ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ДОРОГОЮ СЛЕЗ.

1.

По самому гребню горы двигались двое. Чёрные сгорбленные фигуры чётко вырисовывались на фоне холодного декабрьского неба. В тишине бескрайней степи под солнцем сверкал серебристый снежок, белым покрывалом укутывал землю, цеплялся за разлапистый сухой бурьян.

Замёрзшая, вся в кочках, дорога неожиданно повернула вниз.

Высокий истощённый старик держался левой рукой за плечо подростка лет пятнадцати, а правой опирался на толстую, суковатую клюку. Споткнувшись о большой ком земли, он чуть было не упал, но мальчик успел удержать. Большая торба из серого полотна, что болталась у старика за спиной, отлетела и стукнула по худому, высохшему телу. Послышался жалобный перезвон струн.

— А черт тебя подери, Яцьку! — сердито пробурчал старик. — Ведёшь меня по каким-то буграм и ухабам… Ещё кобзу, чего доброго, разобью и ноги поломаю.

— Не поломаешь, деда, — спокойно ответил мальчик, шмурыгая посиневшим от холода носом. — Уже недалеко… Вон и Сечь видно!

— Что ты мелешь? Как это — Сечь? Где?

— Да перед нами же!

— Правда?

Старик остановился и вытянул вперёд голову на тонкой морщинистой шее, уставив в синий морозный простор глубокие чёрные провалы вместо глаз. Из них текли слезы.

В лицо повеяло ветром.

Старик вдруг тяжело задышал и больно вцепился костлявыми пальцами в плечо поводыря. Потом опустился на колени, сбросил кудлатую овечью шапку и склонил пепельно-седую голову в низком поклоне. Из груди вырвался не то стон, не то плач. Вскоре паренёк услышал неразборчивое бормотание: старик, наверно, молился.

— Ну пошли же, деда! Не то и замёрзнем тут, на этой горке… Насквозь же продувает! — начал упрашивать паренек, втягивая голову в потёртый воротник старой сермяги. — Нашёл где молиться… Чай, не в церкви!

Но старик словно не услышал этих слов. Вытер полою заплаканное лицо, встал и несколько раз вдохнул воздух, будто пробовал его вкус.

— И вправду Сечь! — промолвил глухо. — Пахнет дымом из кузни… Горячей окалиной несёт… Кузнецы небось передержали железо в горне… И ещё печёным хлебом… Слышишь, Яцько?

Яцько промолчал: он ничего не слышал. Только насмешливо покрутил головой: и придумает же такое старый! Окалина… Печёный хлеб… Да до Сечи целых пять вёрст ещё! Намахаешься клюкой… Надышишься в закоченевшие руки… Если бы рукавицы какие-никакие, то терпел бы как-нибудь. А так — хоть плачь! Кончики пальцев так замёрзли — болят, как отрубленные… А вокруг голая степь. Ветерок небольшой, но до костей пронизывает.

— Ну, что ж ты молчишь? — рассердился старик. — Или, может, обманул меня, разбойник, что Сечь уже видно? А? Посмеялся над слепым?

— Охота была, — буркнул Яцько. — Сам туда спешу, как к родной матушке.

— А может, это и не Сечь? — допытывался старик. — Скажи мне, ты видишь там реку в лощине?

— Да говорю же — Сечь!.. Вон Днепро блестит против солнца молодым ледком… или водой — кто его разберёт отсюда… Блестит, будто серебро!.. А на полуострове — крепость. Хорошо вижу высокие стены с острым частоколом. И башню над воротами… Не разберу только, что там в середине понастроено… Далеко. И ветер слезу нагоняет, чтоб ему пусто было!

Старик дрожал как в лихорадке.

— А церкву… церкву посреди крепости… видишь?

— Ещё бы! Вон как блестит золочёными куполами!

— Это она! Мать наша, Сечь! — прошептал старик и направил пустые глазницы в ту сторону, где, как ему чудилось, стояла казацкая крепость. — Добрался-таки! Через двадцать пять годов, а добрался!.. Слепой, никчёмный… Но все же помру среди своих, среди побратимов…

Его высокая худая фигура словно застыла на фоне синего неба. Старик чем-то походил на огромную птицу: и протянутая вперёд, будто крыло, рука, и большой крючковатый нос, и тонкие ноги в белых холщовых штанах, — точь-в-точь умирающая птица взобралась на скалу, чтобы с неё, с высоты птичьего полёта, в последний раз взглянуть на родную землю, которую пришло время покинуть.

— А перед крепостью что? Есть ли там слободка? — снова взволновался он.

— Есть. Вроде села, — большая, красивая.

— И вправду Сечь! — Старик засуетился, заспешил и снова схватил узловатой рукой паренька за плечо. — Тогда пошли быстрее! Не мешкай! Пошли!.. Чтобы до захода солнца там быть…

Яцько подтянул лямку торбы, которая свисала чуть ли не до пят, стукнул клюкой по звонкой мёрзлой земле, и они рысцой стали спускаться с горы.

2.

Корней Метелица, высокий, дородный запорожец с длинным седым оселедцем[1] и золотой серёжкой в правом ухе, отбивался сразу от троих — Секача, Товкача и Арсена Звенигоры. В каждой руке он держал по сабле и орудовал ими так умело, что молодцы, хотя и наседали на старого, с опаской поглядывали на синевато-стальные молнии сабель знаменитого на все Запорожье рубаки. Даром что это только игра: одно неосторожное движение — и острое лезвие рассечёт руку до кости, скользнёт по темени.

Низкое зимнее солнце склонилось на запад, за высокие, с дубовым частоколом, валы крепости и слепило нападающих. Хитрый Метелица намеренно ставил своих молодых противников в невыгодные условия. В бою все имеет значение: и умение выбрать время для нападения, и отступление, если понадобится, и обманный выпад, что подводит врага под удар, и местность использовать, и освещение. Всем этим старый казачина пользовался с непревзойденной находчивостью, к тому же ещё подтрунивал над своими учениками.

— Секачик, подтяни штаны, не то потеряешь! Какой же из тебя, к чертям, казак будет без штанов? Да очкур завяжи покрепче!

Под смех и гогот толпы казаков Секач поддёрнул левой рукой широкие красные шаровары и, разъярённый, свирепо бросился вперёд. Но мощный удар сразу охладил его пыл: сабля вылетела из руки и с лязгом покатилась по земле. Секач в растерянности остановился и стал скрести грубыми пальцами выбритый до блеска затылок.

А Метелица спуску не давал:

— Эй, Товкачик, чего разомлел, как линь в ушице? Вертись быстрее, сучий сын! Будь казаком, а не квашнёй с тестом! — гаркнул он и плашмя огрел саблей по широкой спине неповоротливого крепыша.

Тот споткнулся, как спутанный конь, сплюнул и, вытирая рукавом вспотевший лоб, вышел из круга.

Остался один Звенигора.

Метелица сразу посерьёзнел. Отбросил саблю, что держал в левой руке. На изборождённом морщинами и шрамами лице обрисовались синие жилы. По всему видно, что с этим противником он считается.

В толпе тоже стал утихать шум: только теперь начиналась настоящая игра.

Звенигора с ходу ринулся в наступление — от его удара веером брызнули с сабель голубые искры.

Высокий, статный, с темно-русым кучерявым чубом, а не с оселедцем, характерным для запорожцев, он распалился от боя. Худощавое смуглое лицо покрылось мелкими бусинками пота. Темно-серые глаза под выразительными размашистыми бровями блестели от восторга.

Сабли не останавливались ни на миг, под ногами бойцов гудела потрескавшаяся от мороза земля.

Звенигоре хотелось каким-нибудь сильным или хитроумным ударом обезоружить Метелицу или загнать в проход меж хатами, что также означало бы для старого поражение. Он не обращал внимания на то, что его синего сукна жилетка в двух местах рассечена насквозь, а левый рукав белой сорочки алеет выше локтя от горячей крови, — нажимал так, что Метелица вынужден был отступать.

— Ишь, сатана, какой рьяный! — беззлобно басил он: видно, любил молодого казака. — Ну, ну, давай, сынку! Пощекочи бока старому медведю! Но и сам остерегись. Хоть и молод ты и быстр, да Метелицу не просто одолеть!.. Ого-о, я вижу, ты не в шутку задумал пузо мне проткнуть! Побойся бога, хлопец!.. Я ещё хочу осушить добрый ковш, а глядишь, и два горилки. А если сделаешь в грешном чреве дырку, то мне останется только слюну глотать, когда другие пить будут…

Дородный Метелица ловко отбил саблю своего молодого противника, которая опасно приблизилась к его действительно солидному животу. Звенигора отступил на несколько шагов, перевёл дыхание, затем снова пошёл в наступление и прижал старого к самому куреню с крышей из камыша.

Зрители заволновались. Молодые казаки криками и свистом начали подбадривать Звенигору:

— Давай, Арсен! Жми его!

— Выпусти деду Метелице бочонок крови! Это ему не повредит, старому черту, меньше к молодицам будет лазить!

— И вправду! Его не опередишь!

— Го-го-го! Ха-ха-ха!

— Так его! Так! Черт его дери!

— А что, дед Метелица, жарко стало? Это тебе не блох ловить в кожухе! Тут надо сабелькой действовать!..

Метелица смахнул рукавом с носа каплю пота. Из его широкой груди вырывался тяжкий свист.

Старые казаки, конечно, были на стороне Метелицы. Маленький, темнокожий, высохший, как вобла, дед Шевчик, подёргивая длинные белые усы, скакал сбоку на коротких ножках, подсказывал другу:

— Слева руби, Корней, слева! Не поддавайся молокососу, будь он неладен!

Все понимали, что это шутка, что единоборство закончится мирно возле бочонка с горилкой, но, как и всякая игра, поединок распалил страсти, и зрители горячились не меньше самих бойцов.

Наконец, прижатый к стене, Метелица бросил саблю в ножны.

— Ставь, чёртов сын, кварту горилки за науку! И не очень-то нос задирай, что уступил тебе Метелица! — сказал он и строго добавил: — А левых ударов — берегись!.. Дед Шевчик правильно подметил…

Звенигора бросил корчмарю Омельке в кружку для денег серебряный талер. Крикнул:

— Угощайтесь, братья!

Но не успели казаки наполнить ковши, как в воротах появились слепой с поводырём. Из котомки у него выглядывал жёлтый гриф кобзы с тёмными дубовыми колышками. Старик, видно, очень устал, он еле плёлся.

— Сюда, сюда, деду! — закричал Секач, любитель танцев. — Выпьешь чарку да ударишь нам гопака!

Поводырь подвёл слепого к толпе. Остановились.

— Мы уже в Сечи, Яцьку? — спросил старый.

— Ясное дело. Слышите — казаки вокруг.

Кобзарь скинул шапку и, чутким ухом уловив дыхание многих людей, уставил в их сторону пустые глазницы. Потом низко поклонился. А когда поднял голову, то все увидели, что по щекам старика текут слезы.

— Неужто я в Сечи, братики? Не верится!

— В Сечи, дед! В Сечи! — зашумели казаки. — Чего ж тебе не верится?

— Долго рассказывать, други… Вот уже двадцать шестой год, как схватили меня крымчаки и в неволю продали. Под самый Цареград… Двадцать пять годков не пил я воды из нашего Днепра… Только рвался к нему!.. За это и очей лишился!.. А теперь, лишь перед смертью, снова в Сечи! Дома!.. Спасибо судьбе, что — хотя и на старости — обратила ко мне лик свой!..

— Ба, ба, ба! — вдруг произнёс Метелица. — Случаем, брате, ты не Данило Сом будешь?

У кобзаря по лицу промелькнула какая-то неясная тень, словно он старался вспомнить, где слышал этот голос. Морщинистые руки дрожали, мяли шапку.

Над площадью нависла тишина.

— Разрази меня гром, не узнаёт, старый хрен! — Метелица ударил кобзаря по плечу. — Метелицу не узнает! Где такое видано? Должно быть, братец, здорово тебе насолили проклятые нехристи!

— Метелица! — Кобзарь широко раскинул руки. — Корней! Побратим дорогой! Какая радость, что первого тебя встретил!

Они крепко обнялись.

А вокруг уже теснились другие старые казаки. Сома передавали из объятий в объятия. Оказалось, что ещё многие помнят его.

— Ну, как ты?..

— Откуда? Рассказывай же, Данило!

— Да ты, никак, с того света?!

— Погодите, братья, — произнёс Сом. — Все обскажу. Только потом. А сейчас ведите меня к кошевому… У меня к нему дело важное.

— Иди, иди, Данило, да возвращайся поскорее, пока в бочке кое-что есть, а то без тебя осушим! — забасил Метелица и велел Товкачу. — Проводи старого прямо до Серка!

Товкач взял кобзаря за руку, повёл через площадь к большому дому с высокими окнами с разноцветными стеклами и широким крашеным крыльцом.

Теперь казаки обратили внимание на поводыря слепого кобзаря.

Яцько стоял в сторонке, не очень вслушиваясь в разговор. Он с восхищением рассматривал Сечь.

Так вот, оказывается, какие они, запорожцы. Даже удивительно, до чего они похожи на крестьян его родной Смеречовки, откуда он сбежал в конце лета. Такие же огрубевшие от работы руки и обветренные, дождями и солнцем выдубленные лица. У большинства поношенные, латаные свитки, кожухи, стоптанные сапоги и полотняные штаны. Лишь немногие из казаков красовались в дорогих панских кунтушах[2] или новых кожухах по фигуре…

Но в то же время они и отличаются от смеречовских крестьян. У запорожцев смелый, гордый взгляд, которого Яцько никогда не видел у односельчан. У каждого сабля на боку, пистолет, а то и два за поясом. А на головах овечьи, лисьи или заячьи шапки с малиновыми, свисающими шлычками… Нет, они совсем не такие, как на родной его Гуцульщине!

Потом его взгляд пробежал по длинным приземистым хатам-куреням, почти вплотную прижавшимся к крепостным стенам. Камышовые крыши припорошены мелким снежком. Под ними темнеют узкие, словно бойницы, оконца. Дома войсковой канцелярии и старшин выше, красивее, крытые гонтом[3]. На другой стороне площади радует взор крашеными стенами и золочёными куполами сечевая церковь.

Заметив, что казаки обратили на него внимание, мальчонка поспешно сдёрнул шапку, поклонился и хрипло произнёс:

— Добрый день, панове казаки!

— Здоров, парень! — ответил за всех Метелица. — Да не зови нас так, какие паны из нас, голодранцев… А паны — там, — кивнул он на дома сечевых старшин. — Понял?

— Понял.

— Правда, кое-кто и из нашего брата прётся в паны. Ну, да это не твоего ума дело… А теперь выкладывай, откуда сам будешь. Где с Сомом повстречался?

— Все, все, что спросите, расскажу… Сперва вот мне бы Арсена Звенигору найти.

Казаки удивлённо переглянулись:

— Эге, у Звенигоры, вишь, и родич объявился! Да ты-то сам разве его не знаешь, нашего Звенигору? Он здесь, между нами…

— Нет, не знаю… Надо ему кое-что передать…

Звенигора вышел вперёд. Царапину на руке он успел залить горилкой и присыпать порохом. Поверх надетого уже жупана на нем был внакидку наброшен кожух, украшенный красивой вышивкой. И жупан и кожух во многих местах залатаны, — не у одного хозяина, знать, побывать успели, пока к казаку попали.

— Что ж ты хотел передать мне, хлопче? — спросил он недоуменно.

— Я из Дубовой Балки, я…

— Ты из Дубовой Балки? — подался вперёд Звенигора.

Сердце у него ёкнуло: там, на берегу Сулы, вот уже третий год живут без него родные — мать, сестра, дед. Не случилось ли с ними чего? Не несчастье какое? Он сжал пареньку плечо.

— Мои с тобой передали что? Как мать?

— Мать захворала. Передали, чтобы прибыл как можно скорее…

— Что с нею? Ты видел её?

— Нет, не видел. Сестра твоя сказывала, когда мы с дедом Сомом у них ночевали.

— Так ты сам, выходит, не из Дубовой Балки?

— Нет, дядя, из Карпат я… Может, знаешь — из Смеречовки… От пана Верещака убежал… Не слыхал?.. Злющий, аспид!.. Над бедными холопами издевается, как над скотиной!.. А нынче думаю казаковать, если примете…

Но Звенигора уже не слушал парня. Лицо его опечалилось, серые глаза потемнели. Мысленно перенёсся в Дубовую Балку. Заглянул в маленькую хатку-мазанку у рощи, склонился над простого дерева кроватью, которую сам смастерил, припал к изголовью матери… Старался представить, какая она теперь… Должно быть, бледная, с мелкими морщинками под глазами, густые волосы рано покрылись белой изморозью седины… Что за лихоманка привязалась к ней? Или тоска по мужу, отцу Арсена, иссушила её сердце? Застанет ли её живой? Имел бы коня, дня за три-четыре доскакать можно!..

— Бывайте здоровы, други! Не поминайте лихом! До встречи! — Он поворачивался во все стороны и отвешивал поклоны захмелевшим казакам.

Щеголеватый Секач, увидев латки на кожухе и жупане товарища, крикнул:

— Погоди, Арсен! Скидывай к чёртовой матери свои лохмотья! Негоже казаку оборванцем из Сечи ехать! Да разве кошевое товариство не может снарядить тебя как следует? Вот на, держи!

Он быстро сбросил с себя тонкий синий жупан из венгерского сукна и серую смушковую шапку-решетиловку[4].

— Теперь не стыдно и под венец! — с удовлетворением осмотрел он товарища, натягивая на себя его поношенную одежду. А завидев Товкача, который, ничего не ведая, приближался к ним, громко крикнул: — И первому же, кто посмеет обозвать запорожца горемыкой или бедняком, заткни глотку сабелькой Товкача!

Красноречивый жест в сторону дорогой Товкачовой сабли, сверкавшей на солнце драгоценными камнями, и прозрачный намёк, чтобы тот подарил эту саблю другу, вызвали среди казаков смех. Все знали пристрастие Товкача к дорогому оружию. Сам он был, пожалуй, одним из беднейших среди товарищества, ходил в лохмотьях, зато имел богатейшую саблю. Такой даже у кошевого не было.

Товкач захлопал чёрными воловьими ресницами, однако потихоньку стал отстёгивать от пояса саблю. Нижняя губа у него задрожала.

— Я с радостью… Чего ж… Бери, Арсен! — бубнил он. — Нешто пожалею для друга?..

Все видели, что ему все-таки жалко расставаться с саблей, и потешались над плохо скрытым огорчением казака. Метелица весь трясся от смеха и тяжёлыми кулаками вытирал слезы. Его толстые мясистые щеки мелко дрожали, а белая мохнатая шапка чуть не падала с головы.

— Ох-хо-хо! Сегодня ночью нашего Товкачика блохи закусают! С досады не заснёт до утра!.. Брось тужить, парень, ещё подвернётся под твою руку какой-нибудь татарский мурза — и снова заимеешь такую же игрушку!

А Звенигоре сказал:

— А от меня, Арсен, трубку получай и кисет! Кури на здоровье!

— Спасибо, батько! Спасибо, друзья! — благодарил растроганный Звенигора.

В этот миг на крыльце войсковой канцелярии появился джура[5] кошевого.

— Звенигора! — крикнул он — Звенигора-а!

— Чего тебе? — ответил казак, одёргивая на себе новый кожух.

— Давай живей до кошевого! Не мешкай!..

Звенигора удивлённо посмотрел на товарищей, как бы спрашивая, что там стряслось, но никто ничего не знал.

3.

— Бью тебе челом, славный кошевой атаман Иван Серко! — торжественно поздоровался и низко поклонился кобзарь, когда Товкач ввёл его в большую, хорошо прибранную комнату войсковой канцелярии и шепнул, что перед ним — сам атаман. — У меня к тебе дело спешное… Неотложное и секретное…

Серко подал знак Товкачу, чтобы вышел, а сам встал из-за стола и сказал:

— Я здесь один, кобзарь… Садись, говори…

Он взял старика за руку и подвёл к широкой скамье, покрытой пушистым ковром. Пока кобзарь садился, кошевой отступил назад и опёрся рукой о стол.

Это был высокий дюжий казак лет под шестьдесят. Хорошо выбритое лицо с мощным крутым подбородком и прямым носом пышет здоровьем. Из-под изогнутых косматых бровей внимательно смотрят пытливые глаза. Одёжда Серко говорила о том, что казак заботится не так о красоте, как об удобстве. Широкие шаровары пурпурного цвета, заправленные в мягкие сафьяновые сапоги, и белый жупан фризского[6] сукна — вот и вся одежда. На левом боку висит дорогая сабля.

Ото всей ладно скроенной и сбитой фигуры кошевого веяло неукротимой жизненной силой, внутренним пылом и необычайной решимостью — всем тем, что в те суровые времена выдвигало человека в ряды военных предводителей.

— Я слушаю, кобзарь. Какое у тебя дело ко мне? — спросил Серко.

Кобзарь поднял жёлтое, изуродованное лицо и на его губах мелькнула горькая улыбка.

— Ты не узнаёшь меня, Иван?

Серко отрицательно покачал головой, будто слепой мог это увидеть.

— Нет, не узнаю.

— Оно и правда, мы с тобой вместе гусей не пасли…

Но все же, если пороешься в памяти, вспомнишь казака Данилу Сома…

— Постой!.. Неужто ты тот самый Сом, что под Берестечком принёс Хмельницкому известие об измене татар?

— А как же… Что правда, то правда, это был я, проклятый…

— Почему же проклятый?

— А потому… Не узнай я о тайном отъезде хана и не извести об этом гетмана, может, все повернулось бы иначе… Может, хан не захватил бы обманом Богдана в плен и не завёз его аж на Ингулец.

— Ты ведь, кажется, вместе с Хмельницким кинулся тогда догонять хана?

— Гетман взял не только меня. Вся гетманская стража была с ним, когда он погнался за татарами. Многих из нас они завезли в Крым, а там продали туркам… Почти двадцать пять лет не снимали с меня железа. Оно съело меня до самых костей. Вот… — Кобзарь закатил рукав свитки и показал Серко синие рубцы от ран. — Не вытерпел — убежал… Да разве убежишь? На Дунае поймали — глаза выжгли… Только тогда и отпустили… Целый год бродил по Молдавии, покуда добрался до Покутья… А оттуда уж сюда… к тебе… О брате весть принёс.

— О брате? О каком брате? — У Серко дёрнулась левая щека.

— Разве не было у тебя братьев?

— Были… Но они давно погибли! Максим на Тикиче — от татарской стрелы… Сам видел… А Нестор… Хотя… Неужели ты что-то новое принёс про смерть Нестора?

— Зачем про смерть? Живой он, живой…

— Жив? — выкрикнул Серко. — Ты хочешь сказать, что видел его? Что он был с тобой вместе в неволе?

— Да, мы были вместе с Нестором в неволе. Последние годы неразлучно.

Серко замер возле кобзаря. Грудь его тяжело вздымалась. Он побледнел, закусил серебристый ус.

— Невероятно!.. Сам подумай, сколько лет мы все считали Нестора погибшим… Его вдова снова вышла замуж… Море воды утекло! И вдруг такая новость! Полковник Яким Чернобай клялся мне, что Нестор у него на глазах погиб…

— Яким Чернобай? — Старик стукнул посохом. — Мерзкий изменник, трус — вот кто он!.. Он бы мог тебе поведать правду про брата, если бы захотел… Но он этого никогда не сделает!.. А Нестор мне рассказал, как это было… В бою, когда татары прижали наших, под Нестором упал конь. Чернобай был рядом. Он мог выручить товарища. Стоило только нагнуться и освободить ногу Нестора из-под седла. Но Чернобай плашмя ударил саблей своего жеребца — и удрал… А вскоре подбежали татары и заарканили Нестора. Чернобай брешет…

— Хорошо, садись, Данило, — взял себя в руки Серко. — Не об этом будет речь… Где Нестор? Как вызволить его?

— Последние годы мы все время были у одного богатого турка. Недалеко от Варны, в Болгарии… Село Рудник… Оттуда я бежал… Нестор, наверное, и доселе там.

— Если жив.

— Живой… Он куда моложе меня. И крепче. Что с ним сделается?

— Почему же он не бежал с тобой?

— Тогда я пастухом был и жил свободнее. Без надзора. Он работал то в каменоломнях, то на виноградниках. Всегда с надсмотрщиком… Но выкупить его можно. Если хорошо заплатишь, турок отпустит. Нестор не раз повторял, чтобы известить тебя. Он все время надеется на твою помощь! Особенно после того, как услышал, что ты стал кошевым…

— Благодарю, Данило. Ты оказал мне большую услугу.

— Я рад был сослужить тебе службу, Иван… Но слушай дальше — казак Сом принёс ещё одну важную весть.

— Какую? — Серко удивлённо взглянул на старого.

— Ходят слухи, что султан Магомет готовит новый поход на Украину. Разгневался, клятый, что гетман Дорошенко поддался московскому царю и вся Правобережная Украина у турков из рук выскользнула. Думает следующим летом двинуть своих на Чигирин и на Киев…

Серко подскочил с лавки. Нахмурился.

— Где ты такое слышал, Данило? Это очень важная весть!

— В Валахии[7] и Буджаке[8] говорят про это… Слухи, конечно… Однако ж дыма без огня не бывает.

— Ты прав… Спасибо тебе ещё раз — и за это предостережение, и за новость о брате. Я сделаю все, чтобы вызволить его. Сколько чужих вызволял, а за брата жизнь отдам! За деньгами дело не станет! Вот только как это сделать! Не самому же к султану в гости ехать… Хотя погоди… Есть у меня один казак на примете… Молодой, а по-турецки лопочет, как турок…

Серко позвонил в небольшой серебряный колокольчик, что стоял на столе. Вошёл джура.

— Позови Звенигору!

Казак исчез за дверью.

Сом поднялся с лавки, начал рукой нащупывать клюку.

— Да ты сиди, сиди, — мягко усадил его Серко. — Или не терпится к товариству?.. С кем же ты пришёл в Сечь?

— С Яцьком. Это поводырь мой… Сирота… Повстречались с ним возле Каменца в одном селе, — невесело усмехнулся Сом. — Сижу я на брёвнах под забором, жую сухую горбушку. Вдруг слышу голос: «Дедушка, дай кусочек хлебца». Я чуть не подавился. Эге, думаю, ты ещё не нищий, Сом, если нашёлся голоднее и несчастнее тебя! Вытаскиваю из торбы краюшку, спрашиваю: «Ты кто такой будешь?» — «Яцько», — отвечает голос. «Откуда и куда идёшь?» — «Иду в Запорожье, — говорит. — Убежал от пана». Вот, думаю, сам бог посылает мне тебя. Казак из тебя не скоро будет, а поводырём можешь быть хорошим. «Ну что ж, Яцько, я тоже иду в Запорожье. Присоединяйся ко мне — всегда сытым будешь, — говорю. — Ты будешь моими глазами, а я тебя хлебом кормить буду… Пока есть кобза и голос — не пропадём». — «Хорошо, дедушка, — отвечает. — Дай ещё кусочек хлебца…» Вот так он и прибился ко мне. А теперь стал как родной…

Сом насторожился и замолк: с крыльца донеслось топанье чьих-то ног.

4.

— Поклон тебе, кошевой атаман! — поздоровался Звенигора, войдя в светлицу. — Ты звал меня, батько?

— Звал. Проходи.

Серко внимательно оглядел казака. Его пристальный взгляд уловил перемену во внешности Звенигоры. Заметил он и какое-то беспокойство в его глазах.

— Ты куда-то собрался, Арсен?

— Да, батько, еду в Дубовую Балку Весть получил — мать тяжело заболела… Проведать хочу.

— Вот как, — сказал задумчиво Серко. — А я хотел обратиться к тебе с просьбой… с великой просьбой… Теперь и не знаю, говорить ли. У тебя теперь и своих забот хватит.

— Слушаю, батько. Говори.

— Хорошо. Только помни: от моего поручения можешь отказаться, ибо дело очень тонкое, а главное, трудное и опасное. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо произнёс Звенигора. — Какое же дело?

— Хотел послать тебя в Порту[9]. Одного. Тайным послом. А что это значит, знаешь сам. Потому ещё раз говорю — ты волен не принимать моё поручение.

— Что там надо сделать?

— Выкупить моего брата… Кобзарь поведал — в неволе он, возле Варны… Однако главное задание — разведать, правда ли, что турки готовят нападение на Украину. Слухи об этом есть. А если готовят, то когда, какими силами…

Серко умолк. Внешне казался спокойным. Но не трудно было заметить, как высоко вздымалась под белым жупаном его грудь. Косой луч солнца прорвался сквозь красное стёклышко витража и упал ему на усы. Седые волоски заблестели, словно их окропили слезы.

— Я поеду, батько, — твёрдо сказал Звенигора.

Серко стремительно подошёл к нему, обнял за плечи.

— Спасибо тебе, сынку! — Кошевой не скрывал, что был растроган. — Спасибо! Тогда не теряй времени, ведь и ты торопишься. Навестишь мать, а уж оттуда — в путь… Дело моё не скорое, успеешь… Сом, расскажи казаку, где найти Нестора. А я приготовлю все, что надо.

Кошевой прошёл в соседнюю комнату, что служила ему спальней. Через полчаса появился с небольшим, перевязанным голубой лентой свитком пергамента и старым кожаным поясом.

— Это — письмо мурзе Кучук-бею, — протянул свиток. — Хотя мы с ним не раз рубились в бою, в мирное время он радушный и гостеприимный человек. Мурза пропустит тебя через орду и выведет к Дунаю. А в Валахии и в Болгарии ты уже сам себе голова.

— Там я ходил с караванами, дорогу знаю. Да и обычаи тоже. Лишь бы татары не заарканили…

— Кучук-бей не позволит Он мой должник: я отпустил из плена двух его племянников… Такое не забывают. А этот пояс надень на себя под шаровары и береги как зеницу ока! В нем зашиты золотые монеты — польские злотые, английские гинеи, испанские дублоны. Думаю, хватит. И для выкупа за Нестора, и тебе на дорогу. Пояс старый, незавидный, но, сам понимаешь, цены немалой…

Пояс действительно выглядел невзрачно — потёртый, обшарпанный, но когда Звенигора взял его в руки, то почувствовал его тяжесть.

— Сколько тебе надо времени на сборы? Мне хочется, чтобы ты выехал немедленно и никто не проведал бы о цели твоей поездки. Товарищам скажешь — посылаю тебя с письмом к гетману Самойловичу.

— Чего казаку собираться, — ответил Звенигора. — Я уже готов.

— Вот и хорошо. Конь ждёт тебя у крыльца.

— Спасибо. Будь здоров, батько кошевой! Будь здоров, кобзарь! К весне ждите меня назад!

— Удачи тебе, Арсен! — Серко обнял казака и троекратно поцеловал его.

Звенигора затянул под сорочкой пояс, вышел на крыльцо. Джура уже держал за повод молодого горячего коня.

Казак быстро сбежал с крыльца, вставил ногу в стремя и лихо вскочил в седло. Застоявшийся конь затанцевал под ним, запрядал ушами.

Чтоб не вдаваться в долгие разговоры с товарищами, Звенигора лишь на миг остановился возле компании.

— Прощайте! Кошевой посылает к гетману с письмом. По дороге заверну и в Дубовую Балку!

— Счастья тебе, сынок! — прогудел охмелевший Метелица.

Звенигора, не слезая с коня, ещё раз поклонился товариству и тронул поводья. До ворот его проводили Секач и Товкач. Там друзья расстались. Секач и Товкач поспешили назад, чтобы перехватить ещё по ковшу горилки. А Звенигора оглянулся, окинул взглядом широкую площадь, шумливую толпу казаков, низкие мазаные курени и выехал из крепости.

5.

Первый и второй день миновали без происшествий. Ночевал Звенигора на хуторах у знакомых казаков. Ехал степью, прямиком.

Стояла сухая солнечная погода. Морозы ослабели. По утрам холмистая равнина до самого горизонта мерцала сизым инеем, который густо покрывал пушистый ковыль, степной камыш и чахлый колючий бурьян. Днём становилось тепло, иней сходил, и степь сразу чернела, навевая тоску и грусть.

На третий день, в полдень, Звенигора увидел впереди темно-серый дым. Он призрачными вьющимися столбами поднимался из-за горы и устремлялся высоко в голубое безоблачное небо.

Звенигора подстегнул коня, погнал галопом, пока не выскочил на крутой склон, на котором встал как вкопанный, поражённый неожиданным зрелищем. С холмов сбегал, чернея, голый лес, а внизу, в затишье, отливал желтизной широкий луг. Вдоль ручья взвивались багровые костры: там горел хутор. В небо поднимались бурые столбы дыма. Малиновые языки пламени охватывали приземистые постройки, и над ними дрожало раскалённое марево, пронизанное искрами.

«Татары!..».

Звенигора внимательно посмотрел вокруг. Вон, на другой стороне долины, по узкой ложбине поднимается вверх конный отряд. У казака зоркий взгляд, и он видит фигуры всадников в лисьих малахаях, с луками за спиной. А между ними — пеший ясырь[10]: мужчины, женщины, подростки.

