юго-востоке, где он обретался, был из совсем новых, — каких-то десять-пятнадцать минут езды на машине, и ты уже за городской чертой. Он без труда нашел укромный лесок, еще не ставший ни лесопарком, ни строительной площадкой, углубился метров на триста и на набрел на вполне симпатичный овражек. Там и занялся пристрелкой оружия. Закрепил между чахлыми деревцами два листа миллиметровки (формата A1), отошел метров на 60 и принялся их дырявить. Стрелял, сидя с упора. Пятнадцати пробоин хватило, чтобы определить среднюю точку попадания, а также величину отклонения по вертикали и горизонтали от точки прицеливания.

Очередное дело было сделано.

Тогда Федор Сергеевич погнал чужой «Форд» в центр, в банк «РУССКАЯ ИДЕЯ». Крупный был банк, серьезный. В одной из тамошних ячеек главный врач хранил все то, что называл своей страховкой. Пришло время превратить страховку в снаряд, думал он. Пришло время…

Он был давним и уважаемым клиентом. Он без проблем внес в договор с банком необходимые изменения, добавил в закладку видеокассету, записанную нынешним утром, — и поставил галочку в мысленном списке дел.

Нотариальную контору Федор Сергеевич нашел поблизости от банка. Ему нужно было срочно оформить завещание. Обходительный нотариус предложил, если клиент пожелает, свою помощь (за отдельную плату), и Федор Сергеевич, серьезно поразмыслив, согласился. Юридическая безупречность документов, которые он готовил, перевешивала все остальное, включая возможность утечки информации… Глаза нотариуса по ходу этого, казалось бы, заурядного процесса все больше лезли на лоб. Должностное лицо не могло справиться с удивлением, хоть и помалкивало — как истинный профессионал. Человек ведь увидел, кем его клиент работает и где… Такая ситуация не понравились Федору Сергеевичу. Уходя, он на всякий случай сказал хозяину конторы, что если тот хоть словечко кому-то скажет — к его лавочке будет подогнана машина с парой опаснейших психов, которых запустят внутрь; а следователь потом получит объяснение, что пациенты вырвались от санитаров и сбежали. Психов, разумеется, поймают, жаль только, будет уже поздно…

Завещание было составлено в трех экземплярах. Федор Сергеевич вернулся в банк и оставил там один экземпляр. Второй — поручил отослать некой женщине с ребенком. Третий — увез с собой.

Только после всего этого он позволил себе включить мобильный телефон. Раньше не включал, поскольку опасался (и не без оснований), что его местонахождение, а также передвижения по городу станут известны.

Сначала позвонил в больницу и предупредил, что не придет на работу, — заболел.

Затем попытался разыскать Марину, последовательно позвонив ей на трубку, домой и в редакцию. Трубка была отключена, домашний телефон не отвечал, а в редакции сообщили, что Марина исчезла — со вчерашнего дня о ней ни слуху, ни духу.

Тогда Федор Сергеевич совершил несколько других звонков — и выяснил наконец, что в городе происходит…

Часть 4. Выписка.

Четверг, утро. ТЕРМИНАТОР.

…Он поразительно напоминал ей Первого. Вожатого-инструктора из детского лагеря, утонувшего в водах озера Красивое (высохни оно до дна). Самое сладкое и одновременно самое горькое воспоминание. Слаще и горче, чем даже память о Вадиме. Наверное, потому, что годков ей тогда было всего пятнадцать… а значит — и психотравма глубже. Психотравма, несовместимая с рассудком…

Нет, напоминал не лицом. Лицо Терминатора было спрятано под куском фланели с вырезами для глаз и рта (на затылке эту простенькую маску держали две пары завязок). Было в этом мужике что-то неуловимое — в голосе, в манере говорить, в манере двигаться. Была в нем стать. И еще — фигура атлета. А также, что особенно важно, внутренняя культура… Нашла время, дура! — твердила себе Марина. Нашла время сходить с ума! И ничего не могла с собой поделать.

На душе было светло…

— Все хорошо, девушка, — сказал Терминатор. — Можете больше ничего не бояться. Я вам плохого не сделаю.

— Мне кажется, когда хотят сделать хорошее, не прячут лицо.

Марина ехала на лошади — впервые в жизни. Как аттракцион — если забыть о том, что было, и не думать о том, что будет. Она поначалу отказывалась, просила вместо себя посадить учителя, который был вымотан так, что смотреть жалко. Терминатор только плечами (плечищами!) пожал. Руки маньяка он привязал к седлу, а сам повел лошадь за узду. Нож, разумеется, отобрал…

— Я не прячу лицо. У меня его просто нет, чтоб было понятно… Но в остальном — я не призрак, не бойтесь. Я здесь… просто сторож, — он протянул Марине свой дробовик. — Возьми. Это тебя успокоит…

Вдоль лесополосы густыми клочьями висел туман, скрывая от любопытных глаз странную процессию. Впрочем, ехали недолго.

— Вот мы и дома, — сказал сторож, обращаясь больше к животным, чем к людям.

Домом оказался старый троллейбус без колёс, стоящий на обломках бетонных свай. Рядом — сарайчик для коня и огромная собачья будка. Раскиданы пожарные бочки, тазы и прочий мусор. На стене троллейбуса устроено что-то вроде доски объявлений. Похоже, этот диковинный объект выполнял функции правления садоводства, — за полным отсутствием каких-либо иных органов власти.

Заведя коня в сарай и посадив пса на цепь, хозяин пригласил гостей внутрь. Цепляя маньяка к единственному сохранившемуся поручню, он с нескрываемым презрением поинтересовался?

— Ну что, не любишь, значица, баб? — Он подвинул пленнику табурет. — Суки они, да? И ты отыграться на них решил?

Глаза его глядели сквозь прорези маски воспаленно и зло. Маньяк изнуренно сел, даже не думая над ответом.

— Чего молчишь?

— А что ты хочешь услышать? — тоскливо сказал маньяк. — Ты ж меня уже придумал… Уже понял, оценил и бирку повесил…

Терминатор покачал головой:

— А глаза — добрые, добрые! Сейчас лечить меня начнешь, душу заблудшую на место ставить.

— Не начну… Не бойся…

— Чего мне бояться? Вот посажу тебя на цепь. А надоешь — псу отдам…

Марина, пока шел этот психологический поединок, более похожий на разговор двух безумцев, с интересом осматривалась. Стёкла сохранились только в двух окнах, остальные были заварены листами железа. Оно и понятно, зимой здесь запросто дуба дашь. Кабина вмята (очевидно, троллейбус побывал в аварии), вместо лобового стекла — тоже наваренное железо. В кабине устроено что-то вроде кладовки — во всяком случае, именно туда Терминатор бросил нож маньяка… Вообще, салон был обставлен предельно скромно, без излишеств. Все до единого кресла вынесены, вместо них присутствовали стол и пара стульев. И то, и другое явно утащено из заштатной заводской столовой. Стол — четыре ноги и столешница, — повидал жизнь без прикрас, судя по выцарапанным надписям. Еще здесь была откидная койка, как в поезде. Правильное решение, учитывая дефицит пространства. Был верстак и ящик с инструментами, был дизель и генератор переменного тока…

Самый конец троллейбуса скрывала большая занавеска. Интересно, что грозный сторож там прячет?

— На цепь тебя, — повторил хозяин. — Думаешь, не заслужил?

— Заслужил, — согласился маньяк. — Конечно, заслужил.

Они с Мариной тревожно переглянулись.

— Слушай, если можно, не надо его мучить, — попросила она. — Давай не будем самосуд устраивать. Человек и так всю жизнь — как на цепи.

Терминатор бесцеремонно разглядывал его, как хирург разглядывает интересный рентгеновский снимок. Затем гулко выставил на стол большую бутыль:

— Ректификат. В графине — вода… И что, по-твоему, это дает ему право людей резать?

— Но ведь тебе же можно было? — вдруг сказал пленник.

Терминатор замер — окостенел от такой наглости.

— Там, на войне… — продолжал маньяк с тоской — А ведь знал, что расплата неминуемо придет…

Терминатор сидел абсолютно неподвижно. Озабоченный, похоже, только тем, чтобы прямо сейчас не прибить гниду.

— Я… — вымучил он. — Я воевал… Честно… И с мужчинами!

— Скажи еще, знаешь — за что.

— Вот только не надо этих интеллигентских соплей типа «что мы там делали»! Вы там ничего не делали, вы только и умеете пользоваться тем, что за вас делают другие! Тебе рассказать, что эти «воины» с русскими вытворяли, пока мы не пришли? Слово «геноцид» слыхал?

— Удобное оправдание…

— Мне оправдываться не в чем, тля! — рявкнул Терминатор, сжав кулаки. — Я защищал свою землю, на которой мы четыреста лет живем. «За что воевал», блин… Англосаксы все свои войны ведут за тридевять земель, и ничего, чистенькие. А Кавказ — наш, как и Одесса, кстати, как Крым и вся Новороссия, прозываемая нынче южной Украиной… Ну, чего вылупился?

— Я и правда в твоих горах не был, спорить не буду… И все-таки в душе у тебя смута, парень… жалко тебя…

— Ты не борзей. Не твое это дело, — ветеран наконец успокоился. — Откуда вынюхал про меня? Кто трепанул?

— Вынюхал… Именно что вынюхал… Ты пахнешь смертью, как маляр скипидаром. Ты таскаешь за собой плачущие души, как воздушные шарики на ниточках…

— Значит, не скажешь, кто трепанул?

Марина решила вмешаться:

— Слушай, он не врет. Чем его в психушке кололи, не знаю, но, кажется, случайно экстрасенсом сделали. Он как будто в мысли залезает. Я не шучу, насмотрелась уже на его фокусы.

— Да ну, чушь. Я же говорил — лечить будет… Эй, тля, хочешь выпить?

Маньяк отрицательно помотал головой.

— Как знаешь. А то ведь больше не предложат.

— Хватит, а? Привяжите меня во дворе, как грозились… Ну что за радость — урода в доме принимать? Да и я воздухом подышу…

— Налей мне, — сказала Марина.

— Тебе — не надо. На тебя скоро так накинутся… Лучше, чтоб не пахло.

— Я, по-моему, могу сама за себя решать… — начала Марина сварливо.

— Не надо, — повторил Терминатор. Отрубил.

Она подчинилась — с наслаждением, с забытым чувством щенячьей покорности.

— Как ты не боялась с ним ходить? — удивился он, ткнув пальцем в пленника.

— Не только ходила, но и в одном доме часов пять просидела! Тряслась, конечно. А теперь все думаю, думаю…

Марина изучающее посмотрела на собеседника. Поймет? Или отмахнется? Маска проклятая… Он подмигнул ей сквозь прорезь:

— Ну поделись, девушка, поделись. Рискни, вдруг я не такой лапоть, каким кажусь.

— Просто я немножко в теме. Серийные маньяки бывают только двух видов. Первые — психопаты, вторые — параноидальные шизофреники. А что такое психопатия? Это когда человек в состоянии войны со всем миром, всё у него вызывает раздражение и отторжение. Они чужие на Земле. Отсюда — обязательная и часто неконтролируемая агрессия. Они очень упорны. Так вот — то, что мой клиент не психопат, я убедилась, когда мы в переделку попали…

— С Берией?

— Ты уже все знаешь? Да, нас чуть не убили и не трахнули. Именно в таком порядке, как обещал Берия… Но этот жуткий монстр в драке показал себя таким слабаком и рохлей, что плакать хотелось… короче, не психопат он, зуб даю. Не придуривался же он в минуту смертельной опасности? У настоящих психов, бывает, нечеловеческая сила появляется, я даже писала об этом. А наш постоянно рефлексирует. Попадись бандюгам нормальный психопат, от этих отморозков мокрого места бы не осталось.

— Так. Пока логично.

— С шизофреником — еще проще. У больного должна быть нарушена критика, он не воспринимает чужие аргументы, связанные с его состоянием. А что наш? Иногда соглашается, иногда нет. Совершенно контактен. Понимает, что с ним не все в порядке. Идея про «Ад на земле» для него не догма, скорее метафора, раз уж он способен ее обсуждать и даже корректировать. Но самый убойный аргумент — это явная ремиссия на фоне отмены лекарств. Понимаешь, уколы ему не делают, а он почему становится все более нормальным. Мучительно борется с абстиненцией, вызванной отменой лекарств… Ремиссия — это…

— Я знаю слово «ремиссия». К чему ты клонишь? — напряженно спросил Терминатор.

— Если он не психопат и не шизофреник, то кто он? И почему, если он психически здоровый убийца, его держали в психушке, а не в тюрьме?

Послышался звук подъезжающей машины. Терминатор с Мариной все глядели друг на друга, словно продолжали разговор глазами. Пес на улице остервенело залаял и загрохотал цепью. Терминатор неторопливо встал, выглянул в окошко, слегка отодвинув штору.

— Похоже, за тобой, — сказал он маньяку. — Недолго бы ты там дышал воздухом…

Тот посерел, словно пылью вдруг покрылся.

— Понимаю… Все идет… по плану…

Марина прерывисто вздохнула.

— Извини, что так вышло. Не хотела я тебя сдавать, правда…

Машина на улице забибикала. Пес зашелся лаем.

— Да нет же, всё правильно вышло, — отозвался маньяк.

Терминатор снова посмотрел в окно. Прапорщик стоял возле своего УАЗа и нетерпеливо давил на сигнал. Мент бы запросто прошел в дом без приглашения, да уж больно длинная цепь была у собаки.

Терминатор резко обернулся и посмотрел маньяку в глаза. Светлые глаза его пылали.

— Слушай, ты… По плану у него! Христосика нам даешь?

— Что я даю?! — с неожиданной злостью отозвался тот. — Все уже! Сдавай меня — и гуляй!

Терминатор, прошагав в конец свого жилища, отодвинул занавеску.

— А ну-ка… Давайте оба сюда, быстро! И не дышать!

Куртку Марины он кинул туда же, за занавеску. Убрал со стола второй стакан и задвинул стулья. Только потом открыл дверь на улицу и свистом отозвал собаку.

…В закутке обнаружилась крайне занятная экспозиция. Отглаженная форма десантника — на плечиках. Вымпелы, вырезки из газет, любительские фотографии — по стенам. Восточный ватный халат, подшивка журналов «Советский воин», какие-то камни (надо полагать, привезенные из гор). Полка с книгами (Ремарк, Хэмингуей, Богомолов, Лермонтов). Прямо-таки музей. Комната боевой славы…

Здесь хозяин троллейбуса сохранил одно-единственное кресло. На нем сидел маньяк, честно стараясь не дышать.

Впрочем, то, что происходило по другую сторону занавеса, было гораздо важнее.

— Слышь, тут чрезвычайное… — сказал мент с порога.

— Да знаю я все. Меня вчера уже достали. И гатчинские заезжали, и ваши, и даже из города… Чего, так и не нашли его?

— Да он верткий, сука… И с бабой еще этой — чернуха какая-то. Мы Берию взяли, он поёт — они, типа, вместе с ней… Валентина на вилы пристроили…

— Хорошее дело. Давно пора. Ты присаживайся, в ногах правды нет…

Мент подсел к столу, с удовольствием расстегнувшись.

Марина узнала нового гостя. Это был тот самый пожилой прапор, который встретил их с Павлом на шоссе возле брошенного КАМАЗа, а потом летал с ними на вертолете.

— Ты, короче, смотри — баба, короче, тоже мутная, — сказал мент, постукивая ребром ладони по столу. — Двоих байкеров завалила. Орлика искалечила так, что лучше бы тоже завалила. Антох убежал, все бросил, даже моцыль свой…

— Правильно, на моторе далеко не уедешь, да еще на паленом. Самым умным паренек оказался, даром, что детдомовский.

— Да подожди, я тебе про бабу… Я думаю, может, и опера — она… они? Берия говорит, Валентина тоже она… маньяк вилами, потом она — контрольный в голову.

— Ты только сам не шизей, дед… Опера — Орлик с Вороном. А за бабой твои байкеры потом весь день гонялись.

— Какой я тебе «дед»! Говори, да не заговаривайся!

— А баба за нас всю работу сделала. Банды больше нет. Даже двух банд нет. Теперь насчет Берии… контрольный в голову — надо же придумать! Из какого ствола? Из его собственного?

— Труп Валентина сгорел до золы, какая теперь экспертиза… пули в башке нет…

— Кстати, что с пожаром?

— Ползет, зараза. МЧС оповестили. Говорят, вертолеты на подлете.

— Как бы тут вообще все до золы не сгорело. Как в Кузнецово. А с твоим Берией… Нажмете — все выложит. И куда трупы девали, и кто им тачки раздевал. Вот так-то… дед.

Прапор обиженно засопел.

— Ты не учи ученого… Здесь не Кавказ тебе…

—Эт-точно, — сказал Терминатор. — Пускай тебя Орлик сам найдет. Как того опера…

— Ты не каркай! Орлик, кстати, совсем сдурел, какой-то бред несет. Будто того рубоповца ему другие менты заказали.

— Мутит воду. Ясно же, на гоп-стоп брали. А кто конкретно заказал?

Прапорщик вымучено засмеялся:

— Говорит, я.

— Ты-ы-ы? — Терминатор задумчиво на него посмотрел. — А ежели взять — и тебя поколоть? Для очистки совести…

Мент вскочил.

— Ладно, ладно… — сказал Терминатор примирительно. — Пошутил. Спиртягу будешь?

Милиционер с сожалением покачал головой и снова сел.

— Не, Тёма, ты чего! Какой спирт? У нас там — дым из ушей валит… Начальников понаехало… Короче, слушай, установка такая: бабу надо найти срочно, из-за нее основной кипеж. Ты поглядывай получше… А на психа нарвешься — вали его без разговоров. Достал он всех.

— На него ориентировка хоть есть какая?

— Да какая… псих и псих. Одет в джинсы и темный свитерок. Говорят, косит под пингвина, а действует дерзко… И ножевой бой знает…

Терминатор выпил, не закусывая. Милиционер завистливо сглотнул слюну и снова встал — на этот раз окончательно…

Четверг, утро. ТРИ СЛОВА.

Пожилой прапорщик вел свой УАЗик по лабиринту узеньких улочек и думал о том, как все удачно складывается. Орлика, считай, нет. Как и его отмороженного Ворона. Удобные были партнеры, и хабар от них тек вкусный, но уж больно страшные. Совершенно неуправляемые. А Орлик так глупо себя сейчас ставит, что шконку в психушке сам себе бронирует… и хрен с ним. Главное — просьба старшего товарища выполнена. А это значит…

Это значит, что на деньги, полученные за наглого рубоповца, он пристроит дочку в Университет. Пусть уже сентябрь и группы укомплектованы — договоримся. Пока на платный, на вечерний, так проще. А дальше — переведемся на дневной…

Просьбы от «старших» он получал нечасто, но они всегда оплачивались. В срок и щедро. И это со всей определенностью говорило о том, что в стране — порядок, чтобы ни вопили обнищавшие коммуняки.

А за «деда» Терминатор ответит! Совсем обнаглел, убогий…

Прапор был уверен в завтрашнем дне.

Его мобильник проиграл первые такты «Марша энтузиастов».

— Здравия желаю, — сказали в трубке. — Узнал?

— Как не узнать? Благодетелей надо узнавать даже по пуканью, — он угодливо хохотнул.

Это был Муса по кличке Брокер — бывший мент, служивший вместе с прапором, а ныне преуспевающий бизнесмен. Именно этот скользкий тип связывал его со «старшими». От него приходили как просьбы, так и гонорары за выполненную работу.

— Ты где? — спросил Муса.

— От Терминатора возвращаюсь. В сторону шоссе.

— Это… постой… это недалеко от Останкино?

— Не так уж недалеко…

«Останкином» в садоводствах называли ретрансляционную вышку, демонтированную и разграбленную.

— Ничего, сделаешь крюк. Я тебя здесь жду. Хочу сказать «спасибо» — и еще… есть новая просьба. Все понял?

— Через десять минут буду.

Как не понять? «Спасибо» — это башли. За башлями можно и два крюка дать. Тем более — новая просьба, то есть новые деньги…

…Машину Брокера он заметил издали. Правда, внутри никого не было, но это его не насторожило. Водитель вышел размяться, обычное дело. Прапор подъехал вплотную и вылез сам. Заглянул сквозь стекло… и отшатнулся.

Муса трепыхался за заднем сиденье, связанный, с заклеенным ртом. Приподняться Брокеру никак не удавалось… Что за шутки, успел подумать прапор, прежде чем заметил, что его окружили два мужичка — бомжеватого вида, в обшарпанных фиолетовых куртках и спортивных штанах. Он схватился за кобуру… Две руки крепко обняли его сзади, две другие руки — разоружили. В воздухе мелькнула катушка скотча — и рот его также оказался надежно запечатан.

Нападавшие двигались быстро и уверенно. Никакие это были не бродяги, а бойцы в образе.

— В машину, — толкнули прапора. — Не сюда, в кузов.

Открыли заднюю дверь УАЗа и влезли — все трое. Пленника бросили на пол. Один из бойцов сел ему на ноги, второй сковал руки наручниками.

— Емельян Захарович Шмалян? Кивни.

Прапор кивнул. Смертная тоска одолевала его. Хотелось жить.

