Посол Урус Шайтана.

БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ.

«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА».

МОСКВА — 1973.

Перевод с украинского.

В. Доронина и Е. Цветкова.

Рисунки А.ФАЛИНА.

КНИГА ПЕРВАЯ. Невольник.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ДОРОГОЮ СЛЕЗ.

1.

По самому гребню горы двигались двое. Чёрные сгорбленные фигуры чётко вырисовывались на фоне холодного декабрьского неба. В тишине бескрайней степи под солнцем сверкал серебристый снежок, белым покрывалом укутывал землю, цеплялся за разлапистый сухой бурьян.

Замёрзшая, вся в кочках, дорога неожиданно повернула вниз.

Высокий истощённый старик держался левой рукой за плечо подростка лет пятнадцати, а правой опирался на толстую, суковатую клюку. Споткнувшись о большой ком земли, он чуть было не упал, но мальчик успел удержать. Большая торба из серого полотна, что болталась у старика за спиной, отлетела и стукнула по худому, высохшему телу. Послышался жалобный перезвон струн.

— А черт тебя подери, Яцьку! — сердито пробурчал старик. — Ведёшь меня по каким-то буграм и ухабам… Ещё кобзу, чего доброго, разобью и ноги поломаю.

— Не поломаешь, деда, — спокойно ответил мальчик, шмурыгая посиневшим от холода носом. — Уже недалеко… Вон и Сечь видно!

— Что ты мелешь? Как это — Сечь? Где?

— Да перед нами же!

— Правда?

Старик остановился и вытянул вперёд голову на тонкой морщинистой шее, уставив в синий морозный простор глубокие чёрные провалы вместо глаз. Из них текли слезы.

В лицо повеяло ветром.

Старик вдруг тяжело задышал и больно вцепился костлявыми пальцами в плечо поводыря. Потом опустился на колени, сбросил кудлатую овечью шапку и склонил пепельно-седую голову в низком поклоне. Из груди вырвался не то стон, не то плач. Вскоре паренёк услышал неразборчивое бормотание: старик, наверно, молился.

— Ну пошли же, деда! Не то и замёрзнем тут, на этой горке… Насквозь же продувает! — начал упрашивать паренек, втягивая голову в потёртый воротник старой сермяги. — Нашёл где молиться… Чай, не в церкви!

Но старик словно не услышал этих слов. Вытер полою заплаканное лицо, встал и несколько раз вдохнул воздух, будто пробовал его вкус.

— И вправду Сечь! — промолвил глухо. — Пахнет дымом из кузни… Горячей окалиной несёт… Кузнецы небось передержали железо в горне… И ещё печёным хлебом… Слышишь, Яцько?

Яцько промолчал: он ничего не слышал. Только насмешливо покрутил головой: и придумает же такое старый! Окалина… Печёный хлеб… Да до Сечи целых пять вёрст ещё! Намахаешься клюкой… Надышишься в закоченевшие руки… Если бы рукавицы какие-никакие, то терпел бы как-нибудь. А так — хоть плачь! Кончики пальцев так замёрзли — болят, как отрубленные… А вокруг голая степь. Ветерок небольшой, но до костей пронизывает.

— Ну, что ж ты молчишь? — рассердился старик. — Или, может, обманул меня, разбойник, что Сечь уже видно? А? Посмеялся над слепым?

— Охота была, — буркнул Яцько. — Сам туда спешу, как к родной матушке.

— А может, это и не Сечь? — допытывался старик. — Скажи мне, ты видишь там реку в лощине?

— Да говорю же — Сечь!.. Вон Днепро блестит против солнца молодым ледком… или водой — кто его разберёт отсюда… Блестит, будто серебро!.. А на полуострове — крепость. Хорошо вижу высокие стены с острым частоколом. И башню над воротами… Не разберу только, что там в середине понастроено… Далеко. И ветер слезу нагоняет, чтоб ему пусто было!

Старик дрожал как в лихорадке.

— А церкву… церкву посреди крепости… видишь?

— Ещё бы! Вон как блестит золочёными куполами!

— Это она! Мать наша, Сечь! — прошептал старик и направил пустые глазницы в ту сторону, где, как ему чудилось, стояла казацкая крепость. — Добрался-таки! Через двадцать пять годов, а добрался!.. Слепой, никчёмный… Но все же помру среди своих, среди побратимов…

Его высокая худая фигура словно застыла на фоне синего неба. Старик чем-то походил на огромную птицу: и протянутая вперёд, будто крыло, рука, и большой крючковатый нос, и тонкие ноги в белых холщовых штанах, — точь-в-точь умирающая птица взобралась на скалу, чтобы с неё, с высоты птичьего полёта, в последний раз взглянуть на родную землю, которую пришло время покинуть.

— А перед крепостью что? Есть ли там слободка? — снова взволновался он.

— Есть. Вроде села, — большая, красивая.

