21. Илион.

Я мог бы порассказать вам, что значит заниматься любовью с Еленой Троянской. Но не буду. Во-первых, это не по-джентльменски. Кроме того, личные подробности к делу не относятся. Хотя скажу, не кривя душой: когда завершился наш первый нежный поединок, и мы откинулись на взмокшие простыни, чтобы отдышаться и слегка остыть под прохладным дуновением бриза, предвещавшего шторм, так вот, если бы в тот самый миг мстительная Муза или обезумевшая Афродита вломились в чертог и прикончили меня на месте – Томас Хокенберри умер бы абсолютно счастливым, без единой жалобы на вторую быстротечную жизнь.

Примерно с минуту я упивался неземным покоем. И тут живот ощутил холод стали.

– Кто ты такой? – потребовала ответа Елена, сжимая в руке кинжал.

– Как? Твой…

Я посмотрел в глаза этой женщины – и ложь застряла в горле.

– Попробуй заявить, что ты мой муж, и клинок пронзит твои внутренности, – невозмутимо изрекла она. – Бессмертному подобная шутка не повредит. Если, конечно, ты бессмертный.

– Нет, – выдавил я.

Острый кончик ножа опасно щекотал кожу, готовый пустить мне кровь. Откуда здесь кинжал? Он что, скрывался под подушкой все это время, пока мы?..

– Нет? Тогда как же ты принял вид Париса?

Ах да, передо мной сама Елена Троянская. Кратковечная дщерь Зевса. В ее мире боги то и дело спят с кратковечными, оборотни разных мастей постоянно втираются в доверие к людям, а причинно-следственные связи не имеют ничего общего с привычными для нас понятиями.

– Бессмертные даровали мне способность… м-м-м… менять свой облик.

– Кто ты? – настаивала она. – Что ты такое?

В ровном голосе красавицы не слышалось ни злости, ни особого возмущения. Страх или ненависть не исказили ее идеальные черты. Однако лезвие продолжало давить на мой живот. Женщина ждала ответа.

– Меня зовут Томас Хокенберри. Я схолиаст.

Пустая затея. Она все равно ничего не поймет. Надо же, как неуклюже и коряво вклинилось мое имя в нежную мелодию античной речи.

– Тоу-мас Хок-эн-беа-уиии, – повторила супруга Париса. – Звучит по-персидски.

– Вообще-то нет, это смесь датского, немецкого и ирландского, – возразил я, осознавая, что на сей раз не просто порю чушь, но и смахиваю на сущего психа.

– Одевайся, – бросила она. – Потолкуем на террасе.

Просторная спальня Елены имела целых две террасы: одна выходила во дворик, другая наружу, на юго-восточную часть города. И разумеется, дочь Зевса повела меня на внешнюю половину, а не туда, где лежало спрятанное снаряжение. Красавица ни на миг не выпускала из рук короткий, остро заточенный клинок. Мы безмолвно постояли у перил. Огни города и случайные вспышки грозы бросали яркие блики на наши лица. Ветер легко развевал тонкую, полупрозрачную ткань хитонов.

– Ты божество? – спросила Елена.

Я чуть было не ответил «да». Но в эту минуту меня внезапно, горячо и неудержимо потянуло сказать правду. Хотя бы для разнообразия.

– Нет, – покачал я головой, – не божество.

– Так и знала, – кивнула красавица. – Если бы ты сейчас соврал, я бы точно выпотрошила тебя, как рыбу… – Тут она мрачно усмехнулась. – Олимпийцы иначе ведут себя в постели.

«Ну вот, нарвался», – кисло подумал я, хотя ничего не сказал.

– Как получается, что ты можешь принимать чужой облик? – не отставала Елена.

– Боги позволили…

– Зачем?

Кинжал блеснул в паре дюймов от моей груди, прикрытой одним лишь хитоном.

– Такова была их воля. – Я хотел пожать плечами, но припомнил, что этот жест еще не вошел в обиход. – Они хозяева. Моя работа – наблюдать за войной и обо всем им докладывать. Это проще делать, когда находишься в шкуре… другого человека.

Казалось, Елену вовсе не удивили мои слова.

– А мой троянский любовник? Что ты сделал с настоящим Парисом?

– С ним все в порядке. Как только я покину оболочку Приамида, он вернется к тому занятию, которое прервал.

– И где же он окажется?

Ну и вопросики. На засыпку.

– Э-э-э… там же, где и находился, когда я занял его оболочку. Наверное, покинет город, чтобы присоединиться к битве.

По правде говоря, получив свое тело, герой окажется в том месте, где очутился бы, если б не мое вмешательство – будет дрыхнуть или обхаживать рабыню в ставке Гектора, а может, даже сражаться. Но не объяснять же такие вещи Елене! Не думаю, что ее увлечет лекция о функционировании волн вероятности и квантово-темпоральном синхронизме. Я бы сразу запутался, рассказывая, почему ни Парис, ни окружающие не заметят его отсутствия, напротив, сохранят воспоминания о том, что он якобы сделал или сказал за это время. Квантовая последовательность сомкнется в месте разрыва без малейшего шва, как только я выйду из чужой оболочки.

