39. Олимп, Илион и снова Олимп.

Блестящий робот завораживает меня. Искушение остаться и дослушать, чем кончится дело, очень велико, но я все равно не осмелюсь подобраться ближе: бессмертные без труда услышат шаги под этими пустыми сводами. Английская речь умолкает. Зевс и прочие опять переходят на древнегреческий – на язык, с которым я так сроднился за девять с лишним лет. До слуха долетают какие-то обрывки: «…маленькие автоматы… игрушки… из Великого моря… подлежат уничтожению…».

Эх, подкрасться, что ли? Однако я не забыл, зачем прибыл сюда: ради гребня Афродиты. Троянки ждут. Участь сотен тысяч людей находится в моих руках, поэтому я нехотя удаляюсь от богов и диковинных машин и на цыпочках двигаюсь по длинному коридору к анфиладе комнат, где впервые повстречал покровительницу любви. Когда же это было? Неужто пару дней назад? Не могу поверить. Сколько воды утекло с тех пор.

Эхо божественных голосов, долетающих из Зала, по-прежнему рокочет где-то под потолком. Чувствуя, как сердце колотится прямо в глотке, проскальзываю в номер люкс Афродиты. Без сомнения, та самая комната; знакомое ложе, минимум мебели, ни единого окошка, свет излучают медные треногие жаровни да загадочный голубоватый экран, мягко мерцающий над рабочим столом из мрамора. Еще в прошлый раз эта штука напомнила мне монитор компьютера, и я подхожу ближе. Все правильно. Голубой четырехугольник парит в нескольких дюймах над крышкой стола; меню отсутствует, но на поверхности плавает одинокий белый кружок, словно приглашая: «Нажми меня, и экран зажжется!».

Не дождетесь.

Рядом с ложем пристроился аккуратный круглый столик для личных мелочей. Надеюсь, окаянная расческа здесь. Нет, ошибочка. Брошка из серебра – есть, пара блестящих цилиндров (Олимпийская помада? Кто его знает…) – вот они, разбросаны. Зеркало. Тоже серебряное, явно неземной работы, полеживает себе отражающей стороной вниз. Только гребня нет.

Вот влип, а? Понятия не имею, какое из многочисленных строений, разбросанных по зеленой вершине, принадлежит дочери Зевса. Не хватало только спрашивать путь у бессмертных, ха-ха. Нет уж, Елена, уволь. Гребня мне точно не отыскать. Но ведь главное – доказать, что у меня свободный доступ на Олимп, и чем скорее, тем лучше, верно? Троянки могут и не дождаться.

Не глядя, хватаю зеркало, ясно представляю перед собой подвал святилища Афины и квитируюсь обратно.

Прошло всего несколько минут, а женщин уже семь. При моем появлении все шарахаются к стене, а одна вскрикивает и закрывает руками лицо. Впрочем, я уже успел распознать, кто это. Прелестнейшая из дочек Приама, пророчица Кассандра.

– Ты принес гребень, Хок-эн-беа-уиии?

– Некогда было искать. Это сойдет? – Я протягиваю зеркало ближайшей из них, Лаодике.

– Резьба на ручке действительно похожа… – Елена осекается.

Лаодика с аханьем роняет зеркало. Жрица Феано ловит его у самого пола, заглядывает, белеет как полотно и поспешно передает Андромахе. Жена Гектора смотрит – и заливается краской. Кассандра выхватывает у подруги загадочную вещицу и снова вскрикивает.

Гекуба отнимает у девушки зеркало. Брови царицы нахмурены. Какая кошка пробежала между этой парочкой? Вспомнил: юная прорицательница убеждала Приама умертвить сына Гекубы Париса, предвидя будущее похищение супруги Менелая и падение священной Трои. Однако Кассандру никто не слушал, ибо, согласно древней традиции, Аполлон, наделивший девицу даром предсказания, обрек ее на неверие и насмешки горожан.

Теперь царица уставилась на свое отражение, разинув рот.

– В чем дело? – Я начинаю волноваться. Что-то не так с моим трофеем?

Елена берет зеркало у жены Приама и протягивает мне:

– Видишь, Хок-эн-беа-уиии?

Заглядываю. Да, отражение какое-то… странное. Вроде бы я и в то же время нет. Мужественный подбородок, некрупный нос, неустрашимый взор, волевые скулы, белоснежные зубы…

– И все? Чего же тут пугаться?

– Да, это зерцало Афродиты, – шепчет избранница Париса. – Оно показывает лишь красоту. Мы видели себя богинями.