Звенигора скрипнул зубами: проклятые людоловы! Разбой, грабежи и порабощение сделали своим ремеслом, что приносит им огромные прибыли на невольничьих рынках Крыма и Турции. Будь с ним сотня казаков, он не задумываясь бросился бы в погоню, чтобы вызволить людей. А что сделает один? Остаётся только благодарить судьбу, что сам не попал к ним в лапы.

Казак спустился в долину и медленно поехал улицей охваченного пламенем хутора. Конь насторожённо прядал ушами, косил глаза на трупы стариков и детей.

В одном дворе под грушей внезапно поднялась фигура женщины. Звенигора подъехал к ней. Женщина взглянула на него безумными глазами. Возле неё лежали двое детей в белых, залитых кровью рубашонках.

— Ты только приехал, запорожец? Ха-ха-ха! Поздно! Михайлика забрали, малюток убили… Видишь?.. А я стала кукушкой — ку-ку, ку-ку!.. Полечу за Михайликом… До самого Крыма проклятого полечу!.. Ку-ку! Спите, пока вернусь, мои детоньки, ку-ку, ку-ку!..

Её мысли спутались. Она припала к детям, застонала, как чайка, забилась в глухом рыдании.

Звенигора рванул поводья, ударил коня под бока.

Чем он мог помочь несчастной? Обещать, что казаки отобьют у татар её Михайлика? Или помочь ей похоронить деток? Она ещё долго будет биться над ними смертельно раненной лебёдушкой, пока, обессилев, и сама не умрёт возле них.

Выехав на холм, Звенигора оглянулся на чёрную от дыма долину и повернул на север.

Чтоб не встретиться с татарским отрядом, взял немного в сторону от знакомой дороги, поехал окольным путём. Вскоре наткнулся на большое село, в конце которого в излучине степной речки стояла крепость. На свеженасыпанном валу желтел крепкий дубовый частокол. В середине — добротный дом с разукрашенным крыльцом и деревянными сараями, колодец с высоким журавлём.

«Вот это построил кто-то! — подумал Звенигора. — За такими стенами можно отсидеться не то что от орды — орда не любит брать крепости приступом, нападает на беззащитные крестьянские дворы, — и от кварцяного[11] войска и от янычар!»[12].

Он спустился вниз и остановил коня у родника. В ветхом, зеленом от мха корыте голубела прозрачная холодная вода. Конь смаковал её, цедя сквозь зубы.

По улице проскакали четыре всадника. Передний — в тёмном жупане из тонкого сукна, с дорогой саблей на боку — показался Звенигоре знакомым. Где-то он уже видел это бледное треугольное лицо с крепко сжатыми губами. Но вот где, припомнить не мог. Сзади мчались слуги.

Подошёл пожилой крестьянин с деревянными вёдрами на коромысле. Издалека скинул шапку перед казаком, поклонился:

— Дай бог здоровья!

— Будь и ты здоров! — ответил Звенигора и показал нагайкой на крепость. — Кто это тут замок построил?

— Нашёлся такой, — уклончиво начал крестьянин, но, увидев открытое лицо и доброжелательный взгляд, добавил: — Петро Чернобай… Дорошенковского полковника Якима сынок… Хотя молодой, а жила! В паны лезет!.. Вот и построил… чужими руками…

«А-а, Чернобай… Так это он проскакал только что», — подумал Звенигора, его-то он действительно встречал и раньше.

Два года тому назад Чернобай приезжал на Запорожье с письмом от правобережного гетмана Петра Дорошенко. Чернобай держался высокомерно, и запорожцы пригрозили привязать его к лошадиному хвосту, если он не уберётся ко всем чертям из Сечи.

Видя, что горячие головы могут исполнить угрозу, Серко приказал Звенигоре с десятком казаков проводить Чернобая в степь и там отпустить на все четыре стороны: посланец все-таки!

— Знаю такого, — сказал Звенигора и, вспомнив опустошенный татарами хутор, добавил: — Однако вы напрасно на него в обиде… В окрестностях рыскают татары, в крепости можно переждать лихое время.

— Татары? Где? — Крестьянин вздрогнул.

— Камышовку спалили… Я чуть было не наткнулся на их конный отряд. Всех увели в неволю. А младенцев и стариков перебили…

Крестьянин изменился в лице.

— Спасибо, казак, за весть! Я побегу… Надо тревогу поднимать…

Он бросил ведра на землю и быстро побежал в крепость.

Напоив коня, Звенигора выскочил из села в степь. Гнал коня изо всех сил, не жалел. Было бы глупо попасть в руки татар в самом начале пути. С жеребца летела жёлтая пена, он тяжело дышал.

Стал придерживать коня только тогда, когда въехал в лес. Узкой тропинкой взобрался на холм и остановился.

Вечерело.

На голой вершине, открытой всем ветрам, стояла старая, почерневшая от времени мельница с обломанными крыльями. Вокруг ни души. Даже дорога и тропинки, вившиеся к ней по лесу, позарастали бурьяном и кустарником. Видно, давно уже не привозили сюда зёрна для помола, давно отгрохотали и остановились каменные жернова.

Звенигора привязал коня к обгрызенной коновязи, а сам, вытянув занемевшие ноги, сел на дубовую колоду, прислонился спиной к стене ветряка и закрыл глаза. Почувствовал, как усталость сковывает тело, задремал.

Неожиданно в вечерней тишине послышалось какое-то шуршание и тихие вздохи. Звенигора подскочил и оглянулся… Что за чертовщина! Нигде никого! Неужели притаился кто на мельнице? Или ему почудилось?

Он притих, прижавшись ухом к холодным замшелым доскам. И снова послышался шорох. Потом тихий жалобный стон. Словно кто-то беззвучно плакал. Звенигора вскочил на ноги и кинулся к дверям. Они были закрыты железной цепью и припёрты крепким дубовым колом.

«Странно, — подумал казак, вытаскивая из дерева скобу, — кому понадобилось запирать эту ветхость?».

Двери со скрипом открылись.

— Кто здесь? — спросил Звенигора, входя внутрь.

В ответ — тишина и темнота. Сделал несколько шагов дальше, и серый вечерний свет, вырвавшись из-за его спины, упал на утоптанный тысячами ног пол и косматые внутренности ветряка — короб для муки, жёрнов, узкие ступеньки, ведущие куда-то вверх, опутанные паутиной балки.

— Кто здесь? — снова спросил казак, всматриваясь во что-то тёмное у противоположной стены.

Оттуда послышался приглушённый стон. Тёмная груда зашевелилась. Удивлённый Звенигора приблизился и чуть не вскрикнул от неожиданности: на полу лежали три девушки. Руки и ноги связаны верёвками, во рту — тряпки. Все трое дрожали от холода, хотя одеты были хорошо.

— Кто вы? Как очутились здесь? — Звенигора вытащил тряпьё, разрезал саблей верёвки.

Перепуганные, окоченевшие девушки еле поднялись на ноги. Но, пройдя несколько шагов, в изнеможении присели, с тревогой и недоверием поглядывая на незнакомца.

Девушки были очень красивые. И Звенигора начал догадываться, какая судьба забросила их в эту старую мельницу.

Девушки трепетали, как вишенки в грозу.

— Откуда ты? — обратился к русокосой, что сидела поближе.

— Из Чигирина, — тихо ответила девушка. — Поповна я… Меня из дома выкрали какие-то неизвестные…

— А вы? — Звенигора посмотрел на двух чернявых.

— Мы сестры… Из Корсуня… Нас схватили в дороге, когда мы возвращались с братом из Черкасс, где живёт наша тётка… Брата убили, а нас вот завезли неведомо куда… И не знаем, что нас ждёт…

— Не трудно догадаться, — тихо пробормотал Звенигора. — Вас хотели продать татарам в гарем… Какие-то мерзавцы связались с татарами и торгуют живым товаром!

Девушки залились слезами. Сестры обнялись, а русоголовая протянула руки к Звенигоре:

— Отпусти нас! Спаси нас!

— Я вас развязал не для того, чтобы держать. Бегите отсюда, да побыстрее!

Девушки снова вскочили на ноги. Однако счастье их было слишком коротким, они не успели даже во двор выбежать. За стеной послышался стук копыт — у мельницы остановились три всадника. Увидев коня и открытые двери, они стремглав спрыгнули на землю и бросились к мельнице, на бегу вытаскивая сабли.

Девичий крик прорезал вечернюю тишину. Звенигора выхватил из ножен саблю, стал в дверях. Несмотря на густые сумерки, он опознал в одном из тех, кто бежал к ветряку, Чернобая.

Так вот чьих рук это позорное дело! Бывший служака Дорошенко, потеряв господина, который вынужден был сдаться на милость царя и гетмана Самойловича, теперь стал настоящим разбойником!

— Стойте! — крикнул Звенигора. — Если вы приехали за девчатами, то ничего не выйдет! Не возьмёте! Я не позволю ими торговать! Разве что переступите через мой труп!

— И переступим! — выкрикнул Чернобай и скрестил со Звенигорой сабли.

«Скверное дело: я один, а их трое, — подумал Звенигора, отбивая первый выпад Чернобая. — Совсем скверное… Вот если судьба поможет мне одолеть Чернобая, холопы сами удерут отсюда».

Он стоял на ступеньках, на голову выше противника. Лязг и скрежет сабель разносились в тихом морозном лесу. Сильная и ловкая рука метко отбивала короткие, но опасные выпады Чернобая. За спиной слышались перепуганные крики и плач девушек,

Под натиском Звенигоры Чернобай немного отступил. Его хищное лицо с тонким длинным носом и закушенной губой застыло от напряжения и походило сейчас на маску, из груди порой вырывался натужный хрип. Чернобай, видно, смекнул, что перед ним искусный боец, и сотнику стало душно. Левой рукой он рванул ворот кунтуша.

— Жарко стало, Чернобай? Подожди, станет ещё и холодно! — насмешливо промолвил Звенигора, зная, как насмешка выводит противника из равновесия.

— Ты знаешь, как меня звать? — вскрикнул удивлённый Чернобай.

— А почему бы и нет? Такого видного казака да не знать! — издевался Звенигора, ни на миг не спуская взгляда с сабли противника. — Запорожцы помнят, как ты приезжал в Сечь от Дорошенко. Жаль, что не снесли тогда твоей головы — не торговал бы теперь нашими девчатами!..

Лицо Чернобая перекосилось, смертельно побледнело.

— Хлопцы! — прохрипел он.

Что-то просвистело в воздухе. Звенигора не успел отклониться, и тугая петля сдавила ему горло. Он хотел перерубить аркан саблей, но сильный толчок свалил его на пол. Парни вырвали саблю из руки, наставили пистолеты. Сзади послышался отчаянный девичий крик.

Тяжело дыша, Чернобай наклонился и прошипел в лицо:

— Ну, собака, попался? Теперь мы поговорим иначе!

Они смотрели в глаза друг другу. Чернобай злорадно кривил в усмешке тонкие губы. На его бескровном лице застыло выражение жестокой радости.

Звенигора знал: Чернобай ни за что не оставит в живых свидетеля своего гнусного преступления. И никто не узнает, куда делся казак, что с ним произошло. Зря будет выглядывать его больная мать из окошка хаты в далёкой Дубовой Балке, напрасно будет ждать известий кошевой Иван Серко…

А Чернобай, словно читая его мысли, цедил сквозь зубы слова, которые терзали сердце, как грязные когти рану.

— Мальчишка! Сопляк! Кому ты вздумал стать поперек дороги? Ха-ха-ха! Чернобаю! — Он говорил о себе в третьем лице. — Надо быть последним дурнем, чтобы решиться на такое! Я вижу, ты уже каешься. Тебе не хочется умирать. Ещё бы! Ты уже понял, что за ошибку — стать на пути Чернобая — ты рассчитаешься своей дурной головой! Ты ведь уже жалеешь, что вступился за тех пташек! — Он кивнул головой на ветряк, где один из парней снова связывал девушек. — Тебя мучает мысль, что никто никогда не узнает о твоей смерти… И не узнает! Ты скоро отправишься на тот свет!.. С моей помощью, конечно!.. Ха-ха-ха!..

Звенигора вздрогнул от этого хриплого смеха, как от прикосновения гадюки. Понимая, что терять уже нечего, он внезапно рванулся и ударил врага ногами в живот. Чернобай вскрикнул и кубарем покатился по земле.

Его парни кинулись на Звенигору. Один рукояткой пистолета с размаха ударил по голове, другой, бросив девчат, навалился всем телом, заломил казаку руки назад.

— Не убивайте! — крикнул, корчась, Чернобай. — Я сам!

Парень помог ему подняться. Согнувшись и держась за живот, он медленно подошёл к Звенигоре, выхватил из ножён короткий татарский кинжал. Перекошенное от боли и злости лицо посинело, как у мертвеца, оскалилось неестественно дикой гримасой.

«Куда ударит? В сердце? В живот? Или перережет горло?» — мелькнула в голове казака мысль.

Почему-то совсем не чувствовал страха. Словно не о его жизни шла речь. Тело казалось чужим, деревянным. Только снова в мозгу, как молния, мелькнула мысль: «А поездка в Турцию? Что подумает Серко? Ведь он никогда не узнает, что со мной случилось… А мать? Бедная моя!..».

Но Чернобай не ударил. Подержав кинжал в руке, скользнул взглядом по кустарнику и крикнул парням:

— Хлопцы, мигом очистите ровненький граб и хорошенько заострите — посадим эту стерву на кол! Да быстрее!

Парни выхватили сабли и побежали к лесу.

В это мгновение со склона донёсся резкий свист. Потом повторился. Кто-то, очевидно, подавал сигнал тревоги…

— Назад! — крикнул Чернобай, и парни подбежали к нему. — Бросьте его на коня! Возьмём с собой. Сейчас некогда. Но, клянусь пеклом, он у меня ещё сегодня будет корчиться на колу!

Сопя и ругаясь, парни подхватили Звенигору, взвалили на коня, арканом связали ноги, крепко приторочили к седлу. Потом то же самое проделали с девушками.

Подъехал всадник.

— Что там? — тихо спросил Чернобай.

— Кто-то едет по склону вверх.

— А, черт! Заткните ему рот, а то, не ровен час, начнёт кричать.

Звенигоре всунули в рот шершавый вонючий кляп. Дышать стало тяжело. От удара пистолетом гудела голова.

— Ну, айда! — Чернобай вскочил на коня. — Митрофан, береги мне его как зеницу ока. В случае опасности нож под ребро. Чтоб и не пикнул!

Отряд рысью выехал на лесную дорожку, что петляла меж голых деревьев. Никто не разговаривал, только глухо топали копыта.

Вскоре началась степь. Густые сумерки окутывали землю.

Луна ещё не взошла, и холодное зимнее небо серым колпаком опускалось сверху.

У Звенигоры затекли завязанные ноги и руки. Вонючая тряпка не давала дышать. Он старался вытолкнуть её изо рта языком, но только наглотался шерсти.

Дороге, казалось, не было конца. Около полуночи остановились в редком кустарнике. Чернобай пропал в темноте и вскоре возвратился в сопровождении всадника, в котором Звенигора узнал татарина.

— Езжайте за нами, — приказал Чернобай парням, а сам с татарином поехал впереди.

Они спустились в глубокий овраг, где горел костёр. По склонам паслись стреноженные кони. На холодной, промёрзшей земле сидели и лежали люди — захваченные в полон мужчины, женщины, подростки. Возле них с обнаженными кривыми саблями ходили татары-часовые.

Заметив прибывших, от костра поднялись двое, придержали коней у Чернобая и сопровождавшего его татарина.

— Али, — обратился к нему Чернобай, — смотри товар, у меня времени мало.

С этими словами он кивнул парням, чтобы сняли с коней девушек. Бледные от страха и переживаний, они испуганно смотрели на татарина, который зацокал языком и расплылся в радостной улыбке.

— Ай-вай! Якши! Дуже допре! — путал он татарские и украинские слова. — Якши ханум![13] Ага[14] знает толк! Недаром моя делал такой опасный поход. Будет чем продавать в Кафу![15].

Он подошёл к девушкам, грязными пальцами поднимал их подбородки и, цокая языком, заглядывал в глаза. Несчастные онемели от страха, вздрагивали от омерзения, но Али не обращал на это никакого внимания.

— Ай-вай! Якши ханум, — удовлетворённо повторял он. — Спасибо, мий дорогой труже, спасибо, ага Петро!

— Товар для ханского гарема, — сказал Чернобай. — Плати деньги, Али!

Покрытое оспой лицо татарина сразу стало суровым, непроницаемым. Глаза сузились.

— Сколько?

— По полторы тысячи цехинов![16].

Али проглотил слюну, словно подавился.

— По пятьсот.

Чернобай отрицательно покачал головой.

— По шестьсот. — Али облизал языком пересохшие на морозе губы.

— Ты выручишь по три тысячи, Али. Я знаю. Таких девчат ещё никогда не продавали ни в Кафе, ни в самом Стамбуле. Они стоят больше, чем все твои невольники. — Чернобай скосил глаза в ту сторону, где ясырь. Мне они тоже не даром достались…

— Знаю, каждый охотник, выходя на охоту, рискует… Но денег ты за них не платил.

— Не стоила б овчинка выделки… Так какое твоё последнее слово?

— По восемьсот — и ни цехина больше!

— Хорошо, — согласился Чернобай. — Но в случае опасности… сам понимаешь, они должны навек замолкнуть. Я рискую головой!

— Зачем такая разговор! — обиделся Али. — Не маленькая я, знаю. Удар саблей — башка с плечей!

Из-под полы засаленного тулупа достал мошну, отсчитал деньги, потом кивнул на Звенигору:

— А этого за сколько?

— Этот не продаётся, — сердито ответил Чернобай.

— Жаль. Видно, крепкая казак. Дуже допре работника могла стать. Бакшиш за него дала бы большой! Может, продашь?

Чернобаевы парни переглянулись. Один из них крякнул, очевидно желая что-то сказать. Но Чернобай поспешно отрезал:

— Нет, он мне самому нужен. Прощай, мурза. Наш договор остаётся в силе?

— Конечна. Моя думает, будут ещё на Украине красивые девчата? — Али хихикнул. — Прощай, ага Петро! Пусть бережёт тебя аллах!

Чернобай вскочил на коня, ещё раз махнул рукой, прощаясь с Али, и небольшой отряд из пяти всадников нырнул в темноту.

6.

Промёрзшая земля звонко гудела под копытами коней. Шелестел колючий обледеневший бурьян. Щербатый месяц раскачивался посреди неба, словно пьяный, и казалось, вот-вот сорвётся и трахнется лысиной об крутой холм. И тогда настанет тьма.

Звенигора знал, что не месяц качается, а он сам колышется в седле. Тело совсем занемело. Туго связанные руки и ноги затекли, он перестал их чувствовать. Жёсткий кляп ободрал ему и язык и рот, приходилось глотать собственную солоноватую кровь. Нестерпимо хотелось пить.

Его везли на смерть. Он знал об этом. Но где произойдет казнь и какую лютую смерть придумал Чернобай, его уже не интересовало. Лишь бы скорее все кончилось…

У высокого кургана, что виднелся на фоне синего неба, Чернобай остановился.

— Митрофан, на вершине много камней… Пойди принеси каменюку для этого байстрюка. Да не мешкай! — Парень бросился к кургану, а Чернобай обратился к Звенигоре: — Только не думай, чёртово отродье, что мы тебя утопим. Нет, голубчик, это была бы слишком лёгкая смерть для такого… Мы посадим тебя на кол и подождём, пока он вылезет у тебя через горло… Вот какой смертью помрёшь, голубчик!.. Зато и на том свете закажешь всем за тридевять земель обходить Чернобая!.. А потом привяжем тебе на шею камень и кинем в озеро, на корм карасям. Чтоб и следов не осталось!.. Ну как? Нравится?.. Нет?.. То-то же!

Он говорил бы и дольше, так как картины предстоящих мук врага доставляли ему удовольствие, но парень вернулся с камнем, и отряд тронулся дальше.

Через час они выехали на торную дорогу.

— Скоро озеро, хлопцы, — сказал Чернобай. — Ещё вёрст пять…

Вдруг он замолк и начал прислушиваться.

— Вы ничего не слышите?

Все остановились.

— Будто всадник скачет, — неуверенно произнёс долговязый Митрофан.

— Не будто, а действительно всадник, — подтвердил другой парень, в белом башлыке. — О-о, слышите? Приближается сюда… Кажись, один.

Вдалеке слышался звонкий топот — конь мчался галопом.

— Кто-то спешит в Чернобаевку, — сказал Чернобай и обратился к тому, кто в башлыке: —Отъезжай с этим за кусты, а мы тут подождём — узнаем, кто это скачет…

Хорь дёрнул коня Звенигоры и остановился тут же, за кустом.

Топот приближался. Вот показалась тёмная фигура всадника — он мчался во весь опор. В мёртвой тишине ночной степи громко звенела мёрзлая дорога.

Заметив на дороге незнакомцев, всадник осадил коня.

— Кто такие? — выдохнул тревожно.

— А ты кто и куда направляешься? — в свою очередь спросил Чернобай.

— Я еду в Чернобаевку.

— К кому?

— К Петру Чернобаю.

— Я и есть Петро Чернобай. Что случилось? Что за спешка? Подъезжай сюда.

Всадник подъехал поближе, пристально вглядываясь в незнакомцев, готовый при малейшей опасности повернуть коня назад.

Но вот Чернобай поднял голову, и месяц осветил его лицо. Из груди всадника вырвался облегчённый вздох.

— Ф-фу, так и есть — хозяин! — Он подстегнул коня и приблизился вплотную: — Я от полковника…

— Что с отцом? — вскинулся Чернобай. — Ему хуже?

— Помирают… Просили, чтоб вы немедля прибыли к нему. Едем!.. Дорога каждая минута!

— Матерь божья! — вскрикнул Чернобай. — Успеем ли? У меня конь совсем загнан…

— Авось ещё поспеем. Однако мешкать нельзя!

— Едем! Герасим, ты со мной! А ты, Митрофан, с Хорем… — Он что-то шепнул ему на ухо и с места послал коня вскачь.

Герасим и посланец погнали коней за ним.

Хорь, ведя на поводу коня Звенигоры, выехал на дорогу и спросил:

— Что он сказал, Митрофан?

— Чтоб мы сами сделали с этим все, что надо.

— Черта лысого! Мне надоело таскаться по степи! Было бы хоть за что… Чернобай положил в карман полный кошель денег, а нам — кукиш с маком!.. Вернёмся домой — не на что будет и горло промочить.

— Так что ты надумал? — с расстановкой спросил Митрофан. — Порешить запорожца тут и не тащиться к озеру?.. По мне, можно и так. Чернобаю хотелось помучить его, а нам это ни к чему. Пусть лёгкой смертью помрёт!

— Ну и бестолковый ты, Митрофан, — пробурчал Хорь, поднимаясь на стременах, чтобы хоть немного сравняться с высоким, как жердь, товарищем. — Тебе разжуй и в рот положи!.. Я клоню к тому, что Чернобай за девчат нам не даст и злотого. А нам бы неплохо иметь с этой канители какую-нибудь выгоду…

— И каку таку выгоду? — вытаращил глаза парень.

— Давай догоним Али, — быстро зашептал Хорь, — продадим ему этого казака! Ты же слышал — он сам хотел его купить. Как ты думаешь, сколько он даст за него?

— Ты что — сдурел? — испуганно отшатнулся Митрофан. — Чернобай проведает — головы поснимает! У него разговор короткий!

— А откуда он узнает? Нешто сами разболтаем?.. Скажем: так и так… посадили на кол, а потом камень на шею и бросили в воду. Пусть нырнёт в озеро, поищет… Попросим Али, чтобы тоже молчал, а этого парня продал куда подальше, за море.

Митрофан заколебался, что-то соображая своим тяжеловесным умом.

— Ну, чего тут долго думать? — не успокаивался Хорь. — Татарин даст за него не меньше ста цехинов. Положим в карман по полсотне. Или у тебя их и так много есть?

— Кой черт! Даже пива не на что выпить. Шинкарю задолжал…

— А так враз разбогатеешь! Али заплатит, не первый раз с ним дело имеем… Едем, пока не рассвело. Если татары снимутся, ищи тогда ветра в поле!

Митрофан почесал затылок.

— Страшновато, правда…

Это означало согласие. Нетвёрдое, неуверенное. Но Хорю большего и не требовалось. Он быстро развернул коней и погнал обратно.

…Али долго не торговался. Пощупав мышцы Звенигоры, он понял, что перед ним наилучший товар и сразу же заплатил деньги. Окоченевшего казака сняли с коня и со связанными руками толкнули в толпу невольников.

7.

Пленников гнали пешком. Только молодых красивых девушек, предназначенных для гаремов, везли на лошадях: то был ценный товар. Пожилых женщин и детей не связывали. Зато за мужчинами следили строго: по десяткам привязывали к сёдлам и тянули, как скот.

Звенигора в своей десятке шёл первым; руки связаны за спиной сыромятным ремнём, длинный крепкий аркан вокруг пояса неумолимо тянул все вперёд и вперёд — в Крым, в неволю, на смерть.

На второй день, когда отряд поспешно, чтоб не заметила издалека казацкая стража, переваливал через высокий холм, впереди встреврженно зашумели голоса.

У Звенигоры радостно ёкнуло сердце. Неужели запорожцы?

Он судорожно стал оглядывать округу, надеясь увидеть рассыпанный строй всадников. Но всюду только безлюдная даль. Чего же заволновались татары? Что их встревожило?

Вот от отряда отделились пять всадников и галопом помчались в долину. Испуганно вспорхнула из бурьяна тяжёлая стая сытых дроф.

Звенигора взглянул в ту сторону, куда помчались всадники, и у него сжалось сердце. На противоположном склоне долины шли два путника. Что-то очень знакомое было в нечётких контурах их фигур. Кто они? Где он их видел?

Тем временем всадники скрылись в долине. Путники остановились: очевидно, заметили татар. Потом быстро полезли вверх. Напрасные усилия! Разве убежишь от быстроногих татарских коней? Разве спрячешься от зоркого татарского взгляда в этой голой, безлесной степи?

Вот один оглянулся, бросил своего товарища и быстро помчался вперёд. Задний остановился. Некоторое время стоял неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то, а потом, вытянув вперёд руки, тоже побежал. Но бежал он как-то неуверенно, неуклюже, спотыкался, падал и все время забирал влево.

«Слепой! — ужаснулся Звенигора. И сразу узнал кобзаря Сома и его поводыря Яцько. — И занесло же несчастных! В самые лапы степных хищников!».

Их привели, когда отряд пленных спустился в долину.

Яцько плакал и испуганно оглядывался, как загнанный зверёк. Сом держался спокойно. Его поставили перед Али. Старик поднял седую голову — шапку он где-то потерял — и уставился на татарина страшными дырами, в которых когда-то были глаза.

Али презрительно улыбался.

— Мальчишку привяжите! Да крепче! Прыткий щенок, ещё убежит по дороге… А старика… старика отпустите. Не вести же нам его в Крым!.. Эй, старик, иди себе прочь! Слышишь?

— Спасибо тебе, — глухо промолвил Сом и шагнул неуверенно вперёд.

Но в это время, вырываясь из цепких рук татарина, закричал Яцько:

— Дедушка! Дедушка! Куда же ты? А я?..

Услыхав голос Яцько, кобзарь остановился и нащупал рукой тулуп мурзы.

— Отпусти мальчонку, добрый человек, и аллах не обойдёт тебя своей милостью. Он мал ещё… Сирота. Ты немного заработаешь на нем. Не бери греха на душу! — умолял он.

— Иди! Иди прочь, гяур! — заверещал Али и ударил старика нагайкой по голове.

Сом схватился за окровавленный лоб и рванулся в сторону. Его длинные тонкие ноги путались в бурьяне как ходули. Торба отлетала, била по спине. Глухо стонала кобза.

Али схватил лук. Наложил стрелу.

— Деда! Они хотят убить тебя! Беги быстрей! — закричал Яцько.

Али натянул тетиву. Послышался резкий короткий посвист чёрной стрелы. Кобзарь споткнулся, взмахнул руками и упал лицом в бурьян.

Татары загоготали. Один из них вытащил саблю, кинулся было к старику, чтобы прикончить, однако мурза остановил:

— Сдохнет и так! Я хорошо попал!

Он подъехал, нагнулся и выдернул стрелу из спины.

— Вонючий пёс! Разбойник! Зачем убил дедусю? Что он тебе сделал? А-а-а!.. — закричал Яцько.

Али оскалил зубы. В его узких глазах чёрным пламенем сверкнул гнев. Широкое скуластое лицо исказилось недоброй усмешкой. Он рванул коня, зло хлестнул Яцько нагайкой по голове. Мальчонка перестал кричать, втянул голову в плечи.

— Беги сюда! — крикнул Звенигора.

Яцько проворно шмыгнул в толпу пленников. Те сомкнули ряд.

Али придержал коня, мерзко выругался.

— Гяур! Собака! — прошипел отъезжая и давая знак передним трогаться.

Засвистели нагайки, зазвучали резкие гортанные выкрики. После вынужденной остановки татары ещё быстрее погнали пленных.

Яцько, дрожа всем телом, прижался к Звенигоре. Испуганно глядели светло-голубые глаза из-под белесых волос, которые нависали на лоб.

— Куда вас понесло, несчастных? — с жалостью спросил казак. — Сидели бы себе в Сечи!

— Дед Сом хотел проведать родных, — всхлипнул мальчик. — Где-то недалеко здесь живут… Вот и доходились! Дед богу душу отдал, а меня, как курчонка, схватили татары… У-у-у!..

Мальчик снова заплакал. Звенигора пытался утешить, отвлечь его мысли. Куда там! У самого в горле стоял горький комок, а на сердце давил тяжёлый камень.

…Перекоп проходили под вечер. Огромное холодное солнце катилось над равниной и кровавым светом заливало узкий перешеек. Крым! По-татарски — Кырым[17].

Звенигоре уже приходилось здесь бывать во время похода Серко в Крым, и он знал, что место это называлось «Дорогой слез», «Воротами слез», так как где бы татары ни взяли ясырь — на Правобережье или Левобережье, на Слобожанщине[18] или в Галиции, на Дону или под Москвою, — они обязательно проводили его через Перекоп. Ханская стража и мубаширы[19], которые постоянно находились в Перекопской крепости, брали за каждого пленника ясак — налог в казну. Здесь конные отряды разделялись на небольшие группки, которые растекались отсюда по всему Крыму. Здесь делили ясырь, разлучая мужей с жёнами, детей с родителями, братьев с сёстрами.

Пока пленники шли по родной земле, они ещё не сознавали полностью всей глубины несчастья, что случилось с ними, надеялись то на побег в дороге, то на неожиданное нападение казаков, то кто знает на что. Здесь теряли последнюю надежду: впереди лежала чужая страшная земля, которая, словно чудовище, пожирала ежегодно десятки тысяч людей и почти никого не возвращала назад.

Из уст в уста передавалось одно только короткое страшное слово: «Крым!» Задрожали даже мужские сердца. Пленники оглядывались назад, где в серой мглистой дали таяли родные степи, и на глаза им набегали слезы. Запричитали женщины, заплакали дети. Мужчины плакали молча. Слезы падали на сухую, истоптанную множеством ног землю, которая в течение столетий стала бесплодным солончаком. Только горькая рапа[20] порою встречалась на ней да росла удушливо-едкая полынь.

Никогда не думал Звенигора, что и ему доведётся идти по этой проклятой дороге в неволю. А вот довелось! Связанным, грязным, измученным рабом…

После Перекопа ещё целый день шли перешейком, и только под вечер Али остановил отряд на берегу большого неприветливого озера с затхлой мёртвой водой. Здесь он дал знак делить ясырь.

Поднялся страшный крик. Татары соскочили с коней и начали выстраивать рядами отдельно мужчин, женщин, детей. В лохматых коротких кожухах шерстью наружу, в бараньих и лисьих шапках малахаях, в несуразных башмаках из телячьей и лошадиной кожи, крымчаки походили на стаю волков, которые накинулись терзать свою беззащитную добычу.

Когда всех пленников выстроили, Али первым отобрал свою долю.

Он ещё в дороге присмотрелся к невольникам и взял себе самых сильных мужчин и молодых, миловидных жёнщин. Два воина неотступно стерегли трех пленниц-красавиц и Звенигору. В долю Али попал и Яцько.

Звенигора обнял мальчонку, вздрагивавшего от плача. Хотел хоть как-то утешить его и снова не смог. Что-то до боли терпкое петлёй перехватило горло. Сдерживался, чтоб и самому не уронить слезу. Яцько прижался к груди казака, притих.

На солонцеватой равнине волновалось, рыдало, билось в отчаянии и боли человеческое горе. Женщины цеплялись за мужей, вырывали из рук захватчиков своих детей. Дети тянулись к матерям, умоляли взять их с собой, вопили. Мужчины пытались порвать верёвки и сыромятные ремни, напирали на татар и тут же откатывались назад под свирепыми ударами плетей, от которых лопалась кожа. Плач, крики, стоны, проклятия смешались с руганью и угрозами. Тревожно ржали испуганные кони.

Но худшее было ещё впереди.

Когда мурза Али отделил свой ясырь, воины, тесня друг друга, начали выхватывать из рядов более сильных пленников и самых молодых пленниц. Началась такая свалка, что Али выхватил саблю и с криком бросился утихомиривать озверевших соплеменников.