М-да, тут самому бы разобраться.

– Покинь его тело, – приказала дочь Зевса. – Покажи, каков ты на самом деле.

– Госпожа, если…

Она молниеносно взмахнула рукой, лезвие распороло шелк и кожу, и по моему животу потекла теплая кровь.

Медленно, очень медленно я поднял правую ладонь, раскрыл меню функций и коснулся иконки на вибрасе.

И снова стал Томасом Хокенберри: ниже ростом, худощавее, неповоротливей, со слегка близоруким взглядом и редеющей шевелюрой.

Елена сощурилась и стремительно – настолько стремительно, что я не поверил своим глазам, – взметнула кинжал в воздух. Раздался треск разрезаемой… Нет, к счастью, не плоти, а всего лишь завязки хитона из бледного шелка.

– Не двигайся, – прошептала красавица и свободной рукой сорвала одежды с моих плеч.

Побелев как смерть, я остался стоять обнаженным перед этой грозной женщиной. В этот миг мое фото послужило бы идеальной иллюстрацией для энциклопедии – если бы его поместили под словом «жалкий».

– Можешь одеваться, – изрекла Елена Троянская через минуту.

Я попытался нацепить хитон обратно. Пояса больше не было, половинки одеяния пришлось держать обеими руками. Супруга Париса казалась погруженной в раздумья. Несколько минут мы молча глядели на город. Даже в столь поздний час высокие башни Илиона сияли в мерцающем свете факелов. Крепостные валы у внешних стен опоясывала цепочка смотровых костров. Далее на юге, за Скейскими воротами, полыхали горы трупов. Юго-западное небо клокотало черными тучами, из которых поминутно вырывались ослепительные вспышки. Звезды померкли; в воздухе пахло дождем, неумолимо наползающим со стороны горы Ида.

– Как ты узнала, что я не Парис? – вымолвил я наконец.

Елена слегка встрепенулась и удостоила меня слабой улыбки.

– Женщина способна забыть, какого цвета глаза ее любимого, как он говорит или смеется, может даже не вспомнить его фигуру… Но перепутать мужа в постели?..

Настала моя очередь вздрогнуть от неожиданности. И не только из-за резкой прямоты ее слов. Гомер буквально воспевал царственную наружность Приамида, сравнивал парня с жеребцом, «раскормленным в стойле». «Гордый собой. Высоко голова. По плечам его грива играет… Полон сознаньем своей красоты он. Мчат его легкие ноги…» Выражаясь убогим языком тинейджеров из моей прошлой жизни, «еще тот шкаф». Так вот, в постели с Еленой у меня был тот же могучий, умащенный маслом бронзовый торс, те же буйные волосы лились по моим плечам, и плоский живот напоминал твердостью стиральную доску…

– У тебя пенис больше, – вдруг сказала красавица.

Я даже заморгал от изумления. Правда, она употребила другое слово – не «пенис», ибо латынь еще не возникла как самостоятельный язык, а нечто более сленговое, вроде нашего «хрена». Только это не важно. Когда мы занимались любовью, я обладал пенисом Париса…

– Да нет, я вовсе не поэтому отличила тебя, – пояснила Елена, словно прочитав мои мысли. – Это просто наблюдение.

– Тогда как же…

– Вот именно. Как. Ты завладел мной иначе, Хок-эн-беа-уиии.

Я не знал, что на это ответить. А если бы и знал, не смог бы ясно произнести ни звука.

Дочь Зевса опять улыбнулась:

– В первый раз мы были с Парисом не в Спарте, где он захватил меня, и не в Илионе, куда потом отвез, а на маленьком островке Крона, по дороге сюда.

Я никогда не слышал об этом острове. Но поскольку в переводе с античного его название означает «скалистый», получается, сын Приама прервал обратное плавание ради того, чтобы пристать к безымянному, покрытому камнями берегу, лишь бы остаться с пленницей наедине, подальше от любопытных глаз команды. Из чего можно заключить, что герой достаточно… нетерпелив. «Как и ты сам, Хокенберри», – отчетливо проговорил внутренний голос, удивительно смахивающий на пробудившуюся совесть. Слишком поздно пробудившуюся.

– С тех пор мы имели друг друга сотни раз, – мягко продолжала красавица. – Однако ничего подобного этой ночи между нами не случалось. Никогда.

Мамочки. Что это… похвала? Я так хорош или… Стоп! Ерунда. В поэме Гомер на каждом шагу превозносит богоподобный облик и чары Париса, величайшего любовника, перед которым не устоять ни кратковечной женщине, ни богине, а это значит лишь одно…

– Ты, – прервала мои смущенные думы Елена, – ты был… серьезен.

Вот как. Серьезен. Я потуже запахнул рваный хитон и в замешательстве уставился на грозовое небо. Серьезен!..

– Искренен, – продолжала она. – Очень искренен.

Если ты не заткнешься, подумалось мне, если не прекратишь подбирать синонимы к слову «ничтожный», я выкручу твое белое запястье, отберу кинжал и сам полосну себе по горлу.

– Это боги направили тебя? – спросила красавица.

Может, все-таки приврать? Даже у этой женщины с сердцем воительницы не поднялась бы рука распотрошить посланника с Олимпа. Но я снова выбрал правду. Елена читала меня, будто раскрытую книгу. И потом, ложь приедается…

– Нет, меня никто не направлял.

– Ты явился в этот дом, только чтобы побыть со мной?

Что ж, хотя бы на сей раз обошлось без непристойностей.

– Да. То есть не совсем.

Избранница Париса молча смотрела на меня. Где-то на улице громко захохотал мужчина. К нему присоединился звучный женский смех. Я же говорил, Илион никогда не спит.

– Как тебе объяснить? Всю войну, с самого первого дня мне было так одиноко… Безумно не хватало человеческого тепла, беседы, прикосновений…

– Теперь-то, надеюсь, хватило? – перебила она, не то насмехаясь, не то обвиняя.

– Да, – отозвался я.

– У тебя есть супруга, Хок-эн-беа-уиии?

– Да. Нет. – Я замотал головой, чувствуя себя последним идиотом. – Наверное, когда-то я был женат… Только теперь моя жена мертва.

– Наверное?

– Видишь ли, бессмертные перенесли меня на Олимп сквозь пространство и время… – Все равно не поймет; ну и ладно. – Кажется, я умер в той жизни, а они каким-то образом восстановили мой прах. Но не память. По крайней мере не целиком. Иногда в голове возникают картинки из прошлого, зыбкие, как мечта или сон.

– Я знаю, о чем ты, – откликнулась Елена.

И схолиаст из двадцатого столетия поверил: действительно знает. Неясно откуда и все же – знает.

– Кому именно ты служишь, Хок-эн-беа-уиии?

– Отчеты выслушивает одна из Муз. Однако лишь вчера стало известно, что моей жизнью управляет сама Афродита.

– Странно, – вскинулась красавица. – Моей тоже. Как раз вчера, когда она вытащила Париса из горячей схватки с Менелаем и перенесла в нашу постель…[17] Сначала я отказывалась, но богиня угрожала предать меня губительной, испепеляющей ярости (это ее слова) троянцев и ахейцев…

– А еще покровительница любви… – негромко сказал я.

– Покровительница похоти. Вожделений, о которых мне столько известно, Хок-эн-беа-уиии.

И снова я не нашел что ответить.

– Мою мать звали Леда, дщерь Ночи, – будничным тоном поведала Елена. – Однажды Громовержец спустился к ней и обольстил, приняв вид лебедя. Огромного такого самца… В нашем доме была фреска, изображающая моих старших братьев у алтаря Зевса. И меня – в виде большого белого яйца.

Тут я не сдержался и громко прыснул. Живот непроизвольно сжался, ожидая удара холодной стали.

Красавица лишь обнажила белые зубы.

– Так что не рассказывай мне про похищения или про то, каково быть пешкой в руках богов, Хок-эн-беа-уиии.

– Ну да. Когда Парис появился в Спарте…

– Нет. Когда мне исполнилось одиннадцать, я была насильно увезена Тезеем из храма Артемиды Орфийской и вскоре понесла. Дочка, Ифигения, не вызывала в сердце нежных чувств, пришлось отдать ее на воспитание Клитемнестре и Агамемнону. Братья избавили меня от ненавистного брака, забрали из Афин обратно в Спарту. Тезей же отправился с Геркулесом воевать против амазонок, потом женился на одной из них, вторгся в царство Аида, ну и заодно прогулялся по лабиринту Минотавра на Крите.

У меня начала кружиться голова. Троянцы, греки, божества – за плечами каждого из них долгим шлейфом тянулась какая-нибудь запутанная история, только и поджидающая удобного случая, чтобы обрушиться на несчастного слушателя. При чем это здесь?..

– Мне все известно о вожделениях, Хок-эн-беа-уиии, – речитативом повторила Елена. – Великий царь Менелай назвал опозоренную девушку своей невестой, хотя такие мужчины предпочитают девственниц. Чистота породы для них важнее жизни. А потом явился Парис, наученный Афродитой, и снова похитил меня, увез на черном корабле в Трою, точно… добычу.

Она остановилась. Ее глаза внимательно изучали меня. Что здесь ответишь? Холодный, даже ироничный тон красавицы разверз передо мной непроглядную черную бездну горечи… Хотя нет, не горечи, спохватился я, заглянув в эти огромные очи. Их наполняла жуткая тоска. И смертельная усталость.

– Хок-эн-беа-уиии, – промолвила Елена, – ты тоже считаешь меня самой прекрасной женщиной в мире? Ты пришел похитить меня?

– Нет, не за этим. Мне и самому некуда идти. Дни схолиаста Хокенберри сочтены. Я обманул Музу и ее госпожу Афродиту. Богиня любви ранена Диомедом и проходит курс лечения, но когда она выйдет… Или мне конец, или мы не стоим сейчас на этой террасе.

– Даже так?

– Да.

– Идем в постель, Хок-эн-беа-уиии.

В серую предрассветную пору, спустя пару часов после нашей новой близости, я пробуждаюсь, чувствуя необыкновенный прилив сил. Лежу спиной к Елене, однако почему-то уверен: она тоже не спит на своей просторной кровати с затейливыми ножками.

– Хок-эн-беа-уиии?

– Что?

– Как же ты служишь Афродите и прочим богам?

С минуту я размышляю над вопросом. Затем поворачиваюсь. Прелестнейшая во вселенной женщина, освещенная тусклыми отблесками из окон, облокотилась на белый локоть; ее долгие темные локоны, немного спутавшиеся за время нашей близости, ливнем стекают на обнаженные плечи и руку. Широко распахнутые глаза пристально смотрят на меня.

– О чем ты? – спрашиваю я, хотя и сам догадался.

– Зачем бессмертным переносить кого угодно «через время и пространство»? Тебе что-то известно?

Я на миг смыкаю веки. Как ей растолковать? Сказать правду будет чистым сумасшествием. Но, как я уже признавался, обман способен до того опостылеть…

– Эта война. Мне ведомы некоторые события, которые произойдут… могут произойти.

– Так ты оракул?

– Н-нет.

– Значит, пророк? Избранный жрец, одаренный божественным видением?

– Тоже нет.

– Тогда не понимаю, – хмурится Елена.

Я присаживаюсь на постели и устраиваюсь на подушках поудобнее. За окнами еще не рассвело, хотя мы слышим несмелый голос первой утренней птицы.

– В моем мире есть песня, – шепотом говорю я, – поэма об осаде Трои. До сих пор ее сюжет удивительно повторял то, что творится вокруг нас.

– Ты странный. Говоришь, как будто бы осада и война давно закончились, стали пыльной историей в твоих краях.

Не признавайся, глупец!

– Вообще-то так оно и сесть.

– Ты – слуга Рока.

– Да нет же. Просто человек. Мужчина…

– О, это я знаю, Хок-эн-беа-уиии. – Она с лукавой улыбкой касается ложбинки между грудей, на которых я лежал в изнеможении этой ночью.

Покраснев словно рак, провожу ладонью по лицу. Щетина уже колется. И не побреешься, в казармы теперь нельзя… Нашел о чем беспокоиться. Тебе и жить-то осталось…

– Если я спрошу о будущем, ты ответишь?

Ее ласковый тон пугает сильнее крика.

Только этого не хватало. Начинаю хитрить.

– Ну, на самом деле я ведь не провидец. Это всего лишь песня, так, некоторые подробности, да и те не всегда…

Елена кладет мне руку на грудь:

– Ответишь?

– Да.

– Троя обречена? – Ее голос по-прежнему ровен, тих и безмятежен.

– Да.

– Город погубит сила или хитрость?

О боже, я не могу сказать.

– Хитрость.

Бывшая супруга Менелая улыбается. По-настоящему.

– Одиссей, – шепчет она.

Я не отзываюсь. Может, если не выдавать всех тонкостей, мои откровения не слишком повлияют на ход событий?

– Парис переживет падение Трои? – вопрошает она.

– Нет.

– Кто его убьет? Ахиллес?

Никаких подробностей! – орет совесть.

– Н-нет.

Пропади все пропадом.

– А благородный Гектор?

– Смерть, – откликаюсь я. Точно какой-нибудь судья-фанатик виселицы, чума меня побери.

– От руки Ахиллеса?

– Да.

– А сам Ахиллес? Вернется с войны невредимым?

– Нет.

Заколов Гектора, он подпишет свой приговор. И герою это отлично известно. Из пророчества, которое преследует его многие годы, словно раковая опухоль. Долгая благополучная жизнь или слава. Третьего Ахиллу не дано. Умри в глубокой старости простым человеком. Или полубогом, но теперь. Однако Гомер говорил, что парень сам выбрал… э-э-э… выбирает… тьфу, выберет. Судьба не предрешена!

– А царь Приам?

– Смерть, – сипло отзываюсь я.

Правителя зарежут в собственном дворце, прямо у Зевсова алтаря; изрубят на кровавые куски, точно жертвенного тельца.

– А сынишка Гектора Скамандрий, прозванный в народе Астианаксом?

– Смерть.

Пирр швыряет кричащего младенца с городской стены.

Я закрываю глаза.

– А что ждет Андромаху? – шепчет Елена.

– Рабство.

Если она сейчас же не прекратит свой допрос, я непременно сойду с ума. Для безразличного схолиаста из далекого будущего подобные разговоры в порядке вещей, но сейчас речь о тех, кого я знаю, с кем встречался… спал… Да! Почему ее не интересует собственное завтра? Надеюсь, красавица не станет…

– А я? Погибну вместе с Илионом? – все так же спокойно молвит любовница Париса.

Набираю в грудь воздуха:

– Нет.

– Менелай повстречает меня?

– Да.

Зачем-то вспоминается «Безумная восьмерка» – черный шарик предсказаний, популярный в дни моего детства. Почему я не ответил, как та игрушка: «Будущее туманно» или «Спросите попозже»?! Сошел бы за Дельфийского оракула. С какой стати распускать перья перед этой женщиной?

Поздно, доктор. Больной скончался.

– Супруг найдет меня и оставит в живых? Я перенесу его гнев?

– Да.

Главный герой «Одиссеи» поведал о том, как Менелай отыскал беглянку в стенах царского дворца, в чертогах Деифоба неподалеку от хранилища палладия; о том, как обманутый муж бросился на нее с клинком, а та обнажила грудь, словно приветствуя убийцу; как острый клинок зазвенел о камни пола и разлученные супруги слились в жарком поцелуе. Неясно, когда Менелай сразит Деифоба – до этой сцены или после…

– И мы вместе вернемся в Спарту? – Голос Елены чуть слышен. – Парис падет, Гектор падет, все великие воины Илиона падут, прославленные троянки умрут или иссохнут от горя в рабстве, город сгорит, его стены рухнут, высокие башни будут разрушены, земля засыпана солью, чтобы на ней уже ничего не выросло… А я останусь жить? Уеду с Менелаем домой?

– Что-то в этом роде.

Болван!

Дочь Зевса перекатывается на постели, встает и нагишом выходит на террасу. На мгновение забыв свою роль гадалки, я благоговейно любуюсь темными волосами, струящимися по спине, безупречными ягодицами, сильными ногами. Красавица облокачивается на перила и, глядя на небо, произносит:

– Как насчет тебя, Хок-эн-беа-уиии? Провидение раскрыло и твою судьбу в той песне?

– Нет, – честно признаюсь я перед ней. – Я не столь важная фигура для поэмы. И кроме того, не сомневаюсь, что умру сегодня.

Елена оборачивается. После всего, что было сказано, я ожидаю увидеть слезы в прелестных глазах (если, конечно, красавица поверила хоть одному слову). Ничего подобного: на ее губах играет легкая улыбка.

– Всего лишь «не сомневаешься»?

– Да.

– Тебя убьет ярость Афродиты?

– Верно.

– Я видела, как она гневается, Хок-эн-беа-уиии. Одного ее каприза достаточно, чтобы наслать черную гибель.

Спасибо на добром слове. Мы умолкаем. Через распахнутые двери внешней террасы доносится гул.

– Что там? – спрашиваю я.

– Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном покровительстве, как велел Гектор. – Любовница Париса вновь устремляет взгляд во дворик, словно пытается отыскать ту единственную певчую птицу.

От этой богини им уже не дождаться милости.

Внезапно и безотчетно с моих уст срывается:

– Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и… другие средства для исполнения.

Елена стремительно поворачивается; даже в сумерках я вижу, как побледнело точеное, искаженное от ужаса лицо. Такое чувство, словно до нее наконец дошли мои мрачные предсказания. Все еще не одетая, она возвращается и опускается на край постели, где я лежу опершись на локоть.

– Ты сказал, убить Афину? – Красавица до предела понижает голос.

Я безмолвно киваю.

– Значит, они смертны? – Даже вблизи мне почти не слышен тихий шелест ее слов.

– Думаю, да. Только вчера Громовержец бросил это в лицо Аресу.

Тут я рассказываю о раненых божествах и загадочной лечебнице и что Афродита, возможно, с минуты на минуту покинет целебный бак, ибо «завтра» уже настало.

– Погоди. Ты способен появляться на Олимпе? – шепчет избранница Париса, погрузившись в раздумья. Мало-помалу ее потрясение превращается во что-то… во что же? – И уходить, когда сам пожелаешь?

Осторожнее, Хокенберри. Ты и так наболтал лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а Муза, изменившая обличье? Не-ет, уверен: передо мной именно она. Не спрашивайте почему. А если даже я и не прав, плевать.

– Да, способен. – Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще не пробудились. – Не только бывать там, но и оставаться невидимым для богов.

Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине. Лишь одинокая птица, обманутая мнимым рассветом, продолжает петь. Знаю, у главного входа должна вышагивать стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета копий о камни. Вечно оживленные улицы Илиона как будто притаились в ожидании. Странно: даже мольбы несчастных троянок больше не долетают до нас.

– Афродита вручила тебе… средство убить Афину? Божественное оружие?

– Нет.

Что толку показывать ей Шлем Аида или квит-медальон. Этим богиню не умертвишь.

В тонкой ладони снова мелькает знакомый кинжал. Откуда он взялся-то? Где она его прячет? Похоже, каждый из нас хранит свои маленькие тайны.

Лезвие приближается.

– Если я зарежу тебя сейчас, – жарко дышит Елена, – это изменит вашу песню о судьбе Илиона? Скажется на здешнем будущем?

Томми, мальчик, не время откровенничать. Молчи!..

– Трудно сказать. Навряд ли. Если мне… суждено… погибнуть нынче утром, то какая разница, от чьей руки? Я не актер этой драмы, а всего лишь зритель.

Дочь Зевса кивает с отсутствующим видом, словно вопрос о моей смерти – в любом случае дело второстепенное. Затем поднимает клинок, так что его острие почти упирается в белую шею у самого подбородка.

– А если уйду я, проклятую песню перепишут?

– Не представляю, как это поможет Илиону или повлияет на исход войны.

Тут я, конечно, покривил душой. Елена – ключевой персонаж гомеровской поэмы. Кто знает, задержатся ли греки у берегов Трои, прослышав о самоубийстве бывшей супруги Менелая. Ради чего им сражаться дальше? Хотя… Слава, честь, добыча. С другой стороны, Агамемнон и Менелай утратят главную награду, Ахиллес продолжает дуться в своей ставке… За что же воевать сонмам прочих ахейцев? После стольких лет грабежа на островах и прибрежных троянских землях трофеев у них предостаточно. Возможно, захватчики насытились и сами ищут повода вернуться домой. Это вполне объясняет поединок Париса и Менелая, призванный расставить точки… Тогда уход Елены еще как способен остановить сечу.

Красавица медленно опускает клинок.

– Десять лет я думала совершить поступок, Хок-эн-беа-уиии. Да только не решалась. Я слишком дорожу своей постылой жизнью – и слишком ненавижу смерть. Хотя и заслужила ее.

– Нет, не заслужила, – возражаю я.

Опять эта улыбка.

– А Гектор заслужил? Или его сын? Или царственный Приам, великодушнейший из отцов? Слышишь шум на улицах? Горожане просыпаются – может, они заслужили? Богоподобный Ахиллес и те, чьи души улетят в холодный Аид, – кто из них должен платить за обманщицу, для которой похоть, суета и близость насильника стоят выше верности? А как насчет тысяч благородных троянок, преданно угождавших мужьям и божествам? Вдали от родного дома, от малых детей, не проклянут ли они виновницу своего рабства? Они что, достойны горькой участи только из-за моего нежелания вонзить нож в сердце, Хок-эн-беа-уиии?

– Ты не заслуживаешь смерти, – упрямо повторяю я.

Ее пьянящий аромат пропитал мою кожу, волосы и кончики пальцев.

– Хорошо, – говорит красавица и прячет кинжал под простыню. – А ты поможешь мне уцелеть и сохранить волю? Прекратить эту войну? Или хотя бы свернуть историю с наезженной дороги?

– О чем ты?

Я будто бы очнулся ото сна. Принести победу троянцам, этого еще не хватало! Даже если рискнуть, ничего не выйдет. В игру втянуто слишком много сил, причем не только человеческих…

– Елена, я ведь не шутил: у меня действительно больше нет времени. Афродита выздоравливает сегодня. Ей ничего не стоит выследить и прикончить беглого схолиаста на месте.

Дочь Зевса стягивает простыни с моего тела. Свет утренней зари проникает в спальню, и я наконец-то вижу Елену во всем великолепии – лучше, чем тогда, в купальне. Виновница Троянской войны изящно усаживается на меня, кладет одну теплую ладонь на грудь, а другую опускает все ниже, нащупывая, лаская, воодушевляя.

– Послушай, – произносит она, глядя на меня поверх соблазнительных сосков, – если собираешься изменить наши судьбы, найди чувствительную точку.

Приняв ее слова за приглашение, я порываюсь…

– Не торопись, Хок-эн-беа-уиии. Я серьезно. Намерен победить Рок – найди поворотную точку. И речь вовсе не о том, чем ты занят сейчас.

Это безумно тяжело, но я останавливаюсь, чтобы дослушать.

Спустя полтора часа город пробуждается, и я брожу по его дорогам в виде фракийского копьеносца, не расставаясь с полным снаряжением схолиаста. Солнце уже взошло, и улицы переполнены людьми: кто-то открывает пораньше лавку, другие гонят скотину на торг, солдаты в доспехах бахвалятся и спешат подкрепиться перед новой резней, загорелые дети шумят и носятся по лужам.

Неподалеку от рыночной площади встречаю Найтенгельзера. Он позаимствовал наружность дарданского стражника, но мои линзы позволяют определить товарища с первого взгляда. Коллега завтракает за столиком нашей излюбленной уличной забегаловки. Найтенгельзер поднимает глаза и узнает меня.

Бежать, надеть Шлем Аида? Пожалуй, нет необходимости. Вместо этого я спокойно присоединяюсь к нему в тени невысокого дерева, заказываю фрукты и сушеную рыбу с хлебом.

– Перед рассветом наша Муза искала тебя в казармах, – сообщает розовощекий схолиаст. – А потом еще у стены. Она называла твое имя. И кажется, была не в духе.

– Боишься, что нас заметят вместе? Хочешь, я отойду?

Найтенгельзер пожимает плечами:

– А толку-то? Все мы здесь временные гости. Tempus edax rerum.

Я столько лет общался и думал на древнегреческом, что целую секунду не могу сообразить, о чем разговор. Ах да, это же латынь: Время – пожиратель вещей. Наверное, он прав, однако мне позарез пригодилась бы еще хоть парочка лишних часов. Разламываю свежий, горячий хлеб и наслаждаюсь его восхитительным вкусом, прихлебывая сладкое вино. Корочка нынче хрустит как-то по-особому, мир вокруг благоухает, звучит и смотрится иначе – новее, что ли, удивительнее. Может, из-за ночной грозы? А может, и не только…

– Ты сегодня странно надушен, – замечает коллега.

Я по уши заливаюсь краской, хотя тут же понимаю, в чем дело. Елена настояла, чтобы перед уходом мы вдвоем приняли ванну. Кстати, старую рабыню, которая возглавляла девушек, носивших горячую воду, звали Эфра – и это оказалась та самая Эфра, дочь Питфея и мать знаменитого Тезея, способного насильно увезти одиннадцатилетнюю девочку. Имя этой служанки знакомо мне еще со старших классов – правда, мой наставник, тонкий знаток «Илиады» доктор Фертиг утверждал, будто бы оно угодило на страницы поэмы совершенно случайно. Дескать, звучало подходяще: «Эфра, Питфеева дочь». Вот Гомер или его литературный предшественник и записал мать благородного афинского царя в простые рабыни, что, конечно же, не может соответствовать действительности… Ошибочка вышла, доктор Фертиг. Полчаса назад, когда наши обнаженные тела блаженствовали в теплой купальне, Елена поведала мне историю старухи, похищенной братьями красавицы Кастором и Полидевком в отместку за надругательство над любимой сестрой; в Трою Эфра переехала вместе с Парисом и новой хозяйкой.

– О чем-то задумался, Хокенберри? – говорит Найтенгельзер и снова вгоняет меня в краску.

Как раз в этот миг я представлял себе нежные груди Зевсовой дочери, окруженные радужной пеной. Доев кусок рыбы, спрашиваю, словно невзначай:

– Я тут ничего интересного не пропустил прошлым вечером?

– Вроде нет. Если не считать великую дуэль Гектора с Аяксом, которой мы ждали с первого дня, лишь только ахейские корабли коснулись носами здешних берегов… ну и всю седьмую песнь.

– А, ясно.

В песни седьмой ахейский исполин принимает вызов Гектора, но ничего не происходит. Ни один из противников даже не получил увечья, хотя у Теламонида был явный перевес. Когда вечерние сумерки вынудили бойцов прекратить поединок, те провозгласили перемирие, обменявшись в знак взаимной приязни оружием и доспехами, и обе стороны разошлись жечь своих мертвецов. В общем, ничего серьезного. Одно мгновение с Еленой стоит дороже этих дешевых шоу.

– Да, вчера меня кое-что смутило, – начинает Найтенгельзер.

Я ем хлеб и жду продолжения.

– Помнишь, у Гомера Гектор покидает город вместе с братом и они поднимают войско в наступление? Парис еще убивает Менесфия на первой минуте сражения?

– Ну?

– А потом советник Приама Антенор вразумляет сограждан возвратить Елену и все сокровища, награбленные на Аргосе, подобру-поздорову и отпустить ахейцев с миром?

– Это уже после того, как Гектор скорешился с Аяксом, потому что не смог его прикончить?

– Да-да.

– И что же?

Схолиаст опускает кубок на стол.

– А то. Парис лично отверг предложение Антенора насчет своей женщины, хотя и согласился дать выкуп. Так ведь?

– И?..

Я уже понял, куда он клонит. В животе резко холодеет.

– Наш герой-любовник вообще не явился. Не вышел из Скейских ворот, не проткнул Менесфия, даже не выступил на совете.

Я киваю, дожевывая хлеб.

– И в чем дело?

– Ну как же! На нашем веку это самое заметное отклонение от поэмы, не находишь?

Притворно пожимаю плечами:

– Да ладно тебе. В седьмой песни ахейцы возводят стену из острых кольев и копают заградительные рвы вдоль побережья. Но мы-то знаем, что укрепления возникли в первые же месяцы осады. Автор иногда смещает эпизоды во времени.

Найтенгельзер внимательно смотрит на меня:

– Возможно. И все-таки отсутствие Париса на собрании настораживает. В конце концов Приаму пришлось выступить от имени сына: тот, мол, никогда не отдал бы супругу, а вот на сокровища не поскупился бы. И, не выслушав самого похитителя, многие троянцы недовольно заворчали: вернуть бабу, и дело с концом. Понимаешь, чем тут пахнет, Хокенберри? Сегодня мы были на волоске от заключения мира!

Моя кожа покрывается мурашками. Так значит, наши невинные шалости с Еленой все же изменили нечто важное. Если бы Музе были известны подробности поэмы – а это, слава Зевсу, не так, – она вмиг просекла бы, куда подевался царский сын.

– Ты уже доложил хозяйке? – тихо спрашиваю я.

Разумеется, это его прямая обязанность. Смена закончилась с наступлением темноты; по моей вине товарищ отчитывался на Олимпе в одиночку.

Схолиаст медленно откусывает и съедает кусок горбушки. Наконец поднимает глаза:

– Нет.

– Спасибо, – выдыхаю я.

– Идем отсюда. – Найтенгельзер поднимается с места.

И в самом деле: ресторан заполняют голодные троянцы и троянки, каждый нетерпеливо ждет своей очереди. Я кидаю монетки на стол. Коллега с видом заговорщика хватает мой локоть.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Хокенберри.

Я гляжу ему в лицо. И твердо отчеканиваю:

– Понятия не имею.

На улице мы расходимся в разные стороны. Отыскав пустой переулок, надеваю Шлем Аида и трогаю квит-медальон.

Вершину Олимпа с ее белыми домами и подстриженными лужайками золотит рассвет. Отчего-то здесь его лучи кажутся бледнее, да и само солнце будто бы съеживается, не то что в знойных небесах над Илионом.

Медальон перенес меня, куда и следовало: к жилищу Музы. Из-под облаков, описывая широкие круги, стремительно слетает колесница Аполлона. «Сребролукий» приземляется и выходит наружу в каких-то двадцати футах от меня, затаившего дыхание от ужаса. Но Шлем Смерти по-прежнему действует, и покровитель стрелков спокойно удаляется.

Рядом стоит брошенная повозка богов; ее-то мне и надо. Вчера я внимательно следил за Музой во время полета. Ступаю в боковую нишу, осторожно прикасаюсь к пластине из бронзы – парой дюймов выше загорается прозрачная клавиатура. Я нажимаю иконки в том же порядке, что и хозяйка.

Колесница трясется, поднимается футов на пятьдесят над зеленой вершиной, снова трясется. Выворачиваю влево, трогаю стрелку «вперед» и, резко дернувшись с места, огибаю с юга лазурное озеро. Если кто-нибудь заметит мою повозку, ему почудится, будто она летит сама собой, без седока. Впрочем, бессмертных пока не видно.

За озером я плавно набираю высоту, высматривая нужное здание. А, вот оно – сразу за Великим Залом Собраний.

Внезапно какая-то богиня – я не успел разглядеть, кто именно – выходит на огромную лестницу и поднимает крик; прочие бессмертные сбегаются узнать, в чем дело. Слишком поздно: я уже наметил цель – грандиозную белоснежную постройку с открытой дверью.

Выжимаю рычаги до упора, пикирую к земле и устремляю колесницу в темнеющий проем. Только искусственная гравитация самой машины не дает мне вылететь вон, когда повозка со скоростью сорок – пятьдесят миль в час проносится между громадных колонн у входа.

Внутри все по-прежнему: в колоссальных емкостях булькает лиловая жидкость, и зеленые черви деловито копошатся вокруг уснувших раненых олимпийцев. Многолапый великан-целитель суетится возле бака Афродиты, явно собираясь извлечь ее наружу. Его мушиные красные глазки смотрят в моем направлении, и железные конечности начинают бессмысленно дергаться. К счастью, бедняга находится по ту сторону резервуара. Никто и ничто не стоит у меня на пути. Колесница разгоняется.

И лишь в самый последний миг я решаю спрыгнуть. Должно быть, это из-за Елены, из-за нашей ночи и тех утраченных удовольствий жизни, что она пробудила в моей душе.

На полном ходу отрываюсь от повозки, больно приземляюсь и, кувыркнувшись через какую-то штуковину, замираю на полу. Чтоб вам! Плечо вывихнул. А то и сломал… Карета врезается в лечебный бак, по приемному покою с грохотом разлетаются осколки стекла и пластика, лиловая дрянь хлещет к потолку стофутовым фонтаном. Не то бронзовый обломок колесницы, не то здоровенный кусок стекла перерезает доктора пополам.

Тело Афродиты выкатывается на пол с волной фиолетовой жидкости, облепленное умирающими зелеными червяками. Остальные резервуары сотрясаются от удара, однако не переворачиваются.

Тут же врубаются оглушительные сирены, клаксоны и прочая сигнализация. У меня намертво закладывает уши.

Пытаюсь подняться, но это невозможно: дикая боль пронзает голову, левую ногу и правое предплечье. Я бессильно падаю. Придется ползти к стене, подальше от липкой лиловой лужи. Не думаю, что химикалии повредят здоровью, просто в грязи лишь слепой не разглядит отпечаток моего тела. Перед глазами пляшут черные точки. Еще немного – и отключусь. В просторную палату стремительно вбегают боги, откуда-то появляются таинственные летающие машинки.

За миг до того, как потерять сознание, я вижу Зевса в развевающейся мантии; его ужасные брови грозно сведены.

Все, ребята, дальше играйте без меня. Изможденно упираюсь лбом в холодный пол. Веки смыкаются, и тьма покрывает мне очи.