ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Начало рассветать. По волнам побежали серебристые блики. Чижеев встал на скамейку и осмотрелся. Вокруг плескалась только прозрачная зеленовато-синяя вода: ни скал, ни кораблей на горизонте, лишь изредка набегали белые барашки и бесследно исчезали.

«Пора устраивать побудку», — решил Чижеев. Он вытащил из кармана у мичмана боцманскую дудку, засвистел в нее и крикнул:

— Подъем!.. Всем на физзарядку!

Но физзарядкой никто, конечно, не стал заниматься. Клецко с Восьмеркиным помылись забортной водой, выпили по полкружки пресной и осмотрели раны Чупчуренко.

Пуля пробила ему плечо навылет. Рана была чистой. Купание в соленой воде, видимо, дезинфицировало ее.

Смыв запекшуюся кровь ваткой, смоченной в бензине, Клецко с Восьмеркиным осторожно перебинтовали Чупчуренко плечо и устроили ему подобие постели на носу баркаса. Раненый смог сам подняться и перейти на новое место.

— Питаться нам, товарищи, нечем. Воды в обрез и горючего тоже. Долго в море не проболтаешься, — сказал боцман. — Надо парус сооружать да по солнцу к дому идти. Вот только мачту из чего сделаем?

— Может, весло подойдет? — спросил Чижеев. — Не порубили мы его, оно под Чупчуренко лежало.

— Отчего же не подойдет? — обрадовался Клецко. — Живо приспособим. Тащите чехол, скидывайте робы, будем парус шить.

Почти до полудня экипаж баркаса распарывал широкие матросские робы, сшивал их в одно полотнище и приспосабливал мачту.

Парус получился неважный; слабый ветер не мог его развернуть. Часа три он висел тяжелой, топорщившейся тряпкой, и только когда погода несколько посвежела, полотнище вздулось пузырем, и деревянный баркас, управляемый опытной рукой боцмана, кренясь, побежал по бормочущим волнам.

«Куда же нас занесло за ночь?» — озабоченно поглядывая по сторонам, думал мичман. По солнцу он без труда установил, где восток и запад. Однако для точности боцману необходим был хоть какой-нибудь ориентир на берегу.

А берег все не показывался.

По-прежнему всюду расстилалась безбрежная водная пустыня. «Пойти на юг? — размышлял мичман. — В Турцию попадешь… Там обязательно интернируют и в каталажку посадят. Свернешь на север — чего доброго, к Крымскому побережью выскочишь. Прямо в лапы фашистов угадаешь: где-нибудь на рее на утеху галкам будешь качаться. В темноте можно незаметно к берегу подойти и потом к партизанам пробраться. Но где их найдешь? По пещерам да в лесах они прячутся».

Клецко знал, что в Крыму очень трудно было партизанить. Партизан ловили и гитлеровцы, и предатели.

Первое время крымские партизаны даже не имели связи с флотом и страной. Некоторые отряды, загнанные на голые скалы горных вершин, гибли от голода, зимних дождей и холодов. Только когда один из советских разведывательных самолетов разыскал небольшой отряд и совершил посадку на тесной горной площадке, они получили возможность связаться с командованием по радио.

Клецко слышал от товарищей, что теперь у партизан построен тайный аэродром и что к ним регулярно летают самолеты. Но водой связь не удалось наладить. Гитлеровцы бдительно наблюдали за побережьем. Только нескольким морским охотникам в прошлом году темной осенней ночью удалось снять с прибрежных скал группу вконец истощенных, больных и израненных людей.

«Да, Крым нам не годится, — рассуждал про себя мичман. — Можно двигаться лишь на восток, к Тамани или Кавказу. Других путей для нас нет».

Склонявшееся на запад солнце слепило глаза. От зноя на одежде выступила соль. Восьмеркин с Чижеевым хотели было снять с себя тельняшки, чтобы на свободе позагорать, но Клецко погрозил им кулаком:

— Не сметь! Обгорите.

Друзья уселись рядом под тень паруса. Сеня шепнул Восьмеркину:

— Я ночью катер-торпеду видел. Помнишь, модель у Тремихача? Точная копия!

— Не к добру, Сеня, когда на вахте сны видят: к карцеру или к отсидке на гауптвахте.

— Да не во сне, вот чудак! Наяву, самый настоящий катер.

— А почему мичману не доложил?

— Он же, вроде тебя, не поверит и придерется: «На вахте, мол, что-то вам сны часто показывают. Чепуху всякую видите».

— Тогда к чему ты все?

— А к тому, что берег, наверное, близко. Скоро за нами «мессеры» гоняться будут. Лучше было бы на север идти, к партизанам…

И, как бы в подтверждение его слов, раздался предостерегающий голос боцмана:

— Слева гидросамолет!.. Вали мачту, ложись!

Друзья прижались к борту баркаса и стали следить за фашистским гидропланом.

Самолет, видимо, натолкнулся на маслянистое пятно, оставленное погибшей подводной лодкой, и искал других следов кораблекрушения. Заметив баркас, он сделал горку и с ревом пронесся над головами притаившихся моряков. Затем летчик начал виражить вокруг дрейфующего судна и показывать рукой на север. Но черноморцы не отвечали на его сигналы. Самолет улетел.

— Значит, вблизи крымские аэродромы, — определил Клецко. — Жди теперь гостей.

— Наверное, он нас за своих принял, раз не обстрелял, — сказал Чижеев.

— Тем хуже для нас: обязательно подмогу пришлют. Надо скорей уходить отсюда; может, не найдут — дело к вечеру идет. Запускайте мотор.

На баркасе вновь вздулся парус и заработал мотор. Кренясь, суденышко понеслось по волнам со скоростью гоночной яхты, но уйти далеко не смогло. Вскоре с севера в небе показались две черные точки.

— Убрать парус и выключить мотор! — отдал команду мичман.

Самолеты, настигнув баркас, принялись так низко летать над ним, что, казалось, вот-вот зацепят крылом.

— Не подниматься! — приказал Клецко. — Пусть думают, что баркас пустой или с убитыми.

Самолеты выпустили три ракеты, дали несколько пулеметных очередей в воздух, а черноморцы лежали не шелохнувшись, не подавая признаков жизни. Они поднялись только тогда, когда фашистские самолеты скрылись за горизонтом.

Баркас опять побежал полным ходом.

Часа два над черноморцами никто не появлялся. Уже начало темнеть.

— Видно, потеряли нас, — облегченно вздохнув, проговорил Восьмеркин.

— А ты все же приглядывай за горизонтом, — сказал Клецко.

— Чего же приглядывать, товарищ мичман? Если катер нагонит, то что мы им сделаем? Воевать нам вроде нечем.

— Как нечем? Без сопротивления сдаваться будешь?

— Зачем же мне сдаваться? Я и кулаком катер могу расшибить, пусть сунется. А вот вы как?

— «Пусть сунется… кулаком могу», — в сердцах передразнил Восьмеркина Чижеев. — Наворожил уже! Слева, бурун… Ну конечно! Прямо сюда катит.

Вдали действительно показался один бурун, а за ним и второй. Точно разраставшиеся комья снега, катились два буруна по темной поверхности моря. Клецко внимательно вгляделся и определил, что впереди идет торпедный катер, а поодаль — сторожевой.

— Не поддадимся, товарищи! — вдруг сказал Клецко со свойственной ему в минуты опасности торжественностью. — Помните: черноморцы никогда дешево не отдавали своей жизни. Если живьем захотят взять, — руки перебивайте и в горло зубами. На борт попадете, — захватывайте оружие и держитесь до последнего. Вот только как с Костей Чупчуренко?

— У меня одна рука целая, — поднимаясь, ответил Чупчуренко. Он был очень бледен. — Буду помогать вам, живым не сдамся.

— Правильно, Костя. Эх, и матрос бы из тебя вышел!

Мичман обнял его, и крючковому с мотористом показалось, что он смахнул слезу.

— Давайте и с вами… может, последний раз видимся.

Он по-мужски крепко обнял Чижеева, потом Восьмеркина и твердым голосом скомандовал:

— Всем вооружиться! Стоять по своим местам!

Уже ясно был виден небольшой торпедный катер и темные фигуры на нем. Сбавляя ход, он сделал широкий полукруг и, угрожая крупнокалиберным пулеметом, стал подходить к баркасу.

Черноморцы, зажав в руках кто нож, кто топор, безмолвно поджидали катер.

— Вафн хинлэгн! — закричал гитлеровец в кожаном шлеме. — Хэнде хох!

Он требовал бросить оружие и сдаваться, но никто из черноморцев не шелохнулся.

— Сдавайся, русс матрозен! Эргиб дих! — грозней выкрикнул офицер и что-то приказал своему пулеметчику.

Тот многозначительно заворочал турелью пулемета, но огня не открывал.

— Да ты подходи, не бойся! — не без ехидства сказал Восьмеркин и, как бы приглашая, взмахнул крюком.

— Хээр комн! — добавил Сеня Чижеев и поманил рукой.

Гитлеровский офицер, видимо, принял это за желание русских сдаться без сопротивления, потому что решительно щелкнул ручками телеграфа. Он видел перед собой людей, у которых не было ни автоматов, ни гранат, и смело вел катер. На всякий случай гитлеровец все же еще раз крикнул свое «хэнде хох» и при этом показал, что надо делать, — сам поднял руки.

Торпедный катер приблизился на такое расстояние к носу баркаса, что крючковому его нетрудно было достать. Клецко едва лишь собрался скомандовать: «Брать на абордаж!» — как Восьмеркин по своей инициативе уцепился крючком за катер, рывком подтянулся и прыгнул на борт к фашистам. За ним ринулся и Чижеев…

Мичман видел, как на катере завязалась свалка, как растерянно завертел турелью пулеметчик, не понимая, куда стрелять. Клецко хотел кинуться на помощь друзьям, но запоздал: катер отошел от баркаса на такое расстояние, что уже невозможно было прыгнуть.

И в это время фашистский сторожевик, о котором черноморцы в горячке забыли, с ходу врезался в баркас…

Клецко ударило чем-то тупым в затылок. Он потерял сознание и упал в воду.