Разве Елена может быть еще обворожительнее? С трудом верится. Однако я киваю и осторожно касаюсь мнимого стекла. Поверхность мягкая, упругая, на ощупь напоминает экран ноутбука на жидких кристаллах. Может, так оно и есть. И резная крышка скрывает под собой мощные микрочипы видоизменяющих программ, которые на основе алгоритмов симметрии, идеализированных пропорций и прочего преобразуют воспринимаемую человеческую красоту.

– Позволь представить тебе, Хок-эн-беа-уиии, тех троянок, что явились на наш зов, дабы испытать твои слова. – Елена плавно показывает рукой в сторону новеньких. – Ту, что помоложе, зовут Кассандра, она дщерь Приама. Другая – Герофила, или «возлюбленная Геры», древнейшая из Сивилл и жрица Аполлона. Это она много лет назад растолковала ужасный сон Гекубы.

– Какой сон? – устало спрашиваю я.

Нарочито не глядя на пришедших, царица рассказывает:

– Когда я носила во чреве второго сына, Париса, то получила с небес видение о том, что произведу на свет зажженный факел, который спалит Илион дотла. Дитя обернулось лютой Эриннией – богиней мщения. Никому не ведомо, откуда явились в наш мир эти чудища – то ли проросли из крови оскопленного своим сыном Крона, то ли вскормлены Аидом и Персефоной, хотя скорее всего рождены гибельной Ночью. Огненная Эринния не имела крыльев, но походила на гарпий. Ее зловонное дыхание пахло серой, прямо из очей струилась ядовитая слюна, а голос напоминал крики перепуганных стад скота на бойне. На поясе существа качалась связка медных бичей, в одной руке горел факел, в другой извивался змей, и домом чудища была сама Преисподняя. Оно явилось отмстить за все слезы матерей, и о приходе его возвестил бешеный лай илионских собак, будто бы страдающих от невыносимой боли.

– Ух ты, – говорю я. – Надо ж такое увидеть.

– Мне открылось, что Эринния воплотится на земле в образе ее сына Париса, – встревает седая карга по имени Герофила. – Кассандра предсказывала то же. Приаму настоятельно советовали умертвить младенца сразу же, как только выйдет из лона матери… – Жрица бросает на Гекубу испепеляющий взгляд. – К нам не прислушались.

Елена делает шаг и становится между пожилыми дамами.

– Каждая из нас, Хок-эн-беа-уиии, хоть однажды видела грезы о полыхающем Илионе. Трудность в том, чтобы отличить кошмары, зародившиеся из наших собственных страхов за себя и близких, от истины, прореченной свыше. Твои речи оценить проще. Кассандра задаст тебе несколько вопросов.

Я поворачиваюсь и смотрю на ту, о ком зашла речь. Юная блондинка явно страдает отсутствием аппетита, хотя и сохранила необыкновенную притягательность. Ногти девицы обкусаны до крови, вокруг очей – багровая кайма, пальцы ежесекундно дергаются и переплетаются между собой. Дочь Приама не может спокойно стоять на месте. Перед моими глазами всплывают фотографии голливудских старлеток, подсевших на кокс и угодивших в реабилитационный центр.

– В моих снах не было ни одного мужчины, столь бессильного на вид, – изрекает Кассандра.

Пропускаю оскорбление мимо ушей.

– Но я спрошу тебя кое о чем. Однажды ахейский владыка Агамемнон предстал мне в образе царственного тельца. Можешь объяснить это, о великий провидец?

– Мне известно ваше грядущее, ибо оно свершилось в моем прошлом. Но я не провидец и не толкователь. А тут все просто. По возвращении в Спарту Атрида прирежут, точно жертвенного быка.

– В стенах его же дворца?

– Нет. – Мать моя, что это: устный выпускной экзамен в Гамильтоновском колледже? – Атрид найдет гибель в чертогах Эгиста.

– От чьей руки? – не унимается пророчица. – По чьей воле?

– Клитемнестра.

– За какую же провинность, о непровидец?

– Жена не простит ему принесение в жертву их дочери, Ифигении.

Не прекращая прожигать меня глазами, Кассандра еле заметно кивает прочим.

– А что ждет меня, о всевидящий? – насмешливо вопрошает она.

– Страшные надругательства в этом самом храме.

Слушательницы шумно втягивают воздух. Кажется, я зашел слишком далеко. Хотели правду, красавицы, вот и подавитесь.

Кассандра сохраняет невозмутимый вид. Она чуть ли не довольна. Боже, до меня вдруг доходит: картина дикого изнасилования всю жизнь стояла перед мысленным взором этой женщины-девчонки. И никто, ни единая душа не верила ей. Должно быть, мои слова в каком-то смысле утешили дочь Приама – впервые за долгие годы.

