Глава 22. ГИБЕЛЬ ДОРИАТА.

Рассказ о Турине Турамбаре закончен, но не закончен перечень злых дел Моргота и не закончены его счеты с Домом Хадора. Ни Хурин, неотлучно находившийся под его присмотром, ни безумная Морвен, скитавшаяся в глуши, не могли утолить злобу Врага к этому роду.

Горькая судьба выпала Хурину, ибо видел он, как воплощается проклятье, но смотрел глазами Моргота и не мог отделить правды от лжи. Любая добрая весть неминуемо искажалась Врагом, но особенно усердствовал он, стараясь очернить Тингола и Медиан, ибо боялся и ненавидел их больше всех. И вот, когда подошло время. Враг снял заклятие с Хурина и отпустил на все четыре стороны, словно проникся жалостью к поверженному противнику, потерявшему все; на самом же деле Моргот решил, что пора выпускать в мир Хурина, успевшего достаточно возненавидеть и людей, и эльфов.

Прекрасно зная, что жалость неведома Морготу, и поэтому не веря ни единому слову, Хурин тем не менее принял свободу и ушел, унося в сердце семена лжи, умело посеянные Темным Властелином. Со смерти его сына прошел уже год. Двадцать восемь лет провел Хурин в Ангбанде, и, конечно, годы и страдания не сделали его облик краше. С длинными седыми волосами, с бородой, падавшей на грудь, суровый и непокоренный, шел он, опираясь на черный посох, и большой меч покачивался в ножнах в такт его широким шагам. А впереди него летели слухи. Вастакам стало известно, что из Ангбанда выступил большой отряд. Он пересекает Анфауглиф и скоро будет в Хитлуме. С отрядом идет какой-то старик, которому оказывают немалые почести. Теперь вастаки держались подальше от Хурина и он мог свободно ходить по некогда своим Землям. Зато народ Хадора избегал бывшего правителя: ведь он пришел из Ангбанда и там, по слухам, был в чести. Очень скоро такая свобода еще больше озлобила Хурина, и он ушел в горы.

Однажды, разглядев в туманной дали вершины Криссаэгрима, Хурин вспомнил Короля Тургона и решил отправиться в Гондолин. Он и не подозревал, что за каждым его шагом следит не одна пара преданных Морготу глаз. Спустившись с Эред Ветрин, он миновал броды Бретиля, пересек Димбар и подошел к горам, ограждающим Гондолин. Заброшен и дик был этот край: сколько ни вглядывался Хурин, он не мог разглядеть никаких следов былого. Когда-то здесь, по руслу пересохшей реки, был проложен древний тракт, и неподалеку от места, где он стоял сейчас, поднимались сводчатые врата… Хурин взглянул вверх, надеясь, как в юности, на помощь Горных Орлов, но вместо них увидел только призрачные, неверные тени, наплывавшие с востока и клубившиеся вокруг скальных пиков, вздымавших то здесь, то там угрюмые вершины. И над всем этим запустением — заунывный свист ветра в камнях и трещинах.

Хурин не видел Орлов, но они давно заметили его. С некоторых пор их дозоры были даже удвоены. Зоркие глаза царственных птиц разглядели внизу, среди каменного крошева, одинокую фигуру. Сам Торондор, ввиду важности известия, доложил о нем Тургону. Но Король не поверил.

— Что же Моргот, заснул, что ли? — удивленно проговорил он. — Вы, верно, ошиблись.

— Если бы Орлы Манвэ ошибались, — с достоинством ответил Торондор, — твоего королевства давно бы не было, Повелитель.

— Стало быть, вести твои пророчат беду, — промолвил Тургон. — Это может означать только одно — Хурин Талион сломлен Врагом и не страшен ему больше. Но тогда он страшен для нас. Я не могу принять его у себя.

Торондор давно улетел, а Король все сидел в глубокой задумчивости. Чем больше вспоминал он о подвигах правителя Дор Ломина, тем больше росла его тревога. В конце концов он все же попросил Орлов отыскать Хурина и доставить его в Гондолин. Но было поздно. Орлы больше не видели его. Хурин же стоял среди утесов, и закатное солнце красило багрянцем его седую бороду. Проклиная бесчувственные камни, поднялся он на вершину одинокой скалы и, обернувшись в сторону Гондолина, воззвал могучим голосом:

— Тургон! Тургон! Вспомни Топи Сереха! Услышь меня в своих скрытых покоях, Тургон!

Ответом ему был лишь свист и шелест ветра в сухих колючих травах.

— Точно так же шелестели они на закате в болотах Сереха, — горько проговорил Турин, и в этот момент солнце скрылось за Сумеречными Горами, пала тьма и стих ветер. Пустынно и глухо было вокруг.

Пустынно, да не совсем. Нашлись уши, слышавшие горестный призыв Хурина. Скоро Темный Владыка на севере уже принимал подробный доклад одного из своих бесчисленных шпионов. Улыбнулся Моргот: теперь знал он, где обитает враг его, Тургон. До сих пор из-за проклятых Орлов ни одному его разведчику не удавалось заглянуть в кольцо гор. Теперь в этом не было нужды, местонахождение Гондолина открылось. Так освобождение Хурина начало приносить плоды.

Хурин же в темноте спустился к подножью скалы и заснул тяжелым сном. В сновидении услышал он скорбный голос жены своей, Морвен. Она причитала, словно на похоронах, часто повторяя имя Хурина, и воину казалось, что голос доносится со стороны Бретильских Лесов. Проснувшись поутру, он отправился туда. К Перекрестку на Тейглине он вышел ночью, и хотя дозорные заметили его, но остановить побоялись, ибо решили, что это призрак из какого-нибудь древнего кургана бродит, окутанный тьмой, как могильным саваном. Уже под вечер следующего дня Хурин пришел к месту, где был повержен Глаурунг. Там на краю обрыва стоял высокий камень. Старый воин знал, что за слова высечены на гладкой грани. Вдруг Хурин почувствовал, что он не один здесь. У подножья камня, скорчившись, притулилась женская фигура. Хурин долго стоял не шевелясь. Вечерело. Женщина откинула капюшон потрепанного плаща и подняла лицо. Седая, старая, с безумным взглядом, — и все же он узнал в ней гордую прекрасную Морвен Эледвень давних дней.

— Ты пришел наконец, — с трудом произнесла она глухим, надтреснутым голосом. — Я очень долго ждала тебя.

— Темна была дорога, — ответил Хурин. — Я пришел, как только смог.

— Слишком поздно. Их уже нет, — жалко улыбнулась Морвен.

— Я знаю. Зато есть ты.

— И меня почти нет. Близится час. Я уйду с последним лучом солнца. Времени осталось мало. Если ты знаешь, скажи, как она нашла его?

Но Хурин ничего не ответил, и они молча сидели возле камня. Когда солнце скрылось за дальними горами, Морвен вздохнула, слегка сжала руку мужа и больше не двигалась. Хурин понял, что она мертва. В сумерках лицо ее было спокойным, казалось, следы горя и лишений стерлись и сквозь них проступили давно забытые прекрасные черты.

— Ее не смогли победить, — прошептал Хурин и закрыл глаза умершей. Он долго сидел, неподвижный, как изваяние. Спускалась ночь. Ревел внизу сжатый теснинами Тейглин, а Хурин ничего не слышал, ничего не видел, ничего не чувствовал; сердце его окаменело от горя. Но вот порывистый ветер плеснул ему в лицо холодным дождем и заставил очнуться. В груди старого воина, подчиняя рассудок, клубился теперь гнев. Мести требовала душа. Кто-то должен был поплатиться за все несправедливости, выпавшие на долю его самого и его близких. Встал Хурин и похоронил жену с западной стороны от камня, а после высек ниже прежней надписи такие слова: «И Морвен Эледвель покоится здесь».

Говорят, что живший в Бретиле провидец и музыкант Глируин сложил песню о Камне Несчастных, предрекая, что никогда Морготу не осквернить его и не исчезнет камень, даже если Море покроет эти земли. Так и сталось. Одинокий Тол Морвен высится среди волн, вдали от новых берегов, рожденных во Дни Гнева Валаров.

Но Хурина нет под этим камнем. Злосчастная судьба влекла его дальше, и Тень Рока неотступно следовала за ним по пятам.

Хурин переправился через Тейглин и по древней дороге двинулся на юг, к Нарготронду. Далеко на востоке виднелась вершина Амон Руд — он знал обо всем, случившемся там. Дойдя до берега Нарога, Хурин рискнул по упавшим камням моста перебраться на ту сторону. До него здесь же переходил стремнину Маблунг. И вот, опираясь на посох, Хурин стоит перед разрушенными Вратами Фелагунда. Надобно сказать, что после гибели Глаурунга в дальних покоях Нарготронда остались немалые сокровища. Невесть как пробравшийся в развалины Мим отыскал их и теперь проводил дни, перебирая золото и самоцветы, пересыпая их с ладони на ладонь и без конца пересчитывая. Он не опасался грабителей. Никто и близко не подходил к развалинам, столь страшен был дух Глаурунга и даже само воспоминание о нем.

Но вот кто-то пришел и встал на пороге. Мим заковылял к выходу — узнать, зачем пожаловал пришелец и кто он такой. Хурин, разглядев уродца, грозно осведомился:

— А ты кто таков, что осмеливаешься заступать мне дорогу в дом Финрода Фелагунда?

— Я — Мим, — отвечал гном. — Задолго до того, как Надменный Народ пришел из-за Моря, гномы высекали покои Налаккиздин. Теперь я, последний из моего народа, вернулся взять свое.

— Ну, недолго тебе владеть богатством, — зловеще усмехнулся Хурин. — Теперь, пожалуй, и я назову себя. Я — Хурин, сын Галдора, вернувшийся из Ангбанда. Был у меня сын — Турин Турамбар. Вижу, не забыл ты его. Это он сразил Глаурунга, превратившего Нарготронд в развалины. Хоть и был я далеко, но знаю, кто предал Шлем Дракона Дор Ломина.

В страхе Мим стал умолять воина взять все, что пожелает, забрать вообще хоть все сокровища, только пощадить его, но Хурин не внял мольбе и убил гнома на пороге Нарготронда. Сам он не долго оставался здесь. Во мраке мерцали и искрились богатства Валинора, но, когда Хурин снова вышел на свет, при нем была лишь одна вещь.

Дальше путь его лежал на восток, к Сумеречным Озерам. Там его остановили дозорные Дориата и доставили к Королю в Менегрот. Велико было изумление Тингола, когда он признал в суровом старце Хурина Талиона, пленника Моргота. Однако он достойно приветствовал прославленного воина и оказал ему радушный прием. Ни слова не ответил Хурин. Лишь распахнул плащ и достал взятое в Нарготронде знаменитое Ожерелье Гномов, Наугламир, бесценное сокровище, самое известное из Творений Давних Дней, созданное когда-то мастерами Ногрода для Государя Фелагунда. Сам Финрод ценил его выше всех других богатств Нарготронда. Хурин швырнул ожерелье к ногам Тингола вместе с горьким упреком.

— Вот плата, — воскликнул он, — за заботу о моей жене и моих детях! Это — Наугламир. Я вынес его из мрака Нарготронда, где его оставил твой родич Финрод, уходя вместе с Береном, сыном Барахира, исполнять прихоть Короля Дориата!

Тингол всмотрелся и узнал Наугламир. Он понял намек, но сдержал гнев и не обратил внимания на презрительный тон старого воина. Тут заговорила Мелиан:

— Хурин Талион! — сказала она. — Ты долго пробыл под чарами Моргота. А тот, кто смотрит его глазами, вольно или невольно видит все в искаженном свете. Твой сын Турин воспитывался у нас, в Менегроте, и кроме любви и уважения ничего плохого не видел. Не по нашей воле покинул он Дориат. Твою жену и дочь приняли здесь с почетом, они не в чем не знали отказа. Мы приложили все силы, чтобы отговорить Морвен идти в Нарготронд. А теперь ты бранишь своих друзей, но устами твоими говорит Враг.

Долго вглядывался Хурин в глаза Королевы Мелиан.

Сквозь Чудесный Пояс не проникала ложь Моргота, поэтому внял он словам Королевы и постиг всю полноту горя, отмеренную на его долю Морготом Бауглиром. Молча шагнул он вперед, поднял Ожерелье и протянул Тинголу со словами:

— Прими, Государь, Ожерелье Гномов в дар от нищего, в память о Хурине из Дор Ломина. Цель Моргота достигнута, судьба моя исполнилась, но я больше не раб ему.

Он повернулся и покинул Менегрот. Эльфы, едва взглянув ему в лицо, расступались, даже не думая преграждать дорогу. Никто не знал, куда он ушел. Но говорят, что, не имея больше цели и желаний, сильнейший из смертных кончил свою жизнь в волнах Западного Моря.

Хурин давно ушел, а Тингол в молчании все разглядывал драгоценность, лежавшую у него на коленях. И пришла ему в голову мысль переделать ожерелье и вставить в него Сильмарилл. Годы шли. Король каждый день смотрел на Дивный Камень Феанора; дошло до того, что даже надежной сокровищнице перестал он доверять и решил постоянно держать камень при себе.

В те дни Синегорские Гномы еще забредали в Белерианд. Древний Гномий Тракт не зарастал. Никто не мог сравниться с Малым Народом в искусстве работы по металлу и камню, а в Менегроте всегда была нужда в украшениях. Правда, времена были не те, чтобы бродить в одиночку. Гномы являлись теперь большими, хорошо вооруженными отрядами и могли постоять за себя на равнинах между Аросом и Гелионом. В Дориате они останавливались в специально отведенных для них палатах и кузницах, расположенных поодаль от королевских покоев. Вскоре один такой отряд из Ногрода прибыл ко двору. Призвал их Тингол и объявил о своем желании переделать Наугламир и вставить в него Сильмарилл. Когда взглянули гномы на работу своих отцов, они онемели, а когда их глазам предстал Дивный Камень, охватила их страсть к обладанию этими невиданными сокровищами. Однако до поры скрыли они намерение унести их к себе в подгорные дома и не моргнув глазом согласились взяться за эту работу.

Долго трудились гномы. Тингол часто приходил в кузницы и подолгу наблюдал, как постукивают маленькие молоты по разогретому металлу. И вот его желание сбылось. Величайшие творения гномов и эльфов воссоединились в ожерелье небывалой красоты. Свет Сильмарилла дробился и отражался в бессчетных гранях самоцветов, приобретая волшебные оттенки. Тингол, не раз спускавшийся в кузницу, хотел надеть Ожерелье, но гномы остановили его. Они потребовали отдать Наугламир и говорили при этом: «По какому праву эльфийский король считает своим Ожерелье, сделанное нашими отцами для государя Финрода Фелагунда? Он ведь погиб. Сокровище принес Хурин, человек из Дор Ломина, а где он его взял? Украл в Нарготронде…».

Тингол, конечно, понял их умысел, — понял, что ищут они лишь предлог для ссоры, но в гневе пренебрег опасностью и презрительно бросил им в лицо:

— Вам ли, корявому народу, требовать что-то от меня, Элу Тингола, Владыки Белерианда, чья жизнь началась у вод Куивиэнен задолго до того, как проснулись праотцы ваши?

Высокий и надменный, стоял он среди них и стыдил и корил за наглые речи, а потом приказал убираться из Дориата, не помышляя ни о каком вознаграждении.

Уже не жадность, а гнев пробудили в гномах слова Короля. Они столпились вокруг Тингола и убили его. Так погиб в подземельях Менегрота Эльвэ, Элу Тингол, Король Дориата, единственный из Детей Илуватара, связавший жизнь с дочерью из народа Айнуров, единственный из Мориквэнди, глаза которого видели свет живых Дерев Валинора, а после — их отсвет в сияющей глубине Сильмарилла.

Забрав Наугламир, гномы поспешно оставили Менегрот и бежали к востоку через Регион. Но погоня была быстрой и расправа беспощадной. Ожерелье вернулось в Менегрот, а в Синие Горы вернулись только двое убийц Тингола, случайно уцелевших на восточном тракте. Дома, в Ногроде, они рассказывали, как эльфы по приказу Короля Дориата перебили целый отряд гномов, лишь бы не платить мастерам за работу. Трудно описать ярость и плач, парившие в Ногроде после этого лживого рассказа. Гномы рвали бороды, выли и причитали, а потом начали замышлять месть. Они послали за помощью в Белегост, но получили отказ и совет не связываться с эльфами. Совета не послушались, и вскоре огромное войско выступило из Ногрода и, перейдя Гелион, двинулось через Белерианд на запад.

Тягостное оцепенение владело Дориатом. Королева Мелиан молча сидела у тела мужа, и мысли ее витали в далеком прошлом, в звездных годах их первой встречи под пение соловьев Нан Эльмута. Знала она, что разлука с Тинголом — только предвестие еще горшей разлуки, что близится Рок Дориата. Ведь Мелиан была дочерью обладавшего пророческим даром народа Майа, принявшая ради любви к Эльвэ облик Старших Детей Илуватара. Их союз привязал Мелиан к Арде узами плоти, коим обязана была рождением Лучиэнь Тинувиэль. В этом облике достигла Мелиан власти над веществом Арды, и долгие годы ее Пояс ограждал Дориат от внешних зол. Но вот перед ней лежит Тингол, и дух его ушел в чертоги Мандоса. Гибель Короля многое изменила и в самой Мелиан. Ее сила покидала леса Нелдорета и Региона, менялся голос зачарованного Эсгалдуина, и ничто больше не защищало Дориат от врагов.

Только с Маблунгом говорила Королева после гибели Тингола. Она наказала позаботиться о Сильмарилле и немедленно послать весть Берену и Лучиэнь в Оссирианд. Больше Мелиан не видели в Среднеземье. Она вернулась в страну Валаров, чтобы там, в садах Лориена, грустить и размышлять о событиях и делах на Арде. С этого времени предание молчит о ней.

Войско Наугримов, перейдя Арос, не встретило сопротивления и вступило в леса Дориата. Гномы были многочисленны и свирепы, а военачальники Серых Эльфов растерянны и не готовы к войне. Гномы вошли в Менегрот. Здесь совершилось самое прискорбное из событии Древнейших Дней. В глубинах подземного дворца началась битва; множество эльфов и гномов пало в ней. Победа досталась гномам. Палаты Тингола были разграблены. Маблунг Тяжелая Рука пал перед дверями сокровищницы, пытаясь уберечь Сильмарилл. Но и Дивный Камень Феанора, и Наугламир, неразделимые теперь, оказались захвачены гномами.

В то время Берен и Лучиэнь еще жили на зеленом острове Тол Гален посреди Адаранта, стремящего воды в Гелион. Их сын Диор уже вырос. Он взял в жены Нимлот, племянницу Келеберна, женатого на Владычице Галадриэль. У Диора и Нимлот были дети: сыновья — Элуред и Элурин и дочь — Эльвинг, Звездная Россыпь. Ее назвали так потому, что родилась она ночью, в сиянии звезд, сверкавших в брызгах водопада Лантир Ламат у порога отчего дома.

По Оссирианду быстро пронеслась весть об огромной рати гномов, спустившейся с гор в боевых порядках. Узнали о том и Берен с Лучиэнь. Тогда же к ним прибыл гонец из Дориата и рассказал о случившемся. Берен взял с собой Диора и повел на север Зеленых Эльфов Оссирианда.

Сильно поредевшее войско гномов, возвращавшееся из Менегрота, возле Сарн Атрад неожиданно атаковали невидимые враги. Как раз когда гномы, пыхтя и отдуваясь под тяжестью награбленного в Дориате, поднимались по откосу на высокий берег реки, воздух вдруг наполнился пением эльфийских рогов, а потом свистом дротиков и стрел. Множество гномов полегло в этой первой схватке. Собственно, она была и последней. Те из гномов, кому удалось вырваться из засады, с трудом построились и, не принимая боя, поспешно отступили к горам. Их не преследовали. Казалось, опасность миновала. Но на пологих склонах горы Долмед гномов поджидала беда похуже копий и стрел. Против них ополчились Пастыри Деревьев и загнали в сумрачные леса Эред Линдон. Там и закончился поход гномов. Домой они не вернулись.

Сражение у Сарн Атрад стало последним боем Берена. Схватившись в поединке с государем Ногрода, Берен сразил его и вырвал Ожерелье. Однако, умирая, гном проклял все сокровища Дориата.

Берен с изумлением смотрел на Сильмарилл, который сам вынул из короны Моргота. Теперь Камень Феанора сиял среди жемчугов и самоцветов в роскошной золотой оправе, сработанной искусными руками гномов. На камне запеклась кровь. Берен смыл ее в водах реки. После окончания сражения всю добычу гномов бросили на дно. С этих пор река Аскар стала зваться Рафлориэль, Золотое Дно. Только Наугламир забрал Берен с собой, когда возвращался на Тол Гален.

Лучиэнь не обрадовал рассказ о победе над гномами. Однако Ожерелье она носила — так поется в песнях. Бессмертный Камень словно стер ненадолго границы между землями Валаров и Краем Победивших Смерть. Даже спустя много лет эта удивительная область славилась несравненным плодородием и какой-то нездешней красотой.

Диор, наследник Тингола, собрался покинуть Лантир Ламат. Он попрощался с Берегом и Лучиэнь и вместе с женой и детьми перебрался жить в Менегрот. Его приняли с радостью. Синдары немного успокоились после недавних утрат и под руководством Диора взялись отстраивать королевство заново, решив вернуть ему славу и блеск прежнего Дориата.

Как-то поздним вечером, в осеннюю непогодь, в ворота Менегрота постучали. К Королю требовал доступа правитель Зеленых Эльфов Оссирианда. Его провели в королевские покои. Он подал Диору ларец и тут же ушел. Откинув крышку, Диор долго смотрел на хорошо знакомое ему Ожерелье. Сей знак неоспоримо свидетельствовал, что Берен Эргамион и Лучиэнь Тинувиэль навсегда покинули мир и ушли навстречу судьбе путем, предназначенным Младшим Детям Илуватара.

Перед Диором сиял дивным светом Сильмарилл, вырванный его родителями из мрака Моргота, и грустью заволакивался взор Короля Дориата, когда он думал о кратком веке, выпавшем героям. Позже Мудрые говорили, что Камень Феанора приблизил их конец — озаренная Сильмариллом красота Лучиэнь была слишком яркой для земель Смертных. Диор благоговейно взял Наугламир и застегнул на шее. Когда предстал он перед своими подданными, по залам пронесся вздох восхищения, ибо перед ними в образе Короля Дориата стоял прекраснейший из Детей Единого, сын трех великих народов: Эльдаров, Аданов и Майа.

Слухи о том, что Дивный Камень снова сияет на груди Диора, наследника Тингола, мгновенно распространились по Белерианду. «Сильмарилл Феанора снова сияет в лесах Дориата», — шептались эльфы. Пробудилось задремавшее было Проклятье, лежавшее на Доме Феанора. Пока Наугламир носила Лучиэнь, никто не осмеливался ни в чем упрекнуть ее. Теперь же, прослышав о восстановлении Дориата и о гордом его правителе, семеро горемык, скитавшихся невесть где, снова собрались вместе и послали к Диору гонца, требуя вернуть их собственность. Ответа они не получили. Келегорм до тех пор подбивал братьев напасть на Дориат, пока они не согласились. И вот, среди зимы, они неожиданно ворвались в Менегрот. В его подземных залах эльфы второй раз гибли от рук эльфов. Диор сразил в поединке Келегорма, здесь же нашли конец и Карафин, и мрачный Карантир. Но и Диор с женой не избежали печальной участи. Жестокие слуги Келегорма бросили сыновей Короля умирать голодной смертью в зимнем лесу. Маэдрос, узнав об этом, потратил много времени на их поиски, но тщетно. Молчат и предания. В них ни слова не говорится о дальнейшей судьбе Элуреда и Элурина.

Дориат снова лежал в руинах, и теперь уже навсегда. Цели своей братья не достигли. Уцелевшие эльфы Дориата бежали, и с ними дочь Диора, Эльвинг. Им удалось спастись самим и спасти Сильмарилл. Спустя некоторое время они объявились на побережье, в Дельте Сириона.