— И вправду Сечь! — Старик засуетился, заспешил и снова схватил узловатой рукой паренька за плечо. — Тогда пошли быстрее! Не мешкай! Пошли!.. Чтобы до захода солнца там быть…

Яцько подтянул лямку торбы, которая свисала чуть ли не до пят, стукнул клюкой по звонкой мёрзлой земле, и они рысцой стали спускаться с горы.

2.

Корней Метелица, высокий, дородный запорожец с длинным седым оселедцем[1] и золотой серёжкой в правом ухе, отбивался сразу от троих — Секача, Товкача и Арсена Звенигоры. В каждой руке он держал по сабле и орудовал ими так умело, что молодцы, хотя и наседали на старого, с опаской поглядывали на синевато-стальные молнии сабель знаменитого на все Запорожье рубаки. Даром что это только игра: одно неосторожное движение — и острое лезвие рассечёт руку до кости, скользнёт по темени.

Низкое зимнее солнце склонилось на запад, за высокие, с дубовым частоколом, валы крепости и слепило нападающих. Хитрый Метелица намеренно ставил своих молодых противников в невыгодные условия. В бою все имеет значение: и умение выбрать время для нападения, и отступление, если понадобится, и обманный выпад, что подводит врага под удар, и местность использовать, и освещение. Всем этим старый казачина пользовался с непревзойденной находчивостью, к тому же ещё подтрунивал над своими учениками.

— Секачик, подтяни штаны, не то потеряешь! Какой же из тебя, к чертям, казак будет без штанов? Да очкур завяжи покрепче!

Под смех и гогот толпы казаков Секач поддёрнул левой рукой широкие красные шаровары и, разъярённый, свирепо бросился вперёд. Но мощный удар сразу охладил его пыл: сабля вылетела из руки и с лязгом покатилась по земле. Секач в растерянности остановился и стал скрести грубыми пальцами выбритый до блеска затылок.

А Метелица спуску не давал:

— Эй, Товкачик, чего разомлел, как линь в ушице? Вертись быстрее, сучий сын! Будь казаком, а не квашнёй с тестом! — гаркнул он и плашмя огрел саблей по широкой спине неповоротливого крепыша.

Тот споткнулся, как спутанный конь, сплюнул и, вытирая рукавом вспотевший лоб, вышел из круга.

Остался один Звенигора.

Метелица сразу посерьёзнел. Отбросил саблю, что держал в левой руке. На изборождённом морщинами и шрамами лице обрисовались синие жилы. По всему видно, что с этим противником он считается.

В толпе тоже стал утихать шум: только теперь начиналась настоящая игра.

Звенигора с ходу ринулся в наступление — от его удара веером брызнули с сабель голубые искры.

Высокий, статный, с темно-русым кучерявым чубом, а не с оселедцем, характерным для запорожцев, он распалился от боя. Худощавое смуглое лицо покрылось мелкими бусинками пота. Темно-серые глаза под выразительными размашистыми бровями блестели от восторга.

Сабли не останавливались ни на миг, под ногами бойцов гудела потрескавшаяся от мороза земля.

Звенигоре хотелось каким-нибудь сильным или хитроумным ударом обезоружить Метелицу или загнать в проход меж хатами, что также означало бы для старого поражение. Он не обращал внимания на то, что его синего сукна жилетка в двух местах рассечена насквозь, а левый рукав белой сорочки алеет выше локтя от горячей крови, — нажимал так, что Метелица вынужден был отступать.

— Ишь, сатана, какой рьяный! — беззлобно басил он: видно, любил молодого казака. — Ну, ну, давай, сынку! Пощекочи бока старому медведю! Но и сам остерегись. Хоть и молод ты и быстр, да Метелицу не просто одолеть!.. Ого-о, я вижу, ты не в шутку задумал пузо мне проткнуть! Побойся бога, хлопец!.. Я ещё хочу осушить добрый ковш, а глядишь, и два горилки. А если сделаешь в грешном чреве дырку, то мне останется только слюну глотать, когда другие пить будут…

Дородный Метелица ловко отбил саблю своего молодого противника, которая опасно приблизилась к его действительно солидному животу. Звенигора отступил на несколько шагов, перевёл дыхание, затем снова пошёл в наступление и прижал старого к самому куреню с крышей из камыша.

Зрители заволновались. Молодые казаки криками и свистом начали подбадривать Звенигору:

— Давай, Арсен! Жми его!

— Выпусти деду Метелице бочонок крови! Это ему не повредит, старому черту, меньше к молодицам будет лазить!

— И вправду! Его не опередишь!

— Го-го-го! Ха-ха-ха!

— Так его! Так! Черт его дери!

— А что, дед Метелица, жарко стало? Это тебе не блох ловить в кожухе! Тут надо сабелькой действовать!..

Метелица смахнул рукавом с носа каплю пота. Из его широкой груди вырывался тяжкий свист.

Старые казаки, конечно, были на стороне Метелицы. Маленький, темнокожий, высохший, как вобла, дед Шевчик, подёргивая длинные белые усы, скакал сбоку на коротких ножках, подсказывал другу:

— Слева руби, Корней, слева! Не поддавайся молокососу, будь он неладен!