— Остановитесь, дети шайтана! Заткни рот, Шариф, а не то я заткну его саблей! Всем хватит, шайтан бы вас забрал! — кричал он, бегая от группы к группе.

Его глаза дико блестели. Из-под рыжего малахая пылало гневом жирное, в чёрных оспинах лицо.

К воплям невольников добавилась ругань разбойников, готовых перегрызть друг другу горло.

— Отойди, мурза! Ты уже своё получил и не лезь к нам! — выкрикнул великан Шариф, неся в обнимку молоденькую русоволосую девочку, кричавшую и судорожно отбивавшуюся ногами. — Лучше отойди!

Он бросил девчушку на землю, наступил на неё ногой и вытащил длинную кривую саблю, всем своим видом показывая мурзе, что будет отстаивать добычу силой.

Али остановился, опустил саблю.

— Тьфу, проклятые собаки! Чтоб вас шайтан забрал! Делите сами, хоть с ума посходите!..

Он повернулся и отошёл к своей группе, не обращая внимания на гвалт и дикие вопли, раздававшиеся сзади.

А там разгорелся спор между двумя разбойниками из-за подростка, мальчика лет двенадцати. Они чуть было не разорвали его, растягивая в разные стороны. Мальчик кричал, упирался, но не мог вырваться ни от одного, ни от другого и впился зубами в руку татарина. Тот взвыл от боли, затопал ногами, вырвал руку, выхватил саблю и одним махом снёс мальчику голову.

— Ха-ха-ха! Забирай его теперь себе! — крикнул убийца отскочившему в сторону сопернику.

Но тот только оскалил зубы в ухмылке, довольный тем, что мальчик никому не достался.

Не желая вмешиваться в распри своих людей, мурза вскочил на коня и приказал трогаться. Несколько его ближайших родственников, вырвавших свою часть добычи, присоединились к нему.

Став меньше почти наполовину, его отряд быстро оставил берег озера и помчался сухой степью на юг, в сторону Кафы.

Отряд разбойников почувствовал себя здесь в безопасности, и пленников развязали. Куда убежишь? Вокруг чужбина, море.

Шли быстро. Останавливались только на ночлег да на обед. Татары ели сырую конину, нарезанную тонкими пластинками и разопревшую под войлочным чепраком на спине коня. Ту же пищу кидали и пленным. Звенигора сначала отворачивался от неё, но голод стал нестерпимым, заставил есть. Закрыв глаза, грыз сырое, в красной пене мясо, запивал из канав, изредка встречавшихся на пути, горьковатой мутной водой.

Наконец сверху открылось бескрайнее море и показался большой город с высокими стройными башнями минаретов. Али остановил отряд, снял с шеи пештимал[21], разостлал на земле, стал на колени, — долго молился, благодаря аллаха за счастливый поход на неверных.

Кафа встретила их шумом приморского рынка, запахом рыбы и жареной баранины.

Али погнал свой живой товар в караван-сарай. На следующий день бойкие горластые цирюльники-греки постригли и побрили мужчин, а слуги принесли на деревянных подносах варёную баранину, густо приправленную перцем. Теперь Али не скупился на еду: сытый, не измождённый раб ценился на рынке значительно дороже. Женщин он приберегал на будущее. Их ещё нужно подкормить, принарядить, а некоторых и заново одеть, особенно пленниц Чернобая. Перед тем как вести на базар, цирюльники натрут их маслом и пахучими травами, подровняют брови, положат под глазами лёгкую голубоватую тень.

Али хорошо знал, как продавать товар для гаремов, и надеялся получить солидный барыш. Сегодня же вывел только мужчин и подростков.

Широкая базарная площадь на берегу залива была вся запружена народом. Шумная пёстрая толпа прибрежных и степных татар, греков, турок, венецианцев, караимов, абхазцев бурлила, гоготала, куда-то спешила, что-то покупала и продавала.

Горный хребет защищал город от холодных северных ветров, и, несмотря на то что стоял декабрь, здесь было тепло и тихо.

Вся левая сторона базара — невольничья. От города её отделяла высокая каменная стена, выложенная из ноздреватого белого известняка. Вдоль стены в землю вбиты колья. К ним привязывали невольников.

Живого товара было немного, и довольный Али подметил, как за его обозом ринулась гурьба покупателей.

Расторопные слуги быстро попривязывали мужчин к столбам. Они старались: мурза пообещал каждому хороший бакшиш — вознаграждение.

Звенигора был крайним. Его соседом слева оказался плотный бородатый человечище. Несмотря на зимнюю пору, он был до пояса голый и зябко кутался в сермягу, наброшенную на плечи. Из-под пшеничной копны взъерошенного чуба выглядывали огромные голубые глаза.

— Греемся, батька? — невесело спросил Звенигора.

— Греемся, сынок, — усмехнулся бородач, сверкнув белыми крепкими зубами. — А с чего так величаешь? Откуда ты взял, что я старше?

— Кто тебя знает, — ответил Звенигора. — У нас в Запорожье даже деды бреют бороды. Ты, я вижу, русак?.. Откуда, брат?

— Донской казак я. У нас борода — дело обычное.

— Тогда мы действительно браты. От Дона до Запорожья — рукой подать.

— Давно с Украины?

— Две недели. Все время были в дороге.

— Я тоже. В Кафу пригнали только вчера. А куда дальше погонят, кто знает… Видишь, эвон откормленный турок прётся? Чего доброго, купит и загонит в Туретчину! А оттуда попробуй не то что убежать — даже подумать о доме!.. Нет, лучше б сразу погибнуть, чем мучиться на их каторге[22] или подыхать рабом на камнеломнях Египта!

— Не каркай, друже, не кликай беду, она сама нас найдёт.

Дончак угрюмо улыбнулся.

— А-а, наверно, кто-то раньше накаркал. Какая ещё беда может быть горше? — Он приподнял свои связанные руки. — Нет ничего хуже татарской или турецкой неволи!

— Всякая неволя хороша, чтоб её век не видать! — сказал Звенигора и добавил: — Гляди, купец сюда направляется… Заметил, старый коршун, где добычей пахнет!

К ним приближался богато одетый толстый турок в тюрбане. За ним степенно выступали два дюжих телохранителя.

Хозяин донского казака и мурза Али стали издали кланяться богатому покупателю, наперебой зазывать к себе.

— Ага, прошу сюда! — выкрикивал Али. — У меня все невольники, как дубы! Каждый за двоих отработает! Отдам дёшево! Вот пощупайте мускулы этого запорожца — они как из железа! Не обходи мой товар, высокочтимый ага, такого больше ни у кого в Кафе не найдёшь!

— Посмотри, эфенди[23], на этого казака! — взывал сосед Али, указывая на полуголого дончака. — Это дикий степной тур! Сила его неизмерима! Умеет ухаживать за конями и домашней скотиной! На каторге будет грести за троих! Пожалеешь, если не купишь такого батыра!

Турок подошёл к пленникам Али, начал ощупывать груди и руки невольников, заглядывал в рот, будто коням. Телохранители отводили в сторону тех, кого облюбовал их хозяин. Яцько забрали тоже.

Перед Звенигорой турок остановился, вытер роскошным шёлковым платком жирный выбритый затылок. Ему было лет сорок, но чрезмерная полнота старила его. Он прищурил припухшие веки и положил тяжёлую руку на плечо казака.

Звенигора нетерпеливым движением сбросил её, как что-то мерзкое.

Турок вспыхнул от гнева. Вытаращив мутные глаза, готовые выскочить из орбит, он сжал кулак и что есть силы ударил невольника в лицо.

Ярость затуманила разум Звенигоры. Вне себя рванулся вперёд, даже верёвки затрещали. Покупатель отшатнулся, вскрикнул, но было поздно. Могучий удар головой в левую скулу свалил его на землю. Тюрбан купца слетел с головы и упал в пыль.

Все это произошло так неожиданно — даже для самого Звенигоры, — что на какой-то миг все остолбенели. Али побледнел и судорожно шарил у бока, ища рукоятку нагайки. Телохранители кинулись поднимать хозяина. Невольники притихли, с ужасом глядя на перекошенное от злобы лицо турка и на Звенигору, который, тяжело дыша, отошёл под стену.

Первым опомнился купец. Его увесистая нагайка обвилась вокруг головы Звенигоры. За ухом у казака лопнула от удара кожа, по шее потекла кровь.

Потом подскочили телохранители. Сбили Звенигору с ног. Он закрыл лицо руками, чтоб не выбили глаза. Кто-то сорвал с него жупан. Кожух, в котором было зашито письмо Серко, забрал Али ещё в караван-сарае. Удары сыпались беспрерывно… Плети рвали сорочку и тело. Звенигора подкатился под стену, чтобы хоть чуть уменьшить силу ударов. Но телохранители стали возле головы и ног, как молотильщики на току — напротив друг друга. Теперь стена не мешала им. От вида крови, выступившей на спине казака, они озверели и били смертным боем.

Звенигора извивался, как уж. Сцепив зубы, чтобы не кричать, только глухо стонал.

Али хватал купца за руки, кричал:

— Ага, кто мне заплатит за невольника? Они же забьют его насмерть!..

Дончак внезапно оттолкнул Али и упал на окровавленного Звенигору, закрывая его своим телом. Сермяга свалилась у него с плеч. Несколько ударов сразу провели багровые полосы на белой спине. Хозяин кинулся к нему, чтоб оттащить: может пропасть ни за что такой сильный раб! Но тут вмешался турок. Он уже надел тюрбан и мрачно наблюдал, как избивают невольника.

— Осман! Кемаль! Хватит! Вы забьёте его до смерти. Оставьте немного и для меня. Я куплю его… И этого тоже, — показал он на дончака. — Сколько они стоят?

Телохранители опустили плётки, отошли, переводя дыхание.

Али вмиг стал услужливым и хитро прищурил глаза. Кажется, аллах помутил разум купца, можно нагреть руки. И он заломил такую цену, что сосед только ахнул: ай-вай! Но тут же запросил за дончака столько же.

Турок не торговался, сразу отсчитал деньги за обоих невольников.

Дончак помог Звенигоре подняться.

— Спасибо, друже, — тихо промолвил запорожец. — Как тебя зовут?

— Роман… Роман Воинов. Туляк я, а стал донским казаком… Удрал от немца-барона на волю, а попал в турецкую неволю… Эхма!.. Дай я тебе кровь оботру — ишь как уходили, проклятые! Кожа клочьями висит…

Роман, как сумел, перевязал сорочкой спину Звенигоре, набросил на плечи жупан.

В тот же день их загнали на большой сандал[24] — быстроходный парусник — и заперли в тесном вонючем трюме. Здесь было темно, сыро, разило плесенью и овечьими шкурами.

НА БЕРЕГАХ КЫЗЫЛ-ИРМАКА.

1.

За несколько дней, пока корабль плыл к Турции, Звенигора стал приходить в себя, спина покрылась шершавыми струпьями и начала зудеть. Это был верный признак того, что раны заживают.

Подплыли к маленькому турецкому городку, и невольников вывели на палубу.

С моря дул холодный ветер, швырял в лица людей колючую изморось и солёную морскую пену. Почему-то долго не спускали трап.

С кормы долетали возбуждённые голоса капудан-аги[25] и владельца рабов Гамида. Сначала Звенигора не обращал внимания на их разговор, но потом стал прислушиваться.

— Не нужен мне невольник! — раздражённо кричал капудан-ага. — Мы договаривались, Гамид-ага, что ты заплатишь мне деньгами!

Гамид настаивал на своём:

— Не рассчитал я, капудан-ага. Потратился в Кафе. Дорога мне ещё далёкая — деньги нужны. Ты ничего не теряешь. Вот часть платы деньгами, вместо остальной выбирай себе какого хочешь раба. Продашь — получишь деньги. Ещё с барышом будешь…

— Не нужен мне барыш! Раб сдохнет или убежит, и я останусь в дураках. Заплати мне моё — и освобождай корабль! Если б знал я, ага, что ты такая дрянь, то не связывался бы с тобой!

— Привяжи свой язык, капудан-ага, а не то потеряешь! — повысил голос Гамид. — Так вот: бери раба! Не хочешь — ничего не дам!

— Это на тебя похоже! Давай! Шайтан не брат — с ним подобру не договоришься! Только сам выберу…

— Я давно тебе об этом твержу, а ты, как ишак, упёрся!

После обмена этими любезностями капудан-ага и Гамид сошли с кормового мостика. Остановились возле невольников.

— Этого, — ткнул капудан-ага пальцем в грудь Романа. — И убирайся ко всем чертям с моего корабля!

Телохранители Осман и Кемаль поволокли Романа снова в трюм.

— Прощай, Арсен! — крикнул дончак. — Не поминай лихом! Удастся вернуться домой — передай в станицу Бобровскую.

За ним с лязгом захлопнулась ляда[26].

По шатким доскам невольников свели на берег. Здесь же, в небольшой закопчённой кузне, всем на руки надели кандалы. А Звенигоре — ещё и на ноги. Только Яцько остался незакованным.

Выступили в полдень. Гамид ехал на коне впереди каравана, состоявшего из десятка ослов, нагруженных покупками. За невольниками следили Кемаль и Осман. Комичную картину представляли со стороны эти длинноногие верзилы, горбившиеся на маленьких осликах. Однако длинноухие, с торчащими рёбрами животные будто не чувствовали их веса и потихоньку топали, кивая головами.

Как-то под вечер, на седьмой день пути, караван Гамида спустился с плоскогорья в широкую долину и направился к мрачной, выложенной из дикого неотёсанного камня крепости, что стояла на холме, недалеко от широкой и бурной реки.

Гремя кандалами, невольники в сопровождении надсмотрщиков прошли через узкую дверь в воротах крепости и остановились под развесистым орехом, который одиноко стоял посреди каменных стен. Утомлённые долгой изнурительной дорогой, они сразу же опустились на холодные каменные плиты, которыми был вымощен весь двор.

Молчаливая крепость сразу наполнилась шумом и гамом. Засуетились на внутренних галереях дома женщины в тёмных одеждах, завизжали от радости, ожидая подарков, дети, которые, словно стайка воробьёв, высыпали навстречу Гамиду. Выбежали слуги.

Звенигора безучастно смотрел на чужую жизнь. Ныли натёртые железом ноги, нестерпимо хотелось пить. Услышав, что где-то журчит вода, он поднялся и заглянул через колючую живую изгородь, отделявшую от остального двора небольшое местечко. Там в большой каменной чаше бурлил прозрачный родник. Вода спадала в обросший мохом жёлоб, накрытый каменными глыбами, и по нему, очевидно, вытекала за границы замка.

Казак вышел из толпы, стал на колени над родником и зачерпнул пригоршнями холодную как лёд воду. Она была немножко горьковата, словно настояна на зверобое, и тоненькими иголочками покалывала во рту.

Вытерев рукой тёмное, обросшее лицо, Звенигора стал подниматься. Внезапно прозвучал крик:

— Берегись, Арсен!

Оглянуться не успел: тяжёлая нагайка хлестнула по голове. От неожиданности и боли он чуть не упал в воду, но кто-то сзади схватил за складки жупана и оттолкнул в сторону. Нагайка снова и снова со свистом прорезала воздух.

— Поганый гяур! — шипел над невольником Гамид. — Ты осквернил источник, из которого пьют правоверные!.. Но ты ещё посягал на мою жизнь! О, хорошо запомнил я тебя! — Он невольно потрогал щеку. — Запомнил так, что ты долго будешь жалеть, что не сдох до сих пор! Тебя стоило повесить за эти две провинности, но смерть — не наибольшая кара. Вот когда твоя жизнь станет нестерпимой и ты сам захочешь отойти в лучший мир, тогда ты поймешь, о чем я сейчас говорю, собака! А теперь прочь с моих глаз!

Гамид снова ударил казака нагайкой, и тот кинулся в толпу невольников, которые прикрыли его собой.

Надсмотрщики загнали их в глубокий мрачный подвал под домом. Сквозь маленькое зарешеченное оконце под самым потолком пробивался пучок серого света. Где-то шуршали крысы. С каменного потолка и со стен стекали струйки ржавой воды.

Невольники сгрудились посреди погреба.

— Вот тут нам, ребята, и могила, — глухо промолвил один из невольников, называвший себя сыном крестьянским — Квочкой. — Хорошенькую хату приготовил для нас проклятый турок, чтоб он пропал! Даже соломки подстелил, чтоб не отлежать бока. И солома небось гнилая… Так и есть! Тут ещё и до нас полоненные жили. От них и осталась… — Он со злостью пнул ногой кучу ячменной соломы.

К великому удивлению невольников, оттуда послышался хриплый голос, словно захрюкал больной поросёнок.

— Какая там зараза толкается? Ты что, ослеп или буркалы тебе засыпало? Не видишь, что тут люди спят?

— Тю на тебя! — воскликнул удивлённый крестьянин. — Откуда ты тут взялся, леший тебя побери? И кто ты такой, что по-нашему гуторишь?

Куча соломы зашевелилась, и из неё вылезло какое-то странное существо.

Невольники со страхом разглядывали незнакомца.

Он стряхнул с себя солому, и все увидели худущего, истощённого человека с глазами, горящими болезненным блеском. Сквозь лохмотья просвечивало жёлтое костлявое тело. От холода он клацал зубами.

— Что? Хорош? — вдруг хрипло засмеялся он. — Что, смотреть страшно? Не бойтесь, скоро сами такими станете… Пробудете, как я, лет десять в этом, богом и людьми проклятом месте, кто знает, выживете ли. Был и я когда-то такой же, как вы, молодой, сильный… А теперь одна кожа да кости. Как повернусь в соломе, будто сухари в мешке гремят.

— Как же тебя звать, человече? — спросил Звенигора.

— Звали когда-то Свиридом Многогрешным… Не знаю, кто из моих предков так много нагрешил, что прозвище такое пристало к нашему роду. Но кто бы что ни нагрешил, а расхлёбывать за всех приходится мне.

— Так ты родич гетмана Дёмка Многогрешного?

— Было когда-то… Было, — неопределённо ответил тот.

— Сколько ж тебе лет, дед?

— Лет? Хе-хе! — скривился в усмешке бесцветный рот. — Лет мне всего сорок…

— Не может быть!

Звенигоре вспомнилось, что Метелице под шестьдесят и он мог ещё кулаком оглушить вола. А этот от ветра качается.

— Посмотрим, что с тобой будет через десять лет, когда Гамид выжмет все соки, всю силу, когда руки твои повиснут как плети и зубы выпадут изо рта, и суставы распухнут на ногах, и вши тебя заедят, как паршивое порося… Вот тогда ты вспомнишь Многогрешного: правду, мол, говорил бедолага…

— Мы и так тебе верим. Видать, что спишь ты не мягко да, должно быть, и ешь не сладко…

— Тут тебя накормят! Догонят да ещё и добавят! — Многогрешный засмеялся.

Он трясся от смеха, от кашля и от холода сразу. В косматой бороде торчали колючие остюки. Острые колени подгибались; казалось, что они вот-вот переломятся и этот мешок с костями с грохотом свалится вниз.

Все стояли молча, понурившись. Каждый воочию увидел своё будущее. Квочка тяжело вздохнул, начал причитать:

— Боже мой, боже, пропала моя головушка!..

Звенигора оглянулся на него, строго прикрикнул:

— Ну, нечего нюни распускать! И без того кисло. А если ещё каждый будет хныкать, то мы и вправду богу души отдадим в этой вонючей яме.

— Да я ничего, — начал оправдываться Квочка. — Просто на душе заскребло…

— Всем не легко… Но и казак не без удачи. Глядишь, и вывернется когда-нибудь!

— Болтаешь пустое… Я тоже так когда-то думал, — прошамкал Многогрешный. — Все надеялся — убегу… Дудки!.. Куда, к черту, убежишь? Куда пойдёшь, когда до моря недели две хода и на каждом шагу тебя схватить могут! Если и до моря доберёшься, то что? Нешто перепрыгнешь или по воде перейдёшь?

Звенигору стала разбирать злость. Это пугало, стоящее одной ногой в могиле, хочет сеять в их сердцах неверие, тянуть всех за собой… Нет, не выйдет! Они ещё молоды, сильны и не должны терять надежды. Не зря говорят: надежду потерял — все потерял.

Сдерживая раздражение, он взял Свирида за плечи и мягко сказал:

— Ты вот что, дядько Многогрешный, полезай обратно к себе в нору и не болтай лишнего. Не растравляй наши сердца. Нам и без того тяжело…

Почувствовав, что Многогрешный пытается упираться, Звенигора легонько подтолкнул его сзади, и тот покорно полез в свой угол. Кто-то притрусил его лежалой соломой.

Утомлённые многодневной дорогой, невольники начали устраиваться на ночлег. Ложились вповалку, прижимаясь друг к другу, чтоб было теплее. Вскоре свет в окошке совсем померк, стало темно. От множества тел, от тяжёлого дыхания в погребе стало тепло, даже душно. Всех стал придавливать сон.

Но заснуть не удалось. Снова открылись двери, и наверху зазвенели кандалы. В погреб спустилось ещё несколько человек.

Кому-то наступили на ноги. Послышался стон.

— О холера ясна, — выругался по-польски какой-то, судя по зычному голосу, верзила, — тут уже полно непрошеных гостей! Грицько, высеки огонь, зажжём свечку.

Из-под кресала сверкнули искры. Вспыхнул жёлтый огонёк и осветил мрачные чёрные фигуры. Впереди стоял высокий человечище с жёсткими, острыми, как спицы, усами и большим крючковатым носом.

— Разрази меня гром, — снова загремел великан, — если эти новички, эти хлопы не заняли моего места! Это же такое свинство — припереться в чужую хату и занять лучший уголок, проше пана! Эй, хлоп, — толкнул он ногой Квочку, скрючившегося в углу, — освобождай место!

Тот сонно хлопал глазами. Недовольно буркнул:

— А ты что за птица?

— О, стонадцать дзяблов![27] Он ещё спрашивает! Здесь каждый знает пана Спыхальского… Потомственного шляхтича! Я был войсковым товарищем маршалка[28] Яблоновского, проше пана! А какой-то хлоп смеет называть меня птицей! Га?!

— Ну и что с того, что ты войсковой приятель маршалка Яблоновского? Невелика цаца! А я вот Гервасий Квочка… Слыхал?

— Не приходилось, проше пана, — на минуту смутился пан Спыхальский.

— То-то и оно! Ты про меня не слыхал, а я про тебя не слыхал. Не знаешь, что за человек перед тобой, а кричишь! Негоже так, пан.

— Так, проше, кто же вы будете?

— Бывший холоп твоего любимого маршалка Яблоновского, чтоб его гром сразил! Потом вольный крестьянин, хлебороб, так как бежал я из Закопаного на свободные земли… Теперь и ты и я — рабы турка Гамида. Выходит, мы одного поля ягоды… Так что не важничай, пан, а ложись рядом в эту берлогу и спи, если хочешь спать. А нет — ложись там, где стоишь, и не мешай людям сил набираться.

— О матка боска! — подскочил пан Спыхальский. — То пан есть земляк? Из Закопаного? Что же пан сразу не сказал? Прошу прощения, пан Квочка. Что нового в Закопаном?

— Как давно пан оттуда?

— Уже два года.

— А я — четыре… Так что пан мало от меня узнает про своего маршалка… Разве что пану интересно послушать, как я с товарищами когда-то отдубасил пана маршалка розгами…

— О! Как то было?

— А так. Надумал я с друзьями бежать в степи. Но не хотелось расставаться с паном не попрощавшись. Надо вам сказать, с ним была у меня сердечная дружба: он частенько гладил мою холопскую спину плетьми, а я пускал иногда на его стога и скирды красного петуха. Как раз случилось так, что должок за мной оставался. Как же уйти от пана, не рассчитавшись с ним? Вот я и подговорил хлопцев подстеречь пана. Встретили мы его у самой Матвеевой пасеки. Пан Спыхальский помнит тот лесок в долине, что по дороге из Закопаного к хутору Круглик?

— О так! Разве можно забыть то райское место? Во всем Прикарпатье, наверное, не найти красивее. Самой природой, проше пана, оно создано для любви…

— Вот то-то и оно, так же думал и пан маршалэк. И не только думал, но и был влюблён там в жёнку одного шляхтича, что жил вблизи Закопаного. Вот мы и подстерегли его, когда он к ней ехал верхом. Один схватил коня, придержал, а я с товарищем стянул ясновельможного пана на землю, содрал с него штаны, положил голым пузом на муравейник, а с другой стороны хорошенько всыпал березовой каши…

— Сто дзяблов! Мерзавец! — возмущённо воскликнул пан Спыхальский. — Как же ты посмел издеваться над паном маршалком? Над потомственным шляхтичем! Да за это тебя, хлопа неотёсанного, повесить мало! Изрубить на мелкие куски! Подумать только — не как-нибудь, а на муравейник… Да ещё и берёзовыми прутьями!.. Как простого хлопа…

Все проснулись и слушали, как с чувством ругался разгневанный и оскорблённый за своего сюзерена шляхтич. Звенигоре было смешно: пан Спыхальский явно забывал, что сейчас он не потомственный шляхтич, а раб.

Гервасий Квочка тоже усмехнулся в бороду. Было заметно, что его забавлял этот разговор.

— Но я же только возвращал долг, милостивый пан, — сказал он спокойно. — Сам господь бог завещал не оставлять неоплаченными долгов наших… А ещё завещал он отплачивать око за око и зуб за зуб…

— Не в меру ты мудр, пан Квочка! — сердито выкрикнул Спыхальский. — Пана маршалка — и вдруг на муравейник! Гром на твою голову! Чтоб тебя болячка задавила, разбойник паскудный! На кол тебя посадить бы, негодяя, чтобы знал, как потешаться над ясновельможным паном!

Он сыпал проклятия, ругань и чуть было не бросился с кулаками на крестьянина. Гремя кандалами, свирепо таращил глаза, дёргал себя за встопорщенный рыжий ус.

Вдруг он замолк. В глазах промелькнуло недоумение. Спросил тихо:

— Ну, а чем же кончилась та печальная история?

— Чем надо, — степенно ответил Квочка. — Отдубасили мы пана на славу, натянули штаны и посадили на коня…

— Как же он сел?

— А он не сел — лёг животом на седло, так и поехал.

— Холера ясна! Нет, стоило б поглядеть такую картину… Ну, а та жёнка, пан Квочка, кто она? Вы видели её? Это, случаем, не пани Зося, супруга пана Ястржембского из Залещиков?

— Нет, пан Мартын…

— Ты знаешь, как меня звать? — поразился Спыхальский. — Дзябол! Откуда?

— Как же! До сих пор помню все кодло пана маршалка.

— Но, но, не забывайся, с кем говоришь! — напыжился пан Спыхальский. — Отвечай на вопрос!

— Я и отвечаю: нет, пан Мартын. К пани Зосе, как все знают, наведывались вы.

— Кгм… кгм… — закашлялся пан Мартын.

— А пан маршалэк увлекался жёнкой пана Мартына…

— Цо? — подскочил пан Спыхальский.

Даже в тусклом свете свечи было видно, как покраснело его лицо, а глаза полезли на лоб. Ошалевшим взором он обвёл подземелье. Несмотря на страшный, даже трагичный вид его, невольники не могли удержаться от громкого хохота.

— Цо ты сказал? — растерянно переспросил пан Спыхальский. — Неужто пани Вандзя…

— Про это тоже все знали, кроме пана.

Пан Спыхальский стиснул кулаки.

— Ты можешь дать мне слово чести? Хотя какое слово чести у хлопа… Ты можешь поклясться, что это правда?

— Как перед богом.

— Проклятье! — воскликнул несчастный пан Спыхальский и стукнул закованными руками по каменной стене. — Проклятье! На кого же она меня променяла? Меня! Самсона! Геркулеса! На эту хилую дохлятину! На холодного гадкого змея!.. Тьфу!.. А пан маршалэк! Как он всегда был добр и ласков ко мне! Теперь понятно почему. О Езус, помоги мне вырваться из этой турецкой земли, и ты содрогнёшься от мести, какую придумает пан Мартын!..

Он вдруг замолк и сел на пол. Бессмысленным взглядом уставился в угол, не обращая внимания на шум и смех, что звучали вокруг.

— Хватит вам зубы скалить! — прикрикнул Звенигора. — Гаси свечку! Спать пора. И ты, пан Мартын, ложись. Нашёл время ревность разводить…

Спыхальский взглянул на казака, но ничего не ответил. Сидел молча, как окаменел. Постепенно в подземелье затих шум. Новоприбывшие невольники потеснились, чтобы дать место старожилам, которые с оханьем и руганью укладывались, утомлённые работой за день, на тухлую, вонючую солому. Кто-то дунул на свечку, и сразу настала непроглядная тьма.

2.

Рано утром надсмотрщики выгнали всех во двор. Было холодно и туманно. Невольники поднимали воротники, кутались в свои лохмотья, а новички — в ещё не выношенную одежду, которая тоже пропускала пронизывающий холод.

Их выстроили в один ряд под стеной. Напротив стоял сам хозяин — Гамид. За ним несколько турок-надсмотрщиков. «Погонят на работу», — подумал Звенигора, гадая, куда пошлют его.

Когда надсмотрщики Осман и Кемаль заперли двери подземелья и стали с разных концов строя, Гамид подошёл ближе, оглядел невольников и сказал:

— За побег — смерть! За непослушание — плети! За лень — тоже плети! Поняли?

Строй молчал.

Гамид презрительно скривил толстое носатое лицо. Тяжелый взгляд скользнул по нахмуренным рабам.

— Вот ты и ты, — Гамид ткнул пальцем в сторону Яцька и Многогрешного, — выходи сюда. Станьте отдельно там под деревом.

Яцько и Многогрешный отошли в сторону.

— А ты, запорожская собака, тоже выйди, — обратился он к Звенигоре. — К тебе у меня особый счёт.

Позвякивая кандалами, Звенигора вышел вперёд.

— Тот, кто только подумает о покушении на господина или надсмотрщика, умрёт лютой смертью. Как этот казак… Но прежде чем умереть, долго будет пить горькую чашу… Осман, брось его вниз, в темницу.

Осман толкнул Звенигору ножнами сабли:

— Иди, гяур!

Звенигора оглянулся на товарищей, на Яцька, который испуганно, как зверёк, жался к ореховому дереву, со страхом ожидая решения своей судьбы. Увидит ли он их когда-нибудь ещё, своих товарищей по несчастью? Может, ему, Звенигоре, суждено в домашней темнице Гамила найти свою смерть?

Осман перевёл его через двор и перед ним спустился по крутым ступеням в глубокое подземелье. Тяжёлым ключом открыл окованные железом двери.

— Заходи! — и толкнул Звенигору в спину.

Звенигора очутился в узкой мрачной пещере. Тяжёлый и спёртый от нечистот воздух ударил в нос и перехватил дыхание. Пока Осман не закрыл дверей, успел заметить прикованного к стене человека. Трудно было определить его возраст: растрёпанные седые патлы закрывали лицо. Должно быть, не один месяц, а может, и год провёл этот несчастный здесь, куда не проникал ни луч света, ни человеческий голос, кроме голоса надсмотрщиков.

По спине Звенигоры поползли холодные мурашки: вот какую кару придумал для него Гамид!

Двери закрылись. Могильный мрак и могильная тишина окутали оторопевшего казака. С минуту царило молчание. Потом звякнули цепи, послышался тихий хрипловатый голос:

— Ты кто, друг? — Вопрос был задан по-турецки.

— Невольник.

— Болгарин? Иль, может, казак? Урус? — сразу спросил тот по-болгарски.

— Казак. Урус, — ответил Звенигора. Он обрадовался, что услышал болгарскую речь, которую хорошо знал и которая так напоминала его родную. — А ты кто, добрый человек? За что тебя приковали в этой могиле?

— Подойди ближе, я хочу почувствовать, что рядом со мной есть живой человек… Я хочу слушать твой голос, человеческий голос… Ибо здесь я уже, наверно, лет пять… Ты не представляешь себе, как это страшно быть одиноким, не видеть солнца и неба над головой, не слышать щебета птиц, шума горных потоков, весеннюю песнь ветра… Дай мне твою руку. О, какая она сильная и горячая! Это рука воина, твёрдая и честная… Слава аллаху, что услышал мои мольбы и послал мне попутчика на моем тернистом пути. Мы поделим наше горе пополам, и оно покажется нам вдвое легче… Что это случилось, что Гамид вдруг решил посадить тебя ко мне?

Вопрос был неожиданным, и Звенигора не знал, что ответить.

— Может, он бросил тебя только на несколько дней, чтобы потом я ещё с большей силой почувствовал одиночество? — размышлял узник. — Он способен придумать такое…

— Может, и так, — произнёс Звенигора, вспомнив угрозы Гамида. — Думаю, что здесь я недолго задержусь…

— Но он ошибается, если думает меня этим сразить. Я уже ко всему привык. Ты вот спрашиваешь, кто я такой… Я странствующий дервиш[29], меддах…[30] По-вашему — кобзарь. За многие годы я обошёл всю Османскую империю — от Евфрата до Дуная и от Крымских гор до могучей и славной реки Нил. Всюду мне были рады, так как я приносил людям песню и весёлую шутку или рассказывал о древних героях либо про далёкие страны, где мне посчастливилось побывать. Только вот попал в руки Гамида…

— За что же это он тебя так, ага?