— Поклон тебе от Нигилиста. Передашь привет Ленскому, если когда-нибудь ему приснишься, — сказал один.

Второй позевывал. Первый скомандовал:

— Посредник нам больше не нужен. Иди, закончи с ним.

Второй вылез. Вернулся через минуту с окровавленным ножом и, ухмыляясь, вытер лезвие о форму прапорщика. Похоже, земной путь Мусы Брокера трагически прервался. Тоска превратилась в ужас.

— А исполнитель нам пока нужен. Будешь говорить, исполнитель?

Прапор кивнул. С него содрали скотч — вместе с отросшей за сутки щетиной.

— Ты замочил Пашу Смыка?

— Не я… Орлик… с Вороном…

— Я и говорю — ты.

— Обоссался, — констатировал второй.

— И это правильно. Что тебе сказал Терминатор?

— Маньяка он не видел, — прапор заторопился поделиться всем, что знает. — Но за бабу почему-то сильно обиделся, когда я мысли высказал. Я думаю, с бабой он встречался. А то, может, прячет ее где…

— Ты ведь никому об этом не расскажешь?

Прапор отчаянно закрутил головой. Второй из бойцов, тот, который молчаливый, поймал пятерней его рот и сдавил щеки. Лицо пленника вытянулось, как у лошади. Первый — тот, который говорливый, — брезгливо залез в чужой рот пальцами, вытащил язык и ловко отсек его.

— Конечно, не расскажешь. Молчать будешь.

Он сунул отрезанный язык прапору во внешний карман кителя. Глаза у того чуть не вывернулись наизнанку. Грудь сдавило гигантскими тисками: сердечный приступ. Впрочем, сердце у мента было крепким, не такие передряги выносило.

— Нигилист просил передать тебе три слова, — опять заговорил палач, сделав дело. — Вот они: «Сдохни, сука!».

— Это два слова, — лениво возразил второй.

— Два? Как два! Точно — два… Е-мое, какое же третье? Было же третье, я точно помню! Е-мое, Нигилист обидится… Может — «сука поганая»? Нет… «сука грязная»?

— Ладно тебе. Никто не побежит жаловаться.

— Убедил.

Палач любовно извлек откуда-то из-под куртки инструмент, похожий на шило. Этакое царь-шило — с толстой иглой сантиметров двадцать пять.

— Подглядывать за людьми тоже нечего, — сказал он и осторожненько выколол прапору один глаз.

Тот рвался кричать — но не мог. Деньги так и не получил, трепыхалась в голове бесполезная мысль. Пропали деньги… накрылся университет…

Потом ему выкололи второй глаз.

Потом, со словами «…и подслушивать не надо», ему вонзили шило в ухо. Другой конец иглы вышел с противоположной стороны головы, из другого уха.

Тело дернулось и обмякло. Прапорщика Емельяна Захаровича Шмаляна не стало.

— Вспомнил, какие три слова! — обрадовался убийца. — «В добрый путь!».

Четверг, утро. ВСПОМНИТЬ ВСЕ.

— Да, Маша была… Маша Коровина… Очень красивая… Настолько, что не принадлежала себе… Многие были в нее влюблены…

Маньяк рассказывал, бросая в воздух отрывочные фразы. Он глядел в пол. Слушатели глядели то на него, то друг на друга.

— И был мальчик в неё влюблённый, мальчик Рома. Она отвечала ему взаимностью, но почему-то мучила его… и не понимала зачем, и сама мучилась — даже с собой пыталась покончить… была в ней истеричность, скрытый суицидальный синдром, в общем, личность сложная. А мучила она Рому страшно, по-взрослому. На танцах всегда танцевала с другими — то ли его проверяла, то ли себя. Однажды он написал ей записку с признанием в любви, стеснялся на словах, так она сказала при свидетелях, что лучше бы он сделал это в устной форме — без грамматических ошибок. У него с русским было неважно, ошибок в письме налепил… А еще, насколько я знаю, она позволяла ему все, кроме главного, — обнимать себя, целовать, ласкать, трогать где угодно… ну, вы понимаете… много раз доводила дело практически до постели — и уходила.

— Ну-ну, — сказал Терминатор. — Бедный мужик. А дальше?

— У подростков бывают ситуации, когда они остаются наедине со своими проблемами… и получалось иногда так, что кроме как мне, больше и некому было их исповедовать. Маша прибежала ко мне ночью… Ее всю трясло… Я не мог ее не впустить, она сказала, ей некуда больше пойти… Домой — боялась, отец вернулся из заграницы… Она не родная дочь была, и атмосфера в их семье — отдельный вопрос… А Рома пригрозил, что убьет ее, если она к нему не переедет жить… И никто не мог ее защитить…

— Кроме тебя? — сыронизировал Терминатор.

— И я не мог. Я мог только выслушать. Дети доверяли мне… И вдруг пришел Роман, видимо, выследил её. Я пытался успокоить его… и в этом тоже была моя ошибка. Он понял это по-своему, он придумал, что у нас с Машей связь…

Маньяк замолчал и потянулся к столу за водой. Марина наполнила кружку.

— …И он убил её. Оттолкнул меня, ворвался в комнату и перерезал ей горло.

Он зарыдал.

— …как курице!

Терминатор налил Марине разбавленного спирта. Она кивнула, послав ему воздушный поцелуй. Он посмотрел на маньяка — вылил из его кружки воду и тоже заменил спиртом.

— Выпей.

Тот выпил, захлебываясь.

— И ты называешь это любовью? — осведомилась Марина.

— Это странный мальчик… невероятно избалованный. Его отец — очень крупный бизнесмен. Сейчас в политике.

— А что делал ты, лично ты, пока Машу резали, как курицу? — недобро спросил Терминатор.

— А я просто стоял! — закричал маньяк. — Как столб! Ты, ангел смерти, разве можешь ты понять обычного человека, у которого на глазах совершается такое? Никогда себе не прощу…

— Дальше, — приказал Терминатор.

— Я вызвал милицию и тотчас позвонил отцу Романа. Он сразу приехал… а милиция не приехала вовсе. Во всяком случае, я милицию не запомнил. Я пытался объяснить ему, что случилось. А он меня даже не слушал. Сына отослал куда-то… Мне казалось, что я в стороне от этого, я даже представить себе не мог, КАК и ЧТО они уже придумали… какова их сила, я осознал, только когда очнулся в палате. В психушке… С Ленским ко мне домой приехала целая команда. И среди них был тот самый доктор, который меня потом… я не знаю, как это назвать. Не словом же «лечил»? Его звали Федором Сергеевичем. Они насильно мне вкололи что-то, там же, в моей квартире… и дальше ничего из того дня я не запомнил. Потом, не знаю через сколько дней, ко мне в палату пришел адвокат по фамилии Фраерман. Доброжелательный такой человек. И доходчиво объяснил, что у меня в квартире обнаружено тело несовершеннолетней девочки, которую я, перед тем, как зарезать, изнасиловал. И нет у меня ни алиби, ни свидетелей. На ноже — мои отпечатки, во влагалище жертвы — моя сперма. Показал акты экспертиз. Показал жуткие фотографии, где я — голый, весь в крови, с какими-то дурацкими узорами на груди… А Роман, сказал адвокат, уже неделю находится в Швейцарии. Где лечится от наркотиков. И свидетелей этому очень много… В общем, на месте преступления Романа не было и быть не могло…

Маньяк обвел всех взглядом, улыбнулся… и снова заплакал.

Марина подлила ему еще.

— Они предложили мне сделку — мол, если я возьму вину на себя, то будет закрытый суд, меня признают сумасшедшим… Когда все забудется, через пару лет меня выпустят… дадут много денег и помогут уехать…

— И ты что, повёлся?

— Фраерман намекнул, что есть и силовой вариант, как он выразился… Все мы пешки, говорит, и в долгу перед раскладом. Пойми отца, говорит, — мужик работает для людей, для России, а сынок компрометирует его. Так вышло, что тебе выпала эта роль. Скверная, конечно, но ты должен ее сыграть… И я смирился.

— Да тебя просто грохнули бы через годик! — Терминатор вскочил и заходил по вагону.

— Наверняка, — сказала Марина. — Зачем им нужен ходячий компромат?

— Я тогда не об этом думал, то есть и об этом тоже, но сорвался я из-за другого. Я однажды представил, как я выхожу… Меня встречают Ленский и его сынок — с конфетами, коньяком и… ананасом… дался мне тогда этот ананас! Хлопают по плечу, выдают чек, паспорт, говорят — «Свой в доску!» — и долго трясут мою руку… Я слишком хорошо изучал карьеры успешных личностей, даже детям на Клубе рассказывал. Но я рассказывал далеко не все. Я знаю, как делалась настоящая история этого мира… Что-то обрушилось во мне. И я понял, что я против такого успеха, что я против этой конкретной успешной личности… И что они не дождутся от меня ни помощи, ни, тем более, рукопожатия… Короче, я их всех послал. Сказал, что я с ними не играю.

— Сильно, — признал Терминатор.

Маньяк тяжко вздохнул.

— Сильно только на словах. А на деле… начались уколы. И все сразу поплыло. Появился Федор Сергеевич. Я его потом называл в своем бреду «Тот, Который Помог Вспомнить»… Не знаю, что он со мной делал, просто не помню. Появлялись сны — не мои, чужие. Такие реальные… совершенно ужасные события… В каких-то квартирах я режу женщин… нет, не могу, не могу!

Он сжал голову руками и закачался на стуле.

— Это пройдет, — сказала Марина и попыталась взять его руку. Он отдернулся, будто его ударило током. Он лег щекой на стол. Он не плакал, а просто тоскливо молчал и смотрел в пространство.

Марина потянулась погладить его по голове, но… Терминатор вдруг резко ушел к себе за ширму. Ревнует, поняла она. Ее рука на полпути остановилась.

Ревнует к состраданию…

— В моменты просветления мне говорили, что это не сны, а реальность, — вновь заговорил маньяк. — Что меня выводили на заранее присмотренных жертв, запускали в их квартиры, где я под действием гипноза и наркотика совершал все эти зверства… А потом, помню, я кому-то подробно рассказывал, как и за что убивал людей… А потом была консервная банка… потом мне подсунули консервный нож…

Терминатор вернулся, разлил спирт по стаканам и сказал:

— Ну и дела.

— Да, — согласилась Марина. — Прямо роман. Дюма, «Железная маска»… — она заметила, как вздрогнул бывший солдат и поспешно сказала: — Извини.

— Ничего, привык, — откликнулся тот.

— Вот, вы уже мне не верите… — маньяк шмыгнул носом. — Я и сам себе не верю…

— Ты же чувствуешь, что мы тебе верим, — сказала Марина. — Хотя, может быть, мы все трое — не в себе…

— Ну, и как ты вырвался? — спросил Терминатор.

— Подожди, — она накрыла своей рукой его руку. — Это как раз я примерно представляю. Ему устроили побег. Я даже догадываюсь, кто… не знаю только — с какой целью. Есть вопросы гораздо более важные.

Профессиональный кураж раскручивался в ней, как сорванная пружина в часах. В такие моменты ее могло занести куда угодно — в небо, к центру земли, черту на рога…

Маньяк неожиданно распрямил спину и сел, сложив руки на коленях. Как школьник перед строгим учителем. От его слабости не осталось и следа.

— Я готов ответить, — сказал он. — Ваши вопросы, Марина, чрезвычайно серьезны…

…Обочина шоссе была забита: милицейские «Жигули», УАЗы и «Альфы-ромео», машины ДПС (у некоторых до сих пор включены мигалки), несколько омоновских автобусов, грузовики внутренних войск. Бесцельно бродили чины из разных ведомств, вяло переругиваясь. Из микроавтобуса выгружались кинологи с собаками. Собаки не лаяли и не огрызались, вели себя явно дисциплинированнее людей. Между дорогой и лесом торчало несколько палаток — для начальства. По шоссе проезжали редкие машины, на всякий случай снижая ход…

Двое стояли на самом краю обочины.

Полковник Лебедев рассматривал в бинокль садоводства — как полководец в утро решающей битвы. Шоссе находилось на некотором возвышении, так что видимость была хорошая. Справа от себя он видел разгорающийся пожар: очевидно, там и была пресловутая Банановая улица… Упустили, думал полковник. Опоздали. Обделались… Кукольные фигурки, среди которых различались и омоновцы, и местные бродяги, суетились в зоне пожара, стараясь его локализовать. Обливали водой стены соседних домов, не давая пламени перекинуться. Рубили деревья и кусты вдоль узеньких улиц, надеясь, что улицы станут преградой. Однако дул ветер, а пожар шел верхом. И вообще, без умелого руководства, действуя разрозненными группами, люди были обречены на неудачу. Пожарные машины пока не прибыли, вертолеты где-то застряли, между тем, полоса возгорания неумолимо расползалась, двигаясь к лесу… Ну и фиг с ними, думал полковник. Владимиру Алексеевичу меньше сносить придется…

Лейтенант Тульская стояла рядом. Она помалкивала, отлично понимая состояние мужчины. Идеально вышколенная женщина. Говорила, когда можно, и только то, что нужно. Милицейская форма подчеркивала ее, так сказать, формы телесные. Незаурядные, надо признать, формы — тугие, рельефные, классически правильные. Не зря даже сейчас, в момент такого напряжения, проходящие мимо мужики бросали в ее сторону недвусмысленные взгляды.

Полковник Лебедев дорожил этой женщиной. Как дорожат очень красивой, очень удобной вещью, которая вдобавок столь недорога в эксплуатации. Он сам ее создал, самолично, под себя. Да, она была замужем, так ведь и полковник, хо-хо, не холостяк. Познакомились в круизе по Средиземному морю. Она тогда сопровождала мужа, которому дали отпуск. Муж ее, помнится, был еще хорош, весь из себя, бравый военный вертолетчик. Тульская его любила, это очевидно. Служил он тогда в Таджикистане и на своем жутком «крокодиле»[28] наводил ужас на караваны наркоторговцев. А вскоре после отпуска майор Тульский совершенно неожиданно для себя узнал, что его переводят на Северо-запад России (у полковника Лебедева были отличные связи в Главном штабе). Впрочем, капитан радовался недолго — не прошло и месяца, как он попал в автомобильную аварию. (Кто конкретно это устроил, полковник не интересовался, важна была только цена вопроса: полторы штуки баксов). Летчик, к сожалению, не погиб, а стал калекой, прикованным к креслу. И жена его почему-то не бросила, как рассчитывал полковник… Но ничего. Он помог женщине встать на ноги, устроив на специальные офицерские курсы (в чем «специальность» этих курсов — отдельная тема). В Таджикистане она была прапорщиком-связистом, здесь через год стала младшим лейтенантом, а еще через несколько месяцев — просто лейтенантом. Высокий покровитель устроил ее на службу в одну из тех структур, расположившихся между ФСБ и милицией, о которых мало пишут и еще меньше знают… и даже платные консультанты, помогающие в создании фильмов и книг, избегают их упоминать или, тем паче, раскрывать структуры должностей. Можно лишь сказать, что работала она почти по прежней специальности — связисткой, техническим сотрудником. И покровителю ее была в том большая польза — очередной свой человек у коллег…

Жила она с мужем в военном городке в Горелово, каждый день мотаясь по автобусам и электричкам, а главной ее мечтой было обзавестись собственным жильем в городе. Главку изредка подбрасывали квартиры для сотрудников, и лейтенант Тульская, став вещью полковника Лебедева, не без оснований рассчитывала получить вскорости ордер. Он был, как-никак «Зам Зама» — свой человек в генеральских кабинетах… и не только в генеральских. Она, кстати, недолго думала над откровенным предложением высокопоставленного мента: во-первых, женская природа брала свое, а полковник был видным кавалером, если свыкнуться с его злостью и грубостью, во-вторых, это было просто выгодно. А муж… у него после такого падения быстро поехала крыша. Он стал несносен, и любить его теперь можно было разве что за прошлые заслуги…

Лебедев передал Тульской бинокль:

— Взгляни. Что скажешь?

Несколько минут она рассматривала садоводства.

— Помнишь, мы по Босфору шли и точно так же смотрели на Стамбул? — спросила она, чтобы сделать любовнику приятное. (Именно тогда они и познакомились.).

— Что, похоже?

— На Галату и Пера[29] похоже. Если убрать оттуда все мечети…

— Если у них убрать мечети, Настенька, они пол-Европы уберут.

— В Стамбуле люди живут так, как будто это последний день и они боятся не успеть. А здесь — как будто последний день уже давно прошел.

— Любопытно… — пробормотал полковник. — Сербы говорят: «Это конец. Идем дальше»… Вот выпрут меня из органов — куда идти… к кому? Базаров ведь не возьмет…

— Не нравится мне твое настроение, Петруша, — вздохнула Тульская. — Хочешь, минут на пять запремся в твоей палатке?

— За пять минут не успеем.

— А я все сама сделаю. Ты только штаны приспустишь.

Она смотрела распутным взглядом и загадочно улыбалась. Улыбкой гулящей Джоконды.

— Интересно, ты меня бросишь в тот же день, когда меня уволят, или раньше, еще когда приказ будет готовиться?

— Я тебя брошу, когда ты сам этого захочешь.

— Врешь ведь. Но приятно. Я тебе за это посоветую на ближайших выборах не голосовать за избирательный блок «Прямой путь», возглавляемый Владимиром Алексеевичем Ленским. Похоже, скоро у них не будет перспектив… как и у меня…

— Петр Андреевич, вы сегодня просто мало спали. Да еще в одиночестве.

— Я мало спал и совсем не ел мяса. И еще я думаю: кому ты докладываешь о наших разговорах, Настенька?

Он отдала бинокль двумя пальчиками и сказала, чеканя слова:

— Это паранойя, товарищ полковник.

— Это шутка, — сказал полковник Лебедев без улыбки. — Кому кроме тебя я интересен, старый обосравшийся пес…

— …Не сходится, — бурлила Марина. — Вот ты говоришь, что убийства тебя заставляли совершать под гипнозом — вывозили из больницы и вперед. То есть в период с апреля по август… даже по июнь. В апреле убили Машу, тебя засунули в психушку и стали усиленно делать психом, так? Маньяка из тебя лепили где-то до июня-июля, потом просто поддерживали в нужной кондиции. Но на самом деле все убийства — в реальности, а не в твоих снах, — происходили ДО ТОГО, как тебя заперли в психушке! В октябре-ноябре прошлого года они происходили! Раньше, чем погибла твоя ученица… которую, по твоим словам, убил сын вице-губернатора.

— По моим словам? Ее и вправду убил Ромка…

— Ну не по моим же.

— И что все это означает? — тупо спросил учитель.

— А то, что убийства не спектакль. Они не «обставлены» специально для того, чтобы скомпрометировать актера, то бишь тебя. Они настоящие. И происходили в прошлом. Вероятно, без твоего участия… или все-таки — с твоим? Ты помнишь, что делал в октябре-ноябре?

— Прошлой осенью… — он наморщил лоб. — Ну, наверное, то же, что всегда. Проверял тетради и вел занятия Клуба…

— Точно?

— Слушайте, товарищи… во мне же — два меня! — взмолился учитель. — Что я могу знать точно? В голове все так перепуталось… Эти убийства… они же так реальны…

Марина сказала жестко:

— И еще одно. Мало того, что все убийства совершены до того, как тебя сняли с трупа девчонки. Ты ведь дал показания о том, чего следствие НЕ ЗНАЛО. Информацию о двух убийствах! Торговец в электричке и бомж с алюминиевым баком… помнишь?

— Очень хорошо помню, — кивнул учитель. — Только… разве это я — их? — Он вдруг сломался. — Ничего, ничего не понимаю! Может, и правда — я? Временное смещение в памяти… Я же болен, я урод…

— Когда ты начал давать показания, у следствия не возникло ни малейших сомнений в твоей виновности, настолько ты был детален, — сказала Марина.

— Это можно объяснить. Гипнологу приносили полные материалы дела по серийному маньяку, — предположил Терминатор. — Со всеми деталями. А он уже впихивал их в невиновную башку.

— Возможно. Но откуда наш горе-маньяк знал то, чего не было в материалах дела? Эпизоды с продавцом пиротехники и бомжом возникли только после того, как маньяк сам сознался. САМ. Иначе так и остались бы эти трупы зимними «глухарями».

— Показания я давал после сеансов с психиатром, — жалобно напомнил маньяк. — С этим Федором Сергеевичем. Не знаю, что он со мной делал…

— Вот он и знал, — сказал Терминатор.

— Что знал? — спросила Марина, боясь услышать ответ.

— Детали, которых не было в деле.

— Что же получается… Настоящий маньяк — это… Конов???

— Ничего пока не получается. Версии. Как ветер в горах.

— А зачем вы… вернее, настоящий маньяк… зачем убил ту даму с кошками и собачками? — обратилась Марина к учителю. — Она же вроде никакого отношения к гимназии не имела. Что там у вас в памяти на этот счет?

Он послушно сосредоточился… и повалился на железный пол троллейбуса. Это было, как обморок. Марина с Терминатором кинулись одновременно… Учитель лежал с открытыми глазами, однако никого вокруг не видел.

— …Твари… гадят вокруг яслей… в которые ходит моя дочь… — отчетливо произнес он.

Какая дочь? По информации Марины, не было у него ни детей, ни семьи.

— … Бесовские твари… Ночью, пока все спят!.. Кусочек Рая… Оскверняют святое место… нарочно! Собирает жатву…

Не обморок это был, а транс.

Очнулся учитель совершенно вымотанным:

— Простите, голова закружилась… шум в ушах…

Его усадили на место. Дали прийти в себя. Ничего объяснять не стали — смысла не было. Разговаривали между собой. Сперма в убитой Маше Коровиной, сказала Марина. Отпечатки пальцев на местах ритуальных убийств. Масса других неопровержимых улик. Что с ними со всеми делать? Убойные акты экспертиз… Твои акты что, не могли фальсифицировать? — саркастически усмехался Терминатор. Старые уничтожили, новые написали. Плевое дело, когда эксперт — из команды, да еще на дополнительном окладе. Если из приличного человека так просто сделать маньяка, то акты экспертиз — как два пальца обоссать…

— Я там не был, где мои отпечатки, — вмешался учитель. Голос его был еще слаб. — И Машу не трогал, это исключено, потому что любил ее, как…

— Дочь? — понимающе ухмыльнулся Терминатор.

— Как всех детей…

— Ладно, вырываться надо, — произнес Терминатор сугубо деловым тоном. — Ты выпей еще… Водка — дрянь, но все говно из твоих мозгов быстрее выведет… А там — подумаем…

— Я лучше — свое выпью, — пробормотал учитель, доставая из кармана таблетки. Трясущимися руками засунул их себе в рот.

— У тебя случайно нет мобильника? — вспомнила Марина.

Терминатор засмеялся.

— Мобильник, компьютер, Интернет… У меня даже голубей нет, чтобы весточку матери отправить.

— Вам легко говорить про все это, — никак не мог успокоиться учитель. — Про сперму, про улики…

— Нам нормально. Не раскисай, — Терминатор решительно хлопнул его по плечу. — Хочешь, я тебе рожу свою покажу, чтобы ты не завидовал? Не хочешь? Эх, ты… Маньяк…

…Двое уходили. Третий оставался. Такое было принято решение. Двое решили за третьего, и тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Ему сказали: закрой дверь, сиди тихо и никому не открывай. На улицу не выходи… хотя тебя и так собака не выпустит. А если в туалет приспичит? Вот отличное ведро — вместо параши…

Терминатор обещал вернуться быстро — до трассы и обратно. Марина тоже обещала вернуться, но завтра-послезавтра. Она горела желанием начать журналистское расследование. Она была уверена — если не в успехе всего дела, то в том, что к делу удастся привлечь внимание. Во всяком случае, ей удавалось раздувать сенсации и из гораздо меньших скандалов. А что требовалось от учителя? Затаиться, переждать, «переломаться» в конце концов.

— Ты ничего не изменишь… — сказал пленник, когда Марина с Терминатором выходили на импровизированное крыльцо.

— Посмотрим, — сухо ответила Марина.

— Тем более, что по дороге ты можешь и передумать… — улыбнулся он.

— Прекрати истерику!

— Сдать тебя мы можем и сейчас, — шутливо пригрозил Терминатор. — Так что сиди спокойно, выдыхай свои уколы.

— Еще минуту, Марина, — попросил маньяк. — Хочу пожелать тебе кое-что напоследок. Мы никогда больше не увидимся… не надо спорить, я знаю, что говорю. Поскорее выбирайся из твоей собственной консервной банки.

— Из моей… консервной банки?

— Ты все поняла.

— Но как?

— Найди консервный нож. Или найди того, кто тебе его одолжит.

— Два психа… — пробормотал Терминатор, выводя лошадь…

…Ехали, как и в прошлый раз: женщина — в седле, мужчина пешим ходом.

— Да обычное дело, — рассказывал мужчина. — Вертушка загорелась… МИ-8ТВ, рабочая лошадка… Силовую установку зацепило… Но сели — и зачем-то… Ладно, неважно. Сначала расходный топливный бак рванул… Фейерверк, салют героям… В общем, главное, глаза остались. Очки спасли. Мне не полагались, я их с бортинженера снял — его очередью, сразу…

По бокам тянулись привычные садовые участки. Странное ощущение преследовало женщину — будто в мире нет ничего кроме этих дебрей, кроме этих жалких остатков человеческой культуры… Мужчина продолжал:

— А из госпиталя выписали — социальный инвалид, называется, — руки, ноги, глаза, все на месте. А вместо лица — тряпочка…

— Как — тряпочка?

— Ну, вроде этой. Повязка. Мне выдали… У меня же там одни рубцы. До костей прогорело.

Женщину заметно передернуло. Мужчина спохватился:

— Ладно, сменим тему. Как бы они регулярные войска сюда не пригнали, — принужденно пошутил он. — Танки. Пройдут катком по всем домам — в коврики…

— А почему ты так быстро поверил, что он не виноват?

— Не знаю… Почувствовал.

— Я-то все утро вибрировала. Как только вспомню, кто рядом со мной…

— Ты бы тоже почувствовала, если б не боялась его. Хотя… Я там научился. Там все перепутано. Многие приврать любят… А смотришь на человека — и знаешь, чего он в жизни делал, а чего не делал… Ладно. Я тебе хотел еще кое-что рассказать — для полноты картины. Может, конечно, ты и сама все знаешь. Матерая журналюга, волчица…

— Какие изысканные комплименты.

— Тьфу! С ней серьезно… На эту территорию в свое время претендовали два гиганта: «Росавтократ» и «Авторитет». Победил «Росавтократ» — при помощи вице-губернатора Ленского, который, как ты наверняка знаешь, человек из Москвы. Его губернатору навязали. Губернаторы у нас не сами назначают себе замов, это известно даже мне. А у Ленского есть личный враг, некий Базаров. Могут быть у вице-губернатора враги? Должны быть! Иначе это не чиновник, а фантик без конфеты. Так вот, Базаров — самый лютый из врагов Ленского, и он же — главный пахан в «Авторитете».

— Ты-то откуда все это знаешь?

— Ребята иногда приезжают… сослуживцы. Некоторые там у них, в верхах… — мужчина неопределенно покрутил рукой, — в охранных службах… с рук кормятся. Ну а я — кто? Даже не лакей. Социальный инвалид. Со мной не только выпить можно, павших пацанов поминая, но и посплетничать о нынешних господах… И я вот думаю: не Базаров ли решил изменить судьбу нашего травоядного маньяка?

— Я думаю точно также, — согласилась женщина. — Вернее, я уверена в этом.

— И еще — пока наш ботаник не слышит. Если предположить, что он не наврал, то Ленский не допустит, чтобы он снова попал к законникам — что в милицию, что в прокуратуру, что в ФСБ. Я думаю, его даже до больницы не довезут. Маньяка не должно быть. Не через год или через месяц, как мы говорили, а сегодня. Лучше — вчера. Короче, пристрелят его сразу, как увидят. Негласную установку ты сама слышала от того прапора.

— И что делать?

— Делать буду я. Ты — жди и копай побыстрее…

Сквозь перелесок показалось шоссе. Видно было скопление людей и машин. Добрались. Мужчина помог женщине спешиться. Минуту постояли молча.

— Почему ты Терминатор? — спросила она. — Что за странный позывной?

— Наверное, потому что железный внутри. А еще — драчун жуткий. Ну и, конечно, имя…

— Тёма?

— Йес.

— Очень приятно, — сказала она. — А я Марина.

— Да знаю я, кто ты такая. Не запутаешься, что врать, когда будут спрашивать?

— Сам не запутайся. По-моему, мы с тобой все согласовали.

— Ну, о’кей, — он ждал, когда она уйдет.

— И что ты делать собираешься, Тёма? Потом?

— До весны — здесь. А с лета обещали мне место… На маяке. На Кольском… Красота! Море, птичий заповедник… Альбатросы… И никого больше…

— Никого больше… Намек поняла, — кокетливо сказала Марина и пошла к трассе.

…Навстречу ей бежали люди, люди, люди — словно в замедленной киносъемке… много людей, — что-то кричали, о чем-то спрашивали… откуда ни возьмись — возникли врачи, разогнали всех, усадили ее на брезент, осматривали, выслушивали, она что-то отвечала, глупо улыбаясь… а сквозь придорожные кусты за всем этим с грустью наблюдал Черный Всадник, мечтавший вовсе не об обществе северных птиц. Бывший солдат, как любой нормальный мужчина, надеялся встретить когда-нибудь женщину, которая приняла бы его таким, каков он есть…

Четверг, утро. ГОНКИ НА ВЫЖИВАНИЕ.

Три милиционера в компании трактора и тракториста вытаскивали «Land Rover» из озерца. Джип Павла застрял крепко. Трактор бросался вперед, вспахивая траками землю, но его тут же сдергивало назад. Обе жесткие сцепки, соединявшие машины, каждую минуту грозили лопнуть. Фаркоп у джипа деформировался.

— Е-кэ-лэ-мэ-нэ! — выдал от души один из ментов.

Перекурили.

Машина ДПС, новенькая чистенькая «шестерка», стояла поодаль, на одной из двух сходящихся под углом улиц, — чтоб, не дай Бог, не задело и не испачкало.

— Ну что, еще разок? Раз-два взяли?

— Мотор мне посадите, — безнадежно сказал тракторист, высунувшись из кабины.

— Твое дело — помалкивать, — сказали ему.

На самом деле как раз только он и работал, да плюс его трактор. Менты стояли и смотрели, давая советы и комментируя происходящее. В салон «Ленд Ровера», естественно, никто не лез, чтобы попробовать завестись и помочь с этой стороны — там было полно воды.

Раз-два взяли…

Трактор надсаживается, зрители в погонах яростно болеют. И вдруг — джип выпрыгивает из воды, чуть не перекувырнувшись в воздухе! Падает на берег, еще раз подпрыгнув…

— Стой! Стой! — заорали все милиционеры разом, перекрикивая трактор.

Конструкция из двух аппаратов замерла.

Вокруг джипа мгновенно собрался консилиум. Тракторист не вылез из кабины, даже мотор не заглушил, настолько ему все это осточертело.

— Вот он — сел так сел…

— Видишь, его здесь вон — на корягу подцепило, так он и сидел…

(Здоровенный кусок корня и вправду всплыл из воды, его было хорошо видно.).

— Ну что, теперь по маленькой?

Представители власти так были заняты осмотром, что не заметили, как из-под мостков, перекинутых через ручей, выбралась грязная и мокрая фигура.

Это был учитель-маньяк. Звуки, сотрясавшие все садоводство, привлекли его, приманили. Он долго ждал, выбирая подходящий момент, и дождался.

Зачем этот странный человек выбрался из плена и, главное — как? — надежно осталось в прошлом. Теперь у него было только будущее. Впрочем, даже если никакого будущего у него не было, — он сделал выбор, отрезав себе путь назад…

Злоумышленник прокрался к машине ДПС, приоткрыл левую дверцу и скользнул на место водителя. Ключ торчал в замке зажигания. (Как плохо быть ротозеем, подумал потом один из ментов, понесший персональную ответственность за угнанную машину.) «Жигули» стояли мордой к трактору, к вытащенному джипу и к милиционерам. Маньяк посмотрел в лобовое окно, посмотрел назад, оценивая ситуацию, и принял единственно верное решение. Лучше всего было тихо сдать назад и отъехать задним ходом подальше, желательно, до первого же перекрестка, пока ЭТИ не спохватились… Он завел двигатель. Никто не проявил бдительность, не услышал новый звук: трактор-то все еще громыхал, какая тут вам бдительность?! Вдавив педаль сцепления и поставив скорость, он обхватил правой рукой сиденье пассажира, развернул корпус назад и нажал на газ, отжимая сцепление…

Машина покатилась не назад, а вперед. Не ту скорость выставил. По привычке — первую. Маньяк вовсе не был «чайником» — просто забылся, сознание дало очередной сбой, а моторика воспользовалась… Он поехал поначалу не быстро (собирался-то — назад), но, увидев потрясенные лица милиционеров, мгновенно изменил план. Переключился на вторую и поддал газу…

Машину вынесло на поляну — прямо на компанию ошалевших ментов. Двое успели попрыгать в воду, третий укатился под трактор. Никто и ничто, к счастью, не пострадало, если не брать в расчет честь мундира. Разминувшись с трактором, маньяк вывернул на другую улочку и поехал, разгоняясь, прочь.

— Твою мать! — крикнул сотрудник органов, выбираясь из-под трактора. В руках у него уже был сорванный со спины АКСУ[30].

— Леха! — крикнул второй. — Гаси его!

— Е-кэ-лэ-мэ-нэ!

Длинная очередь ушла вслед уходящей «шестёрке». Милиционер стрелял «от пуза», то бишь от души. А лучше бы прицелился, двоечник. Пара пуль продырявила багажник, одна попала в заднее стекло, не причинив вреда водителю. Куда улетели остальные, лучше не уточнять. Бензобак также остался не поврежденным, что было крайне важно для угонщика.

Милицейская машина с ужасным маньяком за рулем летела навстречу восходу…

…На крыше дома-троллейбуса весело крутился жестяной пропеллер, прикрепленный к флюгеру. Ветер настойчиво дул в одну сторону, явно не собираясь менять направление.

В каком направлении двигались людские страсти, не мог показать ни один флюгер.

Возле дверей троллейбуса сидел на чурбачке Терминатор и содрогался от рыданий. Труп кавказской овчарки лежал возле его ног. Тут же валялся дрын, которым собаку приложили — очень похоже, что ударили в то место, где морда переходит в лоб. Одно из самых уязвимых мест, классика. Начитанный был учитель, сволочь… а может, практику имел. Какая теперь разница?

Ударом дрына он не ограничился: вероятно, не оглушил, а всего лишь послал зверя в нокдаун. Пса убили ударом ножа в основание черепа. Тем самым кухонным ножом, который был взят из дома на Банановой улице.

Оружие до сих пор торчало из шеи. На рукоятку был насажен лист бумаги с какими-то каракулями.

Конь пасся на опушке леса, не сознавая трагичности момента…

Терминатор не плакал, когда умер его отец. Не плакал, когда гибли его друзья. Не плакал, когда понял, что всю оставшуюся жизнь обречен скрывать свое лицо от людей.

Сейчас — не смог сдержаться.

Постарел, ветеран, постарел…

…Милицейская «шестёрка», прыгая на ухабах, нарезала дороги садоводств почти так же быстро, как вчера это делал Павел Смык. Только майора РУБОП гнал вперед неизлечимый азарт охотника, а маньяка — ненависть дичи, внезапно обретшей разум.

В салоне работала рация. Голос красавицы Тульской навязчиво бубнил:

— Нева-два, Нева-два, ответьте Лешему… Нева-два, Нева-два, ответьте Лешему…

Очевидно, позывной прежнего хозяина этой машины и был «Нева-2».

Нынешний хозяин плевал как на ИХ позывные, так и на ИХ мышиную возню вокруг собственной персоны.

— Шмель, ответь Лешему… Шмель, ответь Лешему… — с явной тревогой потребовала рация.

— Хорошо хоть не кикиморе, Настенька… Здесь Шмель, отвечаю…

— Мишань, я второй патруль потеряла. Посмотри сверху, что у них там. И попробуй их вызвать, что ли, может меня просто не слышат…

Улицы становились все более широкими и ухоженными. Инстинкт дичи — в сочетании с неожиданными последствиями уколов галоперидола, — не обманул. По всему — трасса была уже рядом.

— Шмель, как поняли Лешего?

—Настя, да все я понял… Минуты через три пройду над ними… Нева-два, Нева-два, ответь Шмелю… Нева-второй, ответьте Шмелю…

…Лейтенант Тульская отложила микрофон и посмотрела в окно. Глаза у нее были большие и грустные. Мимо ее фургона, нашпигованного всевозможной аппаратурой, изредка проходили милицейские и эфэсбешные чины, допущенные в специальную зону. Снаружи ее не видели: все стекла были закамуфлированы. И это хорошо, что не видели, а то вдруг поняли бы, насколько ей на них на всех наплевать.

Точно так же наплевать, как и на того изверга, которого они тут ловили…

…Глаза маньяка лихорадочно блестели. Припав к рулю, он несся, почти уже не разбирая дороги, — опасное состояние, если всерьез решил помериться силой с Системой.

А вот и шоссе.

Он начал непроизвольно напевать мелодию Канцоны композитора Франческо да Милано, постепенно добавив слова, придуманные другими хороши людьми. Выезжая с проселка на основную дорогу, он с трудом заставил себя притормозить, пропуская несущиеся мимо автомобили…

…В штабной палатке было тепло и уютно. Руки Марины согревала пластиковая чашка кофе. Начальников, слава Богу, было немного, раз-два и хватит. Шеф Гатчинского УВД спал в омоновском автобусе, она сама видела, пока ее вели сюда; там же она заметила и мужика в прокурорской форме — тоже безобразно спящего.

Уже знакомый капитан Гусев, главный опер в Гатчине, куховарил у плитки. Представитель ФСБ Серов, одетый в цивильное, молча сидел на табурете, не снимая ни плаща, ни шляпы. С Мариной разговаривал полковник Лебедев, начальник убойного отдела Криминальной милиции Главного управления. «Зам Первого зама» по неофициальной иерархии. (Первым замом традиционно считался начальник Криминальной милиции.) Полковник единственный был одет в камуфляж. Возможно, он просто не признавал никакой другой одежды, кроме хаки.

У каждого свои тараканы, в конце концов…

— Значит, он хотел прорываться вместе с вами к каналу? — уточнил полковник.

— Не «вместе со мной», — отсекла Марина всякую двусмысленность. — Он тащил меня с собой, угрожая ножом.

— Ну, лады, лады, я о том же… И что заставило его изменить планы?

— Да… Его все время пугал вертолет. Чуть что, он заставлял меня прятаться. А потом сказал, что по садоводствам не пройти, надо уходить в лес… В какой-то лесополосе, в разрыве между деревьев, я увидела человека на лошади, побежала туда… он было погнался за мной, но увидел пса — и обратно в лес. Жуткий пес у Терминатора… ну, то есть, у этого, на лошади. Это сторож оказался. Есть там такой странный человек, Терминатор. Он и вывел меня к вам…

— От вас, простите… попахивает?

— У сторожа была фляга. Я замерзла, он буквально заставил меня выпить.

— Скажите, а… насколько он, по-вашему, вменяем?

— Сторож?

— Серийный убийца, — терпеливо уточнил полковник.

— Ой… Я даже не знаю, — Марина привычно включила «дурочку». — Мне так страшно было, когда я поняла, кто это такой… Но, вообще, он выглядел адекватным. Я, конечно, не спец, но я не ждала увидеть его таким…

Она наблюдала за реакцией и не ошиблась. Лебедев с Серовым коротко переглянулись. Их кислые рожи согрели сердце Марины.

— А почему, собственно, вы его боялись? — вступил в разговор капитан ФСБ. — Вы же сами его искали. Сначала с майором Смыком, потом в одиночку.

— Я? — изумилась Марина. — Искала?

Похоже, очень вовремя она «закосила» под идиотку, потому что доброжелательный разговор вдруг превратился в натуральный допрос.

— Ну, вы же искали Банановую улицу. Об этом говорят все, кого мы взяли: Орлик, Берия…

— Эти отморозки? Убила бы их…

— Вы, Марина Петровна, и так многих уже убили.

— Я защищалась! Или вы что, предлагаете мне…

— К вам никаких претензий, — опять вступил полковник Лебедев. — Даже спасибо скажем. Вопрос в другом. Маньяк отсиживался на Банановой улице. Вы шли туда же. Непонятна связь между двумя этими фактами.

— А можно встречный вопрос, — Марина подняла руку, как школьница на уроке. — Мне очень любопытно, как журналистке. Вы-то откуда узнали про Банановую улицу.

— Оперативная информация, — скупо сказал полковник. — Кстати, я обещаю вам эксклюзивное интервью сразу после того, как мы поймаем падлу. Но вы не ответили.

— А вы расспрашивали мальчика? Там был странный мальчишка на велосипеде и в танкистском шлеме…

— Младший брат Воронова, — сказал капитан Гусев, не поворачиваясь.

— Майор Смык с ним разговаривал. Мальчик и сказал, что видел незнакомого мужика в районе Банановой улицы. А потом, когда Павла… — она всхлипнула, причем, даже притворяться не пришлось, — когда майора Смыка забили до смерти… простите… сейчас я успокоюсь… (Офицеры равнодушно ждали.) В общем, да, признаЮсь. Я решила найти маньяка сама. Но только посмотреть, убедиться — и обратно… вас искать…

— Ох уж мне эта самодеятельность, — сказал полковник Лебедев в сердцах.

— Зато я могу дать вам хороший расклад по банде, промышлявшей автограбежом, — Марина, пользуясь моментом, тут же перевела разговор на другое. — Лаврентий по кличке Берия и некий Валентин, не знаю его клички, убивали водителей, а некто по кличке Лютик разбирал машины. Я могу показать место, где они утопили труп, своими глазами это видела. И если понадобится, дам против них показания… с наслаждением! Против скотов этих.

— Здорово! — искренне обрадовался Гусев. — Такое дело закроем! Столько «глухарей» нащелкаем…

В палатку заглянула женщина весьма соблазнительной наружности. Марина уже видела ее и даже запомнила имя: лейтенант Тульская. Эта особа работала в группе технической поддержки. А группа, как подозревала Марина, была придана штабу для усиления от Оперативно-поискового управления (того, что в просторечье именуют «наружкой»). Одна из самых закрытых контор — что в милиции, что в госбезопасности…

Женщина выглядела крайне встревоженной.

— Извините, товарищи… Опять закрутилась какая-то дикая карусель. Там машина из местного отделения… Ребята поехали на место убийства — джип вытаскивать…

…Инспектор ГИБДД Костя Саночкин неспешно двигался по Киевскому шоссе вдоль садоводств, контролируя выезды с прилегающих проселков. По рации сообщили, что клиент умудрился угнать гаишную машину и теперь, вероятнее всего, будет прорываться… вот только куда? В город? Или к Луге?

Костя Саночкин форму сменил недавно и еще не потерял интерес к вопросам типа «куда».

Перевели его в ГИБДД по знакомству — шурин помог, то бишь брат жены. Хватит любителей чужой картошки выслеживать, сказал ему шурин. Долг обществу ты давно отдал, подумай теперь о жене и малыше. Учись у старших товарищей и спрячь горячее сердце подальше в служебный сейф.

Все было понятно и правильно, только с горячим сердцем пока не очень получалось…

«Жигуля» с буквами ДПС, выскочившего на трассу, он заприметил еще издали. И сразу понял — ТОТ САМЫЙ. Клиент помчался ему навстречу, и тогда Костя, не раздумывая ни секунды, развернул свою машину поперек дороги и встал — перед самым носом преступника. О чем он думал? Столкновения было практически не избежать… может, надеялся, что отмороженный псих уйдет на обочину и далее — в кювет? Шакал, для которого бокал человеческой крови выпить, что в кафе заскочить, — побоится аварии?! Да влепили бы Косте Саночкину в бок, и не стало бы новоиспеченного инспектора!

«Машину жалко», — за миг до удара подумал он. Хорошую ему дали тачку, девяносто девятую «Ладу»…

Маньяк разошелся с внезапной преградой поистине по маниакальной траектории — настолько невероятной, что фантазии у каскадеров не хватило бы, будь это съемки какого-нибудь боевика.

— Ну, ты псих, — с уважением сказал Костя выруливая обратно на полосу. Он переключил рацию на передачу. — Я — цепочка-семь, цепочка-семь вызывает Лешего…

— Леший здесь, — ответил томный женский голос. — Что, цепочка-семь, по кулону соскучился?

— Ваш кулончик обнаружен. Догоню — сам его на шею вам повешу…

— Цепочка-семь, доложите обстановку, — тут же включился свирепый бас.

— Преследую преступника. Движемся в сторону Луги, сейчас на семьдесят первом километре. На семьдесят первом километре, как поняли?

— Семьдесят один, поняли вас хорошо…

Только один миг висела тишина — и эфир взорвался репликами. «Засветился! Ну, теперь — все! Цепочка-второй и третий, готовьте заслон! Мшинская, Мшинская, не спать!..» Все это Костю пока не касалось — перед ним стояла своя задача.

Он не имел права отпустить гада.

А если повезет… почему бы и нет?.. задержать его… новая звезда на погонах, отметят в приказе, может даже премируют, мечтал он… ДПС с номерами такими-то, беспрерывно повторял он в «матюгальник», остановитесь! Приказываю остановиться! ДПС — к обочине!.. Хрипенье перевозбужденных динамиков уходило в вакуум. Преступник плевал на все добрые слова, обращенные к нему, и гнал так, что дух захватывало. У него не просто «шестерка» была, а «шестьдесят первая» — с полуторатысячным движком, — это серьезная машина. Если хорошо отлажена — даст жару любой иномарке среднего класса. У Кости, впрочем, движок не хуже… в общем, силы были примерно равны.

— …Леший, Леший! С психом пытались связаться? — вещала рация.

— Пытались. Он только песенку поет.

— Какую?

— Что-то про золотого орла с незабываемый взором.

— Это про какого Орла? Про нашего, что ли?

В какой-то момент инспектор догнал угонщика — и две машины несколько секунд ехали бок о бок. А потом случился поворот, и Костя снова отстал… как же лихо этот подлец проходил повороты! Бессильная зависть брала. Им обоим пока везло: со встречными удавалось разминуться без помех. Оставалось инспектору только не отстать и стараться не глядеть на спидометр, потому что цифр на шкале вот-вот могло не хватить.

А потом как-то разом и встречные кончились. Видно, ребята впереди заработали, наглухо перекрыли трассу.

— Цепочка-семь, цепочка-семь, — позвали Саночкина. — Гони, парень, гони, не давай ему вздохнуть. На девяносто пятом его встречают. Как понял?

— Вас понял. На девяносто пятом — кранты ему, — ответил Саночкин.

Преступник, вероятно, тоже все это слышал. Ну и пусть. Может, испугается и сам сдастся.

Дело двигалось к развязке…

…На трассе спешно готовили заслон. Подогнали огромный погрузчик с большим экскаватором, стоящим на его платформе, развернули всю эту махину поперек. Остановили две фуры — про запас; их оставили стоять вдоль обочины. Две легковушки ДПС с включенными мигалками стояли по бокам; еще одна машина с мигалкой осталась с тыльной стороны заслона — чтобы заворачивать все подъезжающие с той стороны машины. Движение на шоссе было остановлено — в обе стороны. Желающие въехать в город выстроились в очередь, которая каждую минуту увеличивалась в длину.

Общее невысказанное (а то и высказанное вслух) проклятье висело над этим местом.

— Приближается! — доложил выдвинутый вперед пост.

«Шестерка» ДПС выскочила из-за поворота, как гоночный болид. Засаду специально устроили не на прямом участке, чтобы у преступника не было времени на совершение маневра. Он и вправду сначала притормозил в нерешительности, не понимая, что ему делать. И вдруг — снова рванул вперед, прямо на погрузчик. Решил покончить с собой? Нет, просто решил развернуться…

Разворот юзом — непростой элемент, особенно на машинах с задним приводом. Дело в том, что когда поддавливаешь на педаль тормоза, сначала срабатывают колодки заднего колеса, только потом переднего. Если ведущее колесо — переднее, то водитель может на этом сыграть (для того асы и жмут на тормоз и газ одновременно). У «шестерки» ведущее колесо было задним. Игра с тормозными колодками здесь не проходит… Маньяк рванул ручной тормоз, надеясь сманеврировать с его помощью. Ручник, разумеется, мгновенно сорвало, не для того он приспособлен. И все-таки, все-таки…

Если приплюсовать ко всем перечисленным обстоятельствам еще и легкую наледь, которая образовалась ночью и только начинала подтаивать…

…Экстренное торможение! Нужно дождаться того неуловимого момента, когда скорости не хватит, чтобы перевернуть машину, но еще достаточно, чтобы развернуть ее… Вывернуть руль влево… Занос… Держать, держать руль, чтобы занос не превратился во вращение! Получилось…

Получилось. «Жигули» чувствительно стукнулись задом о платформу (багажник смяло, закрыв задний обзор), но эта поломка — тьфу! Не своя же машина! Вперед, вперед… вернее, теперь уже назад…

— Стрелять по колесам! — вопил офицер.

Сухим горохом просыпалось несколько очередей. Мятежная «шестерка» просела, но не остановилась — рвалась из мышеловки, сминая покрышки. Стоявший сбоку автомобиль ДПС пришел в движение — выехал с обочины, пытаясь закрыть кольцо, превращая заслон в загон… Вот тут-то из-за поворота вынесло Костю Саночкина, который слегка приотстал в этой гонке. Две машины помчались навстречу друг другу. Еще одна — местная, — вклинивалась между, преграждая путь не только ускользающей добыче, но и Костиной «девятке»…

Тройного столкновения было не избежать.

Странное это было столкновение. Как будто кто-то сверху предварительно нарисовал схему, просчитал все траектории и пустил модельки в нужных направлениях с нужными скоростями… Впрочем, возможно, так оно и было. Тот, кто смотрит на нас сверху, — понимает толк в красоте.

И маньяк, и Костя столкнулись с опрометчиво выползшим гаишником практически одновременно, и оба — по касательной, вывернув рули. Затем они столкнулись бортами друг с другом. Обоих закрутило; оба «жигуля», полностью потерявшие управление, были отброшены к обочине. Туда, где скучала ни в чем не повинная фура с куриными окорочками… Первой к фургону прибило машину маньяка — правым бортом. «Девятка» Саночкина поцеловалась уже не с фурой, а с угнанной «шестеркой» — левым бортом.

Всё остановилось.

Присутствующие в некотором ошеломлении созерцали получившийся бутерброд: фура у обочины, к ней прибита «шестерка», а ту, в свою очередь, прижимает «девятка».

Неужели — конец…

Маньяк и инспектор оказались аккуратно лицом к лицу — смотрели друг на друга через свои левые окна. Взгляд у обоих был совершенно безумный.

— Все, мужик, докатался, — сказал Костя. — Но я тебе скажу — ты летел, однако…

В нем ничего не осталось, даже злости.

Маньяк по-детски кусал губу.

Рации так и работали — у обоих. В двух машинах одновременно и прозвучало:

— Внимание, всем кто работает в перехвате! Новая вводная — преступник вооружен! Повторяю вводную — преступник вооружен!

Голос лейтенанта Тульской был предельно встревожен.

Первым, что к чему, сообразил инспектор: попытался открыть свою левую дверь (глупый!), затем кинулся перелезать на соседнее сиденье, чтобы вылезти с другой стороны… Маньяк удивленным взглядом окинул салон и обнаружил валявшийся на резиновом коврике, под пассажирским сиденьем, укороченный Калашников. Как раньше не заметил?

И может, хорошо, что не заметил?

Схватил оружие, снял с предохранителя, передернул затвор. Инспектор затравленно оглянулся:

— Сидите уж, — сказал ему маньяк. — Руки на руль.

С разных сторон бежали милиционеры.

— Скажите им! — распорядился маньяк. — Пристрелю, не поморщусь.

— Эй, парни… — включил тот «матюгальник» дрожащей рукой. — Я на стволе. Он сказал, никому не подходить…

Эти слова разнеслись по всему шоссе. И всё в очередной раз замерло. Бегущие остановились. Рации примолкли.

Маньяк почти спокойно произнес:

— А теперь — медленно — просуньте в окно… что там у вас есть? Ага, тоже автомат. И Макаров давайте… медленно, рукояткой ко мне…

Четверг, позднее утро. МУЖСКИЕ ИГРЫ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ.

Штаб торжественно переезжал. Кавалькада автомобилей удалялась от города, объезжая по встречной полосе гигантскую пробку. Омоновские автобусы, грузовики внутренних войск, патрульные машины, пожарные, «скорые», «Мерседесы» начальников, фургоны и фургончики со всевозможной спецтехникой… У кого были мигалки — включили (да почти у всех были). Сирены тоже не молчали.

Садоводства больше никого не интересовали.

Собственно, садоводства выгорали — сплошная полоса пожара пожирала пост-ядерный мир, расширяясь, захватывая все новые и новые улицы. Кто мог — бежал, кто не мог (были и такие), выл по-звериному, надеясь хоть на какую-то помощь. Пожарные и МЧС, разумеется, работали, но остановить огонь было практически невозможно. Упомянутые службы боролись прежде всего за то, чтобы пожар не перекинулся на леса, — это единственное, что их волновало с самого начала…

…Штаб не просто переезжал. Штаб еще и распухал — как гнойник перед тем, как лопнуть. Обстоятельства резко изменились, и к делу подключилась Федеральная служба безопасности, безо всяких церемоний отодвинув милицию. «Альфа» отодвинула ОМОН. Все было закономерно: это вам не провинциально-уголовная драмка в Орехове, где спятивший глава семьи чуть не отправил на тот свет жену и дочь, и где компетенции местных милиционеров вполне хватало. Здесь ситуация принципиально иная. В заложники захвачен сотрудник правоохранительных органов. И называется сие деяние просто и кратко — терроризм.

Терроризм… Ключевое слово прозвучало.

Прилетели высокие чины — от лампасов зарябило в глазах у простых смертных ментов. Руководителем штаба мгновенно стал заместитель начальника городского УФСБ, генерал-майор Шариков. Непосредственное тактическое руководство осуществлял начальник подразделения по борьбе с терроризмом полковник Музиль. Естественно, сам глава УФСБ, хоть и не прибыл лично, все ключевые решения держал на телефоне.

О происходящем было доложено Президенту.

Настоящий кошмар…

— …Слушай, зря ты все это, — уговаривал маньяка Костя Саночкин. — Бросай это дело, куда ты здесь вырвешься?

— Помолчите… — сказал тот. — Ради Бога…

Один обращался на «вы», другой — на «ты». Таков порядок вещей, и не при чем здесь ни возраст, ни воспитание. Просто маньяк был учителем, а его собеседник — ментом.

— Ты в Бога-то веришь? — спросил инспектор.

— Важно не то, во что ты веришь, а то, что ты делаешь ради своей веры. Если ничего — то и веры нет. Пустышка.

— Слушай, не пугай меня. Я кино видел, там один отморозок, если вдруг начинал из Библии стихи читать, обязательно кого-то мочил…

— Ва́м я Библию читать не начну, не дождетесь.

— Обижаешь. Я, например, лично против тебя ничего не имею… я даже не уверен, резал ты кого или оформили тебя, только чтоб «палку» срубить.

— Надо же, — изумился маньяк. — Ведь не врешь… не врете… Нет, все равно я вас не отпущу, не возьмете на жалость.

— Прихлопнут же тебя, — тоскливо сказал Костя. — Вместе с тобой — меня… Нет, я не боюсь, просто сын в первый класс пошел, а я не успел даже спросить, понравилось ему или нет.

— А мне и так конец. Не убьют сейчас, то сделают это в тюрьме или в больнице. Если, конечно, довезут… А вы, кстати, боитесь меня. И очень боитесь. И правильно…

Он вдруг выпустил короткую очередь между двумя их машинами — поверх головы инспектора.

Он отлично видел шоссе перед собой и все пространство слева — сквозь машину ГИБДД. Лобовое стекло вылетело еще при ударе. Видимость назад была ограничена: смятый багажник перекрыл обзор, но оставались боковые зеркальца заднего вида.

Маньяк был уверен, что ситуация пока под его контролем.

— Молодой человек, я решил, что мне нужно. Сейчас вы свяжетесь со своими и передадите мои требования…

…Марина ехала с гатчинскими. После того, как она вызвалась свидетельствовать против Лаврентия Берии, капитан Гусев ее просто полюбил, даже выделил ей место в своем «Москвиче». И если б не это, еще не факт, что она попала бы в центр основных событий, потому как никому она здесь не была нужна…

За окном проплывали стоящие в пробке машины. Проплывали одинаково злые лица застрявших водителей. Волнами накатывала тоска.

Марина сидела на заднем сиденье, между двумя старлеями. Капитан Гусев делился с коллегами информацией:

— В общем, там полная жопа. Гаишник под стволом — практически в упор. К машинам не подлезть. Клиент — вообще никакой, ни во что не врубэ, на переговоры не идет.

— Что требует? — откликнулся один из старлеев.

— Требует новую машину и очистить дорогу.

— Идиот!

— Вот гаишнику весело, наверное, — с мстительной радостью сказал водитель.

— А и пусть почешется, — подытожил капитан Гусев. — Не все же им на трассе стольники рубить.

Выразительное молчание было ему ответом.

…Полковник Лебедев и капитан Сычев ехали на представительном минивэне полковника (полноприводная Mazda MPV).

— …До сих пор ловили заурядного убийцу, дешевого психа, и это была моя зона ответственности… — жаловался на жизнь полковник.

— Я понимаю… — отвечал капитан Сычев.

— И вдруг эта блоха одним махом обернулась… кем бы вы думали? Террористом!

— Я понимаю…

— Меня отодвинули. Меня!!! Твои коллеги, между прочим, отодвинули.

— Я понимаю…

— Да что ты заладил? Надо что-то делать.

— Это понятно. Но что делать — ясно, а как — неясно. К нему не подберешься. Его, кстати, запросто могут живым взять.

— Так ведь и возьмут, супермены… Люди, как назло, почти все в Питере. У тебя есть тут кто?

— Ну, есть… Я поговорю кое с кем из «Альфы».

— Поговори. И я тоже кое с кем поговорю… Давай-ка подробно пройдемся по вариантам…

…Бегали солдаты и сержанты, кричали прапорщики и лейтенанты. Штаб быстро врастал в новое место: распухали шатры палаток, разворачивались антенны, заработала офицерская кухня. Был немедленно организован второй заслон оцепления — вокруг уже существующего.

Пока суть да дело, мозговой центр собрался под прикрытием тентованного грузовика. Грузовик был пуст, а по ту его сторону располагалась Зона. Территория, контролируемая и простреливаемая террористом.

Штатный переговорщик, военный психолог и сотрудник «Антитеррора», сказал:

— Надо бы связаться с его лечащим врачом.

Ответил полковник Лебедев:

— Лечащим врачом был сам Конов. Он исчез, дома нет, на работе не появлялся. Позвонил и сказал, что заболел. При этом он еще вчера изъял и забрал с собой историю болезни этого нашего, хм, террориста.

— И что это, на хер, значит? — резко спросил генерал-майор Шариков, начальник штаба спецоперации.

— Полагаю, главврач напрямую связан с побегом душевнобольного. Тоже ударился в бега.

— А если просто снять его? — рубанул рукой Мохнач, командир местной «Альфы». — Серов! Свяжись с Муртазалиевым.

— Мурзик, Мурзик! — позвал капитан Серов в отворот своего плаща. — Как там твои «голуби»?

— Говорит «голубь-ноль». Сижу на крыше погрузчика, смотрю «шестерке» в зад. (Голос шел откуда-то из-под плаща капитана, из области солнечного сплетения.) Объекта не вижу, мешает крышка багажника. И никто из наших его не видит. Перед ним — открытое пространство, снайпера не посадишь. Он уже стрелял, если хоть кто-то высовывался. Справа от него — стена, борт фуры. Там на крыше сидит «голубь-три». «Второй», «четвертый» и «пятый» прячутся за машинами на противоположной обочине, но эту зону он тоже контролирует.

— Твои предложения? — бросил начальник штаба. — Как его снять?

— Можно стрелять сквозь крышу салона. Место, где его голова, определяется только предположительно. Если не уничтожить с первого попадания — он спускает курок, и вместо одного трупа мы получаем два. Чтобы эта схема сработала, нужно четко скоординировать выстрел с действиями заложника.

— Пат, — констатировал генерал-майор Шариков. — Работайте, товарищи офицеры. Я пошел, на хер, докладывать наверх, — он со значением показал пальцем в небо и уверенно зашагал к самой большой из палаток.

— Поговори с ним, — приказал переговорщику Музиль, зам начальника штаба.

Психологу подали рацию.

— Костя, Костя, ты меня слышишь?

— Да, — откликнулся инспектор. — Кто это?

— Я здесь, за грузовиком. За ЗИЛом напротив вас. Твой напарник нас сейчас слышит?

— Да. У нас у обоих рация включена.

— Отлично… Слушайте, дружище, меня зовут Андрей. Можно без отчества. Я хотел вам сказать, что нет таких недоразумений, которые интеллигентные люди не разрешили бы между собой. Вы согласны? (Он подождал хоть какого-нибудь отклика, но не дождался.) Да и какие, собственно, проблемы? Жертв нет, материальный ущерб смехотворный, со стороны закона к вам минимальные претензии. Так что все, что касается текущего положения дел, легко решается. Что скажете? (И опять никакого ответа.) Другое дело, те обстоятельства, которые побудили вас поступить так, а не иначе. Знаете, вы мужественный человек, и мне понятны мотивы вашего поступка. Скажу больше, лично я, как психолог, не сомневаюсь, что вы здоровы. Кстати, мне сказали на отделении, что они давно бы вас выписали, но главный врач противился. Для разбора вашего случая будет создана специальная комиссия. А пока я хочу попросить вас не торопиться с решением. Обдумайте ситуацию. Здесь для вас приготовили горячую еду, напитки… если пожелаете — любые таблетки. Давайте продумаем, как все это вам доставить…

— Иди в жопу, Андрей, — раздался голос с того конца.

— Как? — опешил военный психолог.

— Со мной рядом уже сидит переговорщик. А если я еще раз услышу твой голос, я раздолбаю рацию в обеих машинах…

…Преступника бил крупный озноб. Вместе с ним трясся и автомат в руке. Инспектор смотрел то на него, то на оружие; парнишку тоже потряхивало.

— Ты все понял? — спросил маньяк.

Он кивнул.

— Тогда — давай…

Костя сглотнул слюну, щелкнул по микрофону. Щелчок, многократно усиленный, разнесся по шоссе. Инспектор начал говорить — медленно, сбивчиво, запинаясь:

— Внимание… Это «цепочка-седьмой»… У нас новые требования… Машину не надо… Он хочет сделать заявление для телевидения, для газет, и вообще… Это его основное требование… Еще должен приехать Ленский… Владимир Алексеевич Ленский, вице-губернатор… Чтобы они сделали совместное заявление… Ленский и журналисты должны приехать в течение трех часов… Должны быть представители центральных телевизионных каналов…

Инспектор прикрыл микрофон рукой и боязливо спросил у маньяка:

— Можно я закурю?

Закурил и продолжил:

— Если это не будет сделано… он… не отвечает за последствия…

…Командир отряда «Альфа» Мохнач бросил в сердцах:

— Козел! Много ты раньше отвечал!

Марина подошла к группе офицеров, составлявших мозговой центр. На нее покосились, но не отогнали. Журналистку знали в лицо.

Полковник ФСБ, начальник антитеррористического подразделения Музиль строго оглядел всех:

— Какие идеи?

— Ни спереди, ни сзади не подлезть. Фура гребаная — как на заказ поставили…

— А если справа? — предложил капитан Гусев. — От ближней обочины?

Все посмотрели на него, как на идиота.

— Под фурой! — воодушевленно закончил Гусев.

— Опасно, — возразил Мохнач. — Заметит — гаишнику не жить. Да и нашим парням — не факт…

Машина Кости Саночкина вдруг подала сигнал. Все замерли, глядя в ее сторону. По краю дороги, на полусогнутых, бежал спецназовец. Тут же — грянула короткая очередь. Брызнул асфальт — прямо перед ногами бегущего. Он вильнул вбок и упал куда-то между машинами.

Голос инспектора вновь вырвался из «матюгальника»:

— Внимание… Он говорит, что будет стрелять по всем… Короче, если кто еще появится…

— Всё! — выдохнул Лебедев, как бы не в силах сдерживаться. — Ребята! Достал! Ну вы же суперы, ну раздолбайте падлу — как угодно… — он встретился глазами с Мариной и осекся.

— Товарищ полковник, а требования этого человека вы даже не рассматриваете? — обратилась Марина к полковнику Музилю. (Тот посмотрел на нее рыбьим взглядом.) — Не такие уж его требования нереальные.

Ответил Лебедев:

— Мариночка… Делайте свою работу. А мы будем делать свою.

— Петр Андреевич, это больной человек, а вина его пока не доказана и не признана судом.

— Я вам скажу по-солдатски прямо — больные должны лежать в больнице. А не устраивать нам «Формулу-один»… с автоматом наперевес… простите, мы работаем.

— Ленского вы не хотите поставить в известность? Его это касается напрямую.

Лебедев уже повернулся спиной к Марине и пошел прочь.

— Да уберите её отсюда на хрен! — была его последняя фраза.

Марина ушла сама.

…Минуя шикарную Мазду МПВ, она внезапно услышала голос полковника Лебедева. Тот возбужденно говорил по рации — почти кричал:

— Что?! Конов приехал?! САМ?! Пропустить, конечно!!! Слушай, сержант, ты его не только пропусти, но и сопроводи, понял? Чтоб не свернул куда-нибудь по дороге…

Четверг, позднее утро. ПОЛКОВНИК.

Терминатора она заметила возле омоновского автобуса. Марина поначалу не поверила глазам и даже не сразу его узнала. Да нет, все правильно: бритая голова, тряпка с тесемками на лице… Только одежду он сменил: вместо черной спецовки и рабочих штанов на нем была форма десантника. Терминатор лениво курил, поддерживая беседу с двумя омоновцами, которые всем свои видом выражали полное и безоговорочное почтение.

Он тоже заметил Марину, бросил папиросу и направился к ней.

— Как ты здесь оказался?

— Стреляли, — пожал он плечами.

Марина упала ему на грудь.

— Тёма, Тёма… Он действительно идиот… Что он наделал?!

Терминатор улыбнулся краешками губ.

— Решил доказать, что не хуже других.

— Да ему просто крышу снесло, голову оторвало!

— Вот, смотри. Он мне… письмо оставил.

Ветеран протянул листок бумаги:

«Спасибо и прости. Я почел бы за честь быть твоим другом. Но я приношу несчастье. Я сам — несчастье. Так пусть пожнут его те, кто посеял».

— Блаженный, — добавил он.

— Они сейчас убьют его, — сказала Марина. — И все на этом кончится.

— Да нет… С чего ты взяла?

— Я своими ушами слышала. Они даже и не думают о другом… Господи! Мы бы перевели его в другую больницу, подключили других психиатров, разобрали бы заново все это дело…

Вдруг появился Александр. Откуда тот взялся, она не заметила.

— Маринка!.. С тобой все нормально?

Она машинально кинулась на грудь и ему — так, чисто по-дружески… впрочем, сразу отстранилась, ища глазами Терминатора.

Тот уже отошел — с каменным лицом. Деликатный, блин… идиот…

— Все отлично, — бодро сказала Марина.

— Слушай, я чуть с ума не сошел. Бред какой-то.

— Хорошо, что ты приехал. Да подожди ты… убери руки… Сашенька, милый, я никогда тебя ни о чем не просила. Пожалуйста. Мы должны их остановить…

— Ах, теперь Сашенька…

Мимо проследовала, понимающе поглядев на них, лейтенант Тульская. То ли оценила по достоинству несостоявшиеся объятья, то ли услышала часть прозвучавших реплик.

— Пожалуйста! Ты же можешь позвонить губернатору?

— С какой стати? — он заметно напрягся. — Почему ты МЕНЯ об этом просишь?

— Пусть я прошу о глупости. Пусть… И о доверии. Неужели тебе так сложно?

— Мне — сложно. Совершенно не мой уровень.

— Хорошо, — сказала Марина другим тоном. — Позвони Базарову. Евгению Петровичу. Нигилисту своему. Пусть он звонит губернатору, это уж точно его уровень. Ваш Павел Смык, между прочим, жизнь отдал, чтобы вон то тепличное растение в «Жигулях», которое сейчас расстреляют и растопчут, осталось живо и здорово.

— А ты повзрослела… малышка, — произнес Александр медленно.

— Я выздоровела. Будешь звонить?

— Евгений Петрович в курсе всего, что здесь происходит. Но ситуация настолько вышла из-под контроля… не только нашего, кстати. Ленский тоже икру мечет, а сделать что — фиг! Сейчас любая случайность сильнее миллиона баксов.

— Ты хочешь, чтобы мы с тобой стали врагами?

— Меньше всего я этого хочу, маленькая. Я тебе скажу, ты поймешь. Как бы хозяева жизни не тешили себя сказками, будто они держат мир на ниточках, все равно есть кто-то выше их, кто ниточки в самый неподходящий момент обрежет. То дерьмо, в котором мы с тобой увязли — лучшее тому подтверждение.

Марина смотрела на Александра, не узнавая его.

— И это говоришь ты?

— Только никому не передавай, а то меня уволят.

— Так ты предлагаешь ничего не делать?

— Все, что мог, я уже сделал. На своем уровне, конечно. А кто и с каких позиций поставит губернатора в известность, от меня не зависит… Знаешь, Марин, пойду я. Устал очень. Вон моя машина, видишь? Если понадоблюсь — найдешь. Я всегда рад тебя видеть, ты же знаешь…

…Терминатор молча курил, с тоской созерцая, как мило воркуют Марина с Александром. Он стоял довольно далеко — слов не слышал. Однако пара была хороша, нельзя не признать. Импозантный мужчина, стильная женщина…

И в этот момент грянул громкоговоритель гаишных «Жигулей», перекрывая все разговоры. Вещал не Костя Саночкин. Вещал сам маньяк:

— ВЫ ВПИХНУЛИ В МЕНЯ ВЕСЬ ЭТО БРЕД — ПРО УБИЙСТВА, ПРО ОТРЕЗАННЫЕ ГОЛОВЫ! ТАК ИМЕЙТЕ В ВИДУ, ПУСТЬ ЭТО БЫЛА И НЕ МОЯ ЖИЗНЬ, НО Я ЭТО ПЕРЕЖИЛ!!! ТЕПЕРЬ Я УМЕЮ УБИВАТЬ НЕ ХУЖЕ ВАШЕГО МАНЬЯКА! И НЕ НАДЕЙТЕСЬ, ЧТО Я ДРОГНУ!

Он выдержал небольшую паузу и закончил почти спокойно:

— Если через час здесь не появится Ленский, я начну стрелять по бензобакам грузовиков. У вашего мальчика Кости нашлась занятная коллекция боеприпасов, включающая зажигательные патроны…

— …Снайперы отпадают, — сказал Мохнач. — Объект не сидит постоянно в кресле водителя, а перемещается внутри машины, перелезает с сиденья на сиденье, в том числе на заднее. Ни жратву не берет, ни воду… Еще мальчишка этот… Жена его сюда прорвалась, родители…

— Мальчишка — офицер милиции. Он знал, на что шел, когда погоны надевал, — жестко ответил полковник Лебедев.

— Ты что, предлагаешь не считаться с потерями?

— За кого ты меня принимаешь, Мохнач? Конечно, лейтенанта надо вытаскивать. Появилась у нас одна… гипотеза.

— Давай, давай, — оживился «альфовец».

— Гляди на схему. Есть ракурс интересный, который гаишник видит, а упырь нет… вот здесь, если чуть высунуться из-за капота фуры, которая рядом с ними…. Встанем там, порисуемся, чтобы парень понял, что к чему. А потом — с гранатомета…

— И что порисуем?

— Чтобы падал на пол. Мы ему руками покажем… примерно так, — он изобразил несколько жестов. Получилось довольно убедительно.

— Из гранатомета… — с сомнением произнес Мохнач. — Да там разнесет всё… и обе тачки, и фуру… разве что из стрелкового?

— Из подствольника не попасть, — возразил Лебедев. — Или у вас такие снайпера…

— Не, не из подствольника, — Мохнач загорелся. — Из ГМ-93. Стрелковый гранатомет. А что? Может, и прокатит… Шмальнем свето-шумовой гранатой… Если точненько в салон…

— Так не убьет же! — удивился Лебедев.

— А тебе обязательно труп подавай? Или жаркое из трупа?

— Мне гарантия нужна. Предлагаю так: на несколько секунд его парализует. В это время кто-нибудь из моих выскочит на шоссе со стороны лба и засадит ему из винтаря — точно в десятку.

— Мы еще подстрахуем, — кивнул Мохнач. — Вот здесь мои бойцы нарисуются, психа отвлекут. Они в броне — попляшут, не впервой. И хорошо бы его из мегафона подразнить — пусть концентрацию потеряет…

…Лейтенант Тульская приехала к новому месту действия в компании со своими коллегами — в спецмашинах. Только развернулись, подключились, проверили каналы, перекурили, — ее подозвал к себе полковник Лебедев.

— Пошли ко мне, — предложил он ей и со значением поиграл бровями. — На пять минут, — он ей подмигнул.

— Ты сумасшедший, — прошептала она с деланным восторгом. — Меня хватятся.

— Скажешь, по нужде ходила. Что почти правда. То, что не по своей нужде, можно не уточнять…

Дошли до палатки, влезли, закрыли полог на «молнию» и зафиксировали ползунок.

— Разговор есть, — сказал полковник.

— А я думала…

— Правильно думала. Одно другому не мешает. Если кто заинтересуется, с чего вдруг мы уединились — пусть подсматривают в инфракрасном спектре. Все, что естественно, то прекрасно…

Он стянул любимые штаны цвета хаки, сел на раскладной стул и расставил ноги. Затем он взял женщину за волосы и, утянув ее вниз, поставил перед собой на колени. Она бы и сама все сделала, но он предпочитал грубо. А ей, собственно, было наплевать — грубо или нежно. Ей, положа руку на сердце, было наплевать на все, связанное с этим человеком, как бы она ни притворялась ему на потребу. Не наколол бы с квартирой — это главное. Остальное — принять душ и забыть.

— Я все думаю, как бы тебе помочь, — издалека начал полковник, когда лейтенант взялась за дело. — Мэрия нас в последнее время совсем квадратными метрами не балует. А если и подкидывает пару-другую ключей, их Следственное управление перехватывает… Ты работай, не отвлекайся… Ох-хорошо… И вот я подумал — не отдать ли тебе ту мою квартирку, в которой мы встречаемся… ну, ты знаешь. Хорошая квартирка…

Она остановила процесс и посмотрела снизу вверх.

— Не шучу, — сказал он. — Подарю тебе эти две комнаты. В знак нашей верности друг другу… Не отвлекайся, что ж ты отвлеклась, девочка моя…

Неужели?! — думала она, совершая механические движения руками и ртом.

Полковник уже постанывал и похрюкивал. Она, наоборот, ничего не чувствовала. Служба есть служба, вот и все чувства.

— Я на подходе, — доверительно сообщил он. — Не части, дай просмаковать…

Она послушно замедлилась. Все равно он кончил быстрее, чем хотел; он кончил вяло, как протекший кран.

А муж, бывало, выстреливал так, что с ног сносило, укололо ее нежданное воспоминание…

— Но есть одна проблема, — как ни в чем не бывало, продолжал полковник. (Расслабленный, он накручивал ее кудряшки себе на палец.) — Маньяки живучи, как кошки. Его, конечно пристрелят… но чего только в жизни не бывает. Понимаешь, он может дожить до больницы. А может вообще не пострадать. Это в высшей степени несправедливо. Ты меня понимаешь, Настенька?

Она утиралась полотенцем и заодно обтирала полковника, — машинально. Что же от нее такое требуется, чтобы получить эту квартиру?

— Ты давно сдавала нормы в тире? — вдруг спросил он.

— С двух метров я выбиваю восемьдесят из ста, — ответила она.

— Больше, чем с двух метров, и не потребуется…

Вот теперь все встало по местам. Чтобы получить квартиру, от нее требовалось убить человека… Она уже убивала людей. В Таджикистане всякое было. Духи нападали и по ночам, и днем. Сутками поджидали, когда за периметр выползет какой-нибудь шальной солдатик. Воевать приходилось всем — и офицерам, и их женам. Короче, не хочется вспоминать… особенно того местного пастушка, которого дура повариха протащила в расположение части и спрятала у себя. Он не выдержал, прокрался в туалет, где Настя на него и наткнулась, выпустив в незнакомца с перепугу всю обойму… Это было в прошлом. А сейчас?

Человек ли этот гад, захвативший в заложники мальчика из ГАИ? Человек ли он — убивавший женщин и насиловавший девочек? Не бешеная ли это тварь, достойная лишь пули?

— …Скорее всего, ничего от тебя и не потребуется, — говорил полковник Лебедев. — Но если что — никому не придет в голову, что ты при делах. Ты ж у нас «семерочница». Ты у нас «белая кость», элита…

— Я все понимаю, Петр Андреевич, — прервала она его. — Кто меня будет прикрывать?

Четверг, первая половина дня. СВОБОДЕН. НАКОНЕЦ СВОБОДЕН.

Марина тщетно разыскивала Терминатора, не понимая, куда тот подевался, когда ее окликнули. Из старого «фордика», недавно подъехавшего, который она зафиксировала краем глаз, ей махал… Конов Федор Сергеевич!

Марина подошла нарочито медленно.

— Присядьте ко мне, пожалуйста, — попросил психиатр. — Я вас очень прошу.

Она поджала губы. Она залезла в салон, решив молчать и слушать. И тут же не выдержала:

— Зачем вы организовали маньяку побег?

— Ох! Сразу берете быка за рога…

— Я видела карту! Я знаю о роли Вечного! Нетрудно догадаться, кто стоит за этим любителем точности.

— Мариночка… — умоляюще сказал Федор Сергеевич. — Я не спал всю ночь. Вижу, и вам пришлось не сладко. Давайте не будем кричать, а просто поговорим. Знаете, зачем я приехал сюда? Только затем, чтобы с вами поговорить. Хотите верьте, хотите нет. Но у вас не работает мобильник, поэтому я…

— З-зараза! — сказала Марина с чувством. — Совсем забыла. Давно могла уже у кого-нибудь одолжить.

— Неважно. Я приехал. К вам. И я отвечу на все ваши вопросы… Вот, возьмите мой, — он протянул ей свою трубку.

— Что это?

— Телефон. Вы сказали — вам нужен. А мне — уже нет. Правда, возьмите… ну, вернете потом, если такая щепетильная… ох, до чего же все это неважно.

Он неотрывно смотрел ей в глаза.

— Спасибо… — Марина сунула чужой мобильник в сумочку, решив пока не отвлекаться. — Вы устроили учителю побег, а потом сообщили Павлу Смыку, где учитель прячется. Про Банановую улицу Паша от вас узнал, ведь так? Он позвонил вам с моего мобильника, прежде чем угробил мне аккумуляторы…

— Ради вящей точности, он позвонил на трубку начмеда. Так мы с ним договорились. Начмед была в курсе и не удивилась.

— Я не понимаю, зачем вы помогли учителю сбежать, если ходите на задних лапках перед вице-губернатором? С чего вдруг решили отдать его Нигилисту? И, кстати, зачем Нигилисту этот горе-маньяк?

— Да, Вова держал меня крепко, — согласился Федор Сергеевич. — Вова — мой приятель-одноклассник. Мой ангел и мой демон… вернее, демон, притворившийся однажды ангелом. Почему я решил соскочить с поводка? Да потому что понял вдруг, что свободен. Благодаря вам, дорогой вы мой человек.

— Благодаря мне? — опешила Марина. — Не понимаю…

— Я все объясню. Все до последней мелочи. Вы сделаете из этого не просто статью или цикл статей. Если пожелаете — книгу напишете… сценарий… фильм снимете… но это потом, потом. Сейчас я прежде всего хочу вам помочь. Я обдумал ваши проблемы и нашел решение. Потому, собственно, и приехал сюда… хотя мог бы — в Лондон, в Нью-Йорк, в Сидней…

— Вы сумасшедший, — тихо сказала Марина.

— Знаю. И только осознание этого прискорбного факта до сих пор помогает мне обманывать людей, природу и себя… Так вы согласны со мной поговорить?

— Да… — сказала она.

Он расслабился. Он растекся по сиденью, словно силы, придававшие ему форму, исчезли. И он впервые улыбнулся.

— Что вы обо мне думаете? — неожиданно спросил он.

— Не поняла.

— Ну, каким вы меня видите? Прежде чем я позволю себе заговорить о главном, я хотел бы получить на это право. Я слышал, вы довольно точно характеризуете людей.

— Кто вы по знаку зодиака?

— Скорпион. Одиннадцатое ноября.

Марина задумалась.

— Вы общительны, у вас нормальное чувство юмора. Умеете делать женщинам комплименты. Вот только вы жалите сами себя гораздо сильнее, чем других. Вам достаточно один раз подумать, что вы сами во всем виноваты, и это становится манией. Вы неустойчивы, но при этом честолюбивы. К примеру, должность главного врача — это достижение, за которое вы цепляетесь всеми силами…

— Надо же, — удивился главврач. — Похоже.

Она засмеялась.

— Могу еще. Скорпионы — одни из самых сексуальных мужчин из всех знаков зодиака. Почему вы не женаты, не понимаю. Жить одному вам совершенно не свойственно.

— Боялся жениться и, тем более, заводить детей… — он опустил голову. — Из-за страха, что сойду с ума. Женщины-то были… случайные.

— Ну вот. Из-за этого у вас еще больший раздрай в душе. Вся энергия, которая могла бы расходоваться на семью и на дом, направлена непонятно на что. Вообще, постоянство — ваша суть. Даже в одежде. Думаю, у вас в шкафу висит несколько одинаковых рубашек…

— Дюжина, — он легко засмеялся. — Все — одного цвета… Зачем придумали тестирование, если есть вы? Спасибо вам… Теперь — к делу.

К делу им перейти не дали.

За окном возник полковник Лебедев. Сияющий, как бриллиантовая подвеска королевы. Постучал в стекло водителя.

— Ну, и что мне с тобой делать? — ласково поинтересовался он. — Под арест или сначала по сопатке?

— Да что хочешь, — с йоговским спокойствием ответил Конов. — Я всецело отдаю себя в твои чистые руки.

— Твое счастье, что я сейчас дико занят.

— Конечно, иди, работай. Ты не бойся, я же сам приехал. Никуда не уеду, да ты меня и не выпустишь. А поговорим мы потом, хорошо? Я сейчас, как видишь, тоже занят, — он показал на свою гостью.

Полковник, прищурившись, посмотрел на Марину… холодок пробежал по ее спине от этого взгляда. Так смотрят в прицел перед тем, как нажать на спуск.

Главврач заметил ее реакцию:

— Не бойтесь, Мариночка, он не причинит вам вреда. Под мою ответственность.

Полковник хмыкнул:

— Ладно, стой здесь. Но отсюда — ни ногой, ни колесом.

Ушел вразвалку.

Помолчали.

— Вы не обидитесь, если я спрошу прямо? — заговорила Марина.

— Экая вы светская… Ну давайте, врежьте мне.

— Настоящий маньяк — это вы?

…Терминатор нашел водителя омоновского автобуса — одного из тех парней, с которым недавно за жизнь говорил.

— Братишка, это твоя машина?

Тот кивнул.

— Пойдем, поможешь мне.

— А что надо-то?

— Я все объясню. Значит, смотри, делаем так…

…Он снял китель, оставшись в тельняшке. Залез на крышу автобуса, распластался на теплом железе. Водила тронул мягко, помня о человеке наверху. Двигались из глубокого тыла, под прикрытием множества машин, стоявших на противоположной от преступника обочине. Залезая колесами в кювет, объехали милицейские машины, несколько грузовиков, затем свернули на шоссе, обогнули погрузчик со стоящим на платформе экскаватором — тот самый, что перегородил трассу, — снова повернули и дальше накатом, уже выключив двигатель, приблизились к рефрижератору с куриными окорочками. Фура была автопоездом, то есть состояла из собственно фуры и прицепа. Подъехали к ней сзади. Десант численностью в одного бойца перепрыгнул с крыши автобуса на крышу прицепа, пробежал до другого края и перебрался на крышу основной секции.

Здесь лежал снайпер, «голубь-три». Взглянув вопросительно, он что-то забормотал в микрофончик возле своего рта. Десантник жестом показал ему: порядок, братишка, все под контролем.

Отсюда было видно, как опер, подчиненный полковнику Лебедеву, привлекает к себе внимание парня, сидящего в гаишной машине, и пытается жестами объяснить, что тому нужно делать. Было видно как Мохнач с ребятами готовят гранатомет.

Боец подполз к краю и осторожно заглянул вниз. Прямо под ним стояли две легковушки, любовно прижавшиеся бортами. Стекол не было в обеих.

Грянул усиленный мегафоном голос полковника Лебедева:

— Эй, мужик! Хватит дурить! Выходи, не тяни время, а то сами придем. И тогда — уж не обижайся…

Ответом ему были выстрелы по колесам грузовика, за которым полковник прятался. Мегафон заперхал и заткнулся. Ствол автомата разок мелькнул в дырке, оставшейся от лобового стекла. Это хорошо, значит, противник был на переднем сиденье.

Не теряя больше ни секунды, боец прыгнул на капот «шестерки» и ласточкой нырнул в салон — только ноги остались наружу. Один миг — и автомат вылетел вон; проскакал, громыхая, по асфальту. Слышны были два коротких вопля в унисон: кричали маньяк и инспектор. Десантник выволок преступника через ту же дырку, через которую проник в салон; два тела скатились с капота, одно мгновенно вскочило, стоя на напружиненных ногах, второе жалко извивалось на асфальте.

Спецоперация закончилась…

Терминатор схватил учителя за воротник, поднял над землей и яростно затряс его:

— Сука! Тебе где сказали сидеть?

— Ну, давай, сдавай меня! — прорвалось сквозь рыдания. — Ты такой же, как они все… Давай… Бей меня, вяжи…

— Это ты стал — как они. А тебе это — нельзя.

— Ты тоже хочешь решать за меня?

Терминатор все-таки его ударил. По щеке. Ладонью, похожей на лопату.

— Успокойся, дитя. Все решают за всех… Подними руки. Подними, я сказал! И веди себя тихо! Не дай им повода… Эта девочка — она тебя вынет, поверь мне…

Со всех сторон набегали омоновцы и «Альфа».

— А меня — забудь лучше, — успел сказать Терминатор. — Я тебе кобеля не прощу…

Маньяк послушно поднял руки.

Его скрутили и потащили куда-то…

— …Почему вы решили, что я и есть маньяк? — спокойно поинтересовался Конов.

— В последнее время я только и слышу про ангелов да про демонов, — зло объяснила Марина. — В ваших устах это прозвучало наиболее неестественно. Кроме того, учителем в психушке занимались вы. Именно после вашего лечения он рассказал такие подробности, которые мог знать только человек, наблюдавший за убийствами… или совершавший их.

— Упоминание к месту и не к месту ангелов и демонов засорило мой язык, это правда. Общение с пациентами не проходит бесследно. Что касается знания подробностей убийств, то есть объяснение более благоприятное для меня, чем предложенное вами. Но я не стану вас разочаровывать. Считайте, что я маньяк. Вам же так этого хочется.

Марина сжалась в комок.

— Вовсе мне этого не хочется…

— А не хочется, так не считайте. Неужели нет другой темы, достойной вашего интереса? Например, как вам теперь жить?

— Что? — она поперхнулась.

— Ну, я почти уверен, что тот вопрос, которым вы мучили себя всю предыдущую жизнь — что вокруг вас творится? — уже сменился более конструктивным: как вам жить дальше? Сменился?

— Да…

— И правильно. Так сложилось ваша Судьба… это не просто оборот речи, это надо понимать буквально… и слово Судьба я произношу с прописной буквы… что еще с детства вы уперлись лбом в нечто непознанное. Думаю, психотравма у вас с самого раннего детства, еще до вашего Первого… вспомните, было что-нибудь такое?

— Было, — сказала Марина хрипло. — Случай с котенком. Котенок погиб.

— Не надо рассказывать, суть не в этом. То, что с вами происходило, та цепочка трагедий — это чистой воды метафизика[31], это что-то надчеловеческое. Но вы упорно ищете спасение в позитивистской науке. Глотаете таблетки, читаете психиатрическую литературу. При этом зачем-то изучаете знаки Зодиака… Давайте я кратко сформулирую вашу проблему. С одной стороны — вы думаете, что являетесь причиной тех несчастий, которые случаются с дорогими вам людьми, то есть вы — роковая женщина. В то же самое время вы успокаиваете себя: мол, не так все это ясно, и эти люди, возможно, без вас были обречены. Вы утешаете себя мыслью, что любимые вами мужчины пострадали бы в любом случае — познакомься с вами или нет. Тем самым принимаете на себя новый крест — из всех мужчин выбирать именно таких, отмеченных Роком. Думая таким образом, вы пытаетесь снять с себя вину. Это понятно, но не это — решение вашей проблемы. Не это.

— А что?

— Вы зациклены на своей вине, особо мучаясь тем, что не знаете, существует она в реальности или нет, — собственно, в этом и состоит ваша проблема. Я хочу, чтобы вы посмотрели на ситуацию совершенно с другого ракурса. Давайте переключим ваши мысли с чувства вины на чувство долга. К примеру, ваш муж Вадим… Человек обречен, жить ему осталось всего ничего, причем, он, абсолютный здоровяк, об этом даже не подозревает. И вот Судьба — или что там управляет нашим миром, — посылает ему вас. Ту самую женщину, которая скрасит его последние дни. Не просто любимую, но, между прочим, еще и ЛЮБЯЩУЮ! Есть у вас право отказать этому человеку только на том основании, что вы боитесь за него? Нет у вас такого права! Ровно то же самое со всеми другими вашими «номерами» — Первым, Вторым и так дальше. Судьба выбрала вас, и вы обязаны любить обреченного человека с такой силой, чтобы он ушел из нашего мира счастливым. Обязаны, Марина. Ваш крест — любить, а не хоронить. Пусть достойные вас мужики, которым вы посланы Судьбой, проведут остаток дней в счастье. Обеспечьте им эту малость. Выполняйте свой долг и не морочьте голову ни себе, ни старым медикам-позитивистам.

— Спасибо… — сказала Марина. — Вы… Вы сами не понимаете, что сделали…

Ей остро хотелось обнять этого немолодого человека, обнять и поцеловать. Она сдержалась. Дура.

— Подождите… — пробормотала она. — Что это? Что там происходит?

Она выскочила из машины, забыв захлопнуть дверь…

Вокруг Терминатора собрались руководители спецоперации.

— Что за самодеятельность? — с откровенной враждебностью спросил полковник Лебедев. — Кому подчинен? Десантуру, кажется, никто не звал.

Он просто-таки сверлил глазами Терминатора. Тот выдержал его взгляд, еще и усмехнулся:

— Да сторож я тутошний. А кому подчинен… хрен его знает, спросите у Гатчинского мэра.

— А что? — оглядел всех глава штаба, генерал-майор Шариков. — Товарищ проявил инициативу. Авантюризм, конечно, но — результат налицо… Пора докладывать, — спохватился он. — В общем, Музиль, организуй тут…

Главный ушел.

— Серов! — кликнул полковник ФСБ Музиль. — Иди… Зарисуй место происшествия… В общем, сам знаешь! — сказал он раздраженно и поспешил вслед за начальником.

— Сержант! — крикнул капитан Серов. — Ко мне быстро…

Лебедев не сказал больше ни слова. Взгляд его был тяжел, как мемориальная плита, которую он с удовольствием положил бы на могилу нежданного помощника.

Молчание нарушил майор Мохнач:

— По всему — ты знаешь того кретина?

— Отойдем? — предложил Терминатор.

Отошли.

— Эмблему твою вижу, — сказал Мохнач, показывая на правый рукав собеседника. Там красовался парашют и пара военно-транспортных самолетов. — Надеюсь, костюмчик не из гримерки спер?

— Есть еще одна, — не моргнув глазом ответил Терминатор и задрал правый рукав. На плече была татуировка: черный нетопырь охватывал крыльями синий земной шар[32].

— Ого! — не сдержался майор. — Без балды, братишка?

— Афган успел зацепить, — пояснил тот. — Под прикрытием ВДВ работали. Потом так и оставили в десантуре… Короче, я много чего знаю. Но не все могу говорить.

— Я понял, — с мрачным уважением сказал Мохнач.

— И парня жалко, — Терминатор показал на инспектора. Костя Саночкин бился в истерике неподалеку, на руках жены и родителей.

— Я понял… А это чего? — Мохнач кивнул на маску.

— Немного пригорел, — скупо ответил сторож. — На Северном Кавказе.

Терминатор повернулся и ушел.

И тут же наткнулся на Марину. Они долго смотрели друг на друга. Марина взяла солдата за руку.

— Ты очень… сильный…

— Не надо. «Сильный»… Хотел бы я быть таким, как он. Хорошо, что не вышло, меня всегда в другое несло… У нас во дворе парень был. Тоже — умный и тихий… — Терминатор умолк на полуслове.

Мимо трое бойцов вели маньяка. Все трое странно переглядывались.

Следом шли полковник Лебедев, окруженный группой подчиненных, и вместе с ними — капитан Серов. Они обменивались тихими репликами. Поглядели на Марину с Терминатором и, не сговариваясь, заулыбались.

Терминатор улыбнулся им в ответ. Улыбка сквозь прилипшую к лицу маску — жутковатое зрелище.

— У тебя будут неприятности, — сказал он Марине.

— Ну и пусть. Я не отступлю. Спасибо тебе…

— За что?

Раздался пистолетный выстрел, одновременно с ним — истошный женский вопль, и снова выстрелы — хлоп-хлоп-хлоп.

Терминатор бросился первым. Марина не сразу сообразила, что к чему…

Возле конвойной машины, лицом вниз, лежало тело. Бросались в глаза грязные, пришедшие в совершенную негодность джинсы; рваный свитер…неопрятная борода… Тут же — лейтенант Тульская картинно заламывала руки, в одной из которых дымилось табельное оружие. Пистолет у нее мягко отобрали. Она выла и причитала — почти как взаправду.

— Да что же я могла сделать? Сержант за наручниками пошел, а он в это время — на Вовку… В горло — зубами целил…

Растрепанный сержант смущенно кивал.

— И в автомат вцепился! Глаза безумные — и рвет, рвет ствол… Откуда сил столько? Он бы здесь нас всех положил…

Автомат валялся на земле между трупом и машиной.

— Господи, что же я наделала… — выплеснула напоследок Тульская.

Марина огляделась вокруг, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Перед глазами все плыло. Кто-то поддержал ее — кто-то сильный… Хороводом ходили марионетки на тросиках: Лебедев, Мохнач, Серов, еще какие-то двуногие существа… У всех плоские, абсолютно непроницаемые лица… Терминатор — рядом. Тоже непроницаем… Лейтенант Тульская — как зомби, у которого кончилась программа… Полковник Лебедев уводит эту куклу в машину, обняв за плечи. Садится с ней…

— …Мариша… Мариша… — ее трясли и били по щекам.

Отвратительно-резкая струя ударила в нос и мозг. Она открыла глаза. Сосредоточенный Федор Сергеевич прикладывал ей к вискам ватку, смоченную в нашатыре. Поймав ее взгляд — улыбнулся и принялся завинчивать флакон. Терминатор был сзади — держал ее под мышки, не давая упасть. Такой сильный, что хотелось откинуться назад, ему на руки, — пусть держит… Марина высвободилась.

— Со мной порядок, — вымучила она. — А где…

Труп уже увезли. Конвойной машины не было.

— Вот он… и успокоился, — произнес Терминатор.

— Свободен. Наконец свободен[33], — сказал Конов с завистью.

— Кто бы говорил, — яростно глянула на него Марина. Тот сгорбился и побрел прочь. Зря я его, запоздало подумала она.

— Мариша, с тобой правда порядок? А то я почти за «скорой» побежал.

Марина повернулась к Терминатору.

— Кому свобода и вечный покой, а кому — нервотрепка, — попыталась она улыбнуться.

— Да мы вроде и не очень нервничаем. Вот и ты пришла себя. Надеюсь, надолго.

Стоявший неподалеку «Лексус» Александра помигал фарами. В окно высунулся сам владелец машины и призывно помахал Марине:

— Ты едешь?

— Я позже! — крикнула она. — Поезжай, не жди!

…Женщина и мужчина отошли с дороги: слишком много было вокруг суетящихся представителей власти.

— Да нет, не в нервах дело, — сказала Марина. — Просто я обязательно найду… Я все выясню… Я хочу знать правду, и я ее узнаю.

— Да делай, как хочешь — мне вообще все равно, — пожал плечами Терминатор.

Подошел капитан Серов.

— Простите, Марина Петровна, можно вас на минуту? Отойдемте в сторонку?

Он благожелательно посмотрел на Терминатора.

— Говорите так, — предложила она. — Или молчите.

— Воля ваша… Вы уникальная женщина. Вас тянет на подвиги и, что самое удивительное, вы их совершаете. Но! Применительно к данному случаю я вас очень прошу — мы вас просим, — постарайтесь не принимать близко к сердцу весь тот бред, которым, возможно, вас напичкали.

— Да легко. У меня же нет сердца.

— О, конечно… Ирония, сарказм… Знаете, эти шизофреники — они большие мастера разводить. Покойный, наверное, нарассказывал вам ужасов. О том, что весь мир сплетен в тотальный заговор… что лично он ни в чем не виноват…

— Нет-нет. Он полностью признал свою вину.

— Помнится, нам с полковником Лебедевым вы говорили иное.

— Ну, это так… сорвалось. От нервов.

— Так вот, мы хотим вас официально заверить, что следственные мероприятия завершены, истина установлена и доказательная база собрана. А особенно после того, что случилось сегодня… Не стоит вносить в это дело путаницу.

— Очень ценная информация, — сказала Марина. — Спасибо за доверие. И передайте полковнику Лебедеву, что я решила не брать у него интервью. Как персонаж он совершенно неинтересен, даже меньше, чем вы.

Серов сморгнул и ушел, ничего не ответив.

— Мерзкий тип, — заключил Терминатор. — В бою он бы и минуты не прожил. Свои же выстрелили бы в спину.

— Марина! — позвал Федор Сергеевич. — У вас еще есть ко мне вопросы?

Психиатр гостеприимно распахивал дверцу своего «фордика».

Четверг, почти день. В ЗДРАВОМ УМЕ И ТВЕРДОЙ ПАМЯТИ.

…Вы поразительно точно меня охарактеризовали, дорогой мой человек. Можно было бы добавить нервозность, порывистость, торопливость, — короче, все, что несвойственно начальникам. Мое поведение не соответствует поведению главврача, Вы правы. Суетливость не должна проявляться, даже если человек на самом деле нервничает. Если возглавляешь психиатрическую лечебницу, должен уметь скрывать чувства. Какая бы тревога и какая бы боль ни терзала душу…

Ох, какая боль. В морге, где я опознал Младшего, Небо упало на Землю, Ад смешался с Раем… Не пугайтесь, это не бред, а метафора. Хотя, кто знает, где грань… Это случилось в тот самый день, когда мы с Вами впервые встретились…

А Вы… ВЫ… Казалось бы — никто и звать никак, пришла не вовремя, в момент личной трагедии. Журналистка, которую мне навязали. Причем, одна сторона настаивала, чтобы у маньяка непременно взяли интервью, вторая была категорически против… Однако, некое обстоятельство решительным образом все меняло. Последним человеком, кто видел Младшего в живых, были эта самая журналистка… Вы пыталась спасти человека, Вы пошли, рискуя жизнью, к нему в дом. Я знаю, знаю, все записывалось… добрые люди мне потом дали послушать… Младший Вас боготворил. Он абсолютно Вам доверял, — не зря перед смертью позвал именно Вас. Если же к этому факту приплюсовать статью семилетней давности, где Вы с такой честностью написала о его непростом деле… Как я могу после всего этого к Вам относиться?

Алексея я любил, как сына. Вас полюбил, как дочь.

Потому я здесь.

Вы спрашивали, чем меня держали? Это просто.

Беда в том, что наш с Младшим родной отец, а также дед по отцовской линии были психически больными, шизофрениками. В этой ситуации с вероятностью пятьдесят процентов ребенок рождается тоже шизофреником. После того, как я родился нормальным, мать рискнула родить второго, Младшего… Я пытался порвать с семьей. Сменил фамилию — взял мамину. Надолго уехал в Лондон на стажировку… тут и грянула беда. Вы о ней знаете, писа́ли.

Бывший одноклассник и будущий вице-губернатор, а семь лет назад — генерал-майор милиции Владимир Алексеевич Ленский, работавший в Главке, помог «отмазать» Младшего. Дело закрыли, подозреваемого отпустили. Так я стал обязан генералу. Младшего лечил, естественно, я сам — на дому, без постановки на психиатрический учет. Быстро снял все симптомы болезни. У него наступил стойкий период ремиссии. Он постоянно принимал лекарства…

Понимаете, никого у меня больше не осталось. Отец убил мать и себя… мне даже не на что было тратить деньги, кроме как на Младшего и его семью. А денег у меня, видите ли, более чем достаточно… Но зачем он женился, идиот, зачем родил дитя?! Воистину, идиот…

Так вот, держали меня, разумеется, не чувством благодарности. Просто если бы кто-то узнал, кто мой отец и какие странноватые у него сыновья, меня бы в момент уволили. Тогда как завоеванная должность многое для меня значила, — в точку Вы попали со своим гороскопом. Поставили бы на учет, лишили права работать по специальности… Младшего — тем более, он и так засветился семь лет назад. А преподавательская работа в Политехе поддерживала «нормальность» его жизни, была для него настоящим спасением. Тупой Доцент, — называл я его в шутку… Разве мог я снова отдать Младшего в руки циничных психовивисекторов… вроде меня?!

Да, вместо психиатра я стал психовивисектором, наемным душегубом, — если понимать это буквально. Губил души, а тела оставлял заказчикам. И делал это не без изящества, с гордостью за свое мастерство. Настоящим маньяком я стал, вот кем. Так что правильно Вы меня пригвоздили — маньяк и есть.

…Когда у Ленского случилась беда с сыном, меня привлекли с первого же дня. Вернее, с первой ночи. Приехали мы на квартирку, где нас ждал труп той девочки, и с ходу — в бой. Я вколол учителю психодислептик… это вещество, вызывающее бред, кратковременное психическое расстройство. Его, обезумевшего, увезли в клинику. Как решали проблему другие, меня тогда не касалось, мое дело было — изувечить душу этого человека. Чем я и занялся. Подробности сего увлекательного процесса вы увидите позже… да-да, увидите своими глазами, я не оговорился. Чтобы углубить транс и повысить внушаемость, я сочетал галоперидол со снотворными. Но это ускорило возникновение лекарственной зависимости. Как несчастный выдержал последние сутки? Диву даюсь… Мужик! Настоящий, волевой… царствие ему небесное…

Теперь о конкурентах, которые появились на горизонте этак с месяц назад. Откуда господин Базаров пронюхал про сына Ленского, мне неведомо, но явился от его имени посредник, некий Павел Смык, и мягко, но твердо предложил сотрудничать. Попал я меж двумя жерновами. Начался новый шантаж, причем, с теми же привычными угрозами. Новым знакомым было нужно, чтобы я отдал им учителя гимназии, такого важного свидетеля. Причем, выводить его из психоза мне даже не требовалось — вероятно, у них свои специалисты имеются… Пока я думал, что делать, у Младшего резко обострилось состояние. А дальше вы знаете. «Драма в Орехово» и все такое. Ленский руками своих миньонов убил его, моего единственного родственника. И тем самым снял меня с крючка.

Я вырвался на волю.

На должность мне вдруг стало наплевать. Какое это сладкое чувство — понимать, что ты можешь преспокойно послать в жопу — ИХ ВСЕХ… простите, Бога ради, вырвалось… и ничего ОНИ тебе не сделают. Прикончат, как опасного свидетеля? Да я сам убил себя, как только закорешился с этими уголовниками в погонах!

Сначала захотел просто лишить обе мафии их единственного козыря. Пусть, думаю, маньяк убежит — то-то они забегают! Запрограммировал учителя на первоначальные действия: в какое время он должен проснуться, что сделать дальше. Подложил ему ключ от больничных дверей. Привлек к делу Вечного, потому как без сообщника ничего бы у меня не вышло. Предпринял несколько дополнительных шагов, облегчающих беглецу путь к свободе… И мужик не подкачал.

Разумеется, я отрицал свое участие в этом казусе. А попробуй докажи обратное!

Но тут, как водится, появляется Паша, на сей раз с пленкой. Он, конечно, не знал точно, кто помог их добыче ускользнуть, но подозрения-то из башки не прогонишь! Говорит, прослушайте запись, и подумайте, кто ваш враг. И еще, говорит, если сбежавшего учителя поймают ТЕ — он и секунды лишней не проживет. Хотите ли вы, господин главный врач, еще один грех на вашу треснувшую душу?

Прав он был. На пленке я обнаружил Ваш разговор с Алексеем. Последние его слова. И после этого у меня не осталось сомнений, кто его убил. А так же — за что. Вас они испугались, дорогая моя героиня. Думали, Младший невменяем, а он чуть вам все не выложил. Он многое знал про меня, мой Храбрый Лев. Вот тогда я и решил отдать учителя Нигилисту — чтоб этот снаряд взорвал барона Ленского со всем его двором…

Вы так смотрите на меня… Я вас понимаю. В ваших глазах вопрос: действительно ли этот человек здоров? Если я совершал такие вещи… запредельные? Да, настоящее гестапо… Аненербе…

Тайны раскрывались одна за другой. Тайны лопались, как гнилые орехи в нетерпеливых пальцах, выпуская наружу труху…

Марина слушала откровения Федора Сергеевича и удивлялась себе. Алексей Львовский — родной брат Конова? Как же она сразу не поняла! И как же это очевидно! Еще позавчера Конов, как и Львовский, до дрожи в коленках напомнил ей Третьего…

— Вы пытаетесь мне доказать, что настоящий маньяк — не вы? — спросила она.

— Слушайте, милый человек, у меня нет сил на новую порцию признаний… Вы все узнаете очень скоро, обещаю. Вся соль в подробностях… а также — в выборе нужного момента, когда истина должна открыться.

— Но учитель, во всяком случае — НЕ маньяк?

— Насчет учителя… Увы, не все в жизни просто, Мариночка. Вам подавай «да» или «нет»… — Федор Сергеевич устало помассировал виски. — В истории с Машей Коровиной вопросов больше, чем ответов. Известно, что ее убил сын Ленского. Но ведь он не прирожденный убийца… тогда почему так жестоко? Учтем тот факт, что Маша, по словам одноклассников, все-таки любила Романа, назло ему пыталась даже покончить с собой. Учтем и то, что учитель — паранормальный человек, имевший власть над вещами, которых мы не понимаем. И не только над вещами. Как же его любили дети! Он что, педагог хороший? Может быть. А может, что-то еще… И возникает вопрос: что заставило семнадцатилетнего юнца перерезать любимой девушке горло? Ревность? Предположим. Но такой дикий способ! Не в наших это традициях. Он скорее просто пырнул бы, куда придется… потом попытался бы учителя ударить… но зарезать человека, как барана, хладнокровно… Так что есть, есть вопросы, на которые смог бы ответить только единственный взрослый свидетель… которого мы успешно сломали, а потом застрелили… Темная это история, с какой стороны ни посмотри.

— Кстати, у меня для вас письмо! — вдруг вспомнила. Марина. Она сунулась в сумочку и победно вырвала оттуда сморщенный конверт. — Только не говорите, что оно не вам!

Психиатр долго изучал имя адресата.

Потом вытащил из конверта листок бумаги и начал читать вслух:

«Старшой! Сия эпистола открывает тебе одну неприглядную семейную тайну. Но ты, я полагаю, будешь просто очарован…».

Дочитав до конца, он откинулся на сиденье и закрыл глаза. На губах его блуждала странная улыбка. Листок упал из руки куда-то вниз… Марина ждала.

Вдруг Федор Сергеевич ожил:

— А давайте-ка — на воздух… — он энергично полез из машины.

Марина подчинилась, ожидая каких-то объяснений.

Покинув салон, Федор Сергеевич сладко потянулся и громко сообщил миру:

— Хорошо!

Похоже, он был совершенно счастлив.

— Подойдите ко мне, — попросил он Марину. Она обогнула капот и оказалась рядом с ним. Он обнял ее за плечи. — Знаете, почему я радуюсь? — прошептал он ей в ухо. — Потому что я, оказывается, и вправду здоров! Младший написал совершенно ясно: мать нагуляла меня где-то на стороне. А созналась она в этом только перед тем, как наш идиот выбросил ее в окно. Так что у нас с братом — разные отцы! А это значит, что риск шизофрении лично для меня сведен к нулю…

Он отпустил Марину и направился к багажнику. Марина, как привязанная, пошла следом. Он повернулся к ней:

— Понимаете, если мой рассудок в полном порядке — это решительно меняет дело. Всю жизнь я боялся сойти с ума. Всю жизнь в страхе! Страшно оглянуться назад… Но теперь — все! Я свободен, наконец свободен…

Он открыл багажник.

Там лежало охотничье ружье… Марина дернулась было потрогать — Федор Сергеевич остановил ее:

— Подождите, не вытаскивайте. А то заметит кто, вся свора сбежится… Эта штучка — единственная память о моем брате. Последняя вещь, которую Лешка держал в руках, пока ОНИ его не убили.

— Заряжена? — с восторгом спросила Марина.

— Спрашиваете! Мне даже пострелять из нее сегодня удалось.

Она не поняла, шутит он или нет. Уточнять не стала. Просветленное лицо врача отбивало всякую охоту задавать каверзные вопросы и, вообще, портить человеку эти незабываемые минуты.

— Осталось еще одно небольшое дело, — сказал Конов. — Письмо от Младшего подтверждает — то, что я сейчас сделаю, я сделаю в здравом уме и твердой памяти. Для меня это, знаете ли, очень важно… Видите того типа?

Вдоль обочины, метрах в пятидесяти, медленно шли двое. Брутальный полковник Лебедев в своем вечном камуфляже и изящный капитан Серов, похожий на светского хлыща.

— Которого? — спросила Марина.

— Того, что в хаки. Этот, с позволенья сказать, человек — ключевой в команде вице-губернатора. Без него им тяжело придется, пока еще такого пса найдешь. Но для вас, Марина, самое важное, что мешать вам он теперь не будет. А ведь он мог серьезно помешать в том деле, которые мы с вами затеяли.

— Мы с вами? — не поняла она. — Какое дело?

Она вообще перестала вдруг что-либо понимать.

— Да хватит вопросов! — вдруг рассердился Федор Сергеевич. — Вы хорошо запомнили, что я вам сказал про ваши разногласия с Судьбой?

— Вроде да, — пролепетала Марина.

Он властно притянул ее к себе и поцеловал в губы. От него пахло голодным желудком. Да и поцелуй что-то не походил на отцовский… любит меня, как дочь, мысленно усмехнулась она…

— А теперь отойдите.

— Ч…что?

— Отойдите от меня ПОДАЛЬШЕ! — сказал он так страшно, что Марина отшатнулась. — Вон, ступайте к вашему другу! — он показал на Терминатора. — Бегом!

Она пошла прочь, оглядываясь.

Врач достал ружье. Захлопнул крышку багажника и разложил на ней патроны. Затем взвел курки, прицелился — практически навскидку — и выстрелил дуплетом. Расстояние было — метров двадцать…

Чудовищный грохот.

Две пули системы Майера попали полковнику сбоку — точно в шею, начисто снеся шейные позвонки и половину шеи впридачу. Голова не отвалилась, но по инерции повалилась вперед и повисла на жилах и остатках кожи. Кровь выплеснулась на капитана Серова, опрометчиво стоявшего рядом. Тот закричал и побежал куда-то. Полковник сделал еще шаг и упал, пачкая землю кетчупом. Голова выглядывала у него из-под мышки…

Федор Сергеевич быстро перезарядил ружье.

Из машин повыскакивали бойцы; с десяток стволов нацелились на сбрендившего доктора.

— Брось пушку! Брось, не дури!

Федор Сергеевич, не медля ни секунды, приложил оба дула к своему подбородку и нажал на спуск…

…Вот теперь лейтенант Тульская выла по-настоящему — забыв про зрителей. Без слов и даже без слез. Со смертью покровителя — пропала ее квартира. Прощай, мечта. Да и служебное расследование, связанное с застреленным ею маньяком, теперь не обещало быть легким, ох, не обещало…

…Марина не кричала и не плакала. Закрыв рот ладонями, она смотрела на то, что осталось от Конова Федора Сергеевича и думала: «…не успела… не успела… не успела…».

…Дом Львовских в Орехове стоял пуст и темен. Никого внутри — ни людей, ни животных. И тем страннее было то, что случилось в эти минуты. Фамильное «Павловское зеркало», украшавшее балюстраду (гордость дома!), вдруг треснуло и осыпалось — словно по нему прикладом саданули.

Крайне редкое явление, хоть и возможное теоретически. Если предположить, что стекло при установке неплотно прилегло к раме — где-нибудь в одном месте, с угла, в результате чего образовался узел напряжения; и если, не заметив дефекта, креплениями пережали именно этот угол, — то возник изгиб стекла. Дополнительное внутреннее напряжение, наложившись на неизбежное напряжение при отливке, привело со временем к описанным последствиям… нет, совершенно невероятно!

Однако если не физика была причиной данной неприятности — то что? Каков правильный ответ?

Так или иначе, но погибшему зеркалу больше не стать Входом в Рай. Подраставшая дочка Алексея Львовского навсегда избавлена от искушения.

Семейное проклятье Львовских превратилось в осколки — это главное…

ВНЕ ВРЕМЕНИ.

По семь лет им тогда было — Марине и ее лучшей подруге. Подруга дала ей «поносить» котенка — домой, на целый день! Неслыханная щедрость!

И вот счастливая Марина вывела котенка гулять. В парк — рядом с домом. Лето, солнце, газоны, пестрая детская площадка. Солнечный остров, оставшийся в далеком детстве… Она очень боялась, что котенок попадет под велосипед, поэтому следила одновременно и за животным, и за шальными велосипедистами, — даже за теми, которые катались на трехколесных аппаратиках. Увы, не уследила за другим…

Качели были, как качели, что в них опасного? Доска на шарнире, по краям доски сидят дети и качаются. Метнулся туда пушистый комок — Марина только вскрикнула. Услышала, как хрястнуло… услышала короткий писк… Всё. Сломан позвоночник. Ужасная смерть.

Не под велосипед попал, так под качели. Как чувствовала…

А подруга решила, что она сделала это специально. Убила котенка, чтобы не возвращать. Дескать, если не себе, то никому. Возможно, эта девочка была из тех людей, кто поступил бы именно так, в чем заподозрил Марину… Подруга прибежала в слезах к своей бабушке. И Марину призвали под строгие очи.

Серьезный разговор состоялся возле песочницы. Версии происшедшего даже не обсуждалась. Убийство из зависти — бабушке это было очевидно так же, как и внучке.

— Как ты не понимала, — сказала бабушка, — что котенок для моей девочки был самым дорогим существом на свете! Проблемы в семье исчезли, когда он появился. Девочка заикаться перестала и по ночам теперь не писается. Она отдала тебе, как близкой подруге, самое дорогое, а ты…

— …Ты еще не знаешь, что такое любить, но когда-нибудь полюбишь и вспомнишь этого несчастного котенка.

— …Ты еще поймешь, как больно терять, когда любишь. И чем больше любишь, тем страшнее терять. Ты еще поймешь…

Формула проклятья прозвучала. Бабушка не была ни злодейкой, не колдуньей, — просто так получилось. Мистика возле песочницы. Обычное дело.

И вот с тех пор — раз за разом и год за годом, — жертва была вынуждена «понимать». Бабушкино желание наставить злодейку на путь истинный оказалось сильнее времени…

Изредка возвращаясь мыслями к тому случаю, Марина спрашивала непонятно кого:

«Когда же эта чертова старуха посчитает, что я поняла и заплатила?»

Четверг, день. ПРИВЕТ ОТ ПОКОЙНИКА.

Они прощались, но никак не могли расстаться.

— Я слышала, учитель зверски убил твою собаку, — сказала Марина. — Может, с ним и вправду не все чисто?

— Почему зверски? — сказал Терминатор. — Просто убил.

— Младший Львовский… ну, мужик, который в Орехове спятил… тоже убил собаку. Вдруг это о чем-нибудь говорит? Он-то точно был душевнобольной. Может, и наш… того?

— Мариша, собака — не человек. Учитель просто сражался за свою жизнь. Мужик в Орехове, наверное, тоже.

— Куда ж ты теперь, Темка? У тебя там все сгорело…

— А-а, привык. Братишки до города подбросят. Я тут одного другана встретил, какое-то время у него поживу.

— А может… у меня?

Он внимательно посмотрел на нее сквозь прорези в тряпке.

— Да ничего такого! — она рассердилась. — Пол в комнате большой, поместились бы!

— Я тебе лучше дам мобильник своего другана, — сказал он. — Если буду нужен — звони ему, он мне все передаст. Вот, я даже бумажку с номером приготовил… И свой номерок оставь… на всякий случай.

Он хотел ее поцеловать, но боялся. Она чувствовала это столь отчетливо, что мурашки по коже бегали. Своей внешности он боялся… Какая чепуха! Она бы сама его поцеловала, она и собралась это сделать, она даже ясно видела, как стаскивает с него маску, как прижимается к нему и говорит: «Какой ты у меня ни на кого не похожий…» Но оказалось вдруг, что делает и говорит она совсем другое.

— Кстати, о мобильниках! Мне же Федор Сергеевич свой оставил…

Она села на траву и вытащила из сумочки оба телефона: свой и чужой. Предстояла довольно простая операция: переставить SIM-карту из одного аппарата во второй… Как поступить? — лихорадочно думала она, пока руки ее работали. Хочу ли я, чтобы Темка стал Седьмым… или, там, Восьмым, неважно, сбилась со счета… Если взять и уйти — то как быть с противоестественным влечением, которое я испытываю к этому человеку без лица? Хотя, почему противоестественное? Настоящий мужик, сильный и духом, и физически. А внешность… ко всему привыкаешь, если хочешь привыкнуть…

Едва она включила телефон Федора Сергеевича, в котором теперь стояла ее SIM-карта, как тот распищался на всю Область, возмущенно затрясся. Ага, SMS-ки накопились! Целый поток ворвался в память телефона… Ну-ка, что в мире происходит? Марина бегло просмотрела сообщения — и забыла про все на свете.

— Смотри! — подтащила она к себе Терминатора. — Это от Илюхи! Коллега по редакции… Ну, он и накопал!

Сообщение было большим и состояло из нескольких маленьких — в силу ограничения на количество знаков.

«М.! Лови 3 инфы. 1 — дочь Львовск. училась во 2-й гимн., в младш. 2 — Львовск. сидел на нейролепт. Ему подмен. таблетки, неск. дней на плацебо. 3 — Конов брат Львовск. Прости, раньше заставили соврать. Объясню лично. И.».

Оказывается, дочь Алексея Львовского училась в той же гимназии, где преподавал наш маньяк!.. Марина возбудилась, чувствуя, как кубики складываются в крепкий домик… Пусть в младших классах, но это дело не меняет! Поразительное совпадение… Второе — Львовскому подменили таблетки! Плацебо — это видимость лекарства, оболочка, а внутри — какое-нибудь безобидное вещество. Кто подменил? Когда и где?.. Ну, об этом есть кого спросить, и мы это вскорости сделаем… Третий пункт нам уже известен…

Увлекательная история, имевшая начало и конец, наконец получила середину.

Всё — ложь. Всё была ложь. Но зачем Илья соврал? И зачем признался во лжи? И вообще, когда он соврал — тогда или сейчас?

— Что ты об этом думаешь? — спросила она Терминатора.

— Мне не нравится вот это, — он отмотал на нужное место. — «…заставили соврать». Позвони своему Илюхе, узнай, все ли в порядке.

Марина и так уже набирала номер. Никто не ответил, хотя, сигнал проходил.

— А-а, чепуха. Надеюсь, жив-здоров, — сказала она беспечно.

Зря надеялась…

— А еще я думаю, — закончил Терминатор, — что тебе пора в город. Вон, и друг твой еще не уехал, — он показал на «Лексус». — Тебя поджидает.

Он был стопроцентно прав. И насчет города… да и насчет Александра — тоже.

— Прости, Темка, — сказала она, опустив голову.

— Увидимся, — сказал он, уверенный в обратном.

Она сделала выбор. Ушла — чтобы никогда больше не встретиться с этим человеком…

Четверг, день. ПРОЩАЙ, МАЛЬЧИК.

— Ты все-таки со мной, — буднично констатировал Александр, запуская двигатель.

— Я вся такая внезапная, противоречивая…

Она удобно устроилась на привычном месте.

— А теперь расскажи мне про операцию «Осиное гнездо», — распорядилась она, едва машина тронулась с места.

Он чуть не тормознул от неожиданности.

— Про что?

— Про то, что много лет Алексей Львовский, брат главврача Кащенки, принимал поддерживающие дозы лекарств. И вдруг его лишили нейролептика, причем, ни он сам, ни его родственник об этом не догадались. Несколько дней он жил, постепенно погружаясь в болезнь, а потом некто хитрый — ба-бах! — фейерверком ему по мозгам. Проверенный детонатор безумия. Кто же все это организовал? Кто был осведомлен о таких тонкостях в истории болезни Львовского? Даже свет ему на даче ночью отключили, чтобы глюки в темноте поубедительнее были…

Александр не смог сдержать восхищения.

— До чего ж я тебя люблю, Маруся.

— Зачем вы активировали Львовского? Последнее предупреждение главврачу?

— Примерно так.

— Он все тянул, тянул, не решаясь, какую сторону выбрать… И тогда вам пришла идея его подтолкнуть.

— Кто же знал, что это закончится трагедией, — возразил Александр.

— Не знали они… Как вы ему подменили таблетки?

— В четверг, в институте. Это просто, малыш. Плащи — на общей вешалке, автомобиль — целый день без присмотра…

Пробки на шоссе уже рассосались, что в одну, что в другую сторону. Ехали спокойно, без помех. Напряжение копилось исключительно внутри салона.

— А со мной как? — спросила Марина, сдерживаясь. — Тоже ведь могло закончиться трагедией. С другой стороны, кого это волнует…

— Тебя страховали, — спокойно сказал Александр. Он вытащил из кармана дверцы аудиокассету и вставил ее в магнитолу.

«…Передай Нигилисту, если выберешься… — зазвучал голос Павла. — Отомсти за меня… и за себя… его трубка — семь семерок… не шучу…».

— К этой проклятой запруде наши гнали так, что пар из ушей валил, — продолжал Александр. — Опоздали… черт! — он стукнул кулаками по рулю. — Когда они приехали, там только два отморзка валялись, которых ты напильником расписала… Жалко мужика. А тебя весь день и всю ночь пытались в этих долбанных садоводствах найти…

— Ты мне что, «клопа» прицепил? — поразилась Марина.

— Еще утречком, пока ты собиралась.

— Ни хрена себе — забота!

— Забота, Маруся, это забота.

— Что ж вы меня из-под вонючего Лютика не вытащили? Козла не отогнали? Берию в подвал не посадили? Запеленговать передатчик — плевое дело!

— «Клопик» накрылся, когда ты в ручье искупалась. Дальше мы тебя потеряли. Если б не это…

— А теперь расскажи мне всё. Хватит держать меня за дурочку. Кто ты в мафии Нигилиста — бригадир? Шестой зам?

— Скорее, пресс-секретарь. Прости, я был неправ… — Александр вздохнул. — Но мне сказали, и я молчал. Название «Осиное гнездо» — это так, для прикола, хотели сначала «Гадючником» назвать… Все упирается в строительство терминала. Вице-губернатор отдал землю московскому клану, который посадил его в это кресло. Евгений Петрович проиграл тендер и теперь хочет если не участия в прибылях, то хотя бы подряд. Чтобы объекты терминала строил его «Авторитет». Для того и пытаются свалить Ленского. А с помощью сынка-убийцы свалить «вицика» реально.

— Не валить вы его хотите, а шантажнуть и на крючок посадить. Не надо сладких песен, не люблю попсу.

— Да хоть бы и так. Нам-то с тобой какое дело? Только с этим побегом все пошло наперекосяк… Ох, начудил главврач. Но ничего, еще поборемся…

Проезжали мимо горящих садоводств. Шоссе было в дыму, как в тумане. Александр включил желтые фары, повернулся назад и взял с заднего сиденья банку пива. Жестяную банку…

Марину передернуло.

— Убери, — попросила она.

— В чем трабл? — не понял он. Она показала на банку.

— Да пожалуйста, — он бросил банку назад. — И правда, пить за рулем — себе дороже… Узнаю тебя. Твои милые странности… Чего ты вдруг на пиво взъелась? Чем оно хуже таблеток?

— Не на пиво. На жесть.

Она почему-то вспомнила глаза учителя… Эти глаза постоянно наблюдали за ней — так ей казалось. Как и глаза Федора Сергеевича, — никуда от них было не скрыться…

— Ненавижу искусственность и одинаковость, — пояснила Марина.

— А при чем здесь жесть? — не понял Александр. — Кстати, ты знаешь, что из жести делают кукольную мебель? Из тех самых банок, из которых пьют пиво. В результате изделие стоит гораздо дороже, чем исходная банка. Какая же это «одинаковость»… Ты закуривай, не стесняйся. Сигареты я тебе припас, пошуруй в бардачке. Ментоловые!

— Больше не курю, — сказала она. — И таблеток не пью. Так что шутка про таблетки — мимо.

Он потрясенно покачал головой. Спросил:

— Ты, вообще, как себя чувствуешь?

— Здорова.

— И давно?

— Сутки. Но мы, Сашуля, отвлеклись. Какова была моя роль в ваших играх?

— Отвлекающий маневр. Напустили пантеру на больницу, чтоб они перессались и побежали не в ту сторону… Кто ж предполагал, что маньяк ноги сделает?

Марина изучающее смотрела на Александра. Тот забеспокоился, заерзал в кресле, тоже посмотрел на нее. Она задала главный вопрос:

— Ты знаешь, кто настоящий серийник?

— Ну, не учитель, это ясно… А ты что, знаешь, кто?

— Я — знаю.

Он расслабился. Очевидно, ожидал какой-то изощренной каверзы.

— Вот и хорошо. Я, Маруся, тоже подозреваю, что это Конов. Большего психа в своей жизни не встречал, даже среди пациентов психушек. Теперь-то хрен разберешься… кто виноват и в чем секрет…

— Вы меня использовали, — оборвала его Марина. — Вы подтерлись мной, а теперь кладете на просушку. — Она больше не считала нужным сдерживать клокочущую в ней ярость.

— Меня всю жизнь используют, — пожал плечами Александр. — И что? Результат — практически своя газета, причем, какая! Плюс хорошая машина, хорошая квартира. Лучшая из женщин два года была моей — это уже про тебя. Намек просекла? Я знаю, ты меня не любишь и никогда не любила, но это такая малость в сравнении с общим жизненным покоем и надежностью…

— Я уволилась, — сказала Марина. — И из газеты, и из твоей жизни.

— Все-таки подумай, не руби. Я уполномочен от имени Базарова предложить тебе всемерную помощь в деле разоблачения вице-губернатора. Кое-какие материалы у нас есть, некоторые — весьма острые. Да и Павел завещал тебе отомстить.

— Павел был такой же, как вы все…

Марина внезапно испытала желание схватиться за руль и вывернуть его в сторону обочины. Смысла не было — нигде и ни в чем. Ни впереди шоссе, ни позади. Отчетливо увиделась картина, как они врезаются в дерево… до чего же заманчиво, особенно, если рассмотреть детали… А ведь это острое психотическое состояние, подумала Марина. Самое начало. Предвестие… стоп, стоп, стоп…

— Стоп!!! — крикнула она, еле справляясь с жутким побуждением.

— Что — стоп? — Александр вздрогнул.

— Останови, я выйду.

— Прямо здесь?

— Денег дай. За окончательным расчетом зайду завтра.

Александр, не задавая вопросов, въехал на обочину и встал. Вытащил бумажник и отсчитал несколько тысячных купюр. Это было значительно больше, чем она того стоила. Ухмыльнувшись, она взяла деньги.

— Прощай, — сказала она, аккуратно захлопнув дверь…

…Марина вышла отнюдь не на голом месте. Борясь с желанием врезаться в дерево, она заметила, что мимо пронеслась большая красочная бензоколонка — с магазином и кафе. Этот оазис цивилизации, должно быть, остался сзади метрах в двухстах…

Застегнувшись поплотнее, она пошла к людям.

Четверг, день. НА ИСХОДЕ СИЛ.

Отогреваясь в придорожном кафе за чашкой «американо», рассеянно поглядывая сквозь широкие окна на подъезжающие к колонкам автомобили, Марина вдруг отметила краем глаза нечто странное. Открылась стеклянная дверь, с улицы вбежала девочка и встала при входе, не давая двери закрыться. Тонированное стекло повернулось точно к Марине. В зеркальной поверхности отчетливо отражался… Алексей Львовский!

Она быстро огляделась. Никто, кроме нее, ничего такого не видел. Алексей был совершенно гол и отчего-то весел: он лукаво посмотрел на Марину и прижал палец к губам: тихо, мол… А потом в маленький зальчик прошла женщина — именно для нее девочка и придерживала дверь. Стекло вернулось в исходное положение, и Львовский исчез. Женщина с ребенком… это были вдова Алексея и его дочь! Они направились в магазин… Оставив сумочку и кофе на столике, Марина поспешила в зал, чтобы перехватить их при выходе.

Какими силами занесло сюда этих людей? Их появление — это знак или случайность? Или просто насмешка?

Женщина уходила, держа в руке шоколадку и сок. Вторую шоколадку девочка уже разворачивала. Они заметили Марину и остановились.

— Вы меня помните, — сказала вдова. Это был не вопрос. — Вы убили моего мужа.

— Я?! — изумилась Марина.

— Вы пришли в наш дом и поиграли в его игры. Но я, вероятно, огорчу вас, милочка, если скажу, что вам все-таки не удалось свести с ума еще и ее, — она показала на девочку.

— Но он хотел убить вас!

Вдова уже забыла про Марину, теперь она обращалась к дочери:

— Эта женщина, Ларинька, желает тебе добра. Держись от нее подальше.

Девочка смотрела серьезным, взрослым взглядом. Деньги, подумала Марина, деньги им дать… пусть немного — тысячу… она зашарила по карманам, забыв, где у нее что, а женщина с девочкой уже уходили — прямые, гордые, спокойные, — погрузились в «фольксваген» и отбыли…

Во внутреннем кармане куртки неожиданно обнаружился посторонний предмет. Не стала бы Марина искать деньги — не обратила бы на него внимания.

Пакет. Надпись: «Марине от Федора. С любовью». И подпись.

На ватных ногах она вернулась к своему столику, упала на стул и вскрыла пакет. Выпало две бумаги плюс маленькая кассета от диктофона.

Подложил! — поняла она. Трюкач, любитель дешевых эффектов… Когда обнимал и целовал — сунул посылочку ей в карман, а она, обалдевшая, не почувствовала…

Ей хотелось плакать.

«…Марина!

Теперь, когда изменить что-либо ни в Ваших, ни в моих, на даже в Божьих силах, пришло время правды. Серийным убийцей был мой брат, Лешка Львовский. (Да знаю я, знаю, сама уже доперла, хотелось закричать Марине…) В последние годы состояние его необратимо ухудшалось. Я увеличил дозы, изменил подбор препаратов, и состояние удалось стабилизировать. Но однажды грянула случайность, неизбежная в подобных случаях. Он зашел купить что-то в магазине «Скупка» рядом с гимназией, в которой училась его дочь. Продавщица, вероятно, непроизвольно задела ползунок громкости у музыкального центра. Аппаратура взревела на полную. Несколько минут Алексей стоял, держась руками за голову… и пришел в себя уже другим человеком. Произошла спонтанная «детонация».

Первой жертвой естественным образом и стала эта самая продавщица из «Скупки». Ну, да все подробности вам знакомы из уголовного дела. Особняком стоит женщина, которая оскверняла ясли-детсад возле дома, где он жил, — там он чуть не засыпался. Потом, наконец, наступила ремиссия. Убийства закончились, и это примерно совпало с арестом учителя.

Далее у меня началась довольно странная работа. Одного своего пациента, родного брата, я вводил в транс и заставлял сначала вспоминать все подробности совершенного, чтобы потом он начисто забывал их. Во второго пациента, подброшенного мне Ленским, я, наоборот, вбивал те самые подробности, которые узнал от Младшего. В результате учитель «вспоминал» нужные эпизоды уголовного дела в присутствии любого официального лица, — как свои собственные!

С секретами, пожалуй, все. С конкретикой, с методикой моих действий Вы можете ознакомиться, если прослушаете аудиокассеты и просмотрите видеоматериалы, которые я для Вас приготовил.

Надеюсь, оставленный мною компромат уничтожит господина Ленского, как политика… а может, тешу себя надеждой, и как особь. Тактику использования моей «закладки» я полностью передоверяю Вам. Технологию ее изъятия я описываю чуть ниже, после заголовка «Инструкции». Надеюсь также, что кое-какие пункты из моего завещания доставят Вам минуту-другую радости.

ПОМНИТЕ — ВЫ НЕСЕТЕ МУЖЧИНАМ ЛЮБОВЬ, А НЕ СМЕРТЬ!

Жаль, что я не стал полноправным номером в Вашем списке… и простите старика за это неуклюжее признание.

Ваш Федор Конов.

ИНСТРУКЦИИ.

Все вещественные доказательства вины Ленского и его свиты я заложил в одной из ячеек банка «РУССКАЯ ИДЕЯ». Номер ячейки указан в моем завещании.

Состав «закладки» таков: мои показания как в письменной форме, так и в форме видео (и аудио) записей; далее — видеозаписи сеансов «зомбирования» учителя гимназии, производимые мною (записывал также я сам); видеозаписи, где капитан ФСБ Серов, посредник между мной и вице-губернатором, рассказывает мне подробности уголовных дел, связанных с настоящим маньяком (очень удачно я его подловил, ведь кгбэшники, хоть и крайне недоверчивы, но таких фортелей от шпаков не ждут). Еще крайне важная улика: тридцатисекундный видеоролик, снятый на месте убийства Марии Коровиной, т.е. на квартире учителя. В кадре присутствуют оба Ленских, отец и сын — на фоне трупа девушки. Подловил я их с помощью камеры своего мобильника.

Мотивы, заставлявшие меня копить компромат, были просты: найти способ шантажировать шантажистов.

Как Вы можете все это изъять? Очень просто. В банке мною оставлено распоряжение — в случае моей смерти выдать содержимое ячейки именно Вам. Ваши паспортные данные я взял на проходной больницы. Кроме того, все права на пользование моей ячейкой в банке «РУССКАЯ ИДЕЯ» закреплены за Вами в моем завещании. Внимательно ознакомьтесь.

И напоследок советую: по возможности держите оригиналы в этой ячейке, пользуйтесь копиями. Не выносите их без крайней нужды. Возможность копирования видео- и аудиоматериалов предоставляет сам банк. Все-таки я отдаю в Ваши нежные руки динамит, а со взрывчатыми веществами следует обращаться очень осмотрительно».

На этом письмо от Федора Сергеевича заканчивалось.

Вторым документом оказался экземпляр завещания, оформленного сегодня утром. В нем и вправду была указана банковская ячейка, всё содержимое которой, а также дальнейшее пользование которой отныне переходило к Марине. А еще были указаны банковские реквизиты с указанием суммы денег на счету. У Марины зарябило в глазах от цифр. Половину всех денег наследовала Марина. Вторая половина отходила семье Алексея Львовского (так же, как и квартира, и машина Конова).

…Некоторое время она приходила в себя. Слишком уж неожиданным оказался этот поворот. Потом вскочила и побежала в магазин. При крупных бензоколонках и магазины сродни мини-универмагам: чего только здесь нет, от продуктов питания и автотоваров до самого разного ширпотреба. Марина купила, не скупясь, диктофон (у нее в редакции валялась пара таких же) и наушники к нему. Вернулась, сунула кассетку, надела наушники — и…

Голос Федора Сергеевича завораживал. Она слушала, не вслушиваясь. Смысл сказанного проходил мимо. Кажется, вначале он повторил вслух то письмо, которое Марина уже прочитала… затем пошла профессиональная часть, предварявшаяся словами: «Найдите мне невиновного и здорового, и я сообщу вам его вину и поставлю ему диагноз…». Федор Сергеевич поэтапно описывал, как он организовал деструктивные мероприятия против учителя, как использовал галоперидоловую психоделию, как применял наркогипноз, чтобы создать серийного маньяка из психически здорового человека…

«Никаких специальных средств не нужно. Чтобы расщепить сознание человека и создать новую личность, достаточно простого тривиального галоперидола, которого полно в наших клиниках. Этот нейролептик, призванный избавлять от бреда, попутно вызывает в сознании картины, искажающие действительность. Пациент фактически погружается в транс, которым можно управлять. И вот тут-то на сцену выходит гипнолог. То есть я…»

…Марина сорвала с себя наушники и выскочила на улицу — подышать воздухом (хотя, какой там воздух на бензоколонке?!). Ее почему-то мутило. Может, пирожное в кафе было несвежим. А может, истощенный до опасного края организм, за неимением внешних источников энергии, начал пожирать сам себя… Взгляд ее волей-неволей уткнулся в рекламный щит. Конструкция щита была трехгранной: не хочешь, а посмотришь. С гигантского плаката ослепительно улыбался импозантный мужчина, приветственно вскинувший руку. Реющий на ветру российский флаг был ему фоном.

И слоган:

ВЛАДИМИР ЛЕНСКИЙ! ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ БЛОК «ПРЯМОЙ ПУТЬ»! НАШ УСПЕХ — ВАША УДАЧА!

Мужчина с плаката сально подмигнул Марине — и вдруг… изобразил пальцами хорошо известный жест!

Это было уже слишком.

— Я тебя урою, тварь!!! — крикнула ему Марина.

Она вернулась в кафе, ожесточенно повторяя «Я тебя урою… тварь… урою… тварь…», — достала мобильник и, не присаживаясь, стоя, набрала семь семерок. Отозвался энергичный баритон.

— Евгений Петрович? Это некая Марина из «Комсомолки». Вероятно, вы меня не знаете…

— Ну как же! — обрадовался голос. — Рассказами о ваших похождениях у меня все уши обвешаны. Если хоть десять процентов из этого — не лапша, то я у ваших ног.

— Король не преклоняет колени перед пешками.

— Это вы-то пешка? Офицер! Боевой офицер!.. Я вас внимательно слушаю, Марина.

— Мне поступило предложение от шеф-редактора филиала «Комсомолки» провести журналистское расследование в отношении известного вам лица. Я ничего ему не ответила, потому что ваш материал мне не нужен. Вялый у вас материал, откровенно говоря. Прямой путь надо не скривлять, а взрывать. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Я понимаю, что разговор не телефонный. И что у вас есть, по-видимому, интересные наработки, а также свои… э-э… пожелания.

— Во-первых, если я соглашусь стать подрывником, то хотела бы иметь дело лично с вами, а не с вашими секретарями.

— Законно.

— И вопрос гонорара…

— Своя газета? — предложил голос. — Или, может, своя программа на телевидении?

— Лучше, конечно, целиком телеканал.

В трубке заразительно засмеялись.

— Нет ничего невозможного! Встретимся в «Друкаре», на последнем этаже. Вас найдут и пригласят…

Разговор закончился. Марина села на стул… и промахнулась. Она попыталась подняться — и не смогла. Нащупала бумажку с телефоном в кармане брюк, поднесла мобильник к лицу, трясущимся пальцем набрала номер.

— Это знакомая Терминатора… Да, это Марина… Передайте, пожалуйста, Тёме, что мне… плохо… мне очень плохо… на какой-то бензоколонке, в кафе…

Она упала на пол, безразлично разглядывая потолок. К ней бежала напуганная барменша, но Марина этого уже не видела…

Четвертый день осени (эпилог).

ЖИЗНЬ СНАЧАЛА.

Омоновский автобус догнал «Скорую», едва та отъехала от бензоколонки. Поравнялся и прижал к обочине, вынуждая медтранспорт остановиться. Из автобуса выскочил взвинченный мужчина в форме десантника и в жутковатой маске — дернул дверь автофургона со стороны водителя и кратко сформулировал:

— Открывай зад.

Сиденье пассажира пустовало: врач находился внутри. Он высунулся в окошко и недовольно спросил:

— Чего там?

Водитель, не издав ни единого звука, вышел и распахнул задние дверцы. Жуткий гость запрыгнул в кузов, закрыл за собой дверцы и сказал:

— Поехали.

— Я бы вас попросил… — сварливо начал врач.

— Потом попросишь.

Мужчина кинулся к пациентке, лежащей на каталке.

— Тёмка… — прошептала она, совершенно счастливая. — Я его урою…

— Само собой, — откликнулся тот. — Не вопрос.

— Почему ты черный? Не хочу… Черный цвет тебе не идет… — она вдруг привстала и сдернула с человека маску.

Он отшатнулся. Отшатнулась и она, округлив глаза, — но лишь на миг. Тут же притянула его к себе и начала целовать — куда придется, не разбирая.

— Какой ты у меня эксклюзивный… — бормотала она в паузах. — Экологически чистый… Я рождена для любви, я — последняя радость смертников. Мы имеем право на любовь, даже если это любовь у подножия эшафота. Ты меня понимаешь? Ты, который столько лет танцевал со смертью, ты меня понимаешь? Держи меня крепче, не отпускай. Держи меня за руку…

Это была не истерика. И не бред. Просто люди встретились после долгой разлуки…

…Они не знали, что пожар в садоводствах очистил еще треть территории, отведенной под терминал. Работа будущих строителей сильно облегчилась и удешевилась.

Они не знали, что еще до лета, благодаря усилиям Марины и возглавляемой ею команды, вице-губернатора освободят от занимаемой должности, а выпестованная им партия рассыплется, как карточный домик. Его сын останется на свободе, хоть и будет поставлен на учет в психдиспансере. А через месяц после увольнения господина Ленского застрелят при выходе из казино.

Они не знали, что капитана Серова осудят и отправят по этапу отбывать наказание. Хоть и попадет он в «ментовскую» зону, там его очень скоро удавят — ночью, грязными кальсонами.

Они не знали, что в редкие свободные дни Марина будет ездить на могилу Федора Сергеевича, ухаживать за ней. А в день смерти врача, на Радоницу, Троицу и в Димитрову Субботу — обязательно. Что касается профессиональной карьеры Марины, то мы по сию пору имеет счастье еженедельно лицезреть по телевизору эту невероятно привлекательную и благополучную даму.

От таблеток она решительно откажется, «переломавшись» буквально в одни сутки, но курить, разумеется, начнет снова (да и могло ли быть иначе?).

Филиал «Комсомолки» после ухода Марины и гибели Ильи изрядно потрясет и помотает (хорошо хоть эта история на тиражах не отразится). Откуда-то станет известно, что господин шеф-редактор лоялен отнюдь не московским владельцам, а некоему третьему лицу из числа местных воротил бизнеса. Александр будет трепыхаться до последнего, тщетно пытаясь спасти свою репутацию… а потом его уволят, и он запьет.

Пьет он и поныне.

Марина с Темой очень многого не знали и знать не хотели. Смешно сказать — им даже было решительно наплевать, какая судьба ждет их в личном плане! Между тем, отношения этих странных людей сложатся непросто. Прожив вместе полтора года — невероятно насыщенных сексом, бурными сценами ревности и просто бытовыми скандалами, — они мирно разойдутся, продолжая изредка встречаться…

Они только начинали жить.

04.12.05 — 09.02.06

Примечания.

1.

Курту от Генриха с любовью. 1 сентября, 1940. — (нем.).

2.

Песня «Домой» группы «Секрет».

3.

Евгений Лукин, писатель, автор классической юморески «Щелк!», — о совершенно невероятных проблемах со светом в психиатрической больнице.

4.

Закоблиться — стать активной лесбиянкой (тюремн. жарг.).

5.

Булки — ягодицы; булки греть — бездельничать, отдыхать (тюремн. жарг.).

6.

Спятил, сошел с ума.

7.

Шнифт — глаз; смотровой глазок в камере (т.е. «на хате»).

8.

Нет проблемы — нет и решения. К сожалению, это отнюдь не переводит мировую систему в равновесное состояние (англ.).

9.

Квази — как бы (лат.).

10.

Тип кузова: фургон-будка.

11.

Доступ запрещен (англ.), — самая распространенная в компьютерных играх фраза.

12.

Все описанные здесь игры и упражнения персонаж-учитель нашел в опубликованных методических пособиях по психологии.

13.

100 кв. метров.

14.

«Важняк» — это и есть следователь по особо важным.

15.

Тюремные нары (жарг.).

16.

Только что поженившиеся, — (англ.).

17.

«Кранты жигану», перевод на феню стихотворения М.Ю.Лермонтова «На смерть поэта». Автор — Фима Жиганец.

18.

Песня Майка Науменко.

19.

Примул — первый (искаж. лат.).

20.

Эргастула — совокупность рабов одного господина; тюрьма, в которой содержатся чьи-то рабы (лат.).

21.

Правильное название картины — «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Марина ввиду плачевного состояния, не напрягая память, воспользовалась устоявшимся в народе ошибочным названием.

22.

Песня Владимира Гончара.

23.

Организованная преступная группировка.

24.

И. С. Тургенев, автор романа «Отцы и дети», называл своего героя Евгения Базарова «нигилистом».

25.

«Уже виденное» (франц.) Навязчивое состояние, характеризующееся тем, что человеку кажется, будто все происходящее уже случалось с ним раньше.

26.

Врач (тюремн. жарг.).

27.

Очищение, — (др. греч.).

28.

Боевой вертолет МИ-24.

29.

Азиатская часть Стамбула.

30.

Автомат Калашникова специальный укороченный.

31.

Взгляды на мир, противоположные научным и предполагающие, что у бытия есть духовные первоначала. Предметы таких взглядов недоступны чувственному опыту (Бог, душа и т.п.).

32.

Эмблема спецназа ГРУ ГШ.

33.

Слова, написанные на могиле Мартина Лютера Кинга.