Прорицательница разжимает уста. И тон ее далек от довольного, как небо от земли:

– Кто поднимет на меня руку в храме?

– Аякс.

– Какой? Большой или Малый? – Измученная бессонницей и тревогами, она все же очаровательна в своей болезненной уязвимости.

– Малый. Аякс – предводитель локров.

– Зачем же я сойду в святилище, о слабый мужчина?

– Спасти или спрятать палладий. – Я киваю в сторону невысокой каменной статуи.

– Уйдет ли предводитель локров от расплаты, о мужчина?

– Утонет по дороге домой. Корабль налетит на Гирейские скалы. Многие схолиасты усматривают в этом знак ярости Афины.

– Ярости за глумление надо мной или за оскверненный храм? – требует ответа Кассандра.

– Не знаю. Скорее последнее.

– Кто станет свидетелем моих мучений, о мужчина?

Постойте-ка минутку…

– Одиссей. – В моих словах проскальзывает вопросительная интонация, как у студента, надеющегося, что он нечаянно выпалил верный ответ.

– Кто еще, кроме сына Лаэрта?

– Неоптолем, – говорю я после раздумий.

– Сын Ахиллеса? – усмехается Феано. – Девятилетний мальчик, оставленный на Аргосе?

– Нет, – возражаю я. – Ему семнадцать, и он свиреп, словно лев. Парня вызовут с острова Скирос после убийства Ахилла. Неоптолем залезет в брюхо деревянного коня вместе с Одиссеем.

– Деревянного коня? – перебивает Андромаха.

Однако в распахнутых очах Елены, Герофилы и Кассандры ясно читается признание: треклятая лошадь знакома и им.

– Известно ли тебе другое имя Неоптолема? – интересуется юная пророчица тоном завзятого прокурора.

– Грядущие поколения запомнят его как Пирра, – усиленно роюсь в памяти, извлекая оттуда обрывки своих лекций, киклических поэтов античности, Прокла и, наконец, Пиндара. А я давненько не читал Пиндара. – После войны сын Ахилла не вернется на родину отца. Он останется в Молоссии, на западном побережье острова. Позднейшие владыки нарекут героя Пирром и объявят своим дальним предком.

– В ту ночь, когда падет Троя, совершит ли Неоптолем нечто еще? – продолжает давить Кассандра.

Ну и судьи у меня, аж мороз по коже: жена Приама, дочь Приама, мать Скамандрия, жрица Афины, сивилла с ее паранормальными способностями, полуженщина-полуребенок, обреченная предвидеть грядущее, и вдобавок Елена, супруга Париса и Менелая. Как хотите, а я предпочел бы суд присяжных.

– Пирр, известный ныне под именем Неоптолема, зарежет царя Приама в его дворце. Он же сбросит Скамандрия с городской стены, разбив головку младенца о камни. Он же лично увезет Андромаху в рабство, как я уже упоминал.

– И скоро наступит эта ночь? – не отступает Кассандра.

– Да, скоро.

– Сколько осталось: годы, месяцы, недели? Дни?

– Недели. Или дни.

И в самом деле, сколько? Если «Илиада» пойдет точно по расписанию, то ждать… м-м-м, совсем недолго.

– Ответь нам… ответь мне, о мужчина. Илион разрушат, меня изнасилуют, а что дальше? Что будет потом? – почти выкрикивает она.

У меня пересыхает во рту.

– С… с тобой?

– Да! Каков мой удел, о человек из будущего? – шипит белокурая красотка. – Обесчещенную или нет, враги ведь не бросят меня здесь? Когда благородную Андромаху повлекут в рабство, а благородной Еленой опять завладеет разгневанный муж, что станется с Кассандрой?

Я тщетно провожу шершавым языком по растрескавшимся губам. А сама-то она знает? Простирается ли дар «сребролукого» на события за пределами судьбы Илиона? А шут его ведает. Один из поэтов-схолиастов, Роберт Грейвз, по-моему, переводил имя пророчицы как «та, что запутывает людей». Все так. Но еще она – та, чей вечный приговор – высказывать людям истину. Вот и я решаюсь поступить так же.

– Твои чары вскружат голову Агамемнону… – Мой шепот еле слышен. – Владыка заберет тебя в Спарту как свою… наложницу.

– Наши дети появятся на свет прежде, чем корабли достигнут берега?

– Д-да.

Я так отчаянно заикаюсь, что не убеждаю и сам себя. Гомер перемешался в голове с Вергилием, тот с Эсхилом, и все трое намертво переплелись с Еврипидом. Шекспир, чтоб его, – и тот приложил сюда руку.

– Двойняшки, – уточняю я, подумав. – Сыновья. Теледам и… как там… Пелоп.

– А в Спарте, в царском дворце? – не сдается она.

– Клитемнестра зарубит тебя тем же топором, каким обезглавит мужа. – Голос предательски срывается.

Губы провидицы трогает улыбка. Недобрая улыбка.

– Кого убьют сначала: меня или Агамемнона?

– Его.

Вот дерьмо. Ладно, если она способна принять такое не поперхнувшись, мне-то что? Я и так уже покойник. Только учтите, дамочки, тазер бьет без промаха, и нескольких из вас я с удовольствием подстрелю перед смертью.

– Клитемнестре придется побегать за вами, и все же она настигнет обоих. Твою голову царица тоже отрежет. А затем прикончит ваших детей.

Женщины долго и безмолвно глядят на меня. Их лица непроницаемы, как серые скалы. Вот с кем я никогда не сел бы за карточный стол. Первой нарушает молчание Кассандра:

– О да, этому человеку открыто грядущее. Не знаю, зачем боги одарили его видением – возможно, чтобы разоблачить наши козни. Но мы должны поведать ему все. Ибо конец Илиона близок и на раздумья нет времени.

Елена кивает:

– Хок-эн-беа-уиии, крути свой медальон и отправляйся в ахейский лагерь. Доставь Ахиллеса к дверям детской в доме Гектора к той минуте, когда сменится стража на городских стенах.

Мысленно прикидываю. Гонг, возвещающий о смене охраны, прозвучит в половине двенадцатого. Еще примерно час.

– А если Ахилл не пожелает?..

Их желчные взгляды омывают меня волной презрения и уничижительной жалости (в пропорциях где-то семь к трем).

Пора делать ноги.

Это, конечно же, глупо и не моя забота, однако во время викторины, которую устроила Кассандра, у меня из головы не шел тот странный робот с Олимпа. Видал я там создания и почудней: вспомнить хотя бы насекомообразного врача-великана (о богах разговор отдельный)! Но что-то в этом создании не дает мне покоя. Откуда оно? По крайней мере не из тех двух миров, меж которыми я метался последние девять с лишним лет, – не из Илиона и не с Олимпа. Маленький автомат, или кто он там, выглядел так, словно пришел из моего мира. В смысле – старого. Я имею в виду, подлинного. Не спрашивайте, с чего я это взял. Никогда прежде не видел роботов-гуманоидов, разве что в научно-фантастических фильмах.

И потом, напоминаю я себе, остался еще целый час. А пока – натягиваю Шлем Аида и квант-телепортируюсь обратно в Великий Зал Собраний.

Таинственные железки, включая робота и громадный панцирь, уже исчезли. Зевс еще здесь. С ним парочка других богов. И кстати, Арес тоже. В последний раз на моих глазах он плавал в целебном резервуаре.

Пресвятая Дева, где же тогда Афродита? Эта стерва разглядит меня даже в Шлеме-невидимке. Она что, вышла из лечебницы? Господи боже.

Громовержец восседает на троне; покровитель сражений надрывает глотку:

– Безумие царит внизу! Я отлучился всего лишь на пару дней, и что же? Вся война коту под хвост! Миром овладел Хаос! Ахиллес сразил Агамемнона и принял командование ахейскими ратями. Гектор отступает, хотя воля верховного Зевса заключалась в победе троянцев!

Агамемнон сражен? Пелид во главе войска? Оба-на! Кажется, мы вернулись из страны Оз, Тотошка.

– А те подозрительные автоматы, которые я притащил? Как их там?.. Моравеки? Что с ними, владыка? – восклицает Арес, и гулкое эхо его воплей отдается под сводами Зала.

Краем глаза отмечаю, как балконы потихоньку заполняются бессмертными. Видеобассейн, прорубленный в каменном полу, являет картины сумасшедшей резни на поле боя и в аргивском лагере. Однако я не свожу взора с огромного, мощно сложенного, седобородого Зевса, возвышающегося на сияющем троне. Точнее, с его исполинских запястий, которые кажутся высеченными самим Роденом из лучшего каррарского мрамора. Я так близко, что могу видеть седые волосы на обнаженной груди Олимпийца.

– Уймись, благородный лучник, – грохочет Кронид. – Я распорядился уничтожить их. Гера как раз выполняет повеление.

О нет. Может ли быть хуже?

Забавно. Стоит мне подумать об этом, как в помещение врываются Афродита, Фетида и хозяйка-Муза.