— О, это давняя история. Я расскажу её тебе… чтобы она не умерла вместе со мной… Да и на сердце будет лёгче, когда изолью кому-нибудь своё горе. Но сначала позавтракаем. Я слышу шаги надсмотрщика.

Кто-то отпирал замок. Через минуту мелькнул тусклый луч утреннего света, и надсмотрщик внёс две небольшие лепёшки и ведро воды. Молча поставил посреди подвала и вышел, что-то бормоча.

— Глухонемой, бедняга, — пояснил меддах, откусив чёрствую лепёшку и запив её водой. — Это единственный человек, кроме Гамида, которого я видел в течение этих лет. Друг друга мы не понимаем. Ну, а с Гамидом у нас были поначалу горячие споры… Теперь он давно не показывается.

— Так расскажи, ага, о нем и о себе, — напомнил Звенигора.

— Я не забыл, казак… Обязательно расскажу эту историю о том, что случилось со мной в болгарской Старой Планине. Воспоминания о тех событиях гнетут меня уже много-много лет… Присядь и слушай.

3.

— Мы с Гамидом служили в одном конном полку, который стоял в средней Болгарии, — начал меддах. — Он был младшим командиром. В двадцать два года уже занимал должность казнадара[31], которую получил благодаря своему дядьке, чаушу[32] беглер-бея[33]. Хотя я был старшим, но случилось так, что мы с ним сошлись достаточно близко. Не подружились, нет. До этого не дошло, ибо, несмотря на молодость, Гамид был скрытный человек. Однако мы часто проводили время вместе за бутылкой ракии или за картами.

Насколько я знал, он не имел никаких доходов, как и я, жил скромно, тратя только то, что получить мог на службе. Мы завидовали тем, кто получал из дома большие суммы денег и жили как беи. К счастью, таких в полку было немного и они не очень растравляли наши сердца.

Жизнь наша текла спокойно и размеренно. Служба была не тяжёлой и перемежалась гулянками в караван-сараях и ахчийницах[34] да разными проделками, на которые, признаюсь, я был большой мастак.

Но мы были аскеры, то есть воины, и в один миг все изменилось. Трубы и барабаны призвали нас в поход. Снова подняли против нас оружие — в который раз — болгары. Восстание вспыхнуло в Старой Планине, диких и малодоступных горах, пересекающих всю страну с запада на восток. Туда и послали наш полк.

Я не буду рассказывать о том, как мы карабкались на неприступные утёсы, переходили глубокие ущелья и обрывы, как вступили в бой с повстанцами и понесли первые потери. Скажу только, что за три недели мы насытились войной по горло, хотя она только разгоралась и не было видно ей конца.

Нам явно не везло. Гайдутины[35] хорошо знали свою родную страну и, пользуясь знанием местности и помощью горцев, нападали внезапно. Убивали с десяток всадников или выкрадывали наших коней и исчезали в лесных чащах или уходили по таким крутым и опасным горным тропинкам, куда мы не смели сунуться на своих конях.

Потом пришла беда. Гайдутины оцепили нас в одном ущелье, закрыли проходы из него — а было их только два — и начали понемногу подстреливать наших аскеров, которые неосторожно высовывались из своих укрытий. Скоро наше положение стало нестерпимым. Несколько наших попыток прорваться закончились безуспешно — мы только несли большие потери. Начался голод. Все понимали, что без помощи нам не вырваться. Тогда паша собрал в свою пещеру старшин, стал вызывать добровольцев пробиться через заслоны гайдутинов и доставить секретный пакет беглер-бею с просьбой о помощи.

— Пойдут два смельчака, — говорил паша. — Если их заметят гайдутины, один из них должен будет пожертвовать собой ради всех нас и задержать врагов, а другой тем временем оторвётся от них и с помощью аллаха доберётся до Загоры.

Не знаю, какой шайтан меня подтолкнул, но я встал и сказал:

— Я готов доставить пакет, почтённый паша!

— Похвально! — воскликнул он. — Я всегда ценил твою храбрость и преданность нашему наияснейшему султану, ага Якуб. Кто же будет вторым?

Он обвёл глазами старшин.

Тут, неожиданно для меня, поднимается Гамид и заявляет, что он тоже согласен принять участие в этой рискованной операции.

— Если ага Якуб захочет иметь меня своим товарищем, я с радостью предлагаю свои услуги, — сказал он и добавил: — Я верю в свою судьбу, а в моей храбрости, думаю, никто из присутствующих не сомневается. Аллах нам поможет, и мы возвратимся со свежими войсками беглер-бея.

Умилённый старый паша, должно быть не очень надеявшийся на способность своих старшин к самопожертвованию, даже приподнялся с мягкого миндера[36], чтобы обнять Гамида.

— Никогда не померкнет солнце ислама, ибо оно имеет таких мужественных и преданных защитников! — воскликнул он. — Я верю в вашу счастливую звезду, светочи моих глаз! Мы все надеемся встретить вас живыми и здоровыми через три-четыре дня, когда вы приведёте сюда войска беглер-бея.

Он отпустил всех старшин, дал мне пакет, как старшему по чину, сказал пароль на все дни, пока нас не будет, и снова пожелал счастливого пути.

Несмотря на то что в ту пору с вечера до самого утра светила луна, мы с Гамидом, как только стало темнеть, вышли из лагеря, перебрались через горный хребет и потихоньку начали спускаться по его противоположному склону в долину, поросшую вековым лесом. До сих пор не знаю, посчастливилось ли нам скрытно пробраться мимо гайдутинских застав, или они следили за нами, решив схватить позднее, подальше от лагеря, чтобы наши не знали, но, как бы там ни было, мы отошли от ущелья на фарсах[37], а то и на полтора, никого не встретив. Я уже начал верить, что нам посчастливилось и мы в тот же день вечером благополучно доберёмся в ставку беглер-бея.

Шли мы по узкой дорожке. С обеих сторон темнел буковый лес, а выше, в горах, — ели и сосны. Круглая луна катилась между гор по густо-синему небу. Дышалось легко. Свежий ночной воздух был настоян на роскошных запахах высокогорных лугов и лесов.

Вдруг позади нас затрещали кусты и кто-то крикнул по-болгарски:

— Стойте, турецкие собаки!

Другой голос повторил то же самое по-турецки. Прозвучал выстрел из янычарки[38], но пуля не задела ни меня, ни Гамида.

Я быстро передал пакет Гамиду.

— Беги! Я задержу их! — шепнул ему, вытаскивая из-за пояса пистолеты и поворачиваясь лицом к невидимым врагам.

Но в этот миг сзади прогремел выстрел. Мне что-то тупо ударило в спину. Падая, я повернулся и увидел, что в руке у Гамида дымится пистолет. «Неужели это он выстрелил в меня? — мелькнуло в голове. — За что? Что я ему плохого сделал?» Я хотел крикнуть — и не смог. Ноги подкосились, все поплыло вокруг, луна на небе будто взбесилась: запрыгала, замелькала, потом покатилась вниз — прямо на меня… И я упал.

Последнее, что услышал, были слова Гамида. Он кричал гайдутинам:

— Не стреляйте! У меня для вашего воеводы важные вести!

До сих пор эти слова звучат в моих ушах, будто слыхал их только вчера. Многое ушло из моей памяти, забылось. Даже стёрлись образы близких и родных мне людей. А эти слова изменника навеки врезались в память.

Проснулся я от острой боли в груди и долго не понимал, где я. Открыл глаза, оглянулся.

Лежал я на красивой деревянной кровати в небольшой тёмной комнате, стены которой были выложены из серого дикого камня. Высокое узкое окно в противоположной стене напоминало бойницу замка. Да это, наверное, и была бойница. Толстые дубовые двери не пропускали в комнату ни одного звука.

Что со мною? Где я? Среди друзей или среди врагов?

Я не мог ответить на эти вопросы и лежал пластом, так как от малейшего движения боль разрывала грудь.

Потом снова впал в забытьё. А когда очнулся, то увидел возле себя мальчика лет пяти-шести. Он стоял у кровати и внимательно рассматривал меня. В его блестящих черных глазёнках любопытство боролось со страхом. Когда он заметил, что я проснулся и смотрю на него, то хотел убежать, но, очевидно, любопытство победило и мальчик остался.

На нем была красная бархатная курточка и чёрные с застёжками ниже колен штанишки. Белый воротничок шёлковой сорочки оттенял нежный загар детской шейки. Все в нем было по-детски мило, наивно.

Его правая рука ниже локтя была обвязана куском белого полотна.

— Кто ты такой? — спросил он меня по-болгарски.

Из этого я заключил, что я у болгарских повстанцев — гайдутинов.

— Меня звать Якуб, — ответил я по-турецки. — А тебя?

Мальчонка тоже перешёл на турецкий язык, да ещё такой изящный, чистый, что я засомневался в прежнем выводе.

— А меня — Ненко, — ответил он и добавил: — Я — гайдутин! А ты?

Теперь сомнений не было. Детская непосредственность развеяла их, как дым. Итак, я в руках гайдутинов, и меня лечат, перевязывая таким же белым полотном, как и мальчика, — вероятно, для того, чтобы потом допросить и подвергнуть нечеловеческим пыткам. Это открытие вконец испортило моё настроение, но я, не показывая этого, ответил:

— А я — турок.

Моё признание не взволновало его.

— Почему же ты не страшный? — удивился он.

— Ведь ты тоже не страшный, хотя и гайдутин, — ответил я ему в тон.

— Гайдутины — это герои, они борются за свободу Болгарии, — гордо сказал Ненко, повторяя, наверно, чужие слова. — Когда я вырасту, то стану настоящим гайдутином, как мой отец! Гайдутинов все любят и уважают, кроме турков и помаков[39], которые убивают их, сажают на колья и выжигают глаза.

Я не нашёлся, что ответить: все, что он говорил, была святая правда. Не все, но очень многие из спахиев[40], а особенно из янычар, действительно жестоко мучили пленных гайдутинов, и даже изощрённее, чем это представлял Ненко. Я перевёл разговор.

— Кто же твой отец, Ненко?

— Воевода Младен… Он скоро победит турок. Тогда вся Болгария станет свободной!

Мне все больше нравился мальчик, хотя он и говорил неприятные для моего уха вещи.

Значит, его отец — воевода Младен, вождь повстанцев. Мы все слышали о нем, знали также, что это он окружил наш полк в той проклятой долине, откуда не было выхода.

— А как звать твою маму?

— Маму зовут Анка, — коротко ответил Ненко.

— Что это у тебя с рукой?

Мальчик глянул на белую повязку.

— Ястреб когтями цапнул. Я хотел достать его из клетки, а он ка-ак схватит меня — да к себе!.. Еле оторвали. Так и разодрал руку почти до кости.

— Сильно болит?

— Болело. А теперь нет. Уже заживает.

Я не успел произнести и слова, как Ненко быстро размотал повязку и протянул мне свою тоненькую ручку. От локтя до запястья чернели три длинных струпа. В некоторых местах они уже отпали, и там просвечивали свежие розовые рубцы.

— Ты не плакал?

— Плакал, но… немного. Гайдутины не плачут!

— Ты молодец. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Мальчик ловко завязал руку. Видно, не одному мне показывал свои раны и уже научился сам делать перевязку.

— Хочу, если она про разбойников или героев… Но подожди, я позову Златку.

— Златку?

— Это моя сестричка, — пояснил он.

Он исчез за дверями и вскоре привёл девчушку лет трех. Она была похожа на брата, но, в отличие от него, синеглазая, хотя волосы у неё были чёрные, кудрявые.

Дети забрались ко мне на кровать, и я начал рассказывать что-то из сказок об Аладдине. Глазёнки детей впились в меня, как иголки, и в течение всего рассказа уже не отрывались от моего лица. Ненко забыл, что я турок, да и я тоже, что он сын воеводы гайдутинов, против которого я воевал и которого должен ненавидеть всем сердцем. Прекрасная сказка захватила и детей и меня. Карие глаза Ненко сияли от восторга, а мне казалось, что уже не так жжёт под правой лопаткой.

За первой сказкой последовала вторая и третья. Мальчик не шевелился, весь превратившись во внимание, и даже когда послышался женский голос, зовущий Ненко, он не откликнулся, а прижал палец к губам, чтобы я молчал.

Но Златка вскочила с кровати и мягким клубочком выкатилась из комнаты в приоткрытые двери. А через минуту на пороге появилась молодая красивая женщина в черно-белом болгарском одеянии.

— Ненко, сынок, мы с ног сбились, разыскивая тебя и Златку по всему замку и во дворе! Что ты здесь делаешь?

— Я слушаю сказки. Пожалуйста, не мешай нам, — недовольно ответил мальчонка.

Женщина удивлённо взглянула на меня, взяла детей за руки и молча вышла из комнаты. Двери остались немного приоткрытыми.

Я закрыл глаза и задремал. Не знаю, сколько прошло времени. Меня разбудили мужские голоса, долетавшие из соседней комнаты. Один из них я сразу узнал — это был голос Гамида. Второй тоже был вроде знакомый, но я никак не мог вспомнить, где и когда я его слышал.

— Я рассказал все, ага Младен, — говорил Гамид. — Передал тезкере на все пять дней. С ними твои воины могут легко проникнуть в расположение наших войск и захватить их врасплох. Они голодают и едят конину, но и её мало, так как паша не позволяет резать коней. За них ему придётся отвечать. А за людей — нет. Таков закон! Теперь остаётся только отпустить меня, поскольку это единственное условие, которое я поставил, перед тем как откровенно рассказал про свой отряд все, что знал.

— Не торопись, ага, — отвечал другой голос. — Я отпущу тебя, когда мы разобьём их и все твои сведения подтвердятся… Одного понять не могу: что заставило тебя изменить своим? Ты даже не пытался бежать…

— Я не смог бы далеко убежать. Меня все равно поймали бы твои люди, и я давно болтался бы на суку либо сидел на колу, вытаращив глаза. Ни то, ни другое меня не привлекает. К тому же у меня есть и другие причины, о которых я ничего сейчас не могу сказать.

— Для чего же тебе понадобилось убивать своего товарища?

— Я не хотел иметь свидетеля.

Наступило молчание. От ярости я едва не лишился сознания. Мерзкая тварь! Теперь я точно знаю, что стрелял в меня Гамид! Если раньше ещё колебался, думал, что все это почудилось в бреду, то теперь сам Гамид развеял мои сомнения. Перед глазами снова поплыли жёлтые круги, меня всего трясло как в лихорадке. Я хотел крикнуть, но из груди вырвался только слабый стон.

Не знаю, как я не задохнулся от переполнившей меня ненависти. У меня было только одно желание — тут же, на месте, убить этого подлого пса. Рванулся с подушки, но острая боль в груди свалила опять в постель. «Лежи, Якуб, лежи! — казалось, говорила она. — Ничего ты сейчас не сможешь сделать со здоровым Гамидом. Набирайся сил, надо ещё вырваться из рук гайдутинов, а потом уже думать о мести!».

Открылись двери, и я увидел среднего роста мужчину моих лет, в суконном кунтуше и в мягких юфтовых сапогах, с саблей на боку и богато инкрустированными пистолетами за широким болгарским поясом. Это был, безусловно, воевода, который недавно разговаривал с Гамидом. Он вышёл из глубокой дверной ниши и, улыбаясь, подошёл ко мне.

— Ты не узнаешь меня, Якуб? Тебе уже, кажется, лучше?

Свет из окна упал на его лицо, и я с удивлением узнал в воеводе своего бывшего школьного товарища, Младена. Так вот почему голос воеводы показался мне таким знакомым! Младен, друг и товарищ моих юношеских лет, — вождь повстанцев, гайдутинский воевода! Кто бы мог подумать, что произойдёт такое превращение! Теперь я понял, как я очутился в этой комнате и почему меня усердно лечили, вместо того чтобы повесить или расстрелять. Младен узнал меня и заботится обо мне.

— Младен! — воскликнул я, превозмогая боль. — Младен, неужели это ты?

— Как видишь, Якуб, это действительно я, — ответил он, осторожно сжав мою руку. — Вот как, друг мой, пришлось нам встретиться, — ты в одном, а я в другом лагере. Ты, очевидно, уже догадался, что я и есть воевода Младен, которого проклинают во всех мечетях и на всех перекрестках империи. Да и сам, должно быть, не раз посылал меня в преисподнюю и хотел видеть мою голову на копьё спахии…

— Ты не преувеличил, Младен, — ответил я. — Но все же я рад видеть тебя в полном здравии, хотя и не уверен, в полном ли ты разуме.

— Почему?

— Ничем иным, как потерей рассудка, я не могу объяснить твоё участие в этом несчастном восстании, которое с самого начала было обречено на гибель.

— Ты ошибаешься, Якуб, — возразил воевода. Голос его зазвучал, как туго натянутая тетива лука. — Как тебе было известно, я болгарин, болгарский худородный князь, у которого турки отняли все, кроме имени: родину, людей, землю, скот. Сохранилось только это горное гнездо, что стало моим пристанищем, моим укрытием. Всюду я видел гнёт и несправедливость. Султан захватил наши плодородные земли, разделил и раздал их своим воинам. Наши хлеборобы должны теперь работать на них, платить харадж — десятину, что только зовётся десятиной, а на самом деле почти половина их доходов. Кроме этого, они выплачивают в казну джизе — подушную и испендж — подать кровью: отдают болгарских ребятишек, которыми султан потом пополняет свой янычарский корпус… Турки закрывают наши церкви, лишают коренное население всех прав. Беглер-беи, санджак-беи и паши, как чёрное вороньё, налетели на Болгарию, на Балканы и терзают кровавыми когтями самое сердце народа! Мог ли я спокойно смотреть на эти издевательства, унижения, убийства и грабежи? Могло ли моё сердце мириться с чёрной несправедливостью? Разве оно каменное или наполнено мёртвой сукровицей, а не горячей кровью?.. Вот почему ты видишь меня сегодня воеводой болгарских гайдутинов — повстанцев, борцов за свободу своего народа и своей страны!

Он говорил вдохновенно. Глаза его горели верой в справедливость того дела, за которое он выступил на борьбу с могучей Портой. Высокий белый лоб, длинные волосы, тёмной блестящей волной спадавшие на шею, небольшие чёрные усы делали лицо выразительным, обаятельным.

Мне стало стыдно за свои слова.

— Младен, — сказал я, — когда мы учились с тобой вместе в медресе, ты казался мне только честным, умным, хотя, может, немного вспыльчивым юношей. Теперь я вижу, что знал тебя недостаточно. Ты был ещё и скрытным — никогда, ничем не выдал того, что было у тебя на душе. И хотя я знал, что ты болгарин, однако не придавал этому никакого значения, думал, что стать турком и быть турком почётно, лестно для каждого, в том числе и для болгарского княжича Младена. Теперь вижу, как я ошибался. Ты стал защитником своего угнетённого народа и нашёл в себе смелость открыто выступить против могущественного и беспощадного врага. Беру свои слова назад, Младен, ибо преклоняюсь перед твоим мужеством. Я не могу стать твоим единомышленником и не могу сочувствовать твоим убеждениям. Я не буду помогать тебе ничем в войне против моих соотечественников, потому что не хочу быть изменником, подобно Гамиду, который хотел убить меня и раскрыл тебе все наши секреты. Однако всем сердцем верю, что не мог ты выступить за несправедливое дело, и сочувствую тебе… Пусть бережёт тебя аллах!

— Спасибо, Якуб, — произнёс Младен. — Спасибо за то, что ты понимаешь меня. Но я никак не думал, что тебе все известно о Гамиде.

— Я невольно слышал ваш разговор…

— Тогда понятно… Гамид — негодяй. Он заслуживает быть повешенным трижды. За то, что он — спахия и воюет против нас, что предал свой полк и что стрелял в своего же товарища… Но я дал ему слово, слово чести — отпустить.

— Когда?

— Когда дал слово или когда отпущу?

— Когда отпустишь?

— Как только узнаю, что он сообщил мне верные сведения.

— То есть после нападения на наш полк?

— Да.

— Младен, дай мне оружие, я убью его сам! — выкрикнул я. — Ты дал слово отпустить — ну что ж, отпускай! А я поклялся отомстить…

— Успокойся, Якуб, — наклонился ко мне Младен. — Тебе рано думать об оружии и о мести. Ты тяжело ранен и должен сначала поправиться. А отомстить сможешь и тогда, как возвратишься к своим. Не самосудом, а законно. И его расстреляют как изменника.

— Когда-то ещё я вернусь к своим.

— Вернёшься… Я беру на себя грех перед товарищами, отпуская двух спахиев. Что поделаешь: одного — во имя долга чести, а другого — во имя дружбы. Ну, ты пока лежи! Мне надо идти… Сейчас пришлю к тебе лекаря.

Он встал, но выйти не успел. В комнату ворвался Ненко с криком:

— Я не хочу быть с бабкой Пекою! Я хочу с турком!

Заметив отца, мальчик остановился. За ним в комнату вошла румяная от быстрой ходьбы жена воеводы.

— Что мне делать с ним, Младен? — пожаловалась она, показывая на сына. — Никак не слушается бабки Пеки. Рвётся сюда. Говорит, турок такие интересные сказки рассказывает…

— Ничего плохого, Анка, не будет, если Ненко некоторое время побудет здесь. Я полностью доверяю Якубу. Мы с ним поговорили откровенно — он не будет обращать нашего сына в ислам… Можешь смело оставлять мальчика возле него.

После этого разговора Ненко каждый день прибегал ко мне, и я рассказывал ему сказки и разные истории из своей военной жизни. Мы подружились с ним. Его весёлый лепет разгонял грусть, которая часто находила на меня, а он, не имея, очевидно, товарища для детских игр, привязался всем сердцем к взрослому человеку, который отвечал ему тем же. Часто он приводил с собой Златку, и тогда в комнате поднималась весёлая кутерьма. Дети гонялись друг за другом, визжали от удовольствия, смеялись, а я смотрел на них и забывал, что я ранен, что лежу на кровати того, с кем должен был воевать, что мои товарищи напрасно ждут нашего возвращения. Забывал даже про Гамида, хотя мысли о нем, когда оставался один, не давали мне покоя.

Так прошло несколько дней. Однажды ночью случилась беда.

На рассвете я услышал в замке шум и крики, топот ног. До меня донёсся отчаянный женский крик. Я не мог подняться, а потому терпеливо ждал, пока кто-нибудь придёт и я узнаю, что там случилось.

Через некоторое время ко мне в комнату заглянул старый гайдутин с факелом, но сразу же исчез, ничего не сказав.

Немного погодя вбежала заплаканная Анка. В её глазах я увидел такое отчаяние, что, несмотря на резкую боль в груди, поднялся с подушки и спросил:

— Что там?

— О боже, нет Ненко и Златки! — простонала она. — Этот проклятый Гамид убил двух стражников, няню и, выкрав детей, убежал из замка…

Это известие ошеломило меня.

— Где же воевода? Где Младен? Надо догнать убийцу!

— Младен со всеми гайдутинами ещё вчера выехал к Белым скалам. Там, наверно, сегодня будет бой. В замке осталось только пять стражей. Один караулил Гамида. Гамид его задушил и переоделся в его одежду. Потом спустился вниз и зарубил саблей того, кто охранял ворота…

— А дети? Как же он захватил их?

— Остальные гайдутины спали. Никто ничего не слыхал. Наверно, это и навело его на мысль выкрасть детей. Он ворвался к ним в комнату, убил бабку Пеку, а сонных детей схватил в охапку. Меня разбудил дикий крик Ненко. Крик доносился от выходных дверей, я кинулась туда… Но было поздно: Гамид вскочил на коня, стоявшего всегда наготове возле ворот, и, не выпуская из рук детей, умчался в ночную тьму…

Женщина рвала на себе косы, металась как безумная по комнате.

— Что делать? О, что делать?.. — стонала она, сжимая руками голову.

— Надо немедленно послать на поиски трех гайдутинов. Дорога каждая минута! — выкрикнул я, принимая близко к сердцу горе женщины.

— Я уже посылала… Но они возвратились ни с чем, — сквозь слезы промолвила она. — Ночь темна. Не осталось никаких следов. Кто скажет, куда он убежал? Кто сможет поймать его теперь в лесной чаще? Наверное, он уже где-то у своих…

Как мог я утешал бедную женщину, но все мои слова были напрасными. Меня и самого терзала досада, а ещё больше угнетала мысль, что Гамид, возможно, навсегда выскользнул из моих рук. А я так хотел с ним встретиться один на один! Мне удалось уговорить Младена не отпускать его до тех пор, пока не встану с кровати, и воевода обещал мне это… И вот на тебе! Гамид исчез, и теперь ищи ветра в поле. А я лежу беспомощный на чужой кровати и не знаю, когда встану и встану ли когда-нибудь вообще…

Вечером с гайдутинами прибыл воевода Младен с большой добычей: оружием, конями, одеждой и полковой кассой. Мой полк был разгромлен, только немногим удалось спастись.

Узнав о бегстве Гамида, Младен, как потом мне рассказали, не слезая с коня, повернул отряд и помчался на розыски. Появился он в замке лишь на другой день, весь чёрный, с красными то ли от бессонницы, то ли от слез глазами, сгорбленный и постаревший сразу лет на двадцать. В глазах его застыла невыразимая боль.

Он и его люди объездили все горные дороги и тропинки, обшарили окрестные долины, облазали кусты и провалы. Нигде никаких признаков. Только одному отряду, пробравшемуся до самого предгорья, где рыскали турецкие разъезды, удалось напасть на след: дед-пастух рассказал, что накануне видел всадника в одежде гайдутина. Всадник вёз на коне перед собой какой-то большой мешок — пастух не разглядел издалека, что именно, — тот быстро промчался в направлении Загоры. Когда об этом сообщили воеводе, он распорядился прекратить поиски. Он понял: это был Гамид с его детьми, который спешил в Загору к беглер-бею. Теперь никакая сила не вырвет Ненко и Златку из их когтей.

В Чернаводе настали скорбные дни. Анка заболела, и все боялись за её рассудок и жизнь. Младеи похудел, извёлся, начал на глазах у всех седеть. Гайдутины ходили мрачнее ночи. Посланные воеводой в Загору лазутчики возвратились ни с чем. Подтвердили только то, что уже знали все жители Старой Планины и предгорных долин — дети воеводы попали в руки беглер-бея.

Несмотря на горе и тяжёлые переживания, Младен не забыл обо мне. Каждый день присылал лекаря, а иногда приходил и сам. Сядет на стул, охватит голову руками и невидящими глазами смотрит перед собой. Я пробовал заговаривать с ним, утешать его. Но на слова сочувствия он только махал рукой или говорил: «Ты добрый человек, Якуб, хотя и турок, и слова твои идут от сердца, я ценю тебя за это и люблю, как старого товарища. Но от твоих слов мне не легче, и ты, друг, сам это хорошо знаешь». Выходя из комнаты, неизменно повторял:

— Спасибо тебе, Якуб.

За что спасибо? За то, что утешал? Невелик труд! Мне хотелось искренне, по-дружески помочь Младену, но я не умел да и не знал, как это сделать.

Вскоре стало известно о новом подлом и мерзком ударе, который нанёс мне Гамид.

Я уже начал поправляться, понемногу ходил и ждал той минуты, когда смогу возвратиться к своим. У меня не было сомнений, что Младен отпустит меня, как только попрошу его об этом. Но разве можно было предположить, что над моей головой собрались уже такие зловещие тучи, которых не разгонит никакой ветер.

Как-то ко мне вошёл Младен в сопровождении двух гайдутинов, которые вели связанного янычара. Гайдутины вышли, а янычар остался стоять посреди комнаты.

— У него печальные вести для тебя, Якуб, — сказал воевода. — Тебе нельзя возвращаться к своим.

— Почему? — вскрикнул я.

— Гамид сейчас в большой милости у беглер-бея. Ему удалось убедить его в том, что изменник ты, что ты выдал мне письмо паши и все пароли. Ты объявлен вне закона… За тебя, живого или мёртвого, объявлена награда.

— О аллах! — простонал я, сражённый вестью в самое сердце. — Неужели это правда?

— Правда, ага, — подтвердил янычар. — У нас только и говорят об этом после разгрома полка спахиев в долине Белых скал.

Младен хлопнул в ладоши. Вошли гайдутины и увели янычара.

— Теперь мне понятно, — сказал Младен, когда закрылась дверь, — почему Гамид стрелял в тебя и почему он выдал нам все о своём полке… Мы захватили полковую кассу — она пуста. Очевидно, Гамид ещё перед походом или после того, как согласился идти вместе с тобой к беглер-бею, выкрал деньги, а чтобы замести следы, решил свалить все на нас. Он рассчитал правильно: гайдутины, получив от него важные сообщения, убивать его не станут, а полковая касса во время нападения должна быть захвачена, и Гамид спрячет концы в воду. Тебя он пытался убить, чтобы отвести от себя подозрения, обвинив тебя в измене… Хитро? Похищение Ненко и Златки, тоже хорошо им обдуманное, ещё больше помогло. Теперь его чествуют как героя. Ещё бы: захватил детей воеводы, убил двух гайдутинов и сам вырвался из заточения! Ему верят, — ведь нет никаких оснований не верить, и награждают, повышают в чине и даже дают деньги для приобретения одежды, оружия и коня… А тебя все считают изменником.

— Клянусь небом, я отомщу ему! — воскликнул я, представляя те нечеловеческие муки, которым предам своего заклятого врага, как только доберусь до него. — Младен, умоляю, дай мне оружие! Дай мне коня! Я должен найти и покарать негодяя!

Но Младен охладил мой пыл.

— Тебя сразу же схватят янычары. Не надо спешить. Надо все обдумать… Я тоже горю желанием жестоко отомстить Гамиду за детей. Я уже дал приказание верным людям, чтобы они выследили его и убили, как собаку! Если и ты возьмёшься за это дело, то я уверен, что Гамиду не долго останется жить… Но ты не можешь открыто появиться в ставке беглер-бея, где, наверно, находится Гамид. Тебе надо изменить внешность. Так изменить, чтобы ближайший друг не узнал.

Младен говорил разумно. Я внимательно слушал. И тут мне пришло в голову стать дервишем или, что ещё лучше, меддахом. Я знал множество песен, сказок, легенд, умел хорошо играть на сазе[41], и мне легко было сыграть эту роль. Нужно только отпустить бороду и подобрать соответствующую одежду и саз. Я сказал об этом воеводе, он одобрил мой замысел.

Словом, со временем я стал настоящим меддахом. В высоком кауке[42] и поношенном джеббе[43], в стоптанных чарухах[44] из телячьей кожи, с торбой за плечами, в которой лежал саз и несколько ячневых лепёшек, заросший густой чёрной бородой, — таким я вышел однажды тёмным вечером из замка воеводы и направился в Загору.

Там я убедился, что меня действительно обвиняют в измене и что за мою голову, как и за голову воеводы Младена, от имени беглер-бея обещана большая награда.

Там я выведал, что Ненко беглер-бей сначала хотел посадить на кол, чтобы нанести воеводе удар в самое сердце, но почему-то передумал и отослал в Стамбул, в корпус янычар, где из маленького болгарина могли сделать преданного защитника Османской империи. Про Златку никто ничего не слышал.

В одном я не имел успеха — нигде не мог разыскать Гамида. Он как сквозь землю провалился. Видно, предчувствовал опасность и временно исчез из Загоры. Я осторожно расспрашивал о нем у янычар и спагиев, у торговцев и слуг беглер-бея, но никто не знал, куда он делся, хотя многие видели его при дворе беглер-бея недели две или три тому назад.

После этого я почти три года бродил по Болгарии в поисках своего врага. Не было того полка или заставы, где бы я не побывал, не было той дороги, по которой бы я не прошёл. Но все напрасно! Гамид как в воду канул.

И тогда я решил обойти всю страну, начиная со Стамбула до отдалённейших уголков её. Всюду я расспрашивал, смотрел, слушал. Ничто не проходило мимо моего внимания. Так прошло ещё несколько лет. И наконец я нашёл того, кого так долго искал.

Однажды я приехал в селение Аксу, которое носит то же название, что и речка и этот проклятый замок, привязал к дереву своего мула и нараспев стал зазывать к себе правоверных. Вдруг я увидел трех всадников. Они приближались ко мне. Передний, роскошно одетый, на чистокровном коне, показался мне знакомым. У меня ёкнуло сердце, хотя, по правде говоря, я почти потерял надежду встретить Гамида и бродил по стране больше по привычке, чем в надежде найти своего врага.

Когда они подъехали ближе, я чуть не вскрикнул: это и вправду был Гамид! Он растолстел, отяжелел, изменился, но я его узнал бы и в аду под личиной самого шайтана.

Он остановился передо мной, надменно поглядывая с коня. Должно быть, ждал, что я поклонюсь такому важному спахии. А я словно онемел — стою и не могу вымолвить ни слова! Только смотрю широко открытыми глазами и улыбаюсь, словно дурень, улыбаюсь от радости, что встретил его все же после стольких лет поисков.

Наконец я спохватился и стал кланяться.

— Слава аллаху, что дал мне счастье увидеть такого вельможного бея, — сказал я. — В этих горах я привык встречать одних пастухов и каратюрков[45]. И все они так бедны, что меддаху приходится питаться чёрствыми лепёшками и родниковой водой.

— Если ты потешишь нас сладкозвучными песнями, то можешь рассчитывать на хороший кусок жареной баранины с перцем и кувшин холодного айрана[46], — сказал Гамид.

— Благодарю, эфенди, — ответил я с радостью, ибо приглашение в замок приближало, как я думал, время мести. — Когда мне прийти?

— Вечером.

Перед заходом солнца я был в замке. Под джеббе у меня был пистолет, а в потайном кармане — небольшой кривой кинжал.

Весь день я не находил себе места, думая о предстоящей встрече с Гамидом. Мне представлялись разные картины этой встречи, мысленно я повторял слова, которые должен был ему сказать. Мне виделось лицо Гамида, его выражение, когда мы останемся наедине и он узнает, кто я такой… Почему-то я думал, что меня оставят ночевать в замке, я проберусь в спальню Гамида — и он умрёт в своей кровати! С такими мыслями я переступил порог селямлика[47].

О себе я не думал. Страха не было.

Кроме Гамида, который, словно султан, сидел не на миндере, а в высоком мягком кресле под шёлковым балдахином, в зале было два или три телохранителя, а на галерее, задрапированной цветастой кисеёй, слышались женские и детские голоса. Гамид, очевидно, собрал всех домочадцев, чтобы послушать бродячего меддаха.

Слуги разостлали посреди зала красивый ковёр, положили для меня широкую подушку, а рядом поставили кувшин айрана, чтобы я мог, когда буду петь, промочить горло.

Я начал волноваться. Старая ненависть, помноженная на многолетние мытарства, которые я познал, разыскивая Гамида, теснила мне грудь. Я смотрел на сытое, самодовольное лицо спахии, на массивные золотые перстни на толстых пальцах, на дорогие ковры, что висели на стенах, на всю роскошь, которая окружала моего врага, и вспоминал выстрел в спину, похищение Ненко и Златки, гибель моего полка, обвинение меня в измене. Разве до песен мне было тогда?

Неудивительно, что мой голос, когда я начал петь, забренчал, как разлаженный саз. Потом он окреп, но все же в нем чувствовалось волнение. Гамид с подозрением взглянул на меня и уже не сводил пристального взора с моего лица. Неужели он что-нибудь заподозрил? Неужели догадался, что под личиной меддаха скрывается его бывший товарищ по оружию, которого он когда-то так бесчестно предал?

Видя напряжённое лицо хозяина, слуги и домочадцы сохраняли могильную тишину даже тогда, когда пелись шуточные песни. Все как в рот воды набрали.

Я невольно нащупал локтем под джеббе пистолет — он был заряжён тяжёлой свинцовой пулей. Это немного успокоило меня.

Наконец я взял последний аккорд на сазе и отпил из кувшинчика немного айрана.

— А ты неплохо научился петь, Якуб, — вдруг произнёс Гамид. — Спасибо, повеселил старого друга!

Если бы подо мной провалилась земля, если бы небо упало на голову, это не так ошеломило бы меня, как эти слова. Я сразу понял: если в этот же миг не покончу с Гамидом, то будет поздно. Я вскочил на ноги, выхватил пистолет и, почти не целясь, так как было близко, выстрелил в него.

Гамид громко вскрикнул и схватился за плечо. «Плохо попал», — подумал я и, отбросив ненужный теперь пистолет, ринулся к нему с кинжалом. Женский крик на галерее как бы подстегнул меня. Ещё два прыжка — и сцепился с Гамидом врукопашную! Но кто-то сзади бросился на меня и свалил на пол. Мне скрутили руки, ударили чем-то тупым по голове. Я ещё метался, стараясь вырваться, но силы были неравны. Два великана-телохранителя держали меня, как свирепые псы.

Бледный, перепуганный насмерть Гамид, поглядывая на левое предплечье, из которого лилась кровь, выкрикнул:

— Заткните ему тряпкой рот! Закуйте в кандалы и отведите в подземелье! Это не меддах — это подосланный убийца! Я потом сам допрошу его!

Мне не дали сказать и слова. Грубые руки заткнули в рот мой собственный каук. Телохранители вывели во двор, надели на меня обруч с цепью и бросили в это подземелье…

Из головы сочилась кровь, вывихнутое правое плечо распухло и нестерпимо болело. Сначала — не знаю, как долго, — потрясённый тем, что случилось, я неподвижно лежал на холодном полу. Потом боль напомнила мне, что я ещё живой и должен думать о себе.

За долгие годы странствий я много чему научился, в том числе и искусству врачевать. Я заметил, что людям нужны не только песни и звучание моего саза, а и слова утешения и сочувствия, умение заговаривать кровь или, наоборот, пускать её, если много собралось в теле испорченной. Я учился у странствующих дервишей-мудрецов, у знахарей и у столичных лекарей, которые в обмен на мои песни и рассказы о далёких, невиданных ими краях раскрывали передо мной секреты своих знаний. Я знал разные травы и корни, которые помогают при болезнях, умел вправить любой вывих или правильно соединить поломанные кости.

Когда боль напомнила о себе, я поднялся, перевязал сорочкой рану на голове, а потом, зажав повреждённую руку ногами, вправил вывих плечевого сустава.

Постепенно боль начала стихать. Но её место заняли мрачные мысли. До сих пор не могу забыть их, не могу отогнать от себя.

Так трагично закончились мои многолетние старания отомстить Гамиду. Вместо радости отмщения я познал горечь такой страшной неудачи. Гамид живьём похоронил меня в этой холодной, затхлой норе, чтобы я постоянно чувствовал, как медленно и мучительно умираю. Иногда он приходит сюда, бьёт нагайкой по голове, приговаривая: «У тебя слишком цепкая память, Якуб! Не так ли? Так я выбью её из твоей головы. Будь уверен, что я добьюсь этого, хотя бы пришлось раскроить твой череп!».

Много лет длится это истязание побоями, голодом, холодом, одиночеством и темнотой. Когда закончится, одному аллаху известно!

4.

— Все на этом свете имеет своё начало и конец. Не надо впадать в отчаяние, ага Якуб. Когда-нибудь кончится эта беда, — как мог утешал товарища по несчастью Звенигора.

— Как же, кончится… — В голосе меддаха зазвучала горечь. Но он сразу же перешёл на другое: — Ты мудрый, казак, и хорошо говоришь по-нашему… Откуда ты? Кто ты?

Звенигора задумался. Спокойный вопрос Якуба всколыхнул его душу, разбередил воспоминания. Перед глазами проплыли далёкое детство и юность. Казалось, все было только вчера: и родной дом, и ребячьи ватаги, и школа, и милые материнские руки, что ласкали его темно-русые кудрявые волосы, и скупая отцовская ласка, и звонкий смех маленькой сестрички Стеши…

Он долго не отвечал Якубу. Перебирал в памяти давно прошедшие картины, и все ему казалось интересным. Но будет ли оно интересным для Якуба?

— Мне сейчас двадцать четыре года, — тихо произнёс Звенигора. — Я вдвое младше тебя, ага Якуб. Со мной не случалось таких удивительных приключений, но и меня немного потёрла жизнь, помяла и кое-чему научила.

Детство моё прошло в Каменце на Подолии. Слышал о нем, наверно. Да и кто о нем не слышал? Это туда несколько лет назад ваш султан Магомет Авджи[48] привёл бесчисленные свои полки и бросил на приступ… Но об этом потом. До того злосчастного времени, когда янычары ворвались в город и сожгли его, он, как казалось мне, был наилучшим уголком на земле.

Наш дом стоял над стремительным Смотричем, на Карвасарах. Дом деревянный, но просторный, с множеством тёмных и потайных уголков, забитых старым хламом, среди которого я прятался от отца, когда мне надоедало помогать ему в мастерской. Отец мой был хороший мастер-резчик. Изделия его славились по всей Подолии, их охотно покупали даже в Польше и Турции. Это приносило отцу, как я понял позднее, неплохие заработки. Его выбрали цеховым старостой. И он, бывший бедняк-гуцул, подмастерье, выбившись в люди, задумал дать сыну образование. Сначала он отдал меня в бурсу, а потом в коллегиум[49]. Хотел видеть меня священником… Там учили меня закону божьему, поэзии, риторике, а также латыни… Однако я был непоседой и, хотя наука легко мне давалась, очень быстро понял, что это не моя дорога. Мне хотелось свободы, простора. Я мог часами стоять на плацу и наблюдать, как учатся фехтовать солдаты, как стреляют они из аркебузов[50] и самопалов[51]. Без конца мог слушать рассказы бывалых людей про войны, сражения. Мне и самому хотелось стать воином.

По соседству с нами жила богатая армянская семья. Варпет[52] Ованес Кероненц имел торговый ряд в городе и снаряжал большие караваны в Турцию. Он хорошо относился к моему отцу — не раз закупал у него большие партии готовых изделий. С его сыном Хачиком мы были друзьями. А так как Кероненцы забыли свой язык и говорили по-турецки, то и я научился от Хачика и удивлял старого Ованеса хорошим турецким произношением.

Очевидно, это и побудило его взять меня к себе на службу, после того как я убежал из коллегиума и заявил отцу, что ни за что не вернусь туда. Я сопровождал его вместе с Хачиком и слугами в поездках по Валахии, Болгарии и Турции. За три года я трижды побывал за Балканами. С Хачиком мы жили, как братья, делили и хлеб и соль. Вместе стояли за прилавком, вместе читали Ляали и поэта-султана, кровавого Магомета-завоевателя, вместе скакали на ретивых конях, с саблей на боку и пистолетами за поясом, когда сопровождали караваны старого купца…

Не знаю, кем бы я стал к этому времени, если бы однажды не зазвучал над городом набат. С юга двинулись несметные турецкие полчища. Сам султан явился под стены Каменца.

Пока ещё выходы из города были свободны, отец отправил мать, мою двенадцатилетнюю сестричку и дедушку, отца матери, в Винницу. А мне дал оружие, и мы пошли на городскую стену.

Началась осада.

Это был ад. Город оборонялся храбро, но не выстоял. Люди гибли, дома пылали в огне. На моих глазах полегли оба Кероненцы — старый Ованес и Хачик, а потом и мой отец. Я похоронил их на нашем дворе, где уже ничего не осталось, кроме головешек.

Вскоре янычары ворвались в Каменец. Что творилось! Под ятаганами падали и стар и млад. Женщин связывали и тащили в неволю. Воины погибали в бою.

Судьба была милостива ко мне. Хотя я дрался рядом с другими, не получил ни царапины. Вечером, когда пали последние польские знамёна и уцелевшие воины начали сдаваться победителям, я переоделся янычаром (их трупов было тоже достаточно вокруг) и прошёл через вражеский лагерь. К утру уже был далеко по дороге на Винницу.

По пути я всюду видел разорённые села и хутора, трупы людей: татары, как саранча, прокатились по нашему краю. Я понял, что единственный выход для нас — бежать на Левобережье, под власть московского царя.

Забрав родных из Винницы, я тронулся в путь. Мы шли ночами, прячась днём от татарских отрядов. Мать, Стеша и дедушка не переставая плакали по отцу и даже не понимали, куда и зачем я их веду. По дороге к нам приставали такие же изгнанники-беженцы, и, когда мы возле Черкасс перебрались через Днепр, нас уже было около сотни человек.

Левобережье встретило нас приветливо, как родных. Лубенский полковник выделил пустырь над Сулой, который назывался Дубовой Балкой, и мы там до осени поставили хутор. Вместе с дедом построили хату, распахали участок земли… Но, видно, не суждено было мне стать хлеборобом. Захотелось подержать саблю в руке. Да и время было очень неспокойное, жестокое.

Молодёжь шла в войско гетмана Самойловича. Я, оставив родных, подался в Запорожье, стал казаком. Ну, а оттуда уже судьба забросила меня сюда… Но об этом в другой раз. Должно быть, спать пора, ага Якуб. Сейчас на дворе ведь глухая ночь.

Гремя кандалами, они легли на холодный пол. Якуб ещё долго вертелся, вздыхал. А Звенигора закрыл глаза и сразу крепко заснул.

5.

Прошла короткая зима. Бесконечные беседы узников сократили её ещё больше. Якуб умел так красочно рассказывать, что Звенигора, как наяву, странствовал с ним по безграничной Османской империи, заходил в тёмные сакли каратюрков и светлые просторные залы спахиев, в казармы янычар и в мрачные башни замков, бродил по шумным улицам и площадям Стамбула…

Так значительно меньше чувствовались голод и промозглая сырость подземелья, забывалось тягостное житьё и безрадостное будущее.

Однажды вместо глухонемого надсмотрщика на пороге появился Осман и громко крикнул:

— Эй, ты, неверная собака, выходи!

Звенигора встал, пожал Якубу руку и вышел во двор. Глаза больно резанул давно не виданный яркий солнечный свет. Звенигора зажмурился и поспешил стать в тень ореха, который уже покрылся молодой нежно-зеленой листвой.

Во дворе царила тишина. Осман куда-то исчез. Привыкнув к свету, Звенигора оглянулся вокруг. Во дворе никого.

Неожиданно с галереи прозвучал смех. Звенигора поднял голову и встретился взглядом с Гамидом, который разговаривал с молодым, монгольского типа человеком в дорогой одежде.

Лицо Гамида исказила гримаса гадливости.

— Фу, какая грязная свинья! — скривился он, глядя на казака. — Взгляни, друг Ферхад, на это чудище. Не человек, а зверь! Оброс, как гяурский поп! Ногти на пальцах даже завернулись. А разит от него так, что и здесь слышно. И эта падаль хотела меня убить!

— Ну что ж, убей ты его, — спокойно произнёс Ферхад, словно речь шла и вправду про какого-нибудь зверя.

— Убить мало! Смерть врага приносит наслаждение только тогда, если ты видишь его муки и страх, искажающий его лицо. Запах вражьей крови пьянит, как старое выдержанное вино! Я приберёг этого гяура к твоему приезду, ага Ферхад, чтобы потешить тебя необычным зрелищем… Эй, Осман, открывай клетку!

Звенигора ещё не знал, что приготовил для него Гамид, однако почувствовал в его словах смертельную опасность для себя. Оглядев двор и галереи, он убедился, что Гамид и его гость были единственными зрителями.

Значит, затеяна кровавая потеха. Чтоб не застали врасплох, стал спиной к ореху.

— Ага, боишься! — загоготал Гамид. — А мне говорили, что запорожцы и самого шайтана не боятся.

Что ему ответишь? Звенигора промолчал.

Слева, под башней, послышался скрип петель. Стукнули деревянные дверцы. Звенигора резко повернулся и увидел упругое тело пятнистого барса. Зверь вышел из клетки, вмурованной в стену крепости, и остановился.

По телу Звенигоры пробежал холодок. Вот какое зрелище приготовил для гостя Гамид! Хочет натравить злого, голодного зверя на безоружного, изнурённого, закованного в кандалы человека!

Что делать?

Молниеносно замелькали мысли. Прыгнуть на дерево? Нет, это не спасёт. Барс и там достанет. К тому же Гамид снимет с дерева стрелой или пулей. Бежать? Но куда? Все двери закрыты, ворота на замке… Вступить в единоборство с барсом? Именно на это рассчитывает Гамид. Но что это даст? Голыми руками зверя не возьмёшь. Разве что схватить камень? Это хоть какое-никакое оружие! Острым камнем можно раскроить хищнику череп. А не лучше ли подождать? Может, зверь не нападёт?

Барс ещё не видел Звенигору. Потянулся, зевнул, широко раскрыв зубастую пасть, а потом облизнулся тонким розовым языком. Только после этого понюхал воздух, ступил несколько шагов вперёд — и увидел человека… Остановился, приседая на задние лапы, словно раздумывая, что за удивительное существо перед ним. Потом, очевидно, решил, что это добыча, которая может насытить его пустой желудок, — его уже второй день не кормили, и он чувствовал жгучий голод. Правда, человек — опасный враг. Барс это знает. Во всяком случае, не заяц и не косуля. Даже не горный баран. Но выбирать не из чего. Голод донимает все сильнее, и барс прищуривает узкие жёлтые глаза, чтобы лучше взвесить и рассчитать прыжок.

Мускулы Звенигоры тоже напряглись. Он начал мёдленно поднимать вверх грязные руки с закрученными длинными ногтями, похожими на когти хищника.

Тихо забренчали кандалы. Зверь насторожённо поднял уши, встревоженный подозрительным, незнакомым звуком.

С галереи донеслось взволнованное дыхание Гамида и Ферхада. Звенигора на миг искоса взглянул вверх. Уловил злорадство, что светилось в глазах Гамида. Спахия заранее смаковал кровавую битву зверя и человека.

Барс напрягся, готовясь к прыжку. Но прыгнуть не успел. На нижней закрытой галерее послышался топот, смех и визг. С грохотом распахнулись двери. Из них быстро выбежала молоденькая девушка в цветастых шароварах. От быстрого бега её лицо пылало румянцем. Пушистая чёрная коса развевалась за спиной. За нею, смеясь, выскочила младшая, более хрупкая, и бросилась догонять убегавшую.

Гамид и Ферхад подскочили с мест, испуганно закричали:

— Назад! Назад!

— О аллах экбер[53], спаси их!

Девушки увидели барса — остановились. Смертельный страх прозвучал в пронзительном крике. Девушки бросились назад, но младшая споткнулась, упала под ноги другой, и обе покатились по земле.

Барс не раздумывал, на кого теперь напасть. Конечно, на того, кто убегает, а не на того, кто решительно ждёт нападения. В воздух взметнулось пятнисто-жёлтое тело.

На галерее заверещал Гамид. Ферхад перевесился через перила вниз и тоже издал хриплый дикий крик.

Звенигора не успел обдумать своих действий. Какая-то внутренняя сила быстро метнула его вперёд, когда зверь был в воздухе. Тела столкнулись. Удар — и барс покатился по земле. Но зверь молниеносно вскочил и, поняв, что ему не избежать схватки с напавшим, бросился на него. Пасть зверя хищно оскалилась. Блеснули острые клыки.

Звенигора протянул вперёд скованные кандалами руки. Барс, вместо того чтобы вцепиться зубами и когтями в живое тело, ударился грудью о холодный металл. В тот же миг Звенигора обернул цепь вокруг его шеи, изо всех сил сдавил горло.

Зверь дико заревел, заметался, стараясь когтями достать врага. Чтобы не дать ему возможности порвать грудь, Звенигора подался назад. Барс захрипел, забил задними лапами о землю. Передними рвал цепь, но освободиться из петли не мог. Она все сильнее врезалась ему в шею. Барс делал отчаянные усилия, чтобы дотянуться лапами до груди человека, и когда это ему удавалось, летели клочья одежды, обагрённые кровью.

Но Звенигора уже не отступал. Напрягал все силы, чтобы ещё туже затянуть металлическую петлю.

Хрястнули кости. Зверь взвыл, дёрнулся и замолк. Опустились передние лапы. Из пасти перестало вырываться тяжёлое хрипение. Тело хищника обмякло, отяжелело, повисло…

А Звенигора все ещё боялся ослабить усилия: барс — живучий зверь; даже полузадушенный, он может в последний миг нанести смертельный удар.

Наконец руки не выдержали нечеловеческого напряжения. Цепь отпустила сдавленную шею зверя, и барс упал на землю к ногам победителя.

Обессиленный, тяжело дыша, Звенигора опёрся спиной о ствол ореха. Перед глазами плыли жёлтые круги, ноги дрожали. Хотелось упасть и забыться.

Но он заставил себя стоять: к нему приближались девушки. Впереди — старшая, за ней — младшая. Как ни было плохо Звенигоре, все же он не мог не заметить, что подобной красавицы, как эта, шедшая впереди, ему никогда в жизни не приходилось встречать. Ей было не больше шестнадцати лет — пора, когда девушка, особенно на юге, пышно расцветает. Лёгкая серая одежда облегала её стройную фигурку. Лицо, продолговатое, нежное, еле покрыто лёгким весенним загаром. Затенённые длинными чёрными ресницами глаза казались и синими, и тёмными одновременно.

Девушка остановилась за несколько шагов перед Звенигорой и сказала:

— Спасибо! Ты спас нас.

Звенигора заметил, что, кроме благодарности, в её взгляде мелькнули удивление и невольное отвращение. Ему стало мучительно стыдно за свои грязные руки с огромными ногтями, за нечёсаные, сбившиеся патлы, за рваную одежду и тяжкий запах, что шёл от его давно не мытого тела. Он не привык чувствовать себя вещью другого человека, а потому не мог допустить мысли, что эта девушка и её подруга смотрят на него не как на казака, а как на скотину, что принадлежит ей или членам её семьи.

Она стояла перед ним и благодарила за спасение, а он с охотой провалился бы сквозь землю, понимая, каким никчемным, грязным и даже мерзким казался девушке, хотя и спас её от смерти.

— Я рад, что все кончилось для вас благополучно, джаным[54], — сказал Звенигора хрипло от слабости и волнения, с трудом подбирая турецкие слова. — А для меня…

— Для тебя тоже, — сказала младшая. — Скажи ему, Адике.

— Конечно, — взволнованно произнесла синеокая. — Хатче правду говорит. Хатче — любимица отца, нашего ага Гамида.

— Ну, это ещё неизвестно, — мрачно ответил Звенигора. — Наверно, хозяин иначе думает…

Внизу резко распахнулись двери. Выбежали Гамид и Ферхад, а за ними перепуганный Осман. Толстое, одутловатое лицо спахии посерело от страха. Он кинулся к Хатче, обнял девушку:

— Хатче, дорогая моя, ты жива? Слава аллаху, что спас тебя…

— Это он спас нас, отец, — Хатче показала пальцем на Звенигору, — этот невольник…

Гамид поднял голову. Взгляды, как сабли, скрестились на долгую минуту в напряжённой тишине. Звенигора заметил, как что-то мелькнуло в мутных воловьих глазах спахии, словно там на мгновенье приоткрылась какая-то тёмная заслонка.

— Ты заслужил смерть, гяур, — вымолвил Гамид после долгого раздумья. — И ты прекрасно это знаешь…

— Отец! — Хатче вцепилась в его руку. — Прошу тебя! Ради меня и Адике прости его! Пусть живёт!..

Гамид погладил дочку по голове и закончил свою мысль, будто и не слышал слов Хатче:

— Однако своей храбростью ты спас мою любимую дочь, наречённую высокочтимого Ферхада-эфенди. — Тот важно кивнул головой и выпятил округлый подбородок. — А также Адике… Только благодаря такому поразительному поступку я дарую тебе жизнь. Но не волю!.. Ты и в дальнейшем останешься моим рабом. И если проявишь непослушание, я припомню тебе все старое. А сейчас благодари Хатче и Адике. Это из-за их детской выходки ты остался живым, гяур!

Звенигора молча поклонился.

— Может, у тебя есть какая-нибудь просьба? — спросил Гамид, понемногу приходя в себя.

Звенигора шагнул вперёд.

— Есть, хозяин,

— Говори. Но…

— Много не попрошу, — быстро прервал его невольник. — Хочу самую малость — попасть в руки цирюльника и помыться…

— Ты слишком смел, гяур, — буркнул Гамид. — Но пусть будет по-твоему. Осман, слышишь? А потом отправишь его к Бекиру на маслобойку. Он жаловался, что людей мало.

— Слушаюсь, ага. — И Осман подал Звенигоре знак идти за ним.

…Старый молчаливый турок в мохнатом кауке из верблюжьей шерсти быстро побрил невольника и смазал жёлчью глубокие царапины на груди и руках. Потом Звенигора залез в речку и долго плескался в холодной воде. Осман ходил по берегу и нетерпеливо поглядывал вниз, однако подгонять раба не посмел: помнил наказ хозяина. После того как посиневший от холода Звенигора вылез и начал одеваться, он кинул ему вместо порванного барсом жупана турецкий бешмет.

— Одевайся! Да побыстрее! — крикнул издалека.

Одеваясь, Звенигора удивлялся: странный все-таки турки народ! Сколько уже времени он у них в руках, а ещё никто не поинтересовался содержимым его кожаного пояса. Или не подозревают, чтобы у такого оборванца водилось золото? Скорей всего так. Ну что ж, тем лучше. Пригодится когда-нибудь.

Снова звякнули замки кандалов, и его повели в крепость. Но теперь даже кандалы не казались ему такими тяжелыми и ненавистными. Чистый, побритый, помолодевший, он снова почувствовал необоримую жажду жизни. Ароматный весенний воздух пьянил, туманил голову, и он жадно вдыхал его, как целительный бальзам.

Во дворе Осман оставил Звенигору одного — ушёл за ключами. За живой изгородью дети играли в челик. Это была весёлая игра, похожая на украинский квач[55], и Звенигора засмотрелся на черноголовых турченят, которые напомнили ему детство на далёкой милой родине.

Вдруг к его ногам упал небольшой свёрток. Звенигора от неожиданности вздрогнул и взглянул на галерею. Там, у открытого окна, стояла, закрывшись чёрной шалью, Адике. Сквозь узкую щёлку блестели глубокие синие глаза. Девушка сделала рукой еле заметный знак. А когда заметила, что невольник не понял её и молча смотрит на неё, тихо промолвила:

— Возьми! Это тебе!

Звенигора взял свёрток, спрятал за пазуху.

— Спасибо, джаним! — кивнул головой.

Девушка на миг откинула своё покрывало и грустно улыбнулась. Теперь она казалась ещё более бледной и печальной. А от этого ещё красивее.

Звенигора молча смотрел на неё, как на чудо, которое неизвестно откуда и как появилось в его жизни.

Сзади послышались шаги: возвращался Осман. Звенигора спохватился: видение пропало. Исчезла и Адике. И если бы не свёрток за пазухой и открытое окно, можно было подумать, что все это пригрезилось…

Осман отвёл его в погреб для невольников и запер за ним двери. Даже скрежет ключа показался Арсену мелодичным. После холодного, тёмного подземелья, после того, как он смыл с себя многомесячную грязь и увидел в глазах той чудесной девушки сочувствие, даже этот подвал выглядел для него приветливым. Неважно, что оконце пропускает совсем мало света, а на полу солома совсем перепрела… Главное — он живой, молодой, здоровый!.. А все остальное как-нибудь устроится.

Вытащив из-за пазухи свёрток, он подошёл к окошку и развернул его. Там лежал пирожок, кусок баранины и тонкий шёлковый шарфик, сохранивший ещё какие-то незнакомые запахи — роз и невиданных заморских трав. Пирожок и баранина — это понятно. А для чего шарфик? Неужели девушка, вложив его, хотела высказать ещё раз свою благодарность? Или, может… Нет, даже думать смешно… Опомнись, казак! Не тешь себя призрачными мечтами…

Однако на душе было и радостно, и тревожно. Перед глазами возникла гибкая фигурка Адике, пышная чёрная коса и грустные глаза, что проникли в сердце голубыми весенними звёздами. Звенигоре казалось, что судьба нарочно послала девушку в ту роковую минуту, чтобы спасти его. Это не он спас её и дочку Гамида, а они — его!..

Впрочем, кто ж такая Адике? Гамид называл дочкой только Хатче. Может, племянница или далёкая родственница? Кто знает…

Вечером начали сходиться невольники. Первым появился, позванивая цепями, пан Спыхальский. За ним тяжело ступал долговязый сумрачный Квочка. От обоих резко пахло дымом и свежим рапсовым[56] маслом. Тяжёлая усталость была написана на их пожелтевших, измождённых лицах.

Со света они не сразу узнали Звенигору. Квочка, как только переступил порог, сразу повалился в угол, а Спыхальский начал сгребать солому и устраивать себе ложе помягче.

— Сто дзяблов его матке! — ругался он. — Работаешь, как вол, а спишь, как свинья, проше пана! За день так угоришь в дыму и накрутишься у катка, что голова идёт кругом. А придёт ночь — даже не отдохнёшь как следует! Этот паскудный Гамид — най бы его шляк трафив![57] — свежей соломы жалеет…

— Он такой же, как вельможный пан Яблоновский, пан Мартын, — устало сказал Квочка. — Тот тоже своих хлопов за людей не считал. Да, собственно, пан Мартын это хорошо знает, ибо сам не раз, на забаву маршалка, отбирал у хлопов их пожитки и оставлял голых и замёрзших среди разорённых лачуг.

— Что старое вспоминать…

— Для предупреждения на будущее, — вклинился в разговор Звенигора и вышел на середину, где было посветлее.

— Матка боска, пан запорожец! Сердечный поздрав! — радостно выкрикнул Спыхальский. — Живой?

— Живой, как видите.

Квочка тоже вскочил, пожал руки:

— Мы думали, что тебя уж и на свете нет. Выходит, нашего брата не так-то легко отправить к дьяволу в пекло? Мы рады видеть тебя!

— Спасибо. А где же Яцько?

— Яцька нет с нами, — блеснул глазами Квочка. — Ещё зимой Гамид подарил кому-то его и Многогрешного. Как собак!.. Холера б его забрала!..

Звенигора нахмурился. Радость, наполнявшая его сердце, поблекла, завяла, словно ранняя трава на морозе.

СЕЛЬ.

1.

Дым и чад выедают глаза.

Звенигора, Спыхальский и Квочка упёрлись грудью в толстые дубовые бревна, катят по деревянному жёлобу громадный камень, круглый, как жёрнов. Камень перетирает семечки. Он жёлто-зелёный от густого, тягучего масла.

Звенигора и Квочка молчат, а пан Спыхальский, тараща от натуги глаза, ухитряется подшучивать над работниками-каратюрками.

— Что, Юсуп, не байрам[58] ли у вас сегодня?

— Байрам.

— Что-то не похоже. И сегодня ты такой же грязный и закопчённый дымом, как и всегда. Какой же это у тебя байрам?

— Молчи, гяур! — шипит старый, высохший Юсуп и грозит костлявым кулаком. — Не терзай сердце! Не то разозлишь — получишь кулаком по уху! Вонючий шакал! Ишак!

И Юсуп, и его товарищи злые с самого утра: даже в такой праздник Гамид заставил их работать. Какое ему дело до того, что правоверные не смогут вовремя совершить омовение и намаз?[59] Ему бы только масло давали! Ежедневно большими бочками его отправляют из Аксу во все концы округа. Плывёт их работа в чужие края, как ручьи в ливень, чтобы возвращаться золотым потоком в карман хозяина.

Юсупа успокаивает Бекир:

— Придержи свой язык, Юсуп! Гяур правду говорит: Гамид, собака, уже на голову всем нам сел. Земля наших отцов и наша земля почти вся очутилась у него в руках. Чтобы построить лачугу, мы залезаем к нему в кабалу. Вот уже шесть лет на него работаю, как на каторге, а конца и не видно…

— А я отрабатываю отцовский долг, — сказал Реджеп, молодой, длиннорукий человек, и сплюнул вбок. — Как запрягся в пятнадцать лет, так и до сих пор… Думаешь, долг уменьшается? Куда там! Женился — пришлось одолжить у Гамида снова. Каждую зиму тоже одалживаю, чтобы не сдохнуть с голоду… Так без конца. Шайтан забери такую жизнь вместе с Гамидом! Говорят, возле Эшекдага снова появился со своими ребятами Мустафа Чернобородый… Плюну на все да пойду к нему!

— Сдурел ты, Реджеп? Шайтан помутил твой разум, несчастный! Узнает о таких словах Гамид, пропала твоя голова! — зашипел Юсуп и зло закричал на невольников, которые, прислушиваясь к разговору, остановились: — Крутите каток, проклятые собаки! Нечего уши развешивать! Грязные свиньи!..

Снова невольники налегли грудью на перекладины. Снова заскрипел каток, зазвенели кандалы. Но вдруг снаружи донёсся пронзительный крик. Все бросились к дверям.

По дороге от Аксу что есть силы бежала девушка с корзинкой в руке. Это была Ираз, дочурка Бекира. Её догонял Осман и старался схватить за длинный белый шарф, перекинутый через плечо. За ними трусил на лошади Гамид и что-то кричал да смеялся.

Бекир растолкал плечами товарищей и выскочил навстречу. Хотя Осман был вооружён и на голову выше Бекира, маслобойщик налетел на него как ястреб и с размаху ударил кулаком по уху. Ираз вырвалась из рук охранника и вскочила в круг людей.

Ошеломлённый неожиданным нападением, Осман было растерялся. На его сытом круглом лице мелькнуло удивление. Но тут же лицо стало наливаться кровью. Телохранитель набросился на Бекира с нагайкой. Посыпался град тяжёлых ударов.

— Стой, Осман, — унял его Гамид, подъезжая на сером коне. — Я хочу поговорить с Бекиром. Оставь нагайку.

Осман, сыпля проклятия, отошёл в сторону. Бекир тоже не хотел оставаться в долгу и обещал своему обидчику свернуть шею, желая сдохнуть, как паршивой собаке, или подхватить десяток быстро перечисленных им наихудших болезней.

— Да замолчите, шайтаны! — прикрикнул на них Гамид, слезая с коня.

Бекир направился к маслобойне. Гамид шёл следом.

— Я и не знал, что у тебя такая красивая дочка, Бекир, — говорил Гамид. — Сколько ей лет?

— Пятнадцать, ага, — мрачно ответил Бекир.

— Ты давно избавился бы от долгов, если бы послал её на работу в замок. Она будет чесать и прясть шерсть или прислуживать в гареме…

Они остановились на пригорке.

— Йок! Йок![60] — выкрикнул Бекир, порывисто обернувшись лицом к спахии. — Не трогай её, Гамид-бей! Она ещё молодая, ей хватает работы и дома. У меня больная жена…

Но Гамид настаивал на своём.

— Ты уже много лет отрабатываешь то, что взял на строительство сакли, Бекир, а долг не уменьшается, ибо человек так создан аллахом, что должен есть и пить… А тут ты сразу избавишься от долга, как от засохшей болячки! Подумай!

— Я отработаю сам свой долг, Гамид-бей! Буду работать ещё два года, но дочку в замок не отдам! Это не место для молодых девушек!

Гамид вспыхнул.

— Думай, что мелешь, Бекир! — зашипел он. — Рано или поздно ты все равно пошлёшь её ко мне. Долг давно просрочен… Ну, чего ты упираешься? Всем будет хорошо!

— Нет, Гамид-бей, этого не будет! — решительно ответил Бекир. — Все знают, что девушек, которые служили в замке, никто не берет замуж! Зачем ты хочешь сделать несчастными сразу четырех человек: меня, мою жену, дочку и её жениха Исмета?

— Поганая собака! — взвизгнул спахия. — Ты ещё пожалеешь! Я не забуду твоих слов!.. Паршивая свинья, вонючая гиена, как ты смеешь болтать такое о своём господине?.. Даю тебе неделю для уплаты долга! Если не уплатишь или не отработаешь вместе с женой и дочкой, я выброшу тебя из дома и выгоню из Аксу!

— Ла хавла![61] — поднял вверх руки Бекир. — Пусть будет так, как суждено быть. Но дочь тебе не отдам! Ты сможешь её взять, только если я умру, Гамид-бей! Таково моё последнее слово.

Бекир произнёс это так решительно, что все с удивлением посмотрели на него. До этого времени он никогда ни в чем не перечил ни Гамиду, ни телохранителям, которые постоянно сопровождали хозяина. Поэтому Гамид, считая Бекира умным и опытным маслобойщиком, назначил его старшим над другими наёмными рабочими и невольниками. Работу свою тот выполнял старательно, и Гамид был доволён им. Теперь Бекира трудно было узнать: глаза горят, кулаки сжаты, скажешь ему ещё слово — в горло вцепится!

Гамид ничего не ответил. Только пристально посмотрел на Ираз, что выглядывала, как испуганный зверёк, из-за плеч работников, вскочил на коня и, нахлёстывая нагайкой, погнал его галопом. Осман поспешил за хозяином.

— Собака! Жирная свинья! — хрипло сказал Бекир. — Я свободный турок, а он хочет превратить меня в раба. Он хочет посягнуть на честь моей дочери и на мою честь! Но мы ещё посмотрим, кого накажет аллах! Недаром появился в наших краях Мустафа Чернобородый: может, найдёт он тропинку и к замку Аксу.

2.

На другой день, к полудню, стала собираться гроза. Воздух навис тяжёлый и душный. На юге в горах громыхало. Небо закрыли чёрные с багряно-бурым отсветом тучи. Их то и дело разрывали ослепительно-белые молнии. Хотя над Аксу ярко светило солнце, батраки-каратюрки забеспокоились.

— Будет сель, — сказал Реджеп. — Надо скорее идти домой, пока не поздно.

Звенигора не знал, что такое сель и почему так встревожились турки.

— И вправду будет сель, — подтвердил Бекир и, глянув на кучу поджаренных семян, добавил: — Давайте быстрее закончим и пойдём. Не можем же мы бросить все это так…

— А почему бы и нет? — спросил Реджеп. — Не твоё же… Пусть лежит до завтра. Шайтан его не заберёт!

— Если бы не вчерашняя ссора, — ответил Бекир. — Теперь опасно… Дознается Гамид, будет мне ещё хуже. Впрочем, я вас не держу, идите. Мы с урусами сами закончим…

Когда все ушли, Бекир горячо взялся за работу. Он метался, как на крыльях. Мгновенно насыпал семечки в полотняные мешочки, закладывал их под пресс. На его круглой бритой голове обильно выступил пот. Загоревшее худое лицо пылало.

Невольники не отставали от него. Бекир всегда хорошо к ним относился, и им хотелось помочь ему в беде. Все же работу закончили только перед вечером. Пока добрались до селения, на землю опустились сумерки.

Селение, где жил Бекир, лежало на противоположном берегу небольшого ручья, который впадал в Кызыл-Ирмак. Его всегда переходили вброд или по большим серым валунам, выступавшим из воды. А теперь, подходя к ручью, Звенигора издали услышал рёв воды и крики людей…

Бекир опрометью кинулся к берегу, выкрикнув одно короткое слово:

— Сель!

Невольники тоже прибавили шагу. Ещё издалека увидели, как с рёвом катилась лавина грязной воды и камней, покрывая во всю ширь долину Аксу. Вода прибывала и прибывала, затапливая селение. Мутные волны подступали к глиняным лачугам, поглощая их на глазах.

Так вот что такое сель!

Звенигора с товарищами подошёл к Бекиру, который стоял над водой, охватив голову руками. В чёрных глазах турка застыло безмерное отчаяние.

— О аллах, там у меня больная жена и дочка! — простонал он. — Сель подступает уже к нашему дому! Ещё минута — и его снесёт… Слышите, как кричат люди? Они выносят все ценное, выгоняют скот… Кто поможет моим?

— Люди помогут и твоим, — утешил его Звенигора.

Но Бекир безнадёжно махнул рукой.

— Ты сам видел, как помогли мне мои соседи. Поднялись и пошли, а ты оставайся как хочешь… Нет, надо перебраться на ту сторону! Аллах поможет мне, я умею плавать… И здесь, кажется, не так глубоко. А вы, — обратился он к невольникам, — идите в замок сами… Вы ж не убежите, правда?

Он шагнул в воду и, опасаясь бурлящей мути, начал медленно переходить речку. На середине споткнулся — и поплыл. Сильное течение подхватило, закружило, понесло в Кызыл-Ирмак. Бекир пытался плыть, но безуспешно. Его сносило на середину потока… Вдруг он пропал под водой. Потом сразу же вынырнул, и над шумом и рёвом воды пронёсся полный ужаса крик:

— А-а-а!..

Отчаянный крик ударил Звенигору в самое сердце. Он кинулся вниз.

— Ты сдурел? Куда? — крикнул Квочка.

Но Звенигора уже был в воде. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что он, запорожец Звенигора, будет рисковать жизнью ради турка, он первый обозвал бы такого выдумщика дурнем. А вот довелось!..

Ему повезло. Несколько валунов пронеслось мимо, но ни один даже не задел. Тяжёлые кандалы тянули вниз, рвали кожу на руках и ногах, но он не обращал на это внимания. Рассекал воду, не спуская глаз с того места, где последний раз видел Бекира. Широкая накидка, которую обычно носил Бекир, на этот раз хорошо услужила своему хозяину: среди волн мелькнули её полы, и Звенигора схватил их, а потом вытащил и Бекира. Почувствовав под ногами землю, Звенигора взял его на плечи и понёс на ту сторону.

Бекир долго отплёвывал воду, стонал. Потом открыл глаза. Увидев склонённое над собой лицо Звенигоры, слабо улыбнулся:

— Спасибо, Арсен… Помоги мне подняться… Надо скорее идти!..

Они пошли вместе. Переправляться назад через Аксу было безумием, и Звенигора решил идти с Бекиром.

Густели сумерки. На чистом небе загорались звезды. Вдали чёрными привидениями вздымались громады гор. Из селения долетали крики людей, рёв скотины и вой собак.

Бекир и Звенигора свернули в узенькую боковую улочку. Здесь вода доходила уже до пояса. Кто-то маячил впереди и ругался, не находя в темноте дороги. Где-то на крыше жалобно мяукала кошка. По улицам, огороженным глиняными заборами, плыли разные лохмотья, солома, хворост.

За углом они столкнулись с тёмной фигурой.

— Это ты, Бекир? Торопись! У тебя несчастье…

— Какое? — кинулся Бекир.

— Исчезла Ираз.

— Утонула? О аллах!..

— Нет, её схватили люди Гамида.

— Люди Гамида?! Проклятье! — Бекир простёр к чёрному небу руки. — Неужели это правда? О аллах, как же ты допустил это!.. Как же ты не поразил громом этих смердящих шакалов!.. Моя Ираз, моё единственное утешение!..

Он ринулся вперёд, охваченный отчаянием. Звенигора еле поспевал за ним.

Ещё издали они услышали женский плач. Бекир как безумный, закричал:

— Гюрю, почему ты не уберегла Ираз? Как это случилось? Гнев аллаха на твою голову, несчастная! Почему ты не уберегла Ираз?

Растрёпанная, мокрая женщина упала на грудь Бекира, забилась в рыдании.

— Я не пускала её… Она сама вышла на Аксу стирать бельё… О моя доченька!.. Там он её и схватил…

— Кто?

— Осман… Кто же ещё?

— Бешеный пёс! А Исмет уже знает?

— Знает… Смотреть на него страшно! Прибегал спасать меня от селя. Вынес несколько узлов — все, что смог, и выгнал скотину… Вот он сюда идёт!

К ним, по пояс в воде, приблизился забрызганный грязью юноша. Не здороваясь, тихо спросил:

— Ага Бекир, об Ираз ничего нового не слышно?

— Ничего…

— Я убью Гамида!

— Нет, это я должен его убить, — сказал Бекир твёрдо.

— Тогда мы убьём его вместе! Я не успокоюсь до тех пор, пока не омою свои руки его бешеной кровью!

— Хорошо, сынок. Мы это сделаем вместе, — согласился Бекир.

Они стояли по грудь в воде и беседовали так, словно дело шло о покупке бычка или о поездке на базар.

— О чем вы говорите? — вскрикнула Гюрю. — Не прибавляйте к одной беде другую! Спасайте, что осталось! Скоро всё возьмёт вода…

Мужчины молча подняли мокрые узлы и двинулись в темноту ночи. Звенигора с мешком, позванивая кандалами, брёл сзади.

3.

Сель спал так же быстро, как и нахлынул.

Когда взошло солнце, Звенигора медленно шёл по берегу Кызыл-Ирмака. Брёл по жидкому илу, таща тяжёлые кандалы.

Над рекой поднимался розовый утренний туман. Глухо рокотали мутные воды. Их шум напоминал рокот днепровских порогов.

Звенигора остановился над обрывистым берегом, вдыхая полной грудью ароматный весенний воздух, любуясь обширными видами, что открывались вдали.

Неожиданно за спиной зазвучал топот коней.

— Вот где он, Гамид-бей! — послышался радостный возглас Османа. — Поймали собаку!

Три всадника подскакали к Звенигоре.

— А я и не думал бежать, — сказал Арсен спокойно. — Вечером я спас Бекира, когда он чуть не утонул, переплывая Аксу. Там с ними и заночевал…

Но Гамид зло крикнул:

— Не выкручивайся, гяур! Никто не заставлял тебя спасать Бекира. Пускай бы тонул, собака!.. Ты знал, что каждый вечер должен быть в замке! Тебя ничему не научил каземат? Ты заставил нас всю ночь искать тебя, негодяй!.. Эй, Осман, отрежь ему на первый раз ухо! Это будет напоминать, что он всего лишь раб. Да и другим будет наука.

Осман схватил Звенигору за руку, ему на помощь бросился Сулейман, на ходу вынимая из-за пояса небольшой кривой кинжал.

Звенигора метнул быстрый взгляд вокруг, как бы ища спасения, и вдруг, оттолкнув от себя Османа, прыгнул с высокого берега вниз, в рыжие воды Кызыл-Ирмака.

— Держи его! Лови!.. — закричал Гамид, приподнявшись на стременах.

Но быстрое течение подхватило беглеца и вынесло на середину реки. Осман и Сулейман бежали по берегу, кидали камни. Но не попадали. Они, очевидно, жалели, что не взяли с собой луков. Теперь только стрела или пуля могли догнать невольника. Бросаться же в воду ни Осман, ни Сулейман не изъявили желания.

Посреди реки Звенигора почувствовал под ногами каменистую отмель. Это было очень кстати: как бы хорошо он ни плавал, железо тянуло на дно. Подхватив рукою цепь, чтоб не цеплялась за камни, перебежал мель и остановился передохнуть.

Гамид кричал с берега:

— Все равно тебе не убежать, раб! Возвращайся назад, пока не поздно! Не то поплатишься жизнью!..

Звенигора не отвечал. Молча смотрел на разъярённого спахию, который бесновался на другом берегу, шагах в пятидесяти, и гнев волновал его сердце. В короткий миг сплелось в сознании все то мерзкое, что узнал про спахию от других, что сам претерпел от него, и он содрогнулся от злобы. Почему до сих пор никто не убил эту гнусную тварь? Этот негодяй всюду сеет только горе, всем приносит несчастье и всегда выходит сухим из воды!

Он погрозил Гамиду кулаком, подобрал цепь и снова бросился в бурлящее течение узкого, но опасного потока.

Противоположный берег был мрачным и пустынным. Нигде ни души! Над самой водой нависали дикие скалы, поросшие кое-где кустами кизила и дрока.

Звенигора выбрался наверх. Гамид все ещё гарцевал на другом берегу, а телохранители, подбежав к маслобойне, снаряжали чёлн. Скоро они переплывут на эту сторону. Теперь надежда только на свои ноги. Сбив тяжёлым камнем кандалы, Звенигора забросил их в кусты и кинулся бежать.

Впереди вздымалась высокая гряда гор, дрожавшая в голубоватой дымке. В долинах темнели колючие заросли кустарников.

Он бежал, изредка переходя на шаг, до самого полудня без отдыха, не чувствуя ни усталости, ни голода. Опасность подгоняла его. Он опасался преследователей и случайных встречных, которые могли задержать его, опасался заблудиться и вернуться назад к реке или сорваться со скалы и сломать ногу, руку. Теперь, когда он вдохнул свежий воздух свободы, когда забрезжила надежда вырваться из неволи, он боялся любой неожиданной помехи, которая могла все свести на нет…

Шёл без отдыха до самого вечера. Миновал два селения, незамеченным пробрался вдоль виноградников, где работали несколько женщин и подростков, пересёк сухой неприветливый горный кряж и, наконец, остановился в лесочке. На толстом развесистом дереве соорудил из веток и листьев нечто вроде гнёзда и, хотя донимал голод, заснул крепким, беспробудным сном.

Проснулся, когда всходило солнце. Лес звенел птичьим пением и щебетанием. Не медля ни минуты, Звенигора спустился на землю, пожевал горьковатую с росою траву, чтобы унять жажду, и пошёл навстречу солнцу.

Местность понемногу начала меняться. Горные хребты остались позади. Перед беглецом открылась холмистая равнина, на которой кое-где торчали кусты колючего тёрновника или молодой полыни. Звенигора не торопился. Погони не было да, похоже, и не будет, — должно быть потеряли след.

Вторую ночь провёл в пещере, заложив вход каменными глыбами, так как вокруг слышался вой гиен и шакалов. Сон был некрепкий, с кошмарами, но все же немного восстановил силы, а хмурое утро вселило надежду, что будет дождь.

Взобравшись на крутую вершину, Звенигора осмотрелся. Позади синели горы, но, хотя там была вода, возвращаться к ним было и далеко и опасно: можно нарваться на преследователей. Впереди — бесконечная пустыня, сухая, безлюдная. Лишь слева, в далёком мареве, невысокие горы. Ну что ж, туда! Там, наверно, можно найти воду и пищу. В них теперь спасение. Особенно вода. Итак, только туда!

Шёл быстро. По пологим склонам сбегал рысцой. С надеждой поглядывал на серые тучи в небе, ждал от них хоть капли дождя. Но тучи бледнели, таяли, и вскоре сквозь них блеснули первые утренние лучи солнца.

В полдень Звенигора почувствовал, что дальше идти не сможет. В висках стучит горячая, как расплавленное олово, кровь. Безжалостное солнце отбирает у него последние капли влаги, немилосердно печёт неприкрытую голову. Ноги подкашиваются, отказываясь нести чужое, тяжёлое тело.

Но он не останавливался. Нет, нет, только не останавливаться, не упасть, это — смерть!

Ему мерещится, что он лежит где-то здесь, на каменистой, раскалённой, как огонь, земле и к нему подкрадываются шакалы и гиены. В руках и ногах нет силы подняться, отогнать зверей, которые только и ждут той минуты, когда можно будет полакомиться нежданной добычей. Потом прилетят орлы-стервятники, расклюют то, что останется от зверей, и разнесут белые кости в разные концы пустыни. Бр-р-р!..

Нет, ему никак нельзя здесь погибнуть! Где-то далеко-далеко, на Украине, его поджидает мать. Выходит на высокий курган над Сулою и долго смотрит и степь — не едет ли Арсен, её сын любимый, её надежда… Потом молча спускается вниз, к хате, разговаривает с дедом и Стешей. Наконец, ложится спать. Но сон медлит, не идёт к ней, тоска обвила её сердце, а непрошеные горючие слезы до утра выедают глаза… Нет, он должен перебороть все, даже смерть, он должен идти дальше, чтобы пришёл радостный день, улыбнулась от счастья мать и ласточкой кинулась сыну на грудь!..

Ему нельзя уйти из жизни ещё и потому, что на совести лежит тяжёлый, как камень, долг перед кошевым Серко, перед всем сечевым товариществом. Ведь как полагался на него кошевой атаман! Как надеялся, верил, что поездка будет удачной, что Арсен и брата из неволи выкупит, и важные вести привезёт. Вместо счастливого возвращения сам попал в неволю. Что теперь думает о нем кошевой Иван Дмитриевич? Проглядел глаза? Надеется? Ждёт? Напрасно: не скоро доведётся казаку ступить на родную землю. А все из-за Чернобая!

Чернобай — вот ещё кто крепко держит его на этом свете! Жгучая ненависть распирает грудь, толкает все вперед и вперёд!

Выжить, вернуться, чтобы встретиться с мерзавцем с глазу на глаз!

Звенигора вытирает грязным рукавом лицо, облизывает потрескавшиеся губы распухшим, словно войлочным, языком и упрямо идёт дальше…

На четвёртый день, после полудня, совсем обессилевший, он вскарабкался на гребень горы и увидел широкую отлогую долину, на противоположной стороне которой паслась большая отара овец.

Сердце радостно забилось… Там люди! Там есть вода! Пастухи никогда не отходят далеко от неё. Вблизи, наверное, колодец или ручей, где они поят овец.

Звенигора остановился и едва перевёл дух. На радостях чуть было не бросился вперёд, но вовремя подумал, что и с пастухами встреча может плохо кончиться для него. Пастухи, конечно, вооружены луками, пиками, ножами, а у него только голые руки, да и те отказываются ему служить от усталости, голода и жажды.

Казак превратился в охотника, выслеживающего дичь. Осторожно, прячась за каждый кустик, за каждую глыбу, что попадались по пути, начал окольной дорогой приближаться к отаре. В голове гудело, руки и ноги дрожали. Но он полз все ближе и ближе.

Разумней было бы свернуть в сторону и соседней долиной обойти пастухов, но Звенигора чувствовал, что на это у него уже не хватит сил. К тому же под скалой, над костром, он увидел закопчённый котелок, из которого доносился необычайно приятный, щекочущий запах вареного мяса. Этот запах одурманивал беглеца и притягивал к себе как магнит.

Почти полчаса потратил Звенигора на то, чтобы незаметно приблизиться к костру. Подкрадывался с подветренной стороны, чтоб не учуяли собаки. Наконец, зажав в руке острый камень, притаился за глыбой известняка, выжидая удобный момент, чтобы ударить пастуха по голове. Бородатый пожилой пастух в поношенном джеббе и островерхом войлочном кауке помешивал длинным блестящим ножом в котелке. Потом, отложив нож в сторону, вытащил из кожаной торбочки узелок, наверно с солью, и начал подсыпать в варево, мурлыкая какую-то песенку.

Наступило самое подходящее время для нападения. Занятый своим делом, пастух не услышал тихих, крадущихся шагов. Звенигора на миг замер, как бы собираясь с силами. Медленно занёс над головой бородача камень. Но тут его словно что-то толкнуло в грудь; рука с камнем дрогнула и опустилась вниз. До сознания дошла родная, знакомая ещё с детства песня:

Идут волы из дубравы,

А овечки с поля.

Говорила дивчинонька.

С казаченьком стоя.

Звенигора весь подался вперёд и глухо вскрикнул:

— Брат!.. Земляк!

Пастух от неожиданности выронил узелок с солью и обалдело смотрел на камень, что упал возле ног незнакомца.

— Свят, свят, свят! Животина иль людина ты… сгинь, нечистая сила! — бормотал тот, отступая назад.

Звенигора, к своему удивлению, узнал в пастухе Свирида Многогрешного.

— Не бойся, дядько Свирид, я такой же невольник, как и ты… Помнишь запорожца Звенигору?.. У Гамида, — успокоил его Звенигора. — Помираю от жажды… Пить!.. Ради всего святого, дай попить! Потом все расскажу…

Пастух, все ещё опасливо поглядывая на оборванного, обросшего незнакомца, в котором с трудом узнавал дюжего запорожца, вытащил из-под кошмы овечий бурдюк и деревянную чашку, налил овечьего молока, разбавленного водой.

— Пей, это айран…

Звенигора жадно припал к чашке, одним духом опорожнил её. Айран отдавал запахом бурдюка, но был прохладный, кисловатый и хорошо утолял жажду. После четвёртой чашки Звенигора почувствовал облегчение. Огонь, который жёг грудь, стал затухать.

Он сел возле костра. Тёплая, пьянящая истома разлилась по всему телу. Из котелка пахло варёным мясом и лавровым листом. Звенигора втянул ноздрями ароматный запах, предвкушая сытый обед. Заметив это, Многогрешный крикнул напарнику, что находился возле отары:

— Эй, парень, иди обедать!

Через несколько минут подошёл второй пастух. Звенигора даже руками всплеснул: это был Яцько.

— Ты-то как сюда попал?

Паренёк сразу узнал казака. Глаза его загорелись от радости, словно встретил родного отца.

— Нас Гамид подарил своему зятю Ферхаду. Не хотелось уходить от своих; думал, совсем пропаду. Но вышло к лучшему. Меня поставили подпаском к дядьке Свириду. — И тихо добавил: — Дядька Свирид стал потурнаком[62]… Поэтому поблажка ему. Видишь, без надсмотрщиков ходим, имеем что поесть и попить, кандалы на руках и ногах не носим… Другим невольникам — беда! Работают как волы, а живут в ямах, как звери…

Тем временем Свирид Многогрешный вывалил из котелка на потрескавшееся и довольно-таки грязное деревянное блюдо тушёную баранину, бросил на землю засаленную бурку.

— Подсаживайся, земляк! Чем богаты, тем и рады.

Звенигоре казалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Пастухи подкладывали ему куски мяса побольше и помягче и подливали в его чашку кисловатый айран. Когда Звенигора немного утолил голод, он рассказал землякам о бегстве от Гамида и о мытарствах в пустыне. Удивлению пастухов не было границ. Яцько с восторгом смотрел на Звенигору. Узнав, что он за три дня пересёк безводную пустыню, воскликнул:

— Не может быть! Тут почти пятьдесят фарсахов! Это нагорье турки называют Кара-шайтаном — «Чёрным чертом», так как много смельчаков погибло там.

— Мне, братцы, повезло — набрёл на вас, — улыбнул-ся Звенигора. — Иначе бы и я сложил голову…

После сытного обеда его клонило ко сну. Глаза слипались, голова падала на грудь.

Многогрешный это заметил:

— Э-э, друг, тебе не только попить и поесть надо, но и отоспаться. Постелю я тебе в холодочке, и спи на здоровьице!

Он бросил под скалой кошму, в изголовье подложил джеббе.

Звенигора лёг, с хрустом расправил уставшее тело.

— Разбудите, в случае чего, — едва успел, проваливаясь в сон, попросить пастухов.

Проспал он чуть ли не сутки и проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел перепуганное лицо Яцька.

— Арсен, вставай! Беги скорей за скалы! Хозяин наш едет, Ферхад! — шептал паренёк.

Звенигора вскочил на ноги. Хотел бежать, но было поздно: к ним галопом приближался молодой круглолицый турок на коне золотистой масти. Звенигора сразу узнал Ферхада.

На нем была дорогая одежда из тонкого синего сукна, на шапке белый шёлковый шарф, на боку кривая сабля, усыпанная драгоценными камнями, за поясом пистолеты с инкрустированными перламутром рукоятками. Конь тяжело водил вспотевшими боками: всадник, видно, любил быструю езду или же спешил.

— О, Ферхад-ага! Салям! — поклонился Яцько. — Что заставило уважаемого хозяина ехать на пастбище? Где же телохранители?

— Они поскакали к другим отарам… А я — сюда, размять застоявшегося коня, — проскрипел Ферхад. — Гоните скорее отару домой! Приехал покупатель — будем продавать. Да не мешкайте! Слышите?

— Слышим, — ответил Яцько.

Ферхад соскочил с коня.

Не обращая внимания на Звенигору — по-видимому, принял его за Свирида, — Ферхад бросил повод Яцьку. Прошёлся у костра, разминая ноги, вдруг повернулся к Звенигоре и остановился. Лицо его вытянулось от удивления. В глазах мелькнуло подозрение. Он положил руку на эфес сабли и строго спросил у Яцька:

— Это кто?

Яцько замялся.

— Это прохожий, — сказал он неуверенно и показал рукой в сторону пустыни. — Оттуда пришёл…

Ферхад пристально оглядел обросшее лицо беглеца, пыльную одежду и разбитую в клочья обувь. Его явно не удовлетворил ответ невольника. Он подошёл к Звенигоре, вытянул вперёд скуластое лицо, словно хотел обнюхать незнакомца.

— Кто ты?

— Я погонщик мулов в караване купца из Болгарии. Отбился от каравана и чуть было не погиб в пустыне.

— О, гяур… — процедил турок. — Может, ты просто беглец невольник? А? Ну-ка, покажи руки!

Он внезапно схватил Звенигору за рукав, рванул вверх и увидел багряно-сизые рубцы от кандалов.

На какой-то миг турок растерялся и отпрянул. Этим воспользовался Звенигора. Сильным ударом в челюсть он свалил Ферхада на землю. Выхватив у него из-за пояса пистолет, ударил врага рукояткой по голове. Ферхад вскрикнул и затих.

Все произошло так молниеносно, так что Яцько успел лишь вскрикнуть:

— Ой, беда! Что же теперь будет?

Из долины к ним бежал, расплёскивая из деревянного ведра овечье молоко, Многогрешный.

Звенигора сбросил с себя тряпьё и быстро переоделся в дорогие одежды Ферхада, прицепил саблю, засунул за пояс пистолеты. Когда прибежал Многогрешный, то сначала не узнал казака, приняв его за незнакомого турка, и начал голосить над телом хозяина. Но наконец старый заметил, что хозяин лежит почти голый. Он ошалело глянул на Звенигору.

— Что ты наделал, разбойник? — налетел с кулаками пастух. — Теперь же нас живьём съедят! Ты сел на коня — да ищи ветра в поле! А нас… Идолище проклятый, ты даже помыслить не можешь, какие муки придумает нам хозяин! Он выпустит из нас всю кровь — капля по капле! Из живых кишки вытянет, выжжет глаза, отрежет уши, вырвет язык!.. Никто же не подтвердит, что это не мы с Яцьком убили Ферхада. Вся вина на нас ляжет! Не сегодня, так завтра нас схватят, как шакалов, и замучают до смерти… О-о!..

Яцько стоял рядом растерянный и молча следил, как дядько Свирид то выговаривал Звенигоре, то кидался к телу своего хозяина, то бил в отчаянии себя в грудь, рвал на голове волосы. Звенигора с усмешкой наблюдал за переживаниями Многогрешного, но это вскоре ему надоело.

— Подожди, старик!.. Замолчи! — гаркнул наконец сердито. — Нашёл родича, черт бы его забрал! Неужто до смерти нанялся к нему внаймы?

— До смерти? Кто? — переспросил встревожено Многогрешный и захлопал маленькими покрасневшими глазами. Но, видя, что Звенигора по крайней мере не собирается его бить, снова поднял голос: — До смерти или нет, а раньше срока никому помирать не хочется. Ежели тебе, запорожец, захотелось к чертям в пекло, то других незачем за собой тянуть!..

— Почему в пекло? Бегите вместе со мною. Глядишь, судьба улыбнётся — вернёмся домой, к своим!

— У дурного попа и молитва дурна! — вновь рассердился Многогрешный. — Ты что, совсем рехнулся, парень? Отсюда никто ещё не убегал. Шутка ли — полсвета отмахать, чтобы до дому добраться. И всюду ждут тебя опасности: непроходимые моря и реки, янычары и каждый вооружённый турок, голод и жажда! Легко сказать — бегите! А ты подумал, как это сделать?

Но тут вмешался Яцько:

— Хочешь не хочешь, дядька Свирид, а бежать придется! Сам же говоришь — закатует хозяин…

— И ты туда же? — окрысился на мальчонку Многогрешный. — Дурень, мы здесь почти как вольные, сыты, одеты… Что тебе ещё надо?

Звенигору охватило негодование. Так вот как запел этот проклятый потурнак! Плевать ему на свободу, на родную землю! Ему бы брюхо набить бараниной, а там пропади все пропадом! Эх, тяпнуть бы саблей по дурной голове, чтоб треснула, как переспелая тыква! Да нельзя — пользовался его гостеприимством. Потому ответил сдержанно:

— Свобода всем нужна, дядько Свирид. Неужто не тянет тебя домой, к детям, к жене, к родным? А если и нет их, то просто в наши обширные степи, где пахнет чабрецом и пшеницей, любистком и гречками…

Многогрешный поскрёб лохматый затылок. На какой-то миг в глазах вспыхнул огонёк, какое-то воспоминание о давно утраченной жизни, но сразу же потух. Снова на Звенигору взглянули исподлобья маленькие злые глазки.

— Не баламуть души, запорожец! Иди себе прочь, с глаз долой!

— Ну и пойду. Оставайтесь! Пропади вы пропадом! — крикнул в сердцах Звенигора и вскочил на коня.

— Подожди, Арсен! — кинулся к нему Яцько. — Я тоже с тобой!

Он вскочил на круп коня позади Звенигоры, и они мгновенно исчезли с глаз ошалевшего Многогрешного, который, понурив голову, остался стоять над распростёртым телом своего хозяина.

ПОРАЖЕНИЕ.

1.

Несколько дней Звенигора и Яцько петляли по горным хребтам и долинам, пока добрались до зелёных склонов Кызыл-Ирмака.

Наточив на камне кинжал, Звенигора побрил себе голову, подрезал бороду и стал похож на турка. Красивая одежда Ферхада очень шла к нему. Худощавое лицо с густыми темно-русыми бровями и носом с горбинкой было красиво и горделиво. Встречные каратюрки, завидев вельможу, издали кланялись ему чуть не до земли.

Туго набитый золотыми монетами кошелёк Ферхада открывал перед путниками двери придорожных харчевен. Никто не смел приставать к знатному страннику с расспросами, кто они и куда едут. Это навело Звенигору на мысль: пересечь таким образом всю Турцию и добраться до самого Чёрного моря.

На правый берег Кызыл-Ирмака они переправились паромом. Теперь дорога шла над рекой: то уходила в горы, то сбегала к реке. С утра до вечера беглецы упрямо продвигались на север и за два дня успели оставить за собой добрых двадцать фарсахов пути.

Однажды, когда дорога проходила по узкому ущелью, наперерез им из зарослей выскочило несколько вооружённых людей.

Звенигора осадил коня. Чёрные, мрачные фигуры с короткими ятаганами и острыми пиками в руках кинулись к нему. Передний схватил коня за уздечку, двое наставили пики.

— Слезай, эфенди! — приказал передний, великан с чёрным, рябым, не то от оспы, не то от окалины, лицом. — Приехали!

Звенигора спрыгнул на землю, но не успел он наградить парой-тройкой тумаков нападающих, как его обезоружили и связали за спиной руки. Яцько стоял сбоку — о нем все забыли. Заметив, что на него не обращают внимания, паренёк потихоньку отступил к обочине и юркнул в кусты.

Не дав Звенигоре опомниться, ему накинули на шею аркан и потащили вверх по еле заметной лесной тропинке.

Поднимались долго. Сзади вели коня. Впереди и по бокам шла стража с пиками.

Наконец отряд добрался до небольшого горного озера. Здесь, на берегу, сновало много вооружённых людей. Под скалами стояли серые шатры, покрытые кошмами. Горели костры. Над ними на треногах висели казаны.

Посреди поляны, перед пещерой, сидело на цветном ковре несколько человек. Звенигору подвели к ним. Они с интересом осмотрели его богатую одежду и оружие, которое воины положили перед ними на ковёр.

— Кто ты? — обратился к Звенигоре чернобородый мужчина средних лет, судя по одежде и оружию главный здесь.

— Сначала развяжите, — мрачно сказал Звенигора, чувствуя, как немеют туго затянутые руки.

Чернобородый кивнул охране, и кто-то кинжалом разрезал верёвки.

— Кроме того, я хотел бы знать, к кому я попал и на каком основании меня задержали.

— Эфенди, у тебя, очевидно, аллах отнял разум! — повысил голос Чернобородый. — Твоё время спрашивать прошло. Теперь отвечай, кто ты? Как твоё имя?

— Я невольник, — ответил Звенигора. — Запорожский казак.

— О! — Чернобородый многозначительно поднял указательный палец. — Я же сказал, что эфенди со страха утратил разум или насмехается над нами. Но хитрит он напрасно! Ведь его имя выбито на этом оружии, которое отобрали у него мои воины. Не так ли, достопочтенный эфенди Ферхад?

— Я не Ферхад… — начал было Звенигора, но Чернобородый перебил его:

— Сказки нам не рассказывай! Уж если ты вздумал дурить нас, Ферхад, то придумай что-нибудь более похожее. Какой же простак поверит тебе, что у беглеца-невольника будет в распоряжении чистокровный конь, дорогое оружие, прекрасный наряд да в придачу туго набитый динарами и курушами[63] кошелёк?

«Что ему ответишь? — подумал Звенигора. — Что я убил Ферхада и забрал его вещи? Но кто знает, как посмотрит на это Чернобородый… Не прикажет ли повесить за убийство?.. Однако настаивать на своём, не объясняя, откуда у меня вещи и оружие Ферхада, тоже опасно… Куда ни кинь, всюду клин… Лучше говорить правду!».

— Я убил Ферхада и воспользовался его вещами, — сказал Звенигора. — И если вы хотите судить меня, то судите за мою вину, а не за чужую.

— Это что-то новое, — насмешливо промолвил Чернобородый и обратился к своим помощникам: — Как, друзья, поверим ему на этот раз?

— Я поверю ему только после того, как он окажется в петле, собака! — выкрикнул рябой великан, что руководил нападением на дороге. Он зло взглянул на Звенигору опухшим после стычки глазом.

— Я тоже не верю, — вставил один из тех, что сидели на ковре рядом с Чернобородым. — Мы все слышали о жестокости Ферхада. Теперь узнали о его лживости… Я предлагаю допросить его с огнём. Посмотрим, что запоёт спахия, когда станцует босыми ногами на раскалённой жаровне…

— Да! Да! — закивали головами остальные. — Допросить с огнём!

Звенигора побледнел.

Чернобородый хлопнул в ладоши — к нему подбежал молодой воин, что стоял вблизи на часах.

— Принеси жаровню!

Вскоре принесли жаровню с горящими углями и кузнечными принадлежностями — клещи, молоток, широкую железную полосу. К жаровне подошёл великан с подбитым глазом, положил железную полосу в жар.

— Ну, сейчас Ахмет Змея заставит его заговорить! Он развяжет ему язык! — послышались голоса.

Звенигора рванулся из крепких рук стражи, но его ударили чем-то тяжёлым по голове, а на шею накинули петлю аркана.

«Ну вот, — подумал, — попался как кур в ощип. Попробуй теперь, освободись!».

— Начинай! — приказал Чернобородый.

Звенигору подтянули арканом к жаровне.

— Стойте, стойте! — закричал он. — Клянусь, я не Ферхад! Я запорожец! Невольник!..

— Прижгите его! Он быстро запоёт по-другому! — выкрикнул кто-то из свиты Чернобородого.

Ахмет Змея схватил клещами раскалённую полосу и приблизил её к ногам Звенигоры. На лице кузнеца, почерневшем от въевшейся копоти, на миг промелькнула растерянность.

Ему впервые приходилось пытать человека, и он не освоился ещё со своей новой обязанностью. Но за ним следили властные взгляды Чернобородого и других главарей отряда: они заставляли, приказывали. И кузнец, зажмурив глаза, медленно приближал раскалённое железо к живому человеческому телу…

Но тут раздался пронзительный крик. Клещи дрогнули, и полоса упала на землю.

Через толпу воинов прорвался оборванный, замурзанный мальчонка, изо всех сил оттолкнул Ахмета Змею и упал на ноги Звенигоры.

— Не троньте! — крикнул он. — За что вы его?

Это был Яцько. Голубые глаза мальчика с ужасом смотрели на раскалённое железо. Левой рукой он обхватил ноги Звенигоры, а правую поднял, словно защищаясь от удара.

Ахмет Змея, устыдившись своего слабодушия, поднял над пареньком здоровенный кулак. Но Чернобородый остановил его:

— Подожди. Подними этого оборвыша. Кто он такой?

Паренька поставили на ноги. Яцько быстро затараторил:

— Да посмотрите сами — это невольник! Мой друг Арсен Звенигора! Он был невольником Гамид-бея и убежал от него. Взгляните на его руки и ноги, на них ещё следы кандалов!..

Он, вспомнив, как это сделал Ферхад, быстро поднял рукав Звенигоры. Все увидели багровые следы выше запястья. Переглянулись. Чернобородый воскликнул:

— Гнев аллаха на ваши головы! Что все это значит?..

— Только то, атаман, что ты чуть не ошибся, приказав испытать меня огнём, — ответил Звенигора, поняв, что от пыток спасён. — Этот мальчик — пастух Ферхада. Он может рассказать, как я убил его хозяина.

Но ни Яцьку, ни самому Звенигоре больше не пришлось защищать себя. На поляне вдруг поднялся шум, раздались крики, и к Чернобородому подъехал всадник в сером джеббе и голубой чалме, затенявшей лицо. Он спрыгнул на землю и поздоровался:

— Салям!

— Салям! Пусть бережёт тебя аллах, Бекир! — поднялся Чернобородый. — Какие новости?

— Мы перехватили посланца Гамид-бея к паше. Гамид-бей просит для охраны своего замка отряд всадников. А пока вооружил слуг, усилил охрану и не высовывает носа из своей берлоги. Мне удалось заслать в замок под видом прислуги одну женщину, которая передала, что моя дочка Ираз там, да продлит её дни аллах! Она сообщила также, что сегодня ночью сбросит из окна восточной башни камень, к которому будет привязана верёвочная лестница…

— Это же чудесно, Бекир! Считай, что замок в наших руках. Уже сегодня мы рассчитаемся с проклятым Гамид-беем!.. Ты оказал мне великую услугу, друг! Даром что всего лишь неделю в отряде!

— Мне понятна твоя радость, Мустафа, ведь нас объединяет общая ненависть к нашему врагу. Но радоваться преждевременно. Гамид-бей хитёр как лиса, а стены его замка высоки. Только милость аллаха сможет помочь нам овладеть замком Аксу!

— Пусть славится его имя! — набожно сложил руки Мустафа Чернобородый. — Ты, Бекир, иди отдохни перед походом, а мы подготовимся. Но прежде закончим дело с этими людьми, называющими себя невольниками.

Бекир оглянулся, и его глаза округлились от удивления. Он узнал Звенигору:

— Аллах экбер! Да это ж Арсен! — И обратился к вожаку отряда: — Мустафа, чем провинился мой друг, что ты хочешь пытать его? Я вижу здесь жаровню и Ахмета Змею! Неужели вы его испытывали огнём?

С этими словами Бекир сорвал с шеи Звенигоры аркан и обнял казака.

Глухой ропот пронёсся над толпой. Чернобородый развёл руками, не зная, радоваться ему или сердиться такому неожиданному повороту событий.

А освобождённый от пут Звенигора, обнимая с одной стороны Бекира, а с другой — Яцько, весело сверкал белыми зубами и говорил, обращаясь к Мустафе:

— Ага Мустафа, теперь ты знаешь, кто я такой… Друг твоего друга не может быть твоим врагом! Если ты возвратишь мне оружие Ферхада или дашь другое, то пополнишь свои ряды ещё одним воином, который ненавидит Гамид-бея не меньше, чем ты с Бекиром.

— Верни ему оружие, Мустафа, прошу тебя, — обратился к Чернобородому Бекир. — Арсен знает замок Аксу лучше всех нас. Он долгое время был невольником Гамид-бея и поможет нам при ночном нападении.

— Но он же гяур…

— Ну и что из этого? Гамид-бей — правоверный мусульманин, а хуже иноземного врага разоряет и обдирает нас, издевается над нашими дочерьми, отбирает нашу землю…

Чернобородый обвёл взглядом своих воинов. Все ждали его ответа.

— Инч алла! Пусть будет воля аллаха! — произнёс он торжественно. — Верните оружие этому храброму гяуру, победившему бешеного пса Ферхада! Мы надеемся, что северный волк поможет нам разорвать в клочья гнусного шакала, Гамид-бея! А сейчас — всем готовиться к походу. Выступаем, как только тень Эшек-Дага упадёт на скалу среди озера!

2.

В Аксу прибыли в полночь. Там их встретил Исмет, которого Бекир оставил наблюдать за замком. Повсюду было тихо. Замок спал: Гамид не ожидал нападения. Только в узкой амбразуре восточной башни мерцал одинокий жёлтый огонёк.

Мустафа разделил людей на три части. Звенигора с Яцьком попали в отряд Бекира, на который возлагалось самое важное задание — незаметно проникнуть в замок и открыть ворота.

Бекир отдал короткий приказ, и все двинулись за ним, залегли в ров точно напротив восточной башни. Силуэт зубчатой стены замка походил на гребнистую спину гигантского ящера.

Через час, показавшийся повстанцам вечностью, меж зубцами стены промелькнула закутанная в чёрное покрывало женская фигура, по стене скользнула верёвочная лестница.

— Пора, — прошептал Бекир и полез вверх.

За ним поднялся Звенигора. Один за другим к ним присоединились остальные. Последним влез Исмет. Вытянув лестницу, он осторожно опустил её во двор. Там было темно, как в колодце. Только в сторожке тускло мигала свеча.

— Я полезу первый, — сказал Звенигора. — Я знаю, как открыть ворота.

— Ладно, — согласился Бекир.

Звенигора осторожно начал спускаться во двор; как огромная чёрная птица, он тихо покачивался на колеблющейся лестнице, опускаясь все ниже и ниже.

Заглянув с лестницы в окно башни, он увидел трех сторожей, которые при свете восковой свечи играли в деньги. Вопреки приказу хозяина, они оставили свои посты в башнях и коротали ночь за более приятным занятием. На столе лежали кучки серебряных акче[64]. Сизая копоть свечи поднималась к потолку.

Звенигора усмехнулся, представив, как вытянутся их лица, когда через минуту он откроет ворота и в замок ворвутся повстанцы. Но в это самое время где-то во внутренних комнатах второго этажа раздался отчаянный вопль женщины. Он сразу же затих, оборвавшись на самой высокой ноте, но успел спутать все расчёты Звенигоры.

Охранники, услыхав крик, вскочили из-за стола и бросились к оружию. Кто-то из них опрокинул свечу — стало темно. Послышалась ругань. Хлопнули двери.

Звенигора спрыгнул вниз. Затрещали кусты, затарахтела какая-то пустая бочка, неизвестно зачем поставленная в углу.

Звенигора кинулся к башне. Здесь на него налетел перепуганный часовой. Увидев блеск сабли, он бросился в противоположную сторону, однако Звенигора успел подставить ему ногу, и тот рухнул на землю.

Где-то вверху вспыхнул факел, загалдели встревоженные голоса.

Не ожидая товарищей, Звенигора вихрем помчался к воротам. Эфесом сабли выбил тяжёлый дубовый клин, и под натиском повстанцев, напиравших снаружи, ворота распахнулись настежь. Чёрная грозная толпа с рёвом хлынула во двор замка.

С верхней галереи гарема прогремело несколько выстрелов. Запылали факелы, освещая двор.

Выбежала наружная стража Гамида. Завязался рукопашный бой. Звенигора вместе со всеми куда-то бежал, кого-то рубил саблей, выкрикивал угрозы. Когда принявшие первый натиск стражники пали и повстанцы начали штурмовать двери дома, с галереи и окон на головы им посыпались металлические подсвечники, стеклянные вазы и глиняные горшки, ковры и перины, тяжёлые дубовые скамьи и посуда.

— Закрывайте двери! Заставляйте их шкафами! — послышался сверху голос Гамида. — Мы перестреляем эту погань из пистолетов!

— А, ты здесь, бешеный шакал! — вскричал Мустафа Чернобородый. — Клянусь аллахом, настал твой смертный час! Выходи сюда, трус, на честный поединок! Я отомщу тебе за свою семью, которую ты пустил по миру, пока я защищал нашего падишаха от неверных! За мою землю, захваченную тобой хитростью и обманом! За оскорбление наших дочерей и сестёр!.. Молчишь? Боишься? Ты знаешь, подлый, что пощады тебе не будет, и трясёшься за свою паскудную жизнь! Трясись! Скоро мы доберёмся до тебя!.. Эй, друзья, дайте сюда огня — выкурим лисицу из норы!

— Подожди, Мустафа! — крикнул Бекир. — Там моя дочка Ираз! Не надо поджигать! Мы и так возьмём Гамида и его собак! Исмет, Арсен! Друзья! Несите сюда бревно — выбьем дверь! Захватим Гамида живьём!

Возбуждённая битвой толпа с криками и воплями ударила крепким бревном в дубовые двери раз, второй… Затрещало дерево. Вздрогнули каменные стены. В чёрный проем, откуда блеснуло пламя выстрела, ринулись повстанцы…

Звенигора ворвался внутрь одним из первых, сзади с факелом в руке бежал Яцько. Паренёк ни на шаг не отставал от своего старшего друга.

В кровавых отсветах факелов на мрачных переходах селямлика Звенигора сразу узнал Гамид-бея, который выбежал из боковой комнаты и, увидев повстанцев, шмыгнул куда-то в сторону.

— Стой! Стой! — закричал казак и выстрелил из пистолета.

Но пуля, видно, не попала, ибо дородная фигура спахии исчезла в темноте. Навстречу Звенигоре выскочили охранники Гамида — Осман и Сулейман. Узнав невольника, они с рёвом кинулись на него, извергая проклятия.

На просторе они, конечно, имели бы преимущество, но здесь, в тесном помещении, освещённом только факелом Яцька, мешали друг другу, и Звенигора теснил их к площадке, соединявшей селямлик с гаремом.

На площадке сразу стало свободнее. Осман, более хитрый и находчивый, оставил Сулеймана драться один на один с Звенигорой, а сам в темноте обежал колонну, чтобы напасть на казака сзади.

— Арсен! — вскрикнул Яцько, заметив врага.

Но в пылу боя казак его не услышал; отбив выпад Сулеймана, он пронзил клинком ему грудь.

Не думая о смертельной опасности, Яцько кинулся наперерез Осману и, когда тот уже замахнулся на Звенигору, ткнул ему в лицо горящий факел.

Душераздирающий вопль перекрыл шум и грохот боя. Осман выпустил саблю и, отшатнувшись, схватился руками за лицо. С головы слетел каук. Как молния сверкнула сабля Звенигоры и опустилась на блестящее, бритое темя врага.

Осман тяжело осел и с глухим грохотом покатился вниз по деревянным ступеням.

— Спасибо, братик, — обнял Звенигора паренька. — Молодец! Из тебя будет настоящий воин. Бери Османову саблю — она твоя по праву.

Яцько схватил саблю. Окрылённый похвалой, он словно вырос и готов был броситься за Звенигорой куда угодно, даже в пекло.

Тем временем люди Чернобородого ворвались в гарем. Оттуда донёсся дикий женский вопль и плач детей.

Впереди всех мчался Исмет. С факелом в одной руке и саблей в другой, он нёсся узкими переходами, ногой выбивая двери в комнаты.

— Ираз! Ираз! — звал он громко.

Но крик его тонул в общем шуме и воплях. Ираз не откликалась. Очевидно, в гареме её не было: перепуганные насмерть жены Гамида клялись, что впервые слышат о девушке по имени Ираз.

Повстанцы, что набились в гарем, тащили из комнат одежду, драгоценности и меньше всего думали об Ираз, хотя знали, что это дочь одного их товарища. Своими криками, беготнёй и руганью они мешали Исмету. Он, потеряв надежду найти свою наречённую, кинулся к выходу.

Здесь ему повезло, — столкнулся с толстым евнухом Али Резою, который старался спрятаться в тёмном углу.

Исмет, как коршун, вцепился в него, прижал к стене:

— Где Ираз, кизляр-ага?[65] Говори мне, где Ираз!

Выпученными от страха глазами тот смотрел на парня и не узнавал его, лишь что-то пискляво бормотал.

Исмет ещё раз повторил вопрос.

— Не знаю… Видит аллах — не знаю! — отвечал евнух.

— Я убью тебя, Али Реза, как вонючую свинью, и твой жирный труп сожрут шакалы, если ты не скажешь, куда Гамид дел Ираз! Ты слышал? Отвечай!..

Он замахнулся ятаганом.

Евнух вскрикнул и заслонился рукой.

— Я скажу… Я покажу тебе, добрый ага, — пропищал он, тяжко, как мешок, опускаясь на пол.

Исмету пришлось поднять и встряхнуть перепуганного кизляр-агу.

— Где она? Веди!..

По крутой лестнице евнух вывел юношу на чердак. Исмет, держа в одной руке факел, подталкивал евнуха сзади саблей. Перед входом на чердак Али Реза остановился и молча показал на большой деревянный шкаф.

— Где? — не понял Исмет.

— Открой шкаф, там есть ещё одни двери в потайную комнату, о которой мало кто знает. Ираз была там.

Исмет рванул дверцы шкафа, выкинул какие-то старые лохмотья, висевшие там, и действительно увидел двери. Евнух не врал. В замочной скважине торчал большой ключ. Исмет повернул его — двери со скрипом открылись.

— Ираз! Это я, Исмет! Ты здесь, Ираз? — крикнул он в темноту, не решаясь заходить, чтобы подлый евнух не запер его в этой комнате.

Темнота ответила ему молчанием.

Исмет посветил факелом. Красноватый свет выхватил на мгновение стройную девичью фигуру, белые руки, безжизненно висевшие вдоль тела, маленькие босые ноги.

— Ираз! — Из груди Исмета вырвался дикий крик и звонко прокатился под карнизами. — Ираз!..

Насмерть перепуганный Али Реза кувырком помчался вниз.

Ираз молчала. Тонкая верёвка, как струна, затянула ей шею. Исмет взмахнул саблей — и девушка упала ему на грудь. Её холодное тело показалось юноше таким чужим и тяжёлым, что он чуть было не уронил его.

Он нёс её осторожно, как ребёнка, заглядывая в полуоткрытые глаза, а из груди вырывались горячие слова:

— Ираз! Джаным! Для чего ты сделала это? Почему не дождалась меня, не посоветовалась со мной? Разве ты виновата, мой весенний цветок, что холодная жестокая рука сорвала тебя? О, почему ты не дождалась меня, джаным?..

Он нёс её медленно, как на суд. За ним шли повстанцы, и могильная тишина, сопровождавшая их, была страшнее бури.

В коридоре, у выхода, мрачную процессию встретил Бекир. Он издали узнал Ираз. Хотел закричать, но из его груди вырвался только глухой стон. Исмет протянул ему свою непосильную ношу.

— Бери, отец, — произнёс он глухо. — Она не захотела пережить свой позор. Не захотела смотреть нам в глаза… Глупенькая… Но, клянусь аллахом, я страшно отомщу!.. Друзья, где Гамид? Где его проклятый выводок? Я хочу видеть, как течёт его кровь и кровь детей его!..

Как безумный, ринулся он к гарему. Пронзительный женский и детский крик сотряс замок. Но он не остановил юношу и тех повстанцев, которые бросились за ним. Как вихрь влетали они в комнаты, и их сабли сеяли смерть, не жалея ни женщин, ни детей…

По коридорам, как снег в метель, закружились белые перья из распоротых перин. По полу заструились красные потоки.

На дикий крик и гвалт в гарем ворвался Звенигора. Ему показалось, что повстанцы поймали Гамида и на радостях подняли такой шум. Однако вместо пленного спахии он увидел жуткую картину.

В конце коридора, перед закрытыми дверями, старая женщина загородила дорогу Исмету. По её одежде Звенигора догадался, что это была няня. Исмет хотел оттолкнуть старуху, но она, словно кошка, крепко вцепилась в него, не давая свободно орудовать саблей.

— Не входи! Умоляю тебя! — кричала женщина. — Не убивай Адике! Она не дочь Гамида!..

Услыхав имя Адике, Звенигора ринулся вперёд.

— Прочь, старая ведьма! — ревел Исмет. — Отпусти меня! Смерть Гамидову отродью!

— Безумный! Опомнись! Адике — сама жертва Гамида! Она дочка болгарского воеводы… Звать её Златка! Пожалейте её!.. Я тоже болгарка. Гамид вывез меня из Болгарии, чтоб я присматривала за девочкой, когда она была маленькой. Будь человеком!.. Опомнись! Убей лучше меня, а её не трогай!..

Звенигора остолбенел, поражённый услышанным.

А Исмет не улавливал смысла полных отчаяния слов старухи. Оторвав от себя её сухие руки, оттолкнул к стене и ударил саблей. Женщина упала. Исмет выбил ногой дверь. В комнате раздался отчаянный девичий крик.

— Подожди, Исмет! — крикнул Звенигора, вбегая за Исметом в комнату и остановившись перед ним. — Стой! Не тронь дивчину!

Исмет словно не понимал, чего от него хочет казак. С налитыми кровью глазами он мрачно смотрел на Адике, которая стояла в углу на кровати в белой сорочке, скрестив на груди руки. В её глазах светился ужас. Мертвенная бледность разливалась по лицу. Она, кажется, не узнавала Звенигору, считая его одним из убийц.

Видя, что Исмет старается обойти его и ударить девушку саблей, Звенигора схватил юношу за руку и изо всех сил рванул её назад, за спину. Исмет вскрикнул от резкой боли. Сабля упала на пол.

Боль отрезвила повстанца.

— Чего ты хочешь, Арсен? Зачем остановил меня?

— Я хочу, чтобы ты не трогал эту девушку! Ты же слышал, она сама жертва Гамида. Понимаешь?

Звенигора отпустил руку парня. Исмет, понурив голову, немного помолчал, а потом ответил:

— Делай как знаешь. Мне теперь все равно. Нет моей Ираз!.. Нет моего счастья!..

Он схватил саблю и выбежал из комнаты.

Арсен повернулся к Адике. Девушка все ещё не верила, что опасность миновала. Стояла в углу и расширенными от ужаса глазами смотрела на струйку крови, что тоненькой змейкой вползала из коридора в комнату.

— Адике, не бойся меня, — произнёс Звенигора, подавая ей руку. — Иди сюда. Я защищу тебя. Ну, пошли. Здесь оставаться опасно. Сходи с кровати, Адике… Или лучше я буду звать тебя Златкой… Ты знаешь это имя? Его только что сказала твоя няня…

— Где она? — прошептала девушка, не отводя взгляда от крови, которая уже достигла середины комнаты.

— Её уже нет… Но этим она спасла тебя…

Девушка закрыла лицо руками. Плечи затряслись от плача. Арсену показалось, что он увидел, как под тонкой сорочкой затрепетало её сердце. Он произнёс глухим голосом:

— Не плачь… Одевайся быстрее. А я подожду за дверью.

Казак вышел, оттащил труп старухи в соседнюю комнату, чтобы не попал на глаза девушке.

Со двора доносились радостные крики повстанцев. Где-то там затерялся и Яцько. Но Арсен теперь не боялся за паренька: не маленький, воин уже — и доказал это в бою. Он думал, как быть со Златкой. Куда её деть? Взять с собою в отряд? А потом?

Вскоре девушка вышла одетая.

— Пойдём, — сказал Арсен и взял её за руку. — Не отставай от меня.

Во дворе к ним подбежал Яцько, возбуждённый, с горящими глазами.

— Арсен, я тебя всюду ищу! Надо отпереть невольников! Я уже был там, но у меня не получается…

— Яцько, — строго сказал Звенигора, — я поручаю тебе охранять эту дивчину… Отвечаешь за неё головой. Чтоб пальцем никто её не тронул! Понял? Это — Адике. Златка. Я тебе рассказывал о ней. Смотри мне!.. А я открою подземелье.

— Понял, — сказал паренёк, но по тому, как он взглянул на девушку, было видно, что это ему совсем не понравилось. Но перечить Звенигоре не посмел. Ответил по-взрослому, степенно: — Коль надобно, о чем говорить…

Тем времнем небо становилось ярко-голубым, даже бирюзовым. Где-то за горами всходило солнце.

Повстанцы сносили во двор дорогие вещи, оружие, тащили из погребов съестные припасы. Всюду стоял тот нестихающий галдёж и крик, что так присущ восточным базарам.

Сбив с дверей подвала замок, Звенигора сбежал вниз. Невольники давно не спали. Разбуженные выстрелами и криками, столпились у окошка, стараясь понять, что творится наверху.

— Братья, воля! — выкрикнул Звенигора. — Выходите все! Сбивайте кандалы!

Подвал сразу наполнился радостными выкриками. Все кинулись к выходу. Пан Спыхальский зажал запорожца в своих могучих объятиях, не стыдясь слез, что текли по его рыжим усам.

— А най его шляк трафив, я знал, что настанет для нас такой день! Ты слышишь, пан Квочка? Не говорил ли я тебе, что мы ещё будем свободны? А ты скулил — пропадём, пропадём!.. Теперь не пропадём, чтоб их гром разразил среди ясного неба!..

Найдя в кузнице тяжёлый молот, Звенигора быстро спустился в подземелье. Двери в темницу Якуба были массивны, а запоры крепки. Хотя во дворе уже почти развиднелось, здесь стоял густой мрак.

От нескольких ударов замок слетел. Двери с грохотом открылись.

— Ага Яку б, ты жив?

Звенягора влетел в темницу. Сквозь открытые двери внутрь струился голубоватый утренний свет. Меддах заворочался, прикрывая глаза рукой. Седая косматая грива спадала ему на плечи. Загремели кандалы. На исхудалом, измученном лице промелькнула слабая недоверчивая улыбка.

— Это ты, Арсен? Я рад снова слышать твой голос, друже!

— Я пришёл, чтобы освободить тебя, ага Якуб. Ты сам говорил — ничто не вечно под луной. Сегодня закончилась твоя неволя!..

— Пусть будут благословенны дни твои! — пожелал меддах. — Что случилось? Как ты очутился здесь? И с оружием…

— Замок в руках восставших крестьян, Якуб! — И Звенигора с силой ударил молотом по шкворню, вмурованному в стену.

Шкворень сломался. Звенигора помог Якубу выйти из темницы.

3.

Увидев, как через проломанные двери в селямлик хлынула толпа повстанцев, Гамид понял, что все потеряно и надо спасать свою жизнь. Поэтому он бросил всех на произвол судьбы и метнулся к потайному ходу. Пока телохранители сражались в коридоре, Гамид спустился в подземелье. А через полчаса, грязный, вспотевший, вылез через хорошо замаскированный выход в лесу и спустился в поросшую кустарником долину.

Убедившись, что поблизости никого нет, он быстро пересёк узкую полянку, на другой стороне которой стоял небольшой сарай, плетённый из хвороста. Навстречу ему кинулся лохматый пёс, но, узнав хозяина, замолчал. На лай собаки из сарая вышел заспанный сторож.

— Кого тут носит? — спросил он, всматриваясь в тьму.

— Быстрее коня! — прошипел Гамид.

Сторож, узнав хозяина, молча повернул назад и вывел осёдланного коня. Гамид вырвал из его рук поводья, вскочил в седло. Застоявшийся конь рванул вскачь. На сторожа, удивлённого таким поспешным бегством, полетели комья влажной земли.

К вечеру Гамид почувствовал, что силы совсем оставляют его и что коню тоже необходима передышка. Вместо того чтобы ехать прямо к санджак-бею[66], он повернул вправо, переправился паромом через Кызыл-Ирмак и вскоре въехал на просторный двор своего давнего приятеля и свата Энвера Исхака.

Слуга, приняв повод, помог Гамиду сойти с коня.

— Что случилось, дорогой Гамид-бей? — спешил навстречу ему с протянутыми для приветствия руками высокий и чёрный, как ворон, Энвер Исхак. — В таком виде! Конь весь в мыле… Ты будто бежал от смертельной опасности.

— Это и вправду так, дорогой друг. Эту одежду я достал у знакомого кафеджи[67], а то был совсем голым… Аксу взяли приступом повстанцы, мерзкие каратюрки. Я не знаю даже, остался ли кто живой, кроме меня…

— О аллах, что творится на свете! — воскликнул Исхак-ага. — Я думал, что горе посетило только меня…

— У тебя тоже горе? Расскажи!

— Какой-то разбойник чуть было не убил нашего дорогого Ферхада. Твоя дочка могла остаться вдовой, Гамид-бей. Спас его верный слуга из гяуров. Теперь Ферхаду лучше, и он будет рад дорогому гостю… Прошу, заходи, Гамид-бей.

К ужину вышел и Ферхад. Он уже знал о несчастье тестя и сдержанно поздоровался, потому как не к лицу правоверному проявлять чрезмерный интерес к несчастью ближнего.

Гамид уже выглядел лучше: помылся и переоделся в просторную одежду Исхака-аги.

После того как гость немного утолил голод и выпил кубок сладкого шербета, хозяин произнёс:

— Мы с сыном собирались этими днями к тебе, дорогой Гамид-бей.

— Я был бы рад видеть вас у себя, — учтиво ответил Гамид, не спрашивая о причине предполагавшегося визита и ожидая, пока Исхак-ага сам объяснит её.

— Мой невольник-пастух сообщил, что покушение на Ферхада совершил твой невольник-беглец…

— Мой невольник? — вскрикнул удивлённо Гамид-бей. — Проклятый урус! Это же он, одним из первых, ворвался в мой замок и пытался убить меня! О, если бы он попал в мои руки!..

— Мы поймаем его, — вставил слово Ферхад. — Если он в отряде повстанцев, то мы найдём пути проникнуть туда.

— Как?

Вместо ответа Ферхад хлопнул в ладоши. Вошёл слуга.

— Позови Свирида!

После того как Многогрешный спас молодого хозяина, Исхак-ага окружил невольника невиданным до сих пор вниманием. Он дал ему новую одежду, приказал кормить с хозяйской кухни, обещал даже отпустить на волю. Свирид будто помолодел. Плечи его расправились. На своих товарищей-невольников стал смотреть с нескрываемым превосходством.

Войдя в комнату, он низко поклонился и тихо произнёс приветствия.

— Мир вам, о правоверные! Приветствую тебя, мой добрый господин Гамид-бей! — отдельно поклонился он прежнему хозяину.

Исхак-ага указал на войлочный коврик, что лежал у порога. Это была высокая честь для вчерашнего раба.

— Алейкум юсселям, ага Свирид, — ответил старший хозяин. — Садись, садись. С тобой хочет говорить мой сын Ферхад.

— Ага Свирид, очевидно, хорошо запомнил того разбойника, который совершил на меня нападение? Не так ли? — спросил Ферхад.

— Да, эфенди.

— Мой высокочтимый отец и я обещали тебе, ага Свирид, волю за то, что ты спас меня… Но ты должен сделать для нас ещё одно одолжение. После этого я сам отвезу тебя в Стамбул, разыщу польских или молдавских купцов, они за вознаграждение, которое я им дам, доставят тебя на Украину…

— Что я должен сделать? — спросил с плохо скрытой радостью Многогрешный.

— Ты должен разыскать того мерзавца и убить его или сообщить мне о месте, где он находится. Есть сведения, что он пристал к шайке грабителей и убийц, которые называют себя повстанцами. Ты проникнешь к ним под видом беглеца. Узнаешь, сколько их, какое у них оружие и где их лагерь. Постарайся понравиться их главарям и выведать их намерения. Если все это закончится удачно, ты станешь свободным и не бедным человеком.

— Благодарю, эфенди. Я сделаю все, что смогу.

Когда пастух вышел, Гамид поднялся:

— Позволь мне, уважаемый Исхак-ага, немного отдохнуть, так как на заре я должен ехать дальше. Завтра с войсками санджак-бея тронусь в обратный путь, и дня через два-три мы вступим в бой. Я жду тебя, Ферхад, с твоим отрядом. Думаю, что у вас наберётся сотня преданных и отважных воинов…

На другой день утром во двор влетел султанский чауш — гонец. С коня клочьями падала жёлтая пена, а сам он еле держался на ногах. Слуги ввели его в селямлик, где Исхак-ага, Ферхад и Гамид завтракали после утреннего намаза.

— Воля и слово хандкара![68] — устало объявил вместо приветствия чауш.

— Пусть славится имя его! — склонились в низком поклоне спахии.

— Что привело тебя к нам, почтённый посланец султана? — спросил хозяин, когда гонец отпил из пиалы шербет.

Тот молча вынул из-за пазухи пергаментный свиток. Исхак-ага удивлённо воскликнул:

— Фирман[69] хандкара! О аллах, война с неверными! С урусами!

Гамид и Ферхад переглянулись: этот фирман обязывал их в недельный срок собраться вместе со своими людьми в поход. Но кого мог теперь выставить Гамид? Вся его стража погибла, а оружие разграблено. Ехать одному?

Когда чауш, поев и отдохнув немного, уехал, Исхак-ага дал волю своим чувствам.

— О вай, вай! — закачался он вперёд и назад, подняв молитвенно руки вверх. — Какое несчастье! Гордыня обуяла сердце падишаха! Мало ему победы над Ляхистаном, хочёт покорить и урусов… Однако той земле ни конца, ни краю, народу — не счесть, леса непроходимые, а зимы такие лютые, что птицы замерзают на лету!.. О вай, вай, горе мне! Единственный сын, единственное утешение моей старости, должен идти в поход в тот далёкий край!.. Три моих сына сложили уже головы во имя и славу падишаха… Ферхад — последняя моя радость и надежда!.. И его забирают у меня! О вай, вай!

— Не все погибают в походе, — старался утешить отца Ферхад. — Зачем ты заранее оплакиваешь меня?

— Я знаю, что такое война, сынок. На ней гибнут люди.

Гамид некоторое время хмуро молчал, потом заявил:

— Высокочтимый Исхак-ага, мой дорогой Ферхад, послушайте меня. Аллах разгневался на меня, наслал лютую шайку разбойников, которые разорили моё гнездо, моё имущество. Я не знаю, остался ли кто живой из моих… Сердце моё обливается кровью, а разум отказывается верить в то, что случилось… Мести! Вот чего я жажду. Кровавой мести!.. И, клянусь аллахом, я сумею отомстить, хотя бы пришлось уничтожить все население Аксу!.. Но не об этом речь. Мне жаль Ферхада, мужа моей любимой Хатче. Хоть я намного старше его, но сумею ещё удержать в руке саблю. И если будет ваша милость и согласие, мой дорогой Исхак-ага, я стану во главе ваших воинов вместо Ферхада. А Ферхад останется дома. У него и причина есть — он ещё не поправился после нападения гяура.

Ферхад, с трудом скрывая радость, вяло пытался протестовать, но Исхак-эфенди растроганно обнял Гамида и прижал к своей груди:

— Спасибо, Гамид-ага! Аллах подарил тебе доброе сердце, и он не обойдёт тебя на дорогах войны своей милостью. Ты вернёшься из похода увенчанный славой, с богатой добычей. Снова расцветёт долина Аксу, снова забурлит жизнь в твоём поместье, а потомки будут прославлять твои подвиги!

— Во всем воля аллаха! — торжественно произнёс Гамид.

4.

После успешного нападения на замок Аксу отряд Чернобородого уже третий день отдыхал в труднодоступном ущелье на берегу горного озера.

К шатру, где собрались на совещание вожаки отряда, среди которых был и Звенигора, внезапно донёсся шум и крики.

— Что там? — раздражённо спросил Мустафа часового.

— Дозорные захватили какого-то гяура. Он так избит, что еле держится на ногах.

— Давай его сюда, — приказал Мустафа.

Два вспотевших дозорных подтащили к шатру оборванного, окровавленного человека, почти висевшего у них на руках.

Звенигора еле удержался, чтобы не вскрикнуть от удивления: перед ним стоял Многогрешный. Сквозь лохмотья просвечивало исполосованное кнутами тело; под левым глазом красовался огромный припухший синяк; из разбитой губы стекала на бороду густая чёрная кровь.

— Кто ты? — спросил его Мустафа.

— Я раб спахии Энвера Исхака-аги, пусть проклято будет имя его и имя сына его Ферхада! — выкрикнул Многогрешный на ломаном турецком языке. — Это он с сыном, которого я на свою погибель выходил от смерти, чуть не убил меня в долине Трех баранов…

— Почему в долине Трех баранов? И откуда ты знаешь эту долину, гяур?

— Как? Разве почтённый ага не знает, что там стоит войско Гамйд-бея и Ферхада-аги? — выкрикнул удивлённо Многогрешный.

— Гамид — живой! Посчастливилось сбежать, собаке! — заговорили вокруг.

Звенигора вскочил на ноги и стал перед Многогрешным, тот сразу узнал запорожца, и его глаза блеснули злобой.

— А, это ты, висельник! — закричал он. — Чтоб я тебя не видел!.. Смотри, к чему привела наша встреча! На мне живого места нет…

— Не об этом сейчас разговор, — перебил его Звенигора. — Сколько у Гамида и Ферхада войска и из кого оно состоит?

— У Ферхада тридцать воинов, своих слуг… Да ещё Гамид привёл полсотни или, может, чуть больше…

Звенигора перевёл Мустафе ответ и снова спросил:

— Почему они стоят в долине Трех баранов?

— Они ждут подкрепления от санджак-бея, который обещал подойти через несколько дней с большим отрядом янычар…

— Какие у них намерения?

— А кто знает?.. Да уж наверно не ради развлечения они жарятся на солнце в этих проклятых богом ущельях! Особенно злющий Гамид… Так зол, что готов без помощи санджак-бея напасть на вас…

— А как же ты, дядько Свирид, вдруг оказался с ними?

— После того как я выходил Ферхада, он проникся ко мне благодарностью и сделал своим слугой. Таскал меня всюду за собой, кормил как на убой… Одел, обул, дал коня. Казалось, лучшей доли для невольника и желать не надо…

— Почему же ты убежал от него?

Многогрешный провёл языком по разбитой губе, помрачнел, маленькие желтоватые глазки заблестели.

— Посылал меня шпионом к вам. А я отказался. За это Ферхад заехал мне в зубы, а Гамид велел приготовить из меня шашлык… Чуть было и вправду не сделали, шайтановы дети, но я ночью убежал. Еле живого подобрали меня ваши люди…

Звенигора пересказал Мустафе разговор с Многогрешным.

— Он принёс важные вести, если все это правда, — задумчиво проговорил Чернобородый. — Безусловно, Гамид сделает все, чтобы разгромить нас. Но мы будем хитрее. Надо сегодня же напасть на Ферхада и Гамида, пока к ним не подошёл санджак-бей. До долины Трех баранов — два фарсаха. Если мы выступим через час, то к вечеру будём там и схватим обоих врагов сразу, вместе с их людьми.

5.

Дозорные донесли, что в долине Трех баранов, названной так, очевидно, потому, что её обрамляли скалы, чем-то похожие на диких жителей этих пустынных мест — баранов, стоит небольшой отряд врага. Мустафа Чернобородый приказал с ходу напасть на него и уничтожить всех до одного. Только Гамида хотел поймать живьём.

— Слушай, урус, — обратился он к Звенигоре, когда они остановились на перевале, с которого открывался вид на глубокую долину, поросшую редким кустарником. — Ты видишь ущелье, что справа прилегает к долине Трех баранов? Оно ведёт до Кызыл-Ирмака. Возьми свой отряд урусов и часть людей Бекира, зайди в тыл Гамиду по тому ущелью и перережь ему дорогу к отступлению — чтоб ни одна собака не ушла. Иди и пусть бережёт тебя аллах!

Отряды отправились каждый в своём направлении. Звенигора с вершины оглянулся назад и увидел сгорбленную фигуру Свирида, возле которого неотлучно находился Ахмет Змея. Мустафа Чернобородый приказал кузнецу строго следить за гяуром.

Среди кустарника отряд Чернобородого наткнулся на вражескую засаду. Пронёсся тревожный крик. И хотя оба дозорных упали под саблями, долина сразу наполнилась бряцаньем оружия, топотом, криками…

Мустафа Чернобородый первым кинулся вперёд. За ним двинулся в наступление весь отряд. Навстречу повстанцам из-за скал ударил залп из самопалов и пистолетов, просвистели в воздухе стрелы. Кто-то споткнулся, вскрикнул, упал на землю…

Многогрешный бежал вместе со всеми. От него не отставал Ахмет Змея.

Заметив, что перед ними упал пронзённый стрелой повстанец, Многогрешный нагнулся и выхватил из холодеющих рук убитого ятаган.

— Не смей брать, гяур! — крикнул кузнец.

Но Многогрешный или не слыхал, или же не обратил внимания на эти слова и быстро помчался вперёд. Ахмет Змея бросился за ним.

Впереди уже завязался рукопашный бой.

Опьянённый мыслью, что Гамид на этот раз не выскользнёт из рук, Мустафа Чернобородый выскочил на большой валун и окинул быстрым взглядом весь вражеский отряд. Гамида нигде не было. А воины врага были похожи не на слуг спахии, а скорее на хорошо вымуштрованных янычар. Они закрывались прочными щитами из дерёва и буйволовых шкур и медленно отходили на середину долины под натиском повстанцев.

«Где же Гамид? Неужели это другой отряд? Или тот старый гяур обдурил нас? — думал вожак отряда. — Проклятье на его голову! Надо допросить его!».

Он заметил Ахмета Змею, что на целую голову возвышался над повстанцами, а рядом с ним гяура. Мустафа хотел подбежать к ним, но в этот миг по обеим сторонам долины разнёсся грозный многоголосый боевой клич.

Глаза Чернобородого расширились от ужаса. Из потайных засад, из ущелий и пещер, из-за кустов и скал вынырнули свежие вражьи отряды и быстро начали окружать повстанцев.

«Нас обманули!» — пронеслось в голове Мустафы.

Первым его порывом было убить гнусного гяура-изменника, который завёл их в западню. Но не успел он соскочить с камня, как Многогрешный внезапно повернулся к своему охраннику и всадил ему в грудь ятаган. Ахмет Змея несуразно взмахнул руками, в беззвучном крике широко раскрыл огромный чёрный рот и медленно осел на землю. Убийца быстро, как молодой, помчался навстречу воинам Гамида.

— Проклятье! — проревел Чернобородый. — Задержите его! Убейте, собаку!..

Несколько повстанцев кинулись вслед за беглецом. Кто-то метнул копьё, но не попал. Преследователи, увидев, что на них надвигается вражья лавина, повернули назад. Их отчаянные крики и вопли внесли в ряды повстанцев неуверенность и страх.

Какое-то время Чернобородый не знал, на что отважиться. Как безумный смотрел он на две лавины, которые вот-вот могли сомкнуться и захлестнуть собой неприученных к бою повстанцев. Отряд оказался в западне. В чем спасение? Что делать? Увидев, что Звенигора ударил по врагу с тыла, Мустафа спрыгнул с камня и, размахивая над головой длинной кривой саблей, рванулся в самую гущу боя.

— Вперёд, друзья! Бейте шакалов! — загремел его голос. — За мной! За мной!..

Уверенность вожака придала людям смелость и силу. Громкий клич «Алла, алла!» подстегнул их и погнал вперед. Засверкали над головами сабли, замелькали в синеватой вечерней мгле тёмные копья.

Натиск был такой сильный и неожиданный, что почти половина вражеских воинов упала под ноги повстанцев.

— Нажмём, нажмём ещё, друзья! — подбадривал Мустафа Чернобородый своих людей. — Вперёд! Вперёд! Не дадим окружить себя! Бекир, прорывайся правым краем!..

Бекир с группой повстанцев пытался пробиться к Звенигоре, но никак не мог. У него осталось совсем мало воинов. Остальные либо полегли, либо были ранены. Однако он отважно налетел на вражью лавину, саблей прокладывая дорогу товарищам. За ним ринулись другие…

6.

Златка сидела под скалой рядом с Яцьком и прислушивалась к далёким крикам. Яцько был не в настроении. Ему не хотелось охранять эту турчанку, о которой заботился Звенигора. Яцьку хотелось стать участником настоящего боя. Штурм замка он не принимал в расчёт. Разве то был настоящий бой? Куда-то бежал, что-то кричал… Паренёк мечтал о таком бое, где бы на него налетали десятки врагов, а он одним взмахом сабли разрубал бы их от плеча до пояса!.. И все поражались бы необычайной храбростью молодого героя…

— Я пойду с тобой, Арсен, — просился Яцько, когда Звенигора собирался в бой. — Ну позволь!.. Златка одна посидит…

— Молчи и делай, что приказываю! — строго отрезал Звенигора и подошёл к девушке.

Златка встала и вздохнула. В последние дни её закрутило, как щепку в водовороте. Не успела прийти в себя после нападения повстанцев на замок Аксу, как рассказы Звенигоры, а потом Якуба о её далёкой отчизне и родных ещё больше растревожили душу. Сердце замирало от сознания того, что осталась она одна-одинёшенька, как сломленная ветка на дороге. Разве может она надеяться на встречу с родителями? Они существуют словно в другом времени и в другом мире. Встретиться с ними так же невозможно, как с теми, кто в могиле. Девушку охватывал страх. И только ласковые слова Якуба и полный нежности взгляд отважного казака, который уже дважды спасал её от смерти, удерживали её от отчаяния.

— Златка, — говорил Звенигора, беря девушку за руку, — наступают минуты, которые могут навеки разлучить нас. Будет бой. А в бою все случается, даже смерть! Поэтому я хочу тебе сказать, что мне очень не хочется погибнуть после того, как я встретил тебя…

Златка вспыхнула и опустила глаза. Однако руку не отняла. Сердце её тревожно забилось. Как приятно слышать это, но не хочется, чтобы заветные слова, о которых мечтает каждая девушка, произносились при таких обстоятельствах.

Звенигора будто прочитал её мысли и, помолчав, сказал:

— Если меня не станет, положись на Якуба. Он найдёт путь в Болгарию… Если и его убьют, тогда твоим защитником останется один Яцько. Пусть прикинется глухонемым, и вы, как брат с сестрой, сможете, помогая друг другу, пробираться в Болгарию или на Украину. Мир огромен, и ты ещё найдёшь своё счастье… Чтобы легче было в дороге, я оставлю тебе свой пояс, в нем золото. Пока я жив, оно не принадлежит мне, а уж если погибну, ты можешь использовать его.

Он протянул ей тяжелей широкий пояс.

— Надень на себя.

Златка, не совсем понимая, для чего это, спрятала пояс под покрывало.

В это мгновение из долины донеслись громкие крики. Звенигора сжал холодные пальцы девушки и шепнул:

— Златка… Милая…

— Пусть бережёт тебя аллах, — прошептала девушка чуть слышно. — Иди! Я буду ждать тебя…

Звенигора повёл свой отряд в бой.

Яцько взобрался на вершину небольшой скалы…

У него сжалось сердце, когда он увидел, как вражеские лавины, хлынувшие из укрытий, окружили повстанцев со всех сторон. Битва разгоралась сильнее. Звенигора со своим отрядом мог бы вырваться из кольца врагов, но, видно, он не думал об этом, так как врубался все глубже и глубже в строй янычар, и блеск его сабли наводил на них ужас: они расступались перед ним, как отара перед разъярённым быком. Рядом с ним рубились Якуб с Исметом, и эта тройка, как клином, рассекала густые ряды врагов…

Зашло солнце, и в глубоком горном ущелье сразу стало темно. Все слилось в глазах у Яцька, — казалось, что копошится муравейник. Вскоре тьма чёрной пеленой окутала и его. Долетали лишь страшные крики озверевших людей, бряцанье оружия да стоны и проклятия раненых.

Постепенно шум боя начал стихать. И в сердце паренька нарастала тревога. Он уже не тешил себя мыслью о победе повстанцев — чересчур неравны были силы, — однако надеялся, что кто-нибудь из своих спасётся и он не останется одиноким в этой кровавой долине.

Но вот до его слуха донёсся голос Звенигоры:

— Яцько, беги! Не жди нас! Беги!..

Яцько вздрогнул и напряг все внимание, стараясь хоть что-нибудь увидеть внизу или ещё раз услышать голос старшего друга. Но ничего не было слышно и видно. Битва закончилась. Воцарилась тишина, которую изредка нарушал предсмертный крик или стон раненого…

Что же делать? Бежать со Златкой подальше от этого страшного места? А как же Звенигора? Может, он раненый лежит где-нибудь под кустом и ждёт помощи?

Плечи Златки вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Все наши погибли, — не то утверждала, не то спрашивала она.

— Может, и нет, — буркнул Яцько. — Стемнеет совсем, пойду поищу…

Эта мысль — пойти на поиски — возникла внезапно и не давала покоя. Он еле дождался, когда в долине стихла суета победителей, которые стаскивали своих раненых к кострам, запылавшим под горой, в стороне от поля боя.

Издалека было слышно, как перекликаются часовые.

Строго наказав Златке никуда не отлучаться, Яцько слез со скалы вниз и лощиной, между кустами, пополз к полю битвы.

Больше часа шнырял он, стараясь среди множества трупов найти Звенигору. Ночь была тёмная, далёкие костры давали лишь слабые отблески. Паренёк поднимал головы убитых, поворачивал к свету костров и тихо опускал на землю. Звенигоры нигде не было.

Где же он? Может, раненый и в плену?

Одержав полную победу, вражеские воины устраивались у костров на отдых. Лишь несколько силуэтов часовых виднелось вокруг лагеря.

Яцько осторожно подкрался поближе к ним и залёг под кустом. Послышался тихий стон, долетевший из ночной тьмы, а вслед за ним грубая ругань часового:

— Буду я ещё искать для тебя воду, нечестивый! Сдохнешь и так до утра! Замолчи, а то прикончу, собака!

Кому это так отвечает часовой? Наверняка не своему раненому, а пленному повстанцу. Может, и Звенигора там же?

Яцько пробрался под кустами и очутился рядом с часовым, который сидел на камне, подстелив под себя какие-то лохмотья. Перед ним в неглубоком овражке, вырытом дождевыми потоками, лежало несколько связанных пленных. Яцько не мог рассмотреть, был ли среди них Звенигора: ближний костёр начал уже гаснуть.

Сердце паренька забилось сильнее. Значит, не все повстанцы погибли! Может, и Звенигора среди них, ведь в самом конце боя он был ещё живой.

В это время часовой зашевелился, встал и поплёлся к костру, на ходу собирая хворост. Яцько, согнувшись, мигом перебежал через открытое место и прыгнул в яму. Скатившись по крутому склону на дно, он ударился лицом обо что-то твёрдое.

— Кто здесь? — послышался тихий голос.

— Арсен! — прошептал Яцько. — Это ты? Жив? Не ранен?

— Яцько? — обрадовался Звенигора. — Как ты сюда попал?

Яцько не отвечал. Судорожно нащупал связанные руки казака и ятаганом разрезал верёвку.

— Быстрее! — шепнул он. — Пока нет часового, бежим!

— Здесь ещё Исмет и Якуб. Исмет ранен. Дай ятаган, я разрежу верёвки…

Он быстро освободил от пут товарищей и выглянул из ямы. Часовой возвращался назад.

— Жаль, не успеем выбраться до него. Придётся отправить к праотцам… Ты ляг, Яцько, мы с Якубом сами. Если поднимется тревога, беги, не дожидаясь нас!

Звенигора и Якуб притаились за валуном в тени. Часовой, ничего не подозревая, примостился на своём джеббе и сладко зевнул. В тот же миг жёсткий шерстяной кляп заткнул ему рот, а железные руки Звенигоры сдавили горло. Часовой заметался, стараясь вырваться, но Звенигора быстро заставил его успокоиться.

— Айда, друзья! — шепнул он и поднял на плечо Исмета.

Хворост, который янычары подбросили в это время на костёр, пригасил огонь, и вокруг сгустилась тьма. Три фигуры проскользнули незамеченными через мрачное поле, где вперемешку лежали повстанцы и янычары. На земле повсюду блестело оружие. Беглецы взяли по сабле и прошмыгнули в ущелье, где пряталась Златка…

— Пошли быстрее, Златка! — шепнул Звенигора.

Вскоре они достигли берега Кызыл-Ирмака. Нашли здесь довольно большой чёлн. Вместо весел вырубили длинные шесты. Звенигора упёрся шестом в берег. Но вдруг до его слуха донёсся глухой стон. Потом послышался топот ног. Беглецы замерли, притаились за кустами. Никто не сомневался, что по их следам может идти погоня. Выплывать на середину реки было опасно, и Звенигора держался руками за ветви, хорошо защищавшие их от постороннего взгляда.

Кто-то быстро приближался. Под ногами шелестела трава, трещали сухие ветки.

Якуб прикрыл лицо Исмета кауком, чтобы стон раненого не выдал их. Яцько сжал в руке саблю. Златка съежилась, дрожа от ночной прохлады и страха. Только Звенигора, уловив острым слухом, что идёт кто-то один с тяжелой ношей, спокойно ждал, пока неизвестного поглотит ночная тьма.

Но неизвестный остановился как раз напротив лодки и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Звенигора мысленно выругался: придётся, должно быть, отправить непрошеного гостя к чертям в пекло.

Держась левой рукой за ветку, Звенигора стал осторожно тянуть из ножен саблю. Но из-за кустов раздался знакомый голос:

— Брось меня здесь, пан Мартын… Не тащи… Я уж не жилец на белом свете… Спасайся сам, пока не поздно…

— Э, пан Квочка, это было б не по-рыцарски, — прогудел в ответ голос Спыхальского. — Разрази меня гром, если я оставлю товарища в беде!

— И сам погибнешь — и меня не спасёшь…

Звенигора спрятал саблю назад в ножны и облегчённо вздохнул.

— Сюда, пан Спыхальский, сюда! — позвал он шепотом. — Спускай его в лодку.

— О матка боска! — воскликнул пан Спыхальский. — Ты слышишь, пан Квочка? Там наши! Теперь мы спасены!

На берег вышел, сгибаясь под тяжёлой ношей, мокрый от крови и пота поляк. Звенигора принял у него раненого, положил на дно лодки.

— Быстрее садись, пан Мартын! Отплываем.

Спыхальский сел на лавочку. Звенигора сильно оттолкнулся от берега, и лодка, подхваченная стремительным потоком, выплыла на середину реки.

ФЕЛЮГА В МОРЕ.

Целые сутки плыли без отдыха. Только на второй день, когда всех одолел голод, причалили к берегу возле какого-то небольшого селения, и Якуб купил несколько десятков сухих ячневых коржей и круг овечьего сыра.

На третий день похоронили в водах Кызыл-Ирмака Исмета. А на восьмой — добрались до заболоченного, заросшего тростником устья, напомнившего Звенигоре необозримые днепровские плавни. Тяжёлое зеленое море болотной растительности весело колыхалось под порывами свежего ветра. Стаи разноцветных птиц носились над бескрайними просторами зарослей. На тихих плёсах и в мутных заводях лениво сновали неповоротливые рыбачьи лодки.

Поздно вечером подгребли к одному из островов, намытых морским прибоем и речными наносами. Ещё издалека Звенигора заметил в узкой протоке белый парус фелюги и направил к ней лодку.

На берегу пылал огонь. Вкусно пахла варёная рыба. Вокруг костра сидели рыбаки и ели из казанка ароматную уху. В темноте они не заметили лодки, что тихо причалила к их фелюге.

Беглецы молча взобрались на судно, быстро поставили паруса. Наклонившись на левый борт, фелюга скользнула в протоку, соединявшую устье реки с морем.

Только тогда послышался пронзительный крик рыбаков, но вскоре он растворился в шуме прибоя.

Звенигора стоял у руля, и радость переполняла его. Перед ним открылся путь на родину! Время, проведённое в неволе, казалось тяжёлым сном, который прошёл безвозвратно. Теперь он хотел только одного — попутного ветра и удачи. А там…

Фелюга шла резво. Поскрипывали снасти, гудел парус. Порывистый ветер все дальше и дальше гнал судно от чужих мрачных берегов.

Два дня прошли без происшествий. Несколько кораблей, встретившиеся беглецам, не обратили на них внимания и проплыли мимо. В трюме было достаточно воды в бочках и вяленой рыбы. Ничто не предвещало беды. Звенигора рассчитывал, что вот-вот покажутся пологие берега. А там рукой подать и до Днепра…

Но беда нагрянула внезапно, когда её никто не ждал.

На третью ночь стих ветер, и парус повис, как тряпка. Фелюга остановилась. Однако море было неспокойно. Оно тревожно вздыхало, глухо стонало, легко покачивая небольшое судёнышко на своей могучей груди.

Луна спряталась за тучи, и вокруг наступила непроглядная тьма. Стало тяжело дышать.

— Собирается гроза, — сказал Якуб, подходя к Звенигоре, который только что сменил у руля Спыхальского.

Звенигора перегнулся через борт, приложил к уху ладонь. До его слуха донеслось чуть слышное рокотанье, оно поднималось будто бы из самых глубин моря. Он знал: такой гул в степи — верный признак того, что идёт конница. А на море… Неужели буря? Неужели, когда до днепровского устья осталось дня два хода, им преградит путь неожиданная помеха?

— Снять парус! Да не забудьте люки закрыть. Торопитесь, друзья! — крикнул он, прислушиваясь к глухому нарастающему гулу.

В темноте нелегко было справиться с большим и тяжелым парусом. Снасти запутались. Их пришлось обрубить. Полотнище упало вниз, и его с трудом затолкали в трюм.

Тем временем грозный гул, который нёсся, как казалось, со всех сторон, внезапно перерос в тяжёлый рёв и свист. Фелюга вздрогнула, наклонилась на левый борт. Звенигора налёг на руль и развернул судно кормой к ветру, который подхватил её, словно пушинку, затряс, завертел и понёс в темноту ночи.

Холодные волны перекатывались через палубу. Звенигора выплюнул изо рта солёную воду и что есть силы вцепился руками в мокрый руль:

— Якуб, Яцько, идите вниз! Вам здесь нечего делать! Мы останемся наверху вдвоём с паном Мартыном!

Промокшие до нитки Якуб и Яцько, держась за снасти, пробрались в носовую часть фелюги. Открыли дверцы и втиснулись в тесную каморку. В уголке, качаясь в подвешенной на металлических цепочках лампадке, жёлтым огоньком коптила свеча. Златка сидела на лавке, вцепившись руками в небольшой столик, а Квочка лежал прямо на полу, возле её ног. Рана его загноилась, нога распухла. От острой боли раненому хотелось кричать, выть, но не было сил, и он только жалобно стонал.

Якуб и Яцько перешагнули через Квочку и устроились на лавках, молясь своим разным, таким непохожим, богам об одном: чтобы спасли их от разъярённой стихии.

Буря крепчала. Кругом ревело, клокотало, бесновалось, как в кипящем котле. Пронизывающий ветер сгибал мачту, швырял на палубу мокрые космы туч, хотел во что бы то ни стало закрутить, перевернуть утлое судёнышко, смахнуть его с поверхности моря, как росинку с листка. На фелюге что-то скрипело, стонало, трещало, и казалось, вот-вот она рассыплется, развеется в бурлящем мраке.

Звенигора всей грудью навалился на руль, чувствуя, что судно перестаёт слушаться. Спыхальский вцепился с другой стороны, и только общими усилиями они выровняли фелюгу.

— Выдержит? — спросил Спыхальский.

— А черт его знает! Будем надеяться на лучшее. Если буря не усилится, то, может, и обойдётся как-нибудь! — прокричал в ответ Звенигора.

Однако новый порыв ветра поднял фелюгу на гребень огромной волны, а потом стремительно кинул её в ужасную бездну.

Затрещала мачта и с грохотом свалилась на носовую часть. Другая волна смыла обломки в море.

Непрерывно сверкали молнии. Побелевшими губами Спыхальский шептал: «Езус, Мария!» Звенигора почувствовал, как у него похолодело под сердцем. Какая нелепость! Вырваться из неволи, преодолеть такие опасности для того, чтобы утонуть в море!..

Так прошла ночь. Утром Спыхальский заметил впереди какой-то чёрный предмет.

— Арсен, скала! — выкрикнул он.

Оба налегли на руль. Фелюга круто повернула в сторону, подставив правый борт натиску волн и ветра, почти легла на гребень волны. И тут Звенигора увидел, что это не скала.

— Корабль!.. Галера… Она скоро пойдёт на дно. Держись, Мартын, мы сейчас стукнемся об неё!

Они ещё сильнее налегли на руль, стараясь проскользнуть мимо опрокинутого вверх дном судна. Но расстояние до него быстро сокращалось, и избежать столкновения они не смогли. Фелюга, скользя, чиркнула кормой о галеру. Раздался оглушительный треск — руль переломился и скрылся в волнах…

Теперь, когда руль был сломан и фелюга затанцевала на волнах как хотела, им уже нечего было делать на палубе, и они втиснулись в мокрую и тёмную каморку.

— Ну, что там? — простонал Квочка. — Буря сильней разыгралась? Мы думали, что уже тонем, так затрещало всё…

— Пока ещё не тонем, но… потонем, будьте уверены, пан Квочка, — мрачно ответил Спыхальский.

— Потонем?.. — Квочка надолго замолк, а потом Тихо произнёс: — Из-за меня все это…

— Как это так? — спросил Звенигора.

— Есть старое казацкое поверье: когда в море выплывает грешник, то обязательно накличет на себя и своих товарищей беду. Буря потопит или разбросает по морю их челны. А я — великий грешник… Когда бежал от пана Яблоновского, обещал матери и брату вырвать их из шляхетской неволи, забрать с собой, чтобы не издевалась над ними панская сволота…

— Ну, ну, пан Квочка, не так круто! — повысил голос пан Спыхальский. — Можно найти и другое слово!

— Я и говорю: панская сволота чтоб не издевалась над ними! А как ушёл, так до сих пор… Проклятый! Забыл мать и брата… Нет мне прощения! За это меня и карает бог, а вместе со мною и вас.

— Не болтай глупости! — повысил голос Звенигора, поняв, к чему тот клонит. — Все мы грешники, кроме Яцька и Златки…

— Не уговаривай меня, Звенигора, — запротестовал Квочка. — Я чувствую, что подходит пора, когда я должен предстать перед богом. Так вот, в последнюю минуту я, может, помогу вашей беде. По Квочке плакать никто не будет: жинка и дети в неволе, мать, наверно, давно померла… А брату не до слез — успевай только почёсываться от панских плетей, чума их побрала бы!

— Кгм, кгм… — закашлялся пан Спыхальский, но промолчал.

А Квочка продолжал:

— Слыхал я от старых людей, что если такой грешник по доброй воле кинется во время бури в море и оно примет жертву, то буря стихнет.

— Глупости! — снова крикнул Звенигора, однако голос его прозвучал неуверенно. — Мы не позволим тебе это сделать!

— Друже, даже господь бог не властен над смертью. А ты хочешь остановить её. Напрасные старания!

Они замолкли. Фелюгу бросало из стороны в сторону, как сухую скорлупку. Все в ней трещало, скрипело. Каждая минута для неё могла стать последней.

После особенно сильного удара грома и порыва ветра, когда казалось, что судно поднялось торчмя и вот-вот опрокинется, Квочка, стоная, приподнялся на ноги, передвинулся вдоль лавки к дверям, открыл их.

— Ты куда? — спохватился Звенигора.

Но Квочка остановил его, протянув перед собой руку.

— Прощайте! Я уже не жилец на белом свете! А вам ещё, может, посчастливится добраться до родной земли…

В его словах слышалась какая-то необычайная сила и теплота. Звенигора вздрогнул, ибо понял, что так говорить можно только перед смертью. Он не посмел задержать этого измученного, но сильного духом человека.

Квочка слегка взмахнул рукой, улыбнулся, опёрся здоровой ногой о порог, оттолкнулся и почти выпрыгнул на палубу. В тот же миг огромная волна накрыла его с головой. Когда фелюга вынырнула из-под неё, на палубе никого не было.

— О святая Мария! — еле слышно прошептал пан Спыхальский.

Все молчали.

Следующий день не принёс облегчения. От беспрерывной болтанки и морской болезни лица беглецов позеленели. Мир опрокидывался перед их глазами: то проваливался в бездну, то становился на дыбы, взбираясь на быструю водяную стену.

Только на третий день буря утихла. По небу плыли мрачные серые тучи, море тяжело вздымало высокие волны и кидало фелюгу, как соломинку. Куда она плыла без руля и паруса, никто не ведал. Сквозь тучи нельзя было увидеть ни солнца, ни звёзд, чтобы определить направление. Приходилось сидеть и терпеливо ждать своей участи.

Прошёл ещё один день, а потом ночь. Медленно рассеивалась тяжёлая серая мгла. И вдруг сквозь неё неясно обрисовались контуры высокого берега.

— Земля! Земля! — закричал Яцько.

Уставшие беглецы всматривались в неизвестную землю. Что это за берег? Куда их прибило? Снова к Турции? К Крыму? А может, к Болгарии?

Звенигора знал наверняка — это не устье Днепра и не берега Валахии или Молдавии, низкие и безлесные. Значит…

Но думать было некогда. Фелюга быстро приближалась к берегу. Уже был слышен шум прибоя.

Встревоженные беглецы договорились, как вести себя, если окажется, что они снова попали в Турцию. Все будет зависеть от обстоятельств. Но все согласились, что Якуб будет выдавать себя за купца из Трапезунда, Златка — его дочка, а Звенигора, Спыхальский и Яцько — невольники.

У берега виднелась узкая коса. Их несло на неё. Встреча могла оказаться фатальной не только для судна, но и для людей. Хотя буря и утихла, прибой был очень сильным.

Звенигора стал рядом со Златкой, чтобы помочь ей, если понадобится. Якуб молитвенно сложил руки, будто просил аллаха послать им спасение. Только Яцько чувствовал себя спокойно, не представляя, что встреча с берегом может обернуться для кого-нибудь смертью или увечьем.

— Берег совсем дикий, — сказал паренёк, всматриваясь в горы, что спускались уступами почти до самого моря.

Но ему никто не ответил. Фелюга внезапно остановилась, затрещала, и люди с криком полетели в пенистую мутную воду…