Все понимали, что это шутка, что единоборство закончится мирно возле бочонка с горилкой, но, как и всякая игра, поединок распалил страсти, и зрители горячились не меньше самих бойцов.

Наконец, прижатый к стене, Метелица бросил саблю в ножны.

— Ставь, чёртов сын, кварту горилки за науку! И не очень-то нос задирай, что уступил тебе Метелица! — сказал он и строго добавил: — А левых ударов — берегись!.. Дед Шевчик правильно подметил…

Звенигора бросил корчмарю Омельке в кружку для денег серебряный талер. Крикнул:

— Угощайтесь, братья!

Но не успели казаки наполнить ковши, как в воротах появились слепой с поводырём. Из котомки у него выглядывал жёлтый гриф кобзы с тёмными дубовыми колышками. Старик, видно, очень устал, он еле плёлся.

— Сюда, сюда, деду! — закричал Секач, любитель танцев. — Выпьешь чарку да ударишь нам гопака!

Поводырь подвёл слепого к толпе. Остановились.

— Мы уже в Сечи, Яцьку? — спросил старый.

— Ясное дело. Слышите — казаки вокруг.

Кобзарь скинул шапку и, чутким ухом уловив дыхание многих людей, уставил в их сторону пустые глазницы. Потом низко поклонился. А когда поднял голову, то все увидели, что по щекам старика текут слезы.

— Неужто я в Сечи, братики? Не верится!

— В Сечи, дед! В Сечи! — зашумели казаки. — Чего ж тебе не верится?

— Долго рассказывать, други… Вот уже двадцать шестой год, как схватили меня крымчаки и в неволю продали. Под самый Цареград… Двадцать пять годков не пил я воды из нашего Днепра… Только рвался к нему!.. За это и очей лишился!.. А теперь, лишь перед смертью, снова в Сечи! Дома!.. Спасибо судьбе, что — хотя и на старости — обратила ко мне лик свой!..

— Ба, ба, ба! — вдруг произнёс Метелица. — Случаем, брате, ты не Данило Сом будешь?

У кобзаря по лицу промелькнула какая-то неясная тень, словно он старался вспомнить, где слышал этот голос. Морщинистые руки дрожали, мяли шапку.

Над площадью нависла тишина.

— Разрази меня гром, не узнаёт, старый хрен! — Метелица ударил кобзаря по плечу. — Метелицу не узнает! Где такое видано? Должно быть, братец, здорово тебе насолили проклятые нехристи!

— Метелица! — Кобзарь широко раскинул руки. — Корней! Побратим дорогой! Какая радость, что первого тебя встретил!

Они крепко обнялись.

А вокруг уже теснились другие старые казаки. Сома передавали из объятий в объятия. Оказалось, что ещё многие помнят его.

— Ну, как ты?..

— Откуда? Рассказывай же, Данило!

— Да ты, никак, с того света?!

— Погодите, братья, — произнёс Сом. — Все обскажу. Только потом. А сейчас ведите меня к кошевому… У меня к нему дело важное.

— Иди, иди, Данило, да возвращайся поскорее, пока в бочке кое-что есть, а то без тебя осушим! — забасил Метелица и велел Товкачу. — Проводи старого прямо до Серка!

Товкач взял кобзаря за руку, повёл через площадь к большому дому с высокими окнами с разноцветными стеклами и широким крашеным крыльцом.

Теперь казаки обратили внимание на поводыря слепого кобзаря.

Яцько стоял в сторонке, не очень вслушиваясь в разговор. Он с восхищением рассматривал Сечь.

Так вот, оказывается, какие они, запорожцы. Даже удивительно, до чего они похожи на крестьян его родной Смеречовки, откуда он сбежал в конце лета. Такие же огрубевшие от работы руки и обветренные, дождями и солнцем выдубленные лица. У большинства поношенные, латаные свитки, кожухи, стоптанные сапоги и полотняные штаны. Лишь немногие из казаков красовались в дорогих панских кунтушах[2] или новых кожухах по фигуре…

Но в то же время они и отличаются от смеречовских крестьян. У запорожцев смелый, гордый взгляд, которого Яцько никогда не видел у односельчан. У каждого сабля на боку, пистолет, а то и два за поясом. А на головах овечьи, лисьи или заячьи шапки с малиновыми, свисающими шлычками… Нет, они совсем не такие, как на родной его Гуцульщине!

Потом его взгляд пробежал по длинным приземистым хатам-куреням, почти вплотную прижавшимся к крепостным стенам. Камышовые крыши припорошены мелким снежком. Под ними темнеют узкие, словно бойницы, оконца. Дома войсковой канцелярии и старшин выше, красивее, крытые гонтом[3]. На другой стороне площади радует взор крашеными стенами и золочёными куполами сечевая церковь.

Заметив, что казаки обратили на него внимание, мальчонка поспешно сдёрнул шапку, поклонился и хрипло произнёс:

— Добрый день, панове казаки!

