НА БОЛЬШОМ РЕЙДЕ.

Ночью над бухтами и городом появилась фашистская авиация. С земли и кораблей начали бить зенитные батареи. Навстречу мелькающим, как моль, самолетам понеслись снаряды, тысячи трассирующих пуль.

Первыми кораблями, получившими приказ немедля выйти в море, были дежурные «морские охотники». Еще прерывисто гудели вражеские самолеты, берег сверкал вспышками разрывов, и в черное небо неслись огненные нити трасс, а мы уже на полной скорости мчались в море — подбирать парашютистов со сбитых самолетов.

Командиром на нашем МО плавал старший лейтенант Пухов, а я числился его помощником и стажером, так как только еще учился водить катер.

Дмитрий Андреевич Пухов был отменным моряком. Он мог в любую погоду, в темные беззвездные ночи почти на ощупь провести катер по самому извилистому фарватеру, но не имел привычки кичиться знаниями. Старший лейтенант, замещая командира подразделения, охотно и терпеливо передавал свой опыт другим. Мы его уважали за то, что он никогда не повышал голоса и ко всем относился доброжелательно и заботливо.

Пухов не отличался красотой. Брови на грубоватом и коричневом лице летом выгорали почти добела, нос был слегка вздернутым, а обветренные губы имели голубоватый оттенок. Зато большие серые глаза Дмитрия Андреевича поражали какой-то особой чистотой и мягкостью. По возрасту Пухов был старше многих из нас: ему шел тридцать шестой год.

На всех катерах МО матросы и командиры подобрались какие-то моложавые, почти мальчишеского вида; поэтому наше соединение нередко шутники называли «детским дивизионом» и при случае любили подразнить.

Бывало, проходит мимо эскадренный миноносец, разводя высокую волну, а с палубы его доносится насмешливое:

— Эй, на мошке! За берег держитесь, а то в море унесет, наплачетесь!

Катерники, конечно, злились на любителей позабавиться, но сдерживались и ничего не отвечали им, так как каждый про себя думал, что ему действительно выпала незавидная доля служить на этаком крошечном корабле.

Один лишь Пухов, как бы гордясь плаваньем на катерах, неизменно твердил:

— Погодите, мы еще докажем, что малые корабли на большие дела годятся. Экая невидаль — миноносец! Ты покажи себя настоящим моряком на любом месте. Это потруднее будет...

И он не давал нам покоя ни днем, ни ночью... На учения выводил и в мертвую зыбь и в шторм. И чем хуже была погода, тем больше она, казалось, устраивала Пухова.

— Вот это да! — говорил он. — Здорово мотает! С ветерком просолит. Моряку вредно быть пресным.

И вот теперь мы шли в море не просто так, а с боевым заданием. Но ни парашютистов, ни парашютов мы в эту ночь не нашли. Нам только удалось установить, что на парашютах падали в море не люди, а мины. Одна из них с грохотом взорвалась на отмели.

Какие это были мины, никто пока точно не знал. Решили, что фашистские самолеты засорили фарватер и бухту простыми якорными минами. У этих мин чугунная тележка является якорем, она покоится на дне, а рогатый шар, наполненный взрывчаткой, всплывает на стальном тросе и колышется под водой на глубине трех-четырех метров. Такие мины нетрудно подцепить тралом.

На рассвете несколько «морских охотников» тщательно протралили внутренние бухты, проверили фарватер, где были замечены падавшие парашюты, но ни одной мины не выловили. Самолеты, видимо, сбросили магнитные либо акустические мины, которые камнем опускаются на дно и неподвижно лежат на грунте. Их не подцепить тралом.

Черноморские минеры предложили несколько способов борьбы с неизвестными минами. Но все они оказались сложными и требовали немалого времени для оборудования специальных судов. А в севастопольских бухтах было уже опасно плавать. Буксир, пытавшийся пройти по тем местам, где проскальзывали другие корабли, неожиданно подорвался и затонул.

Стало ясно, что немецкие мины взрываются не сразу, а лишь после того, как над ними пройдет несколько кораблей. Но под каким по счету кораблем они взрываются?

Нужно было что-то предпринимать. Без опасений в севастопольских бухтах могли плавать только шлюпки и деревянные корабли с небольшой осадкой — им не страшны были магнитные мины.

«Морские охотники» в эти дни несли патрульную и дозорную службу в море. Они встречали на фарватерах корабли и осторожно проводили их в опасных местах.

Нашему катеру пришлось проводить большой транспорт. Впередсмотрящий доложил, что он заметил слева нечто, похожее на перископ, который высунулся из воды, продвинулся в сторону и мгновенно исчез. Опасаясь нападения подводной лодки, старший лейтенант немедля переложил руль и, направясь полной скоростью в указанное место, приказал сбросить одну за другой четыре малых глубинных бомбы.

Минер с боцманом в точности выполнили его распоряжение, но мы насчитали почему-то не четыре взрыва, а пять. Последний был самым мощным: он поднял высокий столб задымленной воды.

— Что за безобразие! — крикнул Пухов минеру. — Какие бомбы сброшены?!

— Малые, товарищ старший лейтенант! — ответил тот. — Пятая не наша. Видно, мина подорвалась. Вон остатки буйка плавают... красный флажок на нем.

Такими буйками помечались места падения вражеских парашютов.

— Выходит, что мина сработала от взрыва малой бомбы, — вслух рассуждал Пухов. — Интересно бы узнать, все ли они такие чуткие?

Прибыв на место, он доложил по начальству о случившемся и сам взялся проверить свою догадку.

* * *

На другой день в зоне вражеских мин было приостановлено всякое движение. Даже шлюпки не имели права пересекать опустевшую часть бухты.

Утром, при ослепительном сиянии крымского солнца, из Южной бухты вышел «морской охотник» и направился в запретные воды.

Катер уверенно мчался к буйкам с флажками, которые предупреждали, что вот где-то здесь, на глубине, притаились сброшенные на парашютах вражеские мины. Десятки глаз с мостиков кораблей, с вышек береговых постов следили за «охотником».

Подойдя к опасному месту, катер резко увеличил ход и начал сбрасывать глубинные бомбы. Вода за его кормой кипела. Бомбы с глухим ревом вздымали на поверхности моря высокие и пенистые бугры. И вдруг среди однообразного грохота раздался необычайно сильный взрыв. Огромный столб воды взметнулся к небу и закрыл катер.

«Подорвались!» — решили многие наблюдатели.

Моряки с тревогой вглядывались в потоки поднятой со дна воды. Казалось, что сверкающая радужная завеса висела в воздухе необыкновенно долго. Наконец она осыпалась косым дождем, и все увидели, что катер цел и с прежней бойкостью мчится по волнам.

Береговой пост наблюдения запросил семафором: «Есть ли на катере раненые? Не нужна ли помощь?».

Сигнальщик катера, размахивая с мостика флажками, ответил: «В помощи не нуждаюсь. Иду подрывать следующую. Старший лейтенант Пухов».

— Откуда взялся этот Пухов? — заинтересовались командиры на больших кораблях. — Раньше никто ничего не слышал о нем.

— Ну и моряк! — восхищались высыпавшие на палубы матросы.

— Смотрите, смотрите, что он выделывает! Вот ведь отчаянный!

Вражеские мины время от времени то взрывались на значительном расстоянии от катера, то почти рядом. И тогда у всех наблюдателей захватывало дыхание, им казалось, что от катера не осталось и следа.

Но они ошибались. МО, управляемый Пуховым, каким-то неуловимым маневром ускользал, оказывался за полосой с ревом извергающихся газов и мутной воды, летящей на десятки метров вверх.

Стоя на мостике катера, старший лейтенант был предельно насторожен. Он не спеша отдавал команды и осматривался, когда всплескивала за кормой сброшенная глубинная бомба.

Пухов пришел к выводу, что не все немецкие «донки» взрываются от детонации[1].

«Видимо, продолжают отлеживаться на дне мины другой системы, — думал он. — Как же заставить сработать их механизмы? Если не сумею, — вся работа насмарку. Фарватер, как и прежде, останется опасным для кораблей».

* * *

На берегу товарищи бросились поздравлять Пухова с успешным днем. А он, пряча руки от пожатий, растерянно и виновато твердил:

— Подождите, какой там успех! Ерунда получается.

И, сославшись на усталость, ушел в свою каюту.

На берегу я узнал, что в это же утро с катером лейтенанта Шентяпина приключилась довольно загадочная история. Катер, как обычно, патрулировал в своем квадрате и прослушивал акустической аппаратурой глубины моря. Вдруг акустик среди однотонного гула уловил отчетливое тиканье часов. Не понимая, в чем дело, лейтенант на всякий случай решил дать полный ход, и не успел его катер пройти и трех десятков метров, как раздался сильный взрыв.

Место было глубокое, катер не мог зацепить «донку» и не сбрасывал глубинных бомб, а лишь время от времени заглушал и вновь запускал моторы. Что же заставило взорваться мину?

Не была ли она акустической? Не шум ли мощных моторов катера подействовал на нее и заставил взорваться?

Вот этими догадками я и поделился с Пуховым. Дмитрию Андреевичу мои предположения показались правильными. После отдыха мы решили проверить их.

Выйдя на рейд, мы начали носиться по одному и тому же месту, то заглушая, то запуская моторы на полную мощность.

Но вражеские мины словно сговорились: ни одна из них не взорвалась. Забыв о предосторожностях, мы стали ходить рядом с буйками, указывающими, где лежат неразорвавшиеся «донки»; но мины продолжали молчаливо отлеживаться на дне.

Потеряв всякую надежду пробудить проклятые механизмы, мы запустили все моторы и понеслись прямо над буйками. И вдруг катер подбросило, нас обдало водой — метрах в пятнадцати за кормой поднялся столб воды.

Пухов выровнял завихлявший катер, смеясь что-то крикнул мне, но я не расслышал: от взрыва у меня звенело в ушах.

Теперь мы точно знали, что молчаливые «донки» не переносят рева моторов катера.

Вечером Пухова вместе с командиром соединения вызвали в штаб флота. Пробыли они там часа четыре. На катер старший лейтенант вернулся только в полночь.

Ложась опять, Дмитрий Андреевич сообщил мне:

— От командующего «добро» получено, завтра на рассвете выйдем.

Он долго ворочался на нижней койке, курил и так не уснул до утра. Я тоже не мог спать в эту ночь.

* * *

На рассвете вахтенный сыграл побудку. Мы вымылись, позавтракали и стали готовиться к трудному дню.

Когда катер вышел на рейд, мы задумались: с какой же мины начать? По нашим предположениям, на фарватере их оставалось не более пяти штук. Решили начать с тех, над которыми, по сведениям поста охраны рейда, меньше всего прошло кораблей, чтобы не нарваться с первого же раза на взрыв.

До нас никто еще не делал попыток подрывать мины этаким рискованным способом. Каждая вражеская «донка» могла взорваться под килем катера и разнести его в щепки.

«Это, наверно, случится мгновенно, — мы и звука не услышим», — мелькнуло у меня в голове, и я пожалел, что не успел написать письма матери.

Лишь слаженность в работе команды и скорость хода могли спасти нас от гибели. Мы знали, что мины рассчитаны на длину больших кораблей. Короткий и быстрый катер имел все шансы вовремя проскочить, увильнуть от опасности. И все же на душе было неспокойно: «А вдруг замешкаемся, не успеем удрать?..».

«Только бы не на первой мине! — думалось многим. — Неужели после всего, что нами проделано, не будет открыта дорога флоту?».

— Задраить иллюминаторы по-походному! По местам стоять! — приказал Пухов и, взглянув вперед, решительно перевел ручки машинного телеграфа.

Он разом включил все моторы. Катер дрогнул. Вода забурлила. Из-под кормы вырвалось мощное рычание...

Набрав разбег, мы на предельной скорости пронеслись мимо двух буйков, расположенных по одной линии.

Взрыва не последовало.

Круто развернув катер, старший лейтенант повел его назад по оставленному нами серебрящемуся следу...

И опять впустую: за кормой лишь оседала водяная пыль и убегали возникающие воронки.

Осмелев, мы начали носиться вперед и назад, будоража бухту ревом моторов.

И каждый раз, когда катер пролетал мимо буйка, сердце мое то холодело и замирало, то бешено колотилось, и мне от этого трудно было дышать.

Я находился рядом с Пуховым на мостике. Он стоял за телеграфом, широко расставив ноги, сжимая в зубах погасшую трубку, и, казалось, улыбался краешком бледного рта. Только мелкие капли пота на его обветренном, почти белобровом лице выдавали волнение. Но это видел лишь я. Старшинам и матросам казалось, что командир ведет катер с обычной лихостью.

После одиннадцатого пробега мы, наконец, пробудили механизм неподатливой мины, лежащей на дне. От сотрясения и сильной воздушной волны матросы попадали на палубу. Но быстро оправились и вновь заняли свои места.

Уши словно заложило ватой. Мы почти не слышали голосов друг друга и объяснялись жестами, как глухонемые.

Наши надежды на скорость хода оправдались. Мы так же удачно ускользнули от вихревого столба воды, поднятого второй миной, взорвавшейся на четырнадцатом галсе[2].

Оставалось еще три. Работать становилось все опаснее, так как разыгравшиеся волны замедляли ход.

Мы чувствовали, что со всех вышек и кораблей с тревогой следят за нами. У Графской пристани виднелись красные кресты машин скорой помощи. У памятника погибшим кораблям показалась «каэмка» —дежурный рейдовый катер, готовый, в случае необходимости, немедленно прийти на помощь.

Третья мина взорвалась на пятом галсе и так близко от катера, что нас обдало горячим ветром. Невдалеке от борта выросло огромное водяное дерево. Оно с треском надломилось и рухнуло широкой вершиной на палубу. Это был какой-то ревущий водопад, хлынувший с высоты на наши плечи.

Вцепившись за поручни, мы с Пуховым едва удержались на мостике.

Тяжелый поток сбил с ног стоявшего рядом с нами сигнальщика и отбросил к трапу. Рулевому рассекло губу сорвавшимся с «подушки» компасом. Матросов раскидало по палубе. Многие из них получили ушибы и ссадины. А одного из мотористов вынесли наверх в полуобморочном состоянии. Он ударился затылком о выступ воздушной магистрали и не мог больше стоять на вахте.

С вышки штаба сигнальщик замахал флажками. Оттуда запрашивали: не нуждаемся ли мы в перерыве?

«Благодарю, не нуждаюсь. Работу закончу», — ответил Пухов. Он был упрям.

Сменив пострадавших вахтенных, мы снова запустили моторы и пошли к двум оставшимся «донкам».

Минут сорок катер понапрасну утюжил фарватер. Взрывы больше не сотрясали воздух. Начали закрадываться сомнения: правильно ли помечены места падения мин? Может, они погрузились на дно дальше или ближе. Ведь буйки ставились в темноте, «на глазок», ошибка возможна на десятки метров.

Июньское солнце накалило палубу. Во рту пересохло, ноги дрожали. Мы изнывали от жары и напряжения и все же не хотели сдаваться — упорно продолжали ходить то левее, то правее буйков.

И вот почти перед обедом, когда нам был передан категорический приказ — «в двенадцать вернуться на место стоянки», в кипящей за кормой струе, наконец, взорвалась одна из неподатливых мин. По днищу катера как бы ударило тяжелым молотом. Корму «морского охотника» подкинуло так, что оголились винты, а нос глубоко зарылся в волны.

Вода хлынула на палубу, сбила с ног впередсмотрящего.

Почти одновременно и справа по носу горой вспучилась поверхность моря... раздался второй взрыв, похожий на извержение вулкана.

Катер сильно тряхнуло, подбросило и повалило на борт. Моторы заглохли, и наш корабль беспомощно закрутился на месте.

Покатившиеся по палубе люди хватались за тумбы и леера[3], чтобы не быть смытыми в море.

Пухов тоже упал, но моментально поднялся.

Старший лейтенант, видимо, сильно ударился, потому что бессмысленно тряс головой и, казалось, не мог вспомнить, какую сейчас требуется подать команду. Я подсказал ему. И он, несколько придя в себя, хриплым голосом повторил:

— Аварийная! Всем осмотреться!..

Не слыша гудения моторов, Пухов неверной походкой направился к люку машинного отделения, морщась, откинул крышку и крикнул:

— Механика ко мне!

Механик с трудом выбрался наверх. Он был бледен и едва стоял на ногах.

— Что у вас там случилось?

— Всех раскидало... И меня здорово ушибло. Моторы заливает... Запускаю вспомогательный.

От сотрясения сработали «минемаксы» — катерные огнетушители. Кислотной пеной обдало людей. Вода попала во все отсеки. Она, шипя, струйками била из появившихся щелей. В кубрике всплыли пробковые матрацы, одеяла, простыни, обмундирование... Казалось, что «морской охотник» тонет.

Но когда к нам подошел катер контр-адмирала, то окончательно оправившийся Пухов по-обычному спокойно рапортовал:

— Тяжело раненных нет. Фарватер очищен от мин. К берегу дойдем своим ходом.

На одном моторе, который фыркал и чадил, словно примус, мы двинулись к месту стоянки. Вода по-прежнему сочилась из всех щелей и плескалась в трюмах. Катер клевал носом и полз одиноко по Северной бухте со скоростью захудалой баржи...

Мы свернули в более тихую Южную бухту. И вот тут случилось неожиданное: на двух миноносцах, подготовленных к выходу в море, командиры вдруг сыграли большой сбор, выстроили, как на параде, свои команды по бортам и встретили нашу подбитую «мошку» перекатившимся с палубы на палубу «ура!».

Торжественное приветствие больших кораблей было столь трогательным, что Пухов от растерянности выронил изо рта свою трубку. Смущенный, он стоял навытяжку и отдавал честь дрожавшей рукой. Глаза его как-то странно светились. Мне показалось, что в них вот-вот блеснут слезы. И, видимо, поэтому у меня самого невольно защекотало в носу, и я подумал: «В нашем подразделении не найдешь человека красивее Пухова».

В этот миг его усталое, дубленное солнцем и ветром лицо и в самом деле было каким-то по-своему красивым и мужественным.