СНОВА В НЕВОЛЕ.

1.

Две недели вереница невольников, состоящая из множества закованных в железо пленников из окрестных местечек и сел, шагала по извилистой пыльной, а чаще каменистой дороге на Стамбул.

Звенигора старался держаться в голове колонны. Впереди идти легче: задние пристраивают шаг к тебе, первым напьёшься из невзбаламученного ручья свежей воды, не глотаешь взбитую тысячами ног дорожную пыль.

Он с болью приглядывался к своим спутникам. Почерневшие, худые, изнурённые голодом и пытками, брели они понурив головы, с трудом переставляя сбитые до крови ноги. Здесь были болгары, сербы, поляки, волохи, украинцы, венгры, хорваты, немцы, албанцы… Одних захватили на войне, других купили на невольничьих рынках или забрали из тюрем. С разных концов необъятного света жестокая судьба собрала их вместе и бросила под ноги страшному молоху — Османской Порте, которая, как паук, высасывала из них все силы, а потом уничтожала.

Ослабевшие и раненые не выдерживали дороги: падали, обессиленные, к ногам конвоиров и те добивали их боздуганами. Трупы оттаскивали в лес на поживу хищникам или кидали со скал в пропасти.

На седьмой день встретили первые отряды султанского войска, что шло им навстречу.

Пленников согнали с дороги. Мимо них двигались пешие и конные воины, блистая оружием, в трепещущих разноцветных одеяниях.

Разнаряженные аги горячили белоснежных коней. Ревели запряжённые в тяжёлые арбы круторогие буйволы, важно раскачивались невиданные на севере двугорбые верблюды, нагруженные огромными тюками.

«Началось! — подумал Звенигора. — Сколько же их идёт на нашу землю? Сколько смертей, слез и несчастья несут с собою!.. И знают ли там, на Украине, о беде, которая вскоре чёрным смерчем пронесётся по бескрайним степям?..».

Он сидел у края дороги и внимательно присматривался к воинам, определяя их возраст, рассматривал оружие, снаряжение, считал отряды и количество людей в каждом из них. Невольно сравнивал с оружием и снаряжением запорожцев, левобережных казаков гетмана Самойловича и московских стрельцов. Получалось, что у турок больше холодного оружия — сабель, ятаганов, копий, боздуганов. Кроме того, у каждого всадника был приторочен к седлу аркан, чтобы ловить ясырь. Зато огнестрельного оружия было меньше, и оно было разномастное: янычарки, венецианские аркебузы и русские пищали, польские фитильные мушкеты с подставками, запорожские гакивницы[91], разнокалиберные пистолеты. Отряд арабов-кочевников, что ехали на поджарых быстрых конях, имели только сабли и луки.

Когда войско проходило, конвоиры сгоняли невольников с обочины нагайками, нещадно стегали тех, кто отставал. Снова раздавались стоны, гремели кандалы…

Наконец показался Стамбул. Огромный город вздыбился на крутых холмах тонкими шпилями минаретов, куполами каких-то неведомых каменных построек. Справа голубело спокойное Мраморное море, слева блестел под солнцем Золотой Рог.

В город невольников не пустили — голову колонны направили в обход, к пристани. Там их завели в огороженный высоким каменным забором огромный тюремный лагерь, выстроили и передали какому-то сонному аге. Когда строй замер, ага медленно обошёл его, пересчитал всех, потом сказал хриплым голосом:

— Отныне вы рабы нашего наияснейшего падишаха. За непослушание — плети! За побег — смерть!.. Кто лучше работает, будет получать еду дважды в день. А кто хуже — только раз!.. Казакам, если такие есть, выйти на пять шагов вперёд!

Человек двадцать вышли из строя. Немного поколебавшись, вышел и Звенигора. Вопросительно взглянул на агу. Для чего это ему казаки понадобились?

— Вы пойдёте со мной, — сказал ага. — Остальные останутся здесь…

Строй распался. Люди разбрелись по лагерю, усеянному землянками, как кротовыми норами.

Казаки побрели за агой и вскоре оказались у входа в тёмное, заплесневевшее подземелье, откуда на них пахнуло застоявшимся вонючим воздухом. Звенигора невольно отшатнулся, но сильный тумак между лопаток заставил его ускорить шаг.

В подземелье было полно людей. Одни лежали на грязном земляном полу, другие сидели вдоль стен, третьи толпились у решётчатых дверей, где воздух был чуть посвежее. Оборванные, обросшие, как дикие звери, они скорее походили на привидения, чем на живых людей. На всех — железные кандалы. У некоторых на лбу или щеке стояло клеймо.

Загремели двери, звякнул засов.

Новичков окружили узники-старожилы. Каждому хотелось узнать, что там на воле, дома, на Украине. Звенигору обнял какой-то заросший бородатый человек, прижал к груди:

— Арсен, это ты?

Звенигора с удивлением взглянул на незнакомца. Откуда его здесь знают? Неужели кто из запорожцев?

Вдруг на лицо бородача, на копну пшеничных волос упал свет. В улыбке блеснули белые зубы и большие голубые глаза.

— Роман Воинов! — обрадовался Звенигора. — Вот так встреча!

Они обнялись, поцеловались. Даже забыли про кандалы, сжимавшие руки и ноги.

Вопросам не было конца. Как ни коротка была встреча в Кафе, она навеки сблизила двух казаков — запорожца и дончака. Доброе слово и доброе дело никогда не забываются!

— Ну, а с тобой что произошло? — спросил Звенигора, коротко рассказав о своих мытарствах.

— У меня все вышло проще. Но не легче, — с грустью ответил Роман. — Привезли в Стамбул, продали на галеру. Плавал по Чёрному морю, по Белому[92]…

Они переночевали, согнувшись в углу. Было очень душно от множества грязных, давно немытых тел, жутко от громких выкриков и стонов больных…

Утром под сильной охраной казаков повели в Семибашенный замок. Худую славу имел этот старинный замок, превращённый в тюрьму. Его сумрачные каменные стены скрывали множество тайн. Здесь, в каменных мешках, мучились болгарские и сербские повстанцы, вожаки крестьянских бунтов, участники заговоров против султанов и сами султаны, сброшенные с престола более удачливыми соперниками.

Казаков загнали на широкий двор, где уже стояло много невольников, выстроили вдоль стен, оставив свободной только одну, с мрачной, обитой железом дверью. У ворот встала стража.

Встревоженный гомон многих сотен людей пронёсся над рядами:

— Тише, тише! Выходят!

Двери раскрылись. На широком каменном крыльце появилась группа людей. Впереди стоял невысокий казацкий старшина в красном жупане, с саблей на боку. Он смотрел прямо на строй невольников, не поворачивая головы. Маленькие жёлтые глазки неподвижно сидели в набухших, покрасневших от воспаления веках. Позади него стояло несколько казаков и янычар. Из-за их плеч выглядывал старый понурый православный поп.

Невольники заволновались. Казаки в Стамбуле? Может, кош прислал депутацию, чтобы их выкупить? Такое иногда бывало…

Звенигора с силой сжал руку Роману, почувствовал, как и тот весь напрягся. Неужели сейчас придёт конец их рабству?

Старшина выступил вперёд.

— Братья казаки! — Голос его звучал приглушённо. — Братья невольники! Люди православные! Мне тяжело смотреть на вас, на ваши кандалы, на ваши страдания, ибо и сам я недавно был невольником. Но все в руке божьей — и вот я сегодня свободен и при оружии! И для вас, братья, есть путь к свободе, путь на родину. Только будьте благоразумны!

Звенигора не верил глазам своим и ушам: Многогрешный! Откуда он здесь взялся? Как попал в Стамбул?.. Да, это он! Немного раздобрел, побрился, отпустил длинные седоватые усы. Во взгляде и движениях появилась самоуверенность, напыщенная важность.

— Гм, куда это он гнёт? — произнёс высокий пожилой невольник впереди Звенигоры.

— Тише, Грива! Дай послушать! — загудели вокруг.

Многогрешный умолк на минуту, словно давая слушателям время на размышление, а потом повысил голос:

— Братья, настал великий час! Султан турецкий Магомет Четвёртый выступил походом на Украину, чтобы освободить её. Султан объявляет казакам-невольникам великую милость: кто вступит в войска падишаха, тот сразу же получает волю, а на Украине будет награждён землёй и деньгами!

— Гей, сукин сын, выродок! — снова крикнул, лязгнув кандалами, Грива. — На что ты нас подбиваешь, окаянная душа?

По рядам прокатился глухой ропот. Оратор сделал вид, что ничего не слышал, помолчал немного, а потом поднял руку вверх:

— Вы избавитесь от кандалов, от каторги! Вы станете свободными людьми и будете иметь саблю в руке, как я! Нечего долго раздумывать, такого счастливого случая больше не представится… Я тоже был невольником, а теперь, как видите, вольный казак! Вы немедленно получите одежду, оружие, а через месяц-другой будете на родине… Ну, кто желает — выходите вперёд! С вас тут же собьют кандалы! Давайте смелее, братья!..

Многогрешный умолк, выжидательно поглядывая желтоватыми глазками на строй. Невольники тоже молчали. Внезапно с левого крыла вышел вперёд худой, измученный человечек. Звеня тяжёлыми путами, подошёл к крыльцу, стал лицом к строю, поклонился, сказал глухо, как бы давясь словами:

— Простите меня, браты, и не кляните! — и опустил чубатую седую голову.

— Гречаный, что ты делаешь? — крикнул кто-то.

— Сил нет больше терпеть, браты, — ответил Гречаный, не поднимая головы. Потом повернулся к крыльцу, поклонился Многогрешному: — Согласен служить тебе, пан!

Тот взмахнул рукой. Из-за крыльца вышли кузнецы с переносной наковальней, молотом и зубилом. Здесь же сбили с ног и рук Гречаного кандалы.

Весело улыбаясь, Многогрешный выкрикнул:

— Начало положено! Кто ещё? Смелее, друзья!

Вышел ещё один — низенький, бледный парень, почти подросток. Молча поклонился, протянул кузнецу закованные руки. С них на землю упали густые капли крови. Парень шатался от измождения. Сквозь грязные, дырявые лохмотья просвечивало худое серое тело, выпирали острые ключицы.

Звенигору трясло как в лихорадке. Да что же это творится? Этак один за другим выйдут все? Кому они верят? Многогрешному? Турецким пашам? Султану? Своим злейшим врагам!

Он оттолкнул Романа и Гриву, стоявших впереди, вышёл из ряда. Удивлённый и возмущённый Воинов схватил его за рукав:

— Ты, случаем, не спятил, Арсен?

Но Звенигора вырвался и быстро пошёл к крыльцу. Многогрешный, не узнав казака, обрадовался. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, даже порозовело.

— Вот видите! — крикнул он. — Есть среди вас немало разумных людей!

— Есть, потурнак проклятый! — громко сказал, подходя, Звенигора. — Не все здесь изменники, как ты со своими прихвостнями! — Он указал пальцем на тех, что стояли на крыльце, а потом повернулся к невольникам: — Братья! Казаки! Я знаю этого иуду Многогрешного! Был вместе с ним в неволе на берегах Кызыл-Ирмака. Кому вы верите? Предателю, погубившему не один десяток наших людей? Отступнику, который забыл веру и народ свой?.. Спросите его, как он здесь очутился? Продал нас, собака, чтобы спасти свою шкуру!.. Родина проклянёт того, кто вместе с ним и янычарами поднимет на неё руку!

— Арсен, берегись! — разнёсся чей-то зычный знакомый голос.

Звенигора мигом обернулся. Жёлтые глаза Многогрешного источали бешенство. Нижняя челюсть тряслась как в лихорадке. Видно, от убийственно беспощадных слов Звенигоры предатель опешил и замер, как громом поражённый. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Проп-пад-ди, соб-бака! — прохрипел он, выхватывая саблю.

Звенигора скорее инстинктивно, чем намеренно, поднял над головой, защищаясь от удара, скованными руками.

Сабля со скрежетом скользнула по цепи и переломилась надвое. Многогрешный с удивлением и злобой взглянул на оставшийся в руке обломок. Какой-то казачок сзади выхватил и подал ему свою саблю. Но в это время ряды невольников вздрогнули. Многие сотни людей с криком ринулись вперёд, к крыльцу. Зловещие выкрики, топот ног, звон кандалов — все слилось в один грозный рёв…

Чьи-то сильные руки схватили Арсена, потащили внутрь толпы. А над самым ухом прогудело:

— Арсен! Брат! Встретил-таки тебя, холера ясна! Скорее прячься среди людей!

Удивлённый Звенигора почувствовал на своей щеке жёсткие усы пана Спыхальского, который изо всех сил тянул его в самую гущу толпы.

А разъярённые невольники рвались к предателям, потрясая заржавленными кандалами. Со всех сторон тянулись страшные, скрюченные руки, стремясь вцепиться в горло потурнакам.

— Стража!.. — заверещал Многогрешный, прячась за спину здорового горбоносого турка.

Янычары загородили собою дверь, выставили протазаны.

— Дур! Дур![93] Назад, поганые свиньи!

Стража оттеснила невольников. Янычары били людей копьями, протазанами, плоской стороной сабель, сгоняя на середину двора.

Звенигора и Спыхальский, держась за руки, чтоб не потерять друг друга в этом ожесточённом круговороте, мёдленно продвигались туда, где над головами высилась пшеничная шевелюра Романа Воинова.

— На каторги, всех! — закричал позади какой-то ага. — Приковать к вёслам!

Ворота распахнулись. Поднимая пыль сотнями ног, вереница невольников поползла назад к морю.

2.

Наконец Спыхальский, страстный любитель разных историй и новостей, удовлетворил своё любопытство, выслушав подробный рассказ Звенигоры обо всем, что с ним случилось после того, когда они расстались в камышах у Бургаса. Тогда запорожец, в свою очередь, спросил:

— Ну, а ты, пан Мартын, как ты-то оказался здесь?

— Среди казаков? Я надеялся, что встречу кого-нибудь из знакомых, проше пана… И я не ошибся, как можете видеть.

— Да нет, как в руки янычар попал?

Спыхальский захлопал глазами и смутился:

— О, то длуга история…

— А если коротко?

— Проше пана… Меня схватила прибрежная турецкая стража, сто чертей ей в печёнку! Сразу же после вашего ухода. Только я постелил в лодке хорошенькую постель из сухого камыша и травы, прилёг и…

— И задремал? — улыбнулся Звенигора, зная о слабости товарища. — Ох, пан Мартын, пан Мартын!

Спыхальский смутился ещё больше:

— Да, проше пана, задремал… Да так, что проснулся вдруг от неучтивого пинка в бок. Смотрю, стоят надо мной два турка, хлопают чёрными глазами да ещё и гогочут, треклятые! Ну, я вскочил и недолго думая двинул одному в морду, а другому в брюхо! Сразу прекратили смех, проше пана! Как онемели разом! «Что тут делать? — подумал в тот миг. — Беги, пан Мартын, до лясу!» Выскочил из лодки на берег — да в камыши! Но там наскочило на меня ещё двое, повалили на землю и начали стегать нагайками, как какую-то скотину, пся крев! А потом накинулись все чётверо, связали — и, проше пана, в холодную. Ну, а оттуда сюда. Вот так.

— Печальная история произошла с нами… — задумчиво произнёс Звенигора. — Очень печальная. Как рвались на волю, сколько опасностей избежали, какие бедствия вынесли — и на тебе: снова в неволе! Да в какой ещё — на каторгах… Одно утешение, други, мы снова вместе.

* * *

Рано утром, с первыми лучами солнца, тяжёлая, но быстроходная галера «Чёрный дракон», имевшая по три ряда весел на каждом борту, мягко отошла от каменного причала стамбульского военного порта.

Глухо, с расстановкой загудели на нижней палубе удары барабана — бум-бум, бум-бум! В такт этим ударам одновременно поднимались и опускались по обе стороны судна крепкие, длинные весла. Плескалась за бортом голубая вода, искрилась мириадами серебристых брызг. Утренняя прохлада вместе с благоуханием зелёных садов и запахами огромного города врывалась в тесные, затхлые помещения невольников-гребцов.

Корабль быстро мчится мимо крутых берегов Босфора, чужих и неприветливых, все дальше и дальше на север, на широкие просторы Чёрного моря. Попутный южный ветер и сила многих десятков мускулистых рук невольников упорно толкают его все вперёд и вперёд.

Но ещё быстрее, обгоняя корабль, несётся свободная, без оков мысль. Она как ветер! На неё не набросишь ярма, её не закуёшь в кандалы!..

Перед глазами Звенигоры всплывает печальное, до боли милое личико Златки. Вспоминается, как она кинулась к нему на грудь, когда они расставались возле Вратницкого перевала. Он спешил в Чернаводу, чтобы предупредить воеводу Младена об опасности, а Златка с Якубом и Драганом должны были пробираться в безопасное место в непроходимых местах Планины. Девушка тогда ничего не сказала. Только молча кинулась к нему, прижалась щекой к его щеке, и Арсен почувствовал на губах солоноватый привкус девичьих слез. Это она плакала от счастья и от горя одновременно.

— Златка, где-то ты теперь? Встретимся ли мы ещё? Или наши пути навеки разошлись? — шептал он в полузабытьи.

Потом мысль перенеслась на Украину, в тихий зелёный уголок над серебристой Сулой. Из туманной дали, как во сне, появлялись поблекшие скорбные глаза матери. Одни глаза! Ему хотелось увидеть все лицо, но полностью представить его никак не мог. Только глаза, выплаканные, горестные, ожили перед ним в голубой мгле, через степи и моря, горы и долины смотрели на него, заглядывали ему в душу, словно спрашивали: «Где же ты, сыночек? Как тебе там, в чужих, далёких странах? На каких дорогах тебя ожидать, каких пташек расспрашивать о тебе, сынок?».

Ему как тисками сдавило сердце. Открыл глаза, тряхнул головой. Видение исчезло, как ласточка. Снова стал слышать скрип давно не смазанных уключин, бряцанье ржавых цепей на ногах и руках. Донёсся пронзительный свист арапника, и кто-то громко вскрикнул.

Потом снова настала тишина. И мысли понеслись дальше…

Послышался гомон Сечи. Всплыли в памяти крепкие фигуры Метелицы, Секача и Товкача. Промелькнуло среди толпы сморщенное коричневое лицо деда Шевчика… И вдруг явился и сам кошевой Иван Серко. Он был суров и молчалив. Проницательный взгляд его серо-стальных глаз тревожил душу казака, волновал молчаливым вопросом: «Где же ты, казаче? Что с тобой случилось? Почему не подаёшь вести?».

«Как же не подаю? — стукнуло сердце. — Разве не добрались на родину выкупленные у спахии деды? С ними передавал же — ждите нашествия с юга!.. Разве не добрался до сечи посланец Младена с известием о походе визиря Ибрагима-паши? Как же, батько? И передавал и предупреждал! Готовьтесь! Набивайте гакивницы и мушкеты, седлайте вороных коней! Пусть внимательней сторожат дозоры на границах в степи и своевременно подожгут бочку со смолой — всему казачеству ведомый знак, что в поле появился враг. Вот только сам я не смогу вовремя прибыть в Запорожье и передать тебе, батько кошевой, все, что видел и слышал здесь… Да и прибуду ли вообще?».

Шумит впереди морской прибой, рассеивая тяжёлые невольничьи думы, что наплывают, как тучи. Свежеет ветёр — даже гудит в снастях корабля и мчится, не встречая преграды, вдаль, вздымая на волнах белые гребешки бурунов.

Неужели проплыли Босфор?

Да. Уже море. И «Чёрный дракон», выйдя на широкие синие просторы, меняет направление и вот уже плывёт прямо на север.