— Здоров, парень! — ответил за всех Метелица. — Да не зови нас так, какие паны из нас, голодранцев… А паны — там, — кивнул он на дома сечевых старшин. — Понял?

— Понял.

— Правда, кое-кто и из нашего брата прётся в паны. Ну, да это не твоего ума дело… А теперь выкладывай, откуда сам будешь. Где с Сомом повстречался?

— Все, все, что спросите, расскажу… Сперва вот мне бы Арсена Звенигору найти.

Казаки удивлённо переглянулись:

— Эге, у Звенигоры, вишь, и родич объявился! Да ты-то сам разве его не знаешь, нашего Звенигору? Он здесь, между нами…

— Нет, не знаю… Надо ему кое-что передать…

Звенигора вышел вперёд. Царапину на руке он успел залить горилкой и присыпать порохом. Поверх надетого уже жупана на нем был внакидку наброшен кожух, украшенный красивой вышивкой. И жупан и кожух во многих местах залатаны, — не у одного хозяина, знать, побывать успели, пока к казаку попали.

— Что ж ты хотел передать мне, хлопче? — спросил он недоуменно.

— Я из Дубовой Балки, я…

— Ты из Дубовой Балки? — подался вперёд Звенигора.

Сердце у него ёкнуло: там, на берегу Сулы, вот уже третий год живут без него родные — мать, сестра, дед. Не случилось ли с ними чего? Не несчастье какое? Он сжал пареньку плечо.

— Мои с тобой передали что? Как мать?

— Мать захворала. Передали, чтобы прибыл как можно скорее…

— Что с нею? Ты видел её?

— Нет, не видел. Сестра твоя сказывала, когда мы с дедом Сомом у них ночевали.

— Так ты сам, выходит, не из Дубовой Балки?

— Нет, дядя, из Карпат я… Может, знаешь — из Смеречовки… От пана Верещака убежал… Не слыхал?.. Злющий, аспид!.. Над бедными холопами издевается, как над скотиной!.. А нынче думаю казаковать, если примете…

Но Звенигора уже не слушал парня. Лицо его опечалилось, серые глаза потемнели. Мысленно перенёсся в Дубовую Балку. Заглянул в маленькую хатку-мазанку у рощи, склонился над простого дерева кроватью, которую сам смастерил, припал к изголовью матери… Старался представить, какая она теперь… Должно быть, бледная, с мелкими морщинками под глазами, густые волосы рано покрылись белой изморозью седины… Что за лихоманка привязалась к ней? Или тоска по мужу, отцу Арсена, иссушила её сердце? Застанет ли её живой? Имел бы коня, дня за три-четыре доскакать можно!..

— Бывайте здоровы, други! Не поминайте лихом! До встречи! — Он поворачивался во все стороны и отвешивал поклоны захмелевшим казакам.

Щеголеватый Секач, увидев латки на кожухе и жупане товарища, крикнул:

— Погоди, Арсен! Скидывай к чёртовой матери свои лохмотья! Негоже казаку оборванцем из Сечи ехать! Да разве кошевое товариство не может снарядить тебя как следует? Вот на, держи!

Он быстро сбросил с себя тонкий синий жупан из венгерского сукна и серую смушковую шапку-решетиловку[4].

— Теперь не стыдно и под венец! — с удовлетворением осмотрел он товарища, натягивая на себя его поношенную одежду. А завидев Товкача, который, ничего не ведая, приближался к ним, громко крикнул: — И первому же, кто посмеет обозвать запорожца горемыкой или бедняком, заткни глотку сабелькой Товкача!

Красноречивый жест в сторону дорогой Товкачовой сабли, сверкавшей на солнце драгоценными камнями, и прозрачный намёк, чтобы тот подарил эту саблю другу, вызвали среди казаков смех. Все знали пристрастие Товкача к дорогому оружию. Сам он был, пожалуй, одним из беднейших среди товарищества, ходил в лохмотьях, зато имел богатейшую саблю. Такой даже у кошевого не было.

Товкач захлопал чёрными воловьими ресницами, однако потихоньку стал отстёгивать от пояса саблю. Нижняя губа у него задрожала.

— Я с радостью… Чего ж… Бери, Арсен! — бубнил он. — Нешто пожалею для друга?..

Все видели, что ему все-таки жалко расставаться с саблей, и потешались над плохо скрытым огорчением казака. Метелица весь трясся от смеха и тяжёлыми кулаками вытирал слезы. Его толстые мясистые щеки мелко дрожали, а белая мохнатая шапка чуть не падала с головы.

— Ох-хо-хо! Сегодня ночью нашего Товкачика блохи закусают! С досады не заснёт до утра!.. Брось тужить, парень, ещё подвернётся под твою руку какой-нибудь татарский мурза — и снова заимеешь такую же игрушку!

А Звенигоре сказал:

— А от меня, Арсен, трубку получай и кисет! Кури на здоровье!

— Спасибо, батько! Спасибо, друзья! — благодарил растроганный Звенигора.

В этот миг на крыльце войсковой канцелярии появился джура[5] кошевого.

— Звенигора! — крикнул он — Звенигора-а!

— Чего тебе? — ответил казак, одёргивая на себе новый кожух.

— Давай живей до кошевого! Не мешкай!..

Звенигора удивлённо посмотрел на товарищей, как бы спрашивая, что там стряслось, но никто ничего не знал.

3.

— Бью тебе челом, славный кошевой атаман Иван Серко! — торжественно поздоровался и низко поклонился кобзарь, когда Товкач ввёл его в большую, хорошо прибранную комнату войсковой канцелярии и шепнул, что перед ним — сам атаман. — У меня к тебе дело спешное… Неотложное и секретное…

Серко подал знак Товкачу, чтобы вышел, а сам встал из-за стола и сказал:

— Я здесь один, кобзарь… Садись, говори…

Он взял старика за руку и подвёл к широкой скамье, покрытой пушистым ковром. Пока кобзарь садился, кошевой отступил назад и опёрся рукой о стол.

Это был высокий дюжий казак лет под шестьдесят. Хорошо выбритое лицо с мощным крутым подбородком и прямым носом пышет здоровьем. Из-под изогнутых косматых бровей внимательно смотрят пытливые глаза. Одёжда Серко говорила о том, что казак заботится не так о красоте, как об удобстве. Широкие шаровары пурпурного цвета, заправленные в мягкие сафьяновые сапоги, и белый жупан фризского[6] сукна — вот и вся одежда. На левом боку висит дорогая сабля.

Ото всей ладно скроенной и сбитой фигуры кошевого веяло неукротимой жизненной силой, внутренним пылом и необычайной решимостью — всем тем, что в те суровые времена выдвигало человека в ряды военных предводителей.

— Я слушаю, кобзарь. Какое у тебя дело ко мне? — спросил Серко.

Кобзарь поднял жёлтое, изуродованное лицо и на его губах мелькнула горькая улыбка.

— Ты не узнаёшь меня, Иван?

Серко отрицательно покачал головой, будто слепой мог это увидеть.

— Нет, не узнаю.

— Оно и правда, мы с тобой вместе гусей не пасли…

Но все же, если пороешься в памяти, вспомнишь казака Данилу Сома…

— Постой!.. Неужто ты тот самый Сом, что под Берестечком принёс Хмельницкому известие об измене татар?

— А как же… Что правда, то правда, это был я, проклятый…

— Почему же проклятый?

— А потому… Не узнай я о тайном отъезде хана и не извести об этом гетмана, может, все повернулось бы иначе… Может, хан не захватил бы обманом Богдана в плен и не завёз его аж на Ингулец.

— Ты ведь, кажется, вместе с Хмельницким кинулся тогда догонять хана?

— Гетман взял не только меня. Вся гетманская стража была с ним, когда он погнался за татарами. Многих из нас они завезли в Крым, а там продали туркам… Почти двадцать пять лет не снимали с меня железа. Оно съело меня до самых костей. Вот… — Кобзарь закатил рукав свитки и показал Серко синие рубцы от ран. — Не вытерпел — убежал… Да разве убежишь? На Дунае поймали — глаза выжгли… Только тогда и отпустили… Целый год бродил по Молдавии, покуда добрался до Покутья… А оттуда уж сюда… к тебе… О брате весть принёс.

— О брате? О каком брате? — У Серко дёрнулась левая щека.

— Разве не было у тебя братьев?

— Были… Но они давно погибли! Максим на Тикиче — от татарской стрелы… Сам видел… А Нестор… Хотя… Неужели ты что-то новое принёс про смерть Нестора?

— Зачем про смерть? Живой он, живой…

— Жив? — выкрикнул Серко. — Ты хочешь сказать, что видел его? Что он был с тобой вместе в неволе?

— Да, мы были вместе с Нестором в неволе. Последние годы неразлучно.

Серко замер возле кобзаря. Грудь его тяжело вздымалась. Он побледнел, закусил серебристый ус.

— Невероятно!.. Сам подумай, сколько лет мы все считали Нестора погибшим… Его вдова снова вышла замуж… Море воды утекло! И вдруг такая новость! Полковник Яким Чернобай клялся мне, что Нестор у него на глазах погиб…

— Яким Чернобай? — Старик стукнул посохом. — Мерзкий изменник, трус — вот кто он!.. Он бы мог тебе поведать правду про брата, если бы захотел… Но он этого никогда не сделает!.. А Нестор мне рассказал, как это было… В бою, когда татары прижали наших, под Нестором упал конь. Чернобай был рядом. Он мог выручить товарища. Стоило только нагнуться и освободить ногу Нестора из-под седла. Но Чернобай плашмя ударил саблей своего жеребца — и удрал… А вскоре подбежали татары и заарканили Нестора. Чернобай брешет…

— Хорошо, садись, Данило, — взял себя в руки Серко. — Не об этом будет речь… Где Нестор? Как вызволить его?

— Последние годы мы все время были у одного богатого турка. Недалеко от Варны, в Болгарии… Село Рудник… Оттуда я бежал… Нестор, наверное, и доселе там.

— Если жив.

— Живой… Он куда моложе меня. И крепче. Что с ним сделается?

— Почему же он не бежал с тобой?

— Тогда я пастухом был и жил свободнее. Без надзора. Он работал то в каменоломнях, то на виноградниках. Всегда с надсмотрщиком… Но выкупить его можно. Если хорошо заплатишь, турок отпустит. Нестор не раз повторял, чтобы известить тебя. Он все время надеется на твою помощь! Особенно после того, как услышал, что ты стал кошевым…

— Благодарю, Данило. Ты оказал мне большую услугу.

— Я рад был сослужить тебе службу, Иван… Но слушай дальше — казак Сом принёс ещё одну важную весть.

— Какую? — Серко удивлённо взглянул на старого.

— Ходят слухи, что султан Магомет готовит новый поход на Украину. Разгневался, клятый, что гетман Дорошенко поддался московскому царю и вся Правобережная Украина у турков из рук выскользнула. Думает следующим летом двинуть своих на Чигирин и на Киев…

Серко подскочил с лавки. Нахмурился.

— Где ты такое слышал, Данило? Это очень важная весть!

— В Валахии[7] и Буджаке[8] говорят про это… Слухи, конечно… Однако ж дыма без огня не бывает.

— Ты прав… Спасибо тебе ещё раз — и за это предостережение, и за новость о брате. Я сделаю все, чтобы вызволить его. Сколько чужих вызволял, а за брата жизнь отдам! За деньгами дело не станет! Вот только как это сделать! Не самому же к султану в гости ехать… Хотя погоди… Есть у меня один казак на примете… Молодой, а по-турецки лопочет, как турок…

Серко позвонил в небольшой серебряный колокольчик, что стоял на столе. Вошёл джура.

— Позови Звенигору!

Казак исчез за дверью.

Сом поднялся с лавки, начал рукой нащупывать клюку.

— Да ты сиди, сиди, — мягко усадил его Серко. — Или не терпится к товариству?.. С кем же ты пришёл в Сечь?

— С Яцьком. Это поводырь мой… Сирота… Повстречались с ним возле Каменца в одном селе, — невесело усмехнулся Сом. — Сижу я на брёвнах под забором, жую сухую горбушку. Вдруг слышу голос: «Дедушка, дай кусочек хлебца». Я чуть не подавился. Эге, думаю, ты ещё не нищий, Сом, если нашёлся голоднее и несчастнее тебя! Вытаскиваю из торбы краюшку, спрашиваю: «Ты кто такой будешь?» — «Яцько», — отвечает голос. «Откуда и куда идёшь?» — «Иду в Запорожье, — говорит. — Убежал от пана». Вот, думаю, сам бог посылает мне тебя. Казак из тебя не скоро будет, а поводырём можешь быть хорошим. «Ну что ж, Яцько, я тоже иду в Запорожье. Присоединяйся ко мне — всегда сытым будешь, — говорю. — Ты будешь моими глазами, а я тебя хлебом кормить буду… Пока есть кобза и голос — не пропадём». — «Хорошо, дедушка, — отвечает. — Дай ещё кусочек хлебца…» Вот так он и прибился ко мне. А теперь стал как родной…

Сом насторожился и замолк: с крыльца донеслось топанье чьих-то ног.

4.

— Поклон тебе, кошевой атаман! — поздоровался Звенигора, войдя в светлицу. — Ты звал меня, батько?

— Звал. Проходи.

Серко внимательно оглядел казака. Его пристальный взгляд уловил перемену во внешности Звенигоры. Заметил он и какое-то беспокойство в его глазах.

— Ты куда-то собрался, Арсен?

— Да, батько, еду в Дубовую Балку Весть получил — мать тяжело заболела… Проведать хочу.

— Вот как, — сказал задумчиво Серко. — А я хотел обратиться к тебе с просьбой… с великой просьбой… Теперь и не знаю, говорить ли. У тебя теперь и своих забот хватит.

— Слушаю, батько. Говори.

— Хорошо. Только помни: от моего поручения можешь отказаться, ибо дело очень тонкое, а главное, трудное и опасное. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо произнёс Звенигора. — Какое же дело?

— Хотел послать тебя в Порту[9]. Одного. Тайным послом. А что это значит, знаешь сам. Потому ещё раз говорю — ты волен не принимать моё поручение.

— Что там надо сделать?

— Выкупить моего брата… Кобзарь поведал — в неволе он, возле Варны… Однако главное задание — разведать, правда ли, что турки готовят нападение на Украину. Слухи об этом есть. А если готовят, то когда, какими силами…

Серко умолк. Внешне казался спокойным. Но не трудно было заметить, как высоко вздымалась под белым жупаном его грудь. Косой луч солнца прорвался сквозь красное стёклышко витража и упал ему на усы. Седые волоски заблестели, словно их окропили слезы.

— Я поеду, батько, — твёрдо сказал Звенигора.

Серко стремительно подошёл к нему, обнял за плечи.

— Спасибо тебе, сынку! — Кошевой не скрывал, что был растроган. — Спасибо! Тогда не теряй времени, ведь и ты торопишься. Навестишь мать, а уж оттуда — в путь… Дело моё не скорое, успеешь… Сом, расскажи казаку, где найти Нестора. А я приготовлю все, что надо.

Кошевой прошёл в соседнюю комнату, что служила ему спальней. Через полчаса появился с небольшим, перевязанным голубой лентой свитком пергамента и старым кожаным поясом.

— Это — письмо мурзе Кучук-бею, — протянул свиток. — Хотя мы с ним не раз рубились в бою, в мирное время он радушный и гостеприимный человек. Мурза пропустит тебя через орду и выведет к Дунаю. А в Валахии и в Болгарии ты уже сам себе голова.

— Там я ходил с караванами, дорогу знаю. Да и обычаи тоже. Лишь бы татары не заарканили…

— Кучук-бей не позволит Он мой должник: я отпустил из плена двух его племянников… Такое не забывают. А этот пояс надень на себя под шаровары и береги как зеницу ока! В нем зашиты золотые монеты — польские злотые, английские гинеи, испанские дублоны. Думаю, хватит. И для выкупа за Нестора, и тебе на дорогу. Пояс старый, незавидный, но, сам понимаешь, цены немалой…

Пояс действительно выглядел невзрачно — потёртый, обшарпанный, но когда Звенигора взял его в руки, то почувствовал его тяжесть.

— Сколько тебе надо времени на сборы? Мне хочется, чтобы ты выехал немедленно и никто не проведал бы о цели твоей поездки. Товарищам скажешь — посылаю тебя с письмом к гетману Самойловичу.

— Чего казаку собираться, — ответил Звенигора. — Я уже готов.

— Вот и хорошо. Конь ждёт тебя у крыльца.

— Спасибо. Будь здоров, батько кошевой! Будь здоров, кобзарь! К весне ждите меня назад!

— Удачи тебе, Арсен! — Серко обнял казака и троекратно поцеловал его.

Звенигора затянул под сорочкой пояс, вышел на крыльцо. Джура уже держал за повод молодого горячего коня.

Казак быстро сбежал с крыльца, вставил ногу в стремя и лихо вскочил в седло. Застоявшийся конь затанцевал под ним, запрядал ушами.

Чтоб не вдаваться в долгие разговоры с товарищами, Звенигора лишь на миг остановился возле компании.

— Прощайте! Кошевой посылает к гетману с письмом. По дороге заверну и в Дубовую Балку!

— Счастья тебе, сынок! — прогудел охмелевший Метелица.

Звенигора, не слезая с коня, ещё раз поклонился товариству и тронул поводья. До ворот его проводили Секач и Товкач. Там друзья расстались. Секач и Товкач поспешили назад, чтобы перехватить ещё по ковшу горилки. А Звенигора оглянулся, окинул взглядом широкую площадь, шумливую толпу казаков, низкие мазаные курени и выехал из крепости.

5.

Первый и второй день миновали без происшествий. Ночевал Звенигора на хуторах у знакомых казаков. Ехал степью, прямиком.

Стояла сухая солнечная погода. Морозы ослабели. По утрам холмистая равнина до самого горизонта мерцала сизым инеем, который густо покрывал пушистый ковыль, степной камыш и чахлый колючий бурьян. Днём становилось тепло, иней сходил, и степь сразу чернела, навевая тоску и грусть.

На третий день, в полдень, Звенигора увидел впереди темно-серый дым. Он призрачными вьющимися столбами поднимался из-за горы и устремлялся высоко в голубое безоблачное небо.

Звенигора подстегнул коня, погнал галопом, пока не выскочил на крутой склон, на котором встал как вкопанный, поражённый неожиданным зрелищем. С холмов сбегал, чернея, голый лес, а внизу, в затишье, отливал желтизной широкий луг. Вдоль ручья взвивались багровые костры: там горел хутор. В небо поднимались бурые столбы дыма. Малиновые языки пламени охватывали приземистые постройки, и над ними дрожало раскалённое марево, пронизанное искрами.

«Татары!..».

Звенигора внимательно посмотрел вокруг. Вон, на другой стороне долины, по узкой ложбине поднимается вверх конный отряд. У казака зоркий взгляд, и он видит фигуры всадников в лисьих малахаях, с луками за спиной. А между ними — пеший ясырь[10]: мужчины, женщины, подростки.

Звенигора скрипнул зубами: проклятые людоловы! Разбой, грабежи и порабощение сделали своим ремеслом, что приносит им огромные прибыли на невольничьих рынках Крыма и Турции. Будь с ним сотня казаков, он не задумываясь бросился бы в погоню, чтобы вызволить людей. А что сделает один? Остаётся только благодарить судьбу, что сам не попал к ним в лапы.

Казак спустился в долину и медленно поехал улицей охваченного пламенем хутора. Конь насторожённо прядал ушами, косил глаза на трупы стариков и детей.

В одном дворе под грушей внезапно поднялась фигура женщины. Звенигора подъехал к ней. Женщина взглянула на него безумными глазами. Возле неё лежали двое детей в белых, залитых кровью рубашонках.

— Ты только приехал, запорожец? Ха-ха-ха! Поздно! Михайлика забрали, малюток убили… Видишь?.. А я стала кукушкой — ку-ку, ку-ку!.. Полечу за Михайликом… До самого Крыма проклятого полечу!.. Ку-ку! Спите, пока вернусь, мои детоньки, ку-ку, ку-ку!..

Её мысли спутались. Она припала к детям, застонала, как чайка, забилась в глухом рыдании.

Звенигора рванул поводья, ударил коня под бока.

Чем он мог помочь несчастной? Обещать, что казаки отобьют у татар её Михайлика? Или помочь ей похоронить деток? Она ещё долго будет биться над ними смертельно раненной лебёдушкой, пока, обессилев, и сама не умрёт возле них.

Выехав на холм, Звенигора оглянулся на чёрную от дыма долину и повернул на север.

Чтоб не встретиться с татарским отрядом, взял немного в сторону от знакомой дороги, поехал окольным путём. Вскоре наткнулся на большое село, в конце которого в излучине степной речки стояла крепость. На свеженасыпанном валу желтел крепкий дубовый частокол. В середине — добротный дом с разукрашенным крыльцом и деревянными сараями, колодец с высоким журавлём.

«Вот это построил кто-то! — подумал Звенигора. — За такими стенами можно отсидеться не то что от орды — орда не любит брать крепости приступом, нападает на беззащитные крестьянские дворы, — и от кварцяного[11] войска и от янычар!»[12].

Он спустился вниз и остановил коня у родника. В ветхом, зеленом от мха корыте голубела прозрачная холодная вода. Конь смаковал её, цедя сквозь зубы.

По улице проскакали четыре всадника. Передний — в тёмном жупане из тонкого сукна, с дорогой саблей на боку — показался Звенигоре знакомым. Где-то он уже видел это бледное треугольное лицо с крепко сжатыми губами. Но вот где, припомнить не мог. Сзади мчались слуги.

Подошёл пожилой крестьянин с деревянными вёдрами на коромысле. Издалека скинул шапку перед казаком, поклонился:

— Дай бог здоровья!

— Будь и ты здоров! — ответил Звенигора и показал нагайкой на крепость. — Кто это тут замок построил?

— Нашёлся такой, — уклончиво начал крестьянин, но, увидев открытое лицо и доброжелательный взгляд, добавил: — Петро Чернобай… Дорошенковского полковника Якима сынок… Хотя молодой, а жила! В паны лезет!.. Вот и построил… чужими руками…

«А-а, Чернобай… Так это он проскакал только что», — подумал Звенигора, его-то он действительно встречал и раньше.

Два года тому назад Чернобай приезжал на Запорожье с письмом от правобережного гетмана Петра Дорошенко. Чернобай держался высокомерно, и запорожцы пригрозили привязать его к лошадиному хвосту, если он не уберётся ко всем чертям из Сечи.

Видя, что горячие головы могут исполнить угрозу, Серко приказал Звенигоре с десятком казаков проводить Чернобая в степь и там отпустить на все четыре стороны: посланец все-таки!

— Знаю такого, — сказал Звенигора и, вспомнив опустошенный татарами хутор, добавил: — Однако вы напрасно на него в обиде… В окрестностях рыскают татары, в крепости можно переждать лихое время.

— Татары? Где? — Крестьянин вздрогнул.

— Камышовку спалили… Я чуть было не наткнулся на их конный отряд. Всех увели в неволю. А младенцев и стариков перебили…

Крестьянин изменился в лице.

— Спасибо, казак, за весть! Я побегу… Надо тревогу поднимать…

Он бросил ведра на землю и быстро побежал в крепость.

Напоив коня, Звенигора выскочил из села в степь. Гнал коня изо всех сил, не жалел. Было бы глупо попасть в руки татар в самом начале пути. С жеребца летела жёлтая пена, он тяжело дышал.

Стал придерживать коня только тогда, когда въехал в лес. Узкой тропинкой взобрался на холм и остановился.

Вечерело.

На голой вершине, открытой всем ветрам, стояла старая, почерневшая от времени мельница с обломанными крыльями. Вокруг ни души. Даже дорога и тропинки, вившиеся к ней по лесу, позарастали бурьяном и кустарником. Видно, давно уже не привозили сюда зёрна для помола, давно отгрохотали и остановились каменные жернова.

Звенигора привязал коня к обгрызенной коновязи, а сам, вытянув занемевшие ноги, сел на дубовую колоду, прислонился спиной к стене ветряка и закрыл глаза. Почувствовал, как усталость сковывает тело, задремал.

Неожиