22. Берег Долины Хриза.

– Я убил своего друга, Орфу с Ио, – сообщил Манмут Вильяму Шекспиру.

Оба прогуливались по берегу Темзы в окрестностях Лондона. Стоял конец лета тысяча пятьсот девяносто второго года, хотя моравек и не мог бы сказать, откуда ему это известно. На реке суетились ялики, баржи и мелкие суда с низенькими мачтами. За домами в стиле Тюдора и высокими полуобрушенными зданиями на северном берегу высились бесчисленные шпили колоколен и несколько незаконченных башен. Жаркая мгла повисла над берегами и трущобами по обе стороны Темзы.

– Я должен был спасти его, но не сумел, – пояснил крошечный европеец, ускоряя шаг, дабы поспеть за драматургом.

В серых глазах поэта плясали зеленые искры. Шекспир оказался коренастым мужчиной намного старше двадцати, сладкоречивым и одетым гораздо приличнее, чем ожидал Манмут от простого театрального актера. Заостренный овал лица окаймляла уже отступающая назад линия каштановых волос, бакенбарды, еле заметная бородка и тонкие усики – создавалось такое ощущение, словно Бард осторожно борется с надоевшим обликом. В левом ухе красовалось маленькое золотое кольцо, на плечах черного камзола лежал широкий мягкий воротник белой блузы с длинными шнурками.

В голове моравека теснилась тысяча вопросов типа: «Что вы сейчас пишете?», «Каково это – жить в городе, который вскоре охватит чума?» и «Существует ли тайная структура в цикле сонетов?» – однако все, на что он был способен, – это вспоминать Орфу.

– Я ведь пытался ему помочь, – изливал душу европеец. – А потом реактор «Смуглой леди» заглох, и батареи разрядились в пяти километрах от земли. Я как раз искал вход в одну из прибрежных пещер – подходящее место, чтобы укрыть подлодку.

– «Смуглая леди»? – прервал его Шекспир. – Так зовется ваше судно?

– Да.

– Умоляю, продолжайте.

– Мы с другом говорили о каменных лицах. Стояла ночь, мы причалили к берегу под покровом темноты, но я воспользовался прибором ночного видения и все подробно рассказывал. Орфу был еще жив. Подлодка производила достаточно О-два…

– О-два?

– Воздух. Так вот, я описывал товарищу гигантские каменные головы…

– Гигантские каменные головы? Статуи, верно?

– Мощные монолиты высотой под двадцать метров.

– Вы разглядели изваяния? – заинтересовался Бард. – Они изображали кого-то из вашего круга? А может, великого короля или завоевателя?

– Сказать по правде, они находились чересчур далеко, и я не разобрал черты.

Собеседники приблизились к широкому многоарочному мосту, застроенному трехэтажными зданиями. На улочке четырех метров в ширину, скорее смахивающей на туннель, толпы прохожих отчаянно старались разминуться со стадом овец, которое гнали в город с южных пастбищ. И вдоль всей дороги на острых кольях торчало множество человеческих голов – кое-где они уже высохли и мумифицировались, некоторые стали почти черепами, если не считать редкие клочья волос и клочки красноватой плоти, иные же поражали румянцем на щеках и еще не поблекших губах.

– Что это? – выдавил из себя Манмут, чувствуя, как холодеют органические внутренности.

– Лондонский мост. – Шекспир пожал плечами. – Поведайте же мне о вашем друге.

Устав глазеть на прославленного драматурга снизу вверх, моравек забрался на каменную стену, что служила перилами. На востоке громоздилась неприступная башня грозного вида – та самая башня из «Ричарда III», предположил капитан подлодки. «Я сплю или умираю от недостатка воздуха, – решил он про себя. – Однако не позволю этому сну прекратиться, не задав хотя бы одного главного вопроса».

– Вы уже взялись за свои сонеты, мастер Шекспир?

Драматург с улыбкой посмотрел на зловонную Темзу и обернулся на смердящий город. Повсюду лежали нечистоты, в лужах разлагались конские трупы, окровавленные части куриных тушек плавали в сточных канавах и плавно кружились в затхлых заводях. Маленький европеец давно уже вырубил все обонятельные датчики. Для него оставалось загадкой, как люди со здоровыми носами, не подлежащими отключению, способны выдерживать подобное издевательство.

– Откуда вам известно о моих первых опытах сонетов? – промолвил Бард.

Манмут по-человечьи пожал плечами:

– Обычная догадка. Так вы их начали?

– Я подумывал развлечься с этой поэтической формой, – признал драматург.

– А кто тот юноша, которому посвящены стихи? – спросил моравек, еле дыша от восторга. Неужели на его долю выпадет счастье разгадать тайну многих веков? – Уж не граф ли Саутгемптон, Генрих Ризли?

Актер Королевского театра заморгал от изумления и внимательно вгляделся в собеседника.

– Похоже, вы следуете за мной по пятам, крохотный Калибан.

Хозяин «Смуглой леди» кивнул:

– Стало быть, это он? Ризли?

– Его светлость встретит в октябре свою девятнадцатую осень, и говорят, нежный пушок над его губой уже превращается в жесткую щетину. Не очень-то годится для «юноши».

– Тогда Уильям Герберт, – высказался европеец. – Ему только двенадцать, и третьим графом Пембрук он станет через девять лет.

– О, вы умеете предвидеть будущие взлеты и падения? – с тонкой иронией изрек Шекспир. – Мастеру Калибану подвластен Океан Времени, а не одни лишь марсианские моря, которые мы здесь упоминали?

Манмут был слишком возбужден, чтобы отвечать.

– Знаменитое издание 1623 года вы посвятите Уильяму Герберту и его брату, а когда сонеты напечатают, на титульном листе будет стоять «г-ну У.Г.».

Драматург уставился на собеседника, как на порождение горячечного бреда.

«О нет, мастер Шекспир, в действительности это вы – предсмертный бред задыхающегося мозга», – подумал моравек. А вслух произнес:

– Мне просто любопытно, как можно иметь любовником юношу или мальчика.

К изумлению капитана «Смуглой леди», Бард выхватил из-за пояса кинжал и подвел острие прямо к шее существа.

– Есть ли у вас глаз, маленький Калибан, чтобы мне пронзить его?

Осторожно, боясь оцарапать долговременную плоть еще глубже, Манмут промолвил:

– Тысяча извинений. Я здесь чужой и незнаком с вашими обычаями.

– Видишь ли те три ближайших головы, насаженные на колья?

Моравек опасливо покосился:

– Вижу…

– Еще неделю назад их обладатели тоже были незнакомы с нашими манерами, – прошептал поэт.

– О да, понимаю. Я не желал оскорбить вас, сэр.

Грозный клинок скользнул обратно в кожаные ножны. Маленький европеец припомнил, что актеры всегда питали слабость к выразительным позам и цветастым выражениям. Хотя, конечно, заточенный кинжал не имел ничего общего со сценическим реквизитом. Как, впрочем, и ответ Шекспира не был отрицанием – в подлинном смысле слова.

Собеседники одновременно повернулись к Темзе. Чудовищно огромное рыжее солнце нависло над рекой в закатной дымке. Шекспир заговорил, негромко и мягко:

– Если я когда-нибудь и напишу сонеты, о Калибан, то лишь исследую в них заново свои ошибки, слабости, сделки с совестью, тщеславие и мучительные неясности жизненного пути – подобно тому, как мы щупаем языком окровавленную дырку в десне после стычки в таверне. Поведайте же мне о гибели своего друга, этого Орфу с Ио.

Манмут не сразу уловил суть вопроса. Ах да…

– Я не смог завести «Смуглую леди» в одну из прибрежных пещер. Пытался, но не смог. Реактор внезапно вырубился, и мы остались без тока. Подлодка проплыла еще чуть-чуть, менее четырех морских миль, я опустошил емкости с балластом, и все-таки мы затонули в трех километрах от берега.

Он бросил взгляд на поэта. Казалось, тот слушает очень внимательно. Стены домов за его спиной окрасились неповторимым алым цветом заката на Темзе.

– Я выбрался наружу, переключился на автономное дыхание и нырял несколько часов подряд, – продолжал Манмут. – Инструментов почти не осталось: нагрудный фонарь, немного ацетилена да пальцы манипуляторов. Я не сумел ни вскрыть двери отсека, ни расчистить завалы в затопленном коридоре. Какое-то время Орфу поддерживал со мною связь – пока внутренние системы подлодки не отказали окончательно. Знаете, в его голосе не слышалось ни беспокойства, ни страха, только усталость… страшная усталость. До последней минуты. Там, внизу, было очень темно. Вроде бы я потерял сознание. Наверное, так и лежу теперь на дне марсианского океана, скончавшись вместе с Орфу. Или же медленно умираю, и клетки органического мозга в предсмертном всплеске активности рождают видение о нашем разговоре.

– В твоей груди сердца живые бьются всех тех, кого давно ты схоронил, – монотонно изрек Шекспир, – возлюбленных, что больше не вернутся, друзей твоих, что спят во тьме могил.[18].

Моравек очнулся на суше. В косых лучах марсианского утра он увидел над собой дюжины маленьких человечков с полупрозрачными зелеными лицами. Их черные глазки пристально смотрели на робота. Когда тот поднялся со слабым жужжанием сервоприводов и сел, существа отступили на пару шагов.

О небо, ну и малыши. Еще ниже Манмута. Бесполые обнаженные существа отдаленно смахивали на гуманоидов: две руки, две ноги – однако, приглядевшись, моравек не заметил ни ушей, ни ртов. Трехпалые конечности придавали им особое сходство с мультперсонажами из медиаархивов Потерянной Эпохи. Плоть этих странных созданий напоминала мягкий прозрачный пластик, внутри которого булькали и перекатывались пузыри, зеленые комки, частички и крупные капли непонятного происхождения, точно в лампе, подаренной Уртцвайлем и погребенной теперь на дне океана. Никаких вен или полноценных органов.

По тропинке, прорубленной в скале, спускались посмотреть на Манмута новые и новые человечки. На краю утеса лежала привязанная к деревянным роликам громадная каменная голова. Еще одна возвышалась на берегу километром восточнее. Черты лица было не разобрать. А, к черту дурацкую башку!

Моравек обернулся на море. Теплые волны накатывались на песок с точностью ударов метронома. Где же «Смуглая леди»?

Вот и она – за две сотни метров от пляжа. Часть верхнего корпуса с командной надстройкой покачивалась над водой. Эхолот и сонар умерли еще раньше подлодки. Манмуту пришлось испытать самую горькую обиду капитанов: он пережил собственное судно. Европеец вспомнил, как бешено тряс двери грузового отсека, стоя в клубах поднятого ила и донной мути. Верно, он лишился сознания и каким-то образом выплыл на берег.

«Орфу! Сколько же времени я провел в грезах о Шекспире?» Чуть менее четырех часов, подсказал внутренний хронометр.

«Он еще может быть жив».

Моравек зашагал к воде, намереваясь брести по дну столько, сколько потребуется.

Десяток маленьких зеленых человечков преградил ему путь. Затем их стало двадцать. Потом пятьдесят. И вот добрая сотня существ окружила незваного гостя.

Манмут никогда не поднимал руки в гневе, но сейчас он ощутил готовность драться, растерзать, разбросать ненавистную орду, если придется. Хорошо, вначале он попробует убедить их словами.

– Уйдите с дороги, – провещал европеец на полной громкости и сам поразился звучанию собственного голоса в атмосфере Марса. – Пожалуйста.

Черные глазки зеленоликих созданий буквально сверлили пришельца. Однако где уши, чтобы услышать его, или уста, чтобы ответить?

Моравек печально рассмеялся и двинулся на толпу, зная, что ничего не добьется в одиночку. Твари просто навалятся на него и порвут в клочья. О нет. Мысль о подобной жестокости привела органику Манмута в смятение.

Одно из существ подняло руку, словно прося чужака остановиться. Европеец притормозил. Зеленые головы дружно повернулись направо, толпа разделилась, и к любителю сонетов приблизилось создание, ничем не отличающееся от других. Остановившись перед пришельцем, оно протянуло руки вперед, сложив их будто бы для молитвы.

Манмут не понял. Да он и не собирался копаться в тонкостях здешнего языка жестов в то время, когда Орфу…

Моравек попытался обойти человечка, однако дюжина других тут же сомкнула ряды вокруг посла, преградив путь к морю. Так-то, либо сражайся сейчас же, либо удели внимание назойливому немому.

Европеец испустил вздох, очень похожий на стон, встал как вкопанный и повторил жест зеленой фигурки.

Посол покачал головой, взял пришельца за левую руку (датчики моравека, органические и не только, отметили, что перед ним холоднокровное существо), затем отпустил ее, схватил правую и приложил к своей прохладной груди. Человечек надавил сильнее, пальцы уперлись и… проникли вовнутрь.

Манмут содрогнулся в отвращении, но странная тварь не разжала железной хватки, и ему пришлось наблюдать за собственной темной ладонью, которая погрузилась в жидкую грудь; светопроницаемая плоть сомкнулась у локтя вакуумным швом.

Каждый из человечков поднял свои ладошки к груди.

Растопыренные пальцы моравека нащупали нечто твердое, неправильной сферической формы. Зеленый шарик размером с человеческое сердце тихо трепетал.

Существо надавило снова, и европеец осознал, что от него требуется. Он аккуратно взял таинственный орган в руку.

ЧТО. ТЕБЕ. НУЖНО?

Потрясенный, перепуганный Манмут едва не вырвал руку, однако пересилил себя и продолжал обнимать зеленый шарик-сердце. Моравек почувствовал, а не услышал вопрос – каким-то образом тот перетек в мозг посредством толчков и пульсаций. Слова не понадобились: ни английские, ни французские, ни русские, ни китайские, ни Первичные… В общем, любой известный язык не имел отношения к подобному способу общения. Манмут не знал, как следует отвечать, поэтому просто сказал:

– Я должен спасти своего друга. Он заперт внутри лодки.

Сто пятьдесят зеленых голов одновременно повернулись в направлении «Смуглой леди». Три сотни черных очей внимательно посмотрели на судно и вновь уставились на пришельца.

СКАЖИ. ПРИ. ПОМОЩИ. МЫСЛЕЙ, ГДЕ. ОН.

Прикрыв глаза, моравек себе представил Орфу в затопленном грузовом отсеке, а также наружные двери и коридор. По руке пробежал трепет.

ПОДОЖДИ.

Хватка вокруг запястья ослабла, и европеец вырвал ладонь со звучным хлюпаньем. Маленький зеленый человечек повалился на песок, скорчился на боку и замер. Пузырьки и комки в его теле перестали перемещаться, глаза подернулись белой пеленой и слепо уставились в никуда, пальцы сомкнулись в кулак и больше не разжимались. Сто сорок с лишним созданий развернулись и отправились прочь с явным намерением спасти Орфу.

Манмут рухнул на берег подле недвижного и очевидно безжизненного тела. «Святые угодники! Общение убивает их».

По крутой дорожке с горного кряжа сошли еще сто человечков. Двести. Триста. Шестьсот… Моравек устал считать, встал и, несмотря на последнюю волю погибшего переговорщика, побрел, а затем поплыл сквозь легкий прибой к затонувшей подлодке. Спустившись в сухую каюту, капитан проверил, не ожил ли хотя бы один аккумулятор. Чуда не произошло. Манмут открыл шлюз и поплыл по коридору к нижнему грузовому отсеку. Нет, здесь к ионийцу точно не пробиться, решил он, поднялся к себе и еще раз испробовал кабельную связь. Тишина. На столе в водонепроницаемой упаковке лежало издание Шекспира в твердой обложке. Европеец запихнул его в рюкзак, приготовленный на случай, если вдруг удастся вытащить Орфу, – там уже находились «черный ящик» судна, распечатки карт, ракетница и аккумуляторы.

Маленькие зеленые человечки доставили громадные мотки канатов и несколько роликов, с помощью которых перетаскивали громадные каменные головы. Таинственные создания проявили невообразимую работоспособность. Одни сразу же направились к берегу и закрепили концы веревок у края прибоя, другие погрузили стержни роликов глубоко в песок, третьи забили их же в скалу, устроив тянущие шкивы для подлодки.

«Смуглая леди» весила довольно много, в особенности с поврежденным реактором, залитыми водой отделениями и коридорами. Манмут не мог вообразить, чтобы крохотные человечки в самом деле сдвинули ее с места.

Но им это удалось.

В течение двадцати минут лодку опутала паутина из сотен черных канатов, каждый из которых тянуло маленькое зеленое существо. Марсиане понимали, что выполняют спасательную миссию; первым делом они подтолкнули судно слева, чтобы перевернуть его на правый бок.

Повинуясь невольному порыву, моравек едва не кинулся помогать, однако вовремя осознал, насколько это бессмысленно. Поэтому он продолжал ждать, сидя на корпусе плывущей подводной лодки. Как только обнажились двери грузового отделения, он соскочил на мелководье и включил нагрудные лампы на полную мощность.

Двери отсека перекосило и частично расплавило при вторжении в атмосферу; капитан раздвинул их на пару сантиметров, после чего отсек совершенно заклинило. Едва не разрыдавшись от разочарования, Манмут с бессильной злобой ударил по корпусу, но вдруг вспомнил, что не один, и яростно развернулся.

С полдюжины зеленых человечков стояли рядом на дне и глядели на пришельца. Похоже, они вовсе не нуждались в кислороде для дыхания.

Не желая платить ужасную цену за «переговоры», европеец осветил секцию дверей, молча указал на поверхность, изобразил жестами, будто бы закрепляет кабели вокруг выступающего фланца и дергает.

Шестеро существ разом кивнули и устремились вверх.

Вскоре они приплыли обратно; на сей раз их оказалось шестьдесят. Как и прежде, работа спорилась на диво, человечки трудились словно единый разумный организм. Несколько минут спустя, когда множество крепких тросов обвили нужный отсек лодки, марсиане жестами позвали Манмута за собой. И опять он пристроился на корпусе «Смуглой леди», дыша чистым воздухом, грея свою полимерную кожу в лучах солнца, пока сотни МЗЧ тянули судно к берегу. Тянули. Тянули. И тянули.

Обшивка затрещала, подлодка крякнула, покачнулась и, наконец, перевернулась брюхом вверх. Заветные двери погнулись, однако не поддались.

Моравек набросился на них с ацетиленовой горелкой, а когда в ней иссякли запасы энергии, принялся свирепо корежить и уродовать металл небольшим ломом… Все без толку.

Немые создания бережно отвели капитана подлодки в сторону; тот вырвался и побрел, спотыкаясь, назад, но пятеро человечков догнали его и оттолкнули в воду, чтобы не мешал. Оказалось, их работа была еще не закончена.

Марсиане соединили пятьдесят канатов в один и пропустили его по скале, проведя через множество исполинских блоков, каким-то образом вмонтированных прямо в породу. Канат дюжину раз обернули вокруг шеи скульптуры, прежде чем туго завязать.

Манмут смотрел – и не верил. Он-то решил, что исполинские головы имели для МЗЧ некое сакральное значение, что возводить их требовала религия расы или же особые законы психологии. Воображал, будто существа тратят на священнодействие все свое время, силы и разум, не задумываясь более ни о чем. Очевидно, моравек заблуждался.

Сотни зеленых фигурок развернули глыбу, сгрудились позади нее, налегли – и столкнули с обрыва. Голова прокувыркалась в воздухе шестьдесят метров, прежде чем резко натянуть трос. Канат загудел на шкивах, выдирая металлические стержни из кряжа, и вот наконец двери трюма вырвало с петлями, подбросило на пятьдесят метров в высоту и утащило к берегу.

Маленькие создания бросились вплавь к подлодке, однако европеец их опередил. Осветив грузовое отделение поисковыми фонарями, он обнаружил три крупных предмета, в том числе злополучный Прибор, из-за которого и была отправлена экспедиция. В боковой нише затих помятый, искалеченный Орфу.

Остаток энергии в горелке Манмут израсходовал на то, чтобы распилить крепления. Огромный краб медленно всплыл, покачиваясь в мутной морской воде. Да, но как же теперь извлечь его, ведь лодка лежит на «спине»?

Два десятка МЗЧ попрыгали в отсек вместе с пришельцем, отыскали поручни или удобные трещины на панцире, поднатужились и осторожно вытащили пострадавшего на зеленых ручках. Не произнося ни звука, ни разу не уронив и не накренив ионийца, они погрузили его на плот из деревянных роликов, обвязали тросами, а затем плавно отбуксировали к берегу.

Почти тысячная толпа расступилась, пропуская европейца к товарищу. Краб недвижно лежал на красном песке подобно исполинскому, потрепанному бурей трилобиту, которого вынесло на земной пляж в смутную, доисторическую эпоху.

Настороженно косясь на голубые небеса, Манмут опустошил рюкзак и водонепроницаемые сумки, захваченные на подлодке. Первым делом он выложил пять небольших, однако увесистых аккумуляторных батарей. Последовательно соединил их и подключил кабель к питающему вводу друга. Великан никак не отреагировал, хотя, согласно виртуальному датчику, энергия потекла… куда-то. Тогда моравек вскарабкался на панцирь (где впервые рассмотрел физические повреждения друга под яркими лучами солнца) и установил радиопередатчик в гнездо кабельной линии. Проверил связь и, услышав характерное жужжание, активировал собственный микрофон.

– Орфу?

Тишина.

– Орфу?

Никакого ответа. Маленькие зеленые человечки бесстрастно глядели на пришельцев.

– Орфу?

В последующие пять минут европеец вызывал приятеля каждые десять секунд, используя все доступные частоты и перепроверяя соединение передатчика. Линия работала исправно. Вот только друг безмолвствовал.

– Орфу?

Не сказать, чтобы вокруг царила полная тишь. Через внешние наушники до моравека долетало больше шума, чем за всю историю его существования. Волны мягко накатывали на берег, ветер шелестел среди скал, время от времени один из человечков тихонько переступал с ноги на ногу, плотную атмосферу переполняли тысячи различных вибраций. И лишь краб по-прежнему безмолвствовал.

– Орфу?

Манмут бросил взгляд на хронометр. Прошло полчаса с лишним. Все бесполезно. Медлительно, с огромной неохотой, он спустился с помятого панциря, побрел туда, где море лизало пляж, и сел на мокрый песок. Немые существа пропустили пришельца, после чего столпились на почтительном расстоянии, образовав стену из тщедушных зеленых тел. Бывший капитан «Смуглой леди» посмотрел в их невозмутимые лица, немигающие черные глаза:

– У вас что, других дел нет?

Сдерживая слезы, он с трудом узнал собственный голос. Может, акустика здесь такая?

МЗЧ не шелохнулись. Осколки каменного изваяния валялись у подножия скалы, никому не нужные. Дюжина тросов все еще уходила к подлодке, которая недвижно покоилась на мелководье.

Любителя сонетов захлестнула внезапная волна горькой утраты и одиночества. За целых три юпитерианских декады, то есть более чем за три марсианских века, он успел обрести всего три настоящих привязанности. Первая из них, верная «Смуглая леди», была просто полуразумной машиной, но именно для нее моравека и создавали: капитан и судно безупречно дополняли друг друга. Теперь она погибла. Следующим стал напарник по исследованиям Уртцвайль. Убит пятнадцать юпитерианских лет назад. И вот – Орфу.

Манмут оказался за сотни миллионов километров от родной планеты, без единого друга, без особых знаний, нетренированным, совершенно не подготовленным к миссии, возложенной теперь на его плечи. И как же он преодолеет пять тысяч кликов, заберется на Олимп, запустит непонятный Прибор? А если и выйдет – что дальше? Умный, начальственный Корос располагал сведениями о необходимой последовательности действий, но простой «водитель» подлодки?

«А, чтоб тебя, прекрати распускать слюни!» – мысленно прикрикнул на себя моравек. И снова покосился на марсиан. Ему почудилось, что создания выглядят подавленными, даже печальными. Ерунда. Они нимало не огорчились при виде гибели сородича. Так могут ли такие существа посочувствовать утрате думающей машины, с которой даже незнакомы?

Европеец понимал: рано или поздно придется снова вступить с ними в контакт: просовывать руку, хватать чужое сердце… убить… Нет, с этим можно и подождать. Чем позже, тем лучше.

Моравек поднялся, вернулся к исполинскому крабу и принялся отсоединять батареи.

– Эй! – возмутился Орфу. – Повар, я требую добавки.

От неожиданности Манмут отпрянул и сел на песок.

– Святые небеса! Ты жив?

– «Жив», как любой из нашего рода.

– Разрази тебя гром! – Моравеку хотелось рыдать и смеяться, но более всего – заколотить руками по измочаленному панцирю. – А что же не отзывался-то? Я тут зову, зову, зову…

– С ума сошел? Я же был в спячке. С тех самых пор, как на «Леди» кончились воздух и энергия. Как можно говорить, когда ты в спячке?

– Что за бред? Ни разу не слышал об этой дурацкой… спячке!

– А у вас на Европе в нее не впадают?

– Как видишь.

– Ну, что тебе сказать? Тяжеловато нам, высоковакуумным, приходится в космосе. Особенно если тебя некому отремонтировать и перезарядить. Вот и отключаешься до лучших времен. Так бывает. Нечасто, но все же.

– И надолго вы обычно впадаете в… это самое состояние? – Гнев Манмута постепенно уступал место облегчению.

– Да не очень надолго. Часиков на пятьсот.

Знаток Шекспира нащупал камень, сжал его в ладони – и швырнул в краба. Раздался грохот.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил иониец.

Европеец тяжело вздохнул, уселся подле друга и начал описывать для него происходящее.

Орфу наконец удалось убедить приятеля в необходимости потолковать с человечками. Хотя идея о бессердечном убийстве одного из крохотных созданий претила обоим – ионийцу, чью жизнь они спасли, даже больше, – однако миссия напрямую зависела от того, как скоро они наладят общение. Манмут рискнул поговорить вслух, чертил на песке линию побережья и вулкан Олимп, затем использовал язык жестов и напоследок прибегнул к той крайней мере, которая остается всем необразованным иностранцам, – принялся кричать в надежде на понимание. Существа молча глазели на него и не отвечали. Наконец одно из них само вышло вперед, взяло моравека за руку и приложило к своей груди.

– Это обязательно? – спросил европеец товарища.

– Ты должен, – отозвался Орфу.

Манмут поморщился, ощутив, как ладонь проникает в податливую плоть. Затем его пальцы нащупали теплый пульсирующий шарик в жидком сиропе зеленого тельца.

ЧЕМ. МЫ. МОЖЕМ. ПОМОЧЬ?

Моравека одолевала тысяча вопросов. Хорошо хоть, Орфу помог расставить приоритеты.

– Перво-наперво подлодка. Ее нужно убрать из виду, пока не пролетела вражеская колесница.

Перемежая слова мысленными картинками, европеец передал собеседнику основную идею – переместить затонувшее судно примерно километром западнее и затолкать в скальную пещеру на мысе.

ДА.

Несколько дюжин МЗЧ отправились выполнять просьбу, не дожидаясь, пока пришелец извлечет руку из груди их собрата. Для начала они глубоко вкопали в песок металлические стержни, установили блоки и вновь натянули канаты до судна. Переводчик спокойно ждал.

– Я бы хотел узнать о каменных головах, – обратился Манмут к ионийцу. – И кто они такие, и зачем им эти статуи?

– Узнаешь, но не раньше, чем разберемся, как попасть на Олимп.

Моравек опять вздохнул и четко представил себе орбитальные изображения Олимпа. Помогут ли человечки двум инопланетянам перебраться через плоскогорья Тэмпе Терра или проехать четыре тысячи километров на восток вдоль побережья Фетиды, а потом к югу вдоль берега Альба Патера?

ЭТО. НЕВОЗМОЖНО.

– В каком смысле? – поинтересовался Орфу, получив ответ. – Невозможно одолеть маршрут или они не имеют права нам помогать?

Манмуту, который только что с облегчением перевел дух, пришлось запросить пояснений.

ВЫ. НЕ. СУМЕЕТЕ. ПРОНИКНУТЬ. НА. ВОСТОК. ТАЙНО, ИБО. ЖИТЕЛИ. ОЛИМПА. ЗАМЕТЯТ. ВАС. И. УБЬЮТ.

– Может, есть другой путь? – осведомился иониец. – Например, через Долину Казея.

НЕТ. ВЫ. ОТПРАВИТЕСЬ. К. ЛАБИРИНТУ. НОЧИ. НА. ФЕЛЮГЕ.

– А что это? – удивился краб. – На слух похоже на итальянский десерт.

– Двухмачтовое судно с треугольными латинскими парусами, – уточнил европеец, чье образование включало все известные сведения о покорителях земных вод. – Бороздило просторы Средиземного моря тысячелетия назад.

– Спроси, когда отплываем.

– Когда отплываем? – послушно переслал Манмут, чувствуя свои слова как тонкие вибрации, что пощипывают пальцы и покалывают мозг.

КАМЕННАЯ. БАРКА. ПРИБЫВАЕТ. УТРОМ. ВМЕСТЕ. С. ФЕЛЮГОЙ. МОЖЕТЕ. ПЛЫТЬ. НА. НЕЙ.

– Нам потребуется забрать еще кое-что с лодки, – произнес моравек и прибавил изображения Прибора, а также двух других устройств, уцелевших в трюме, потом представил их в скальной пещере. Подумав, вообразил, как МЗЧ перекатывают Орфу в ту же пещеру.

В ответ существа начали сновать между «Смуглой леди» и берегом, прочие приблизились к ионийцу и принялись мастерить подходящее устройство для его перемещения.

– Так я долго не протяну, – посетовал европеец, обращаясь к другу. – Все равно что держать в руке оголенный электрический провод.

– Тогда отпускай.

– Но ведь…

– Отпускай.

Капитан погибшего судна поблагодарил переводчика – поблагодарил всех – и разжал хватку. Как и в первый раз, зеленое существо повалилось на песок, содрогнулось, зашипело и лишилось жизни.

– Господи, – прошептал моравек и откинулся на панцирь товарища.

Человечки уже поднимали громадного краба на импровизированный помост.

– Ну, как дела? – поинтересовался Орфу.

Манмут описал для него тело мертвого переводчика и труды зеленых созданий. МЗЧ доставили с корабля Прибор и другие устройства, закрепили канаты на корпусе лодки и повлекли подводную лодку на закат, к потайной пещере, подальше от неприятельских глаз.

– Я пойду за тобой, – промолвил европеец безо всякого выражения.

Труп лежал у его ног бурой высохшей оболочкой. Внутренности вытекли вместе с жидкостью и образовали грязно-алую лужицу, напоминающую кровь. Не обращая внимания на погибшего товарища, малыши покатили краба на запад.

– Нет, – возразил иониец. – Ты знаешь, что надо делать.

– Но мы уже говорили о каменных лицах.

– То было ночью, ты глядел через плавучий перископ. А сейчас белый день.

– Голова разбилась на кусочки. – Манмут почувствовал, что готов заскулить. – А до ближайшей топать километр на восток. И все по скалам.

– Отправляйся вперед, – изрек Орфу. – Заодно проследишь сверху, как они перевозят «Леди». А я буду общаться с тобой по личному лучу.

Любитель Шекспира поворчал, однако повиновался и зашагал на восток, прочь от зеленой толпы, от погибшей подлодки, от своего приятеля и прохладной тенистой пещеры.

Упавшая голова разлетелась на столько кусков, что нельзя было различить никаких очертаний. Манмут с трудом вскарабкался по тропке, которую МЗЧ одолевали с такой видимой легкостью. Дорожка оказалась узкой, угрожающе крутой и скользкой от мокрого песка.

На вершине моравек помедлил, дабы подзарядиться и оглядеть окрестности. Море Фетиды расстилалось к северу до самого горизонта. На юге красную каменистую пустыню сменяли покатые алые холмы, а семью кликами далее моравек различил изумрудные леса и кустарники. На тропинке вдоль обрыва тоже кое-где попадались клочки дикой зелени.

Европеец полюбовался ровным, хитро продуманным отверстием для каменного изваяния, которым пожертвовали ради освобождения ионийца: оказывается, выступ на шее входил в особый паз и заклинивал голову намертво. «А эти человечки – действительно отменные мастера!» – одобрительно подумал космический путешественник и продолжал идти на восход, туда, где на горизонте высилась новая статуя. Ходьба быстро утомила моравека, созданного, чтобы безвылазно сидеть в каюте да разве что иногда плавать. Когда становилось совсем уж невмоготу, Манмут подкручивал нужные суставы, опускался на четвереньки и какое-то время передвигался по-собачьи.

И вот наконец он остановился у широкого основания головы, скрепленного чем-то вроде цемента.

– Уже на месте? – справился Орфу, точно мог наблюдать за другом.

– Ага. Подошел вплотную.

– И что с нашим лицом?

– Снизу не разглядеть, – ответил Манмут. – Главным образом подбородок, губы и ноздри.

– Тогда иди обратно на пляж. Видимо, по некоему замыслу на изваяния следует смотреть с моря.

– Да, но… – Маленький европеец окинул взором крутой спуск в сотню метров. Склизкая, еле заметная тропка вела с утеса вниз, как и на прошлой стройке. – Знаешь, дружище, если я сломаю шею, вини только себя.

– Заметано, – без лишних споров согласился иониец.

– Ладно, спущусь как-нибудь. Скажи, ты вправду хочешь, чтобы я проверил и следующую голову тоже? Это за километр отсюда, к тому же с орбиты они все казались на одно лицо.

– Думаю, лучше лишний раз убедиться, – отозвался Орфу.

– Тебе-то хорошо, ты безногий… – проворчал любитель Шекспира, начиная долгий и полный опасностей спуск.

Манмут пятился до тех пор, пока невысокие волны не принялись лизать ему ноги. Узнать обладателя лица так и не удалось. Не говоря ни слова, европеец пошагал далее на восход, погруженный в собственные мысли. Еще один километр – и вот она, новая статуя. Абсолютно те же гордые и надменные черты: скуластый, морщинистый лик сурового старца, под насупленными бровями – маленькие глаза с глубокими складками в уголках, свирепый взор устремлен в голубые дали океана, плотно сжатые губы неодобрительно изогнуты, некрупный, но твердый подбородок придает выражению жесткости, надо лбом зияет огромная лысина, зато по бокам струятся потоки длинных волос.

– Старикан какой-то, – отчитался бывший капитан подлодки. – Мужчина почтенного возраста, человек, хотя в моих исторических архивах не нашлось ни единого подобного портрета.

Несколько мгновений на линии потрескивали помехи. Орфу раздумывал. Потом он заговорил:

– Поразительно. Простой земной дедушка – и вдруг заслужил такую честь: тысячи статуй по всему марсианскому побережью? Интересно, за что?

– Сдаюсь, – заявил Манмут.

– Или это местный колесничник? Похож он хоть чуть-чуть на бога?

– На античного – нет. Больше всего напоминает умудренную годами царственную персону, страдающую несварением желудка. А теперь можно я все-таки вернусь? Раз уж мы вспомнили о летающих машинах: не хотелось бы попасться на глаза врагам, стоя тут и пялясь на загадочные достопримечательности, словно раззява турист.

– Да. Полагаю, тебе пора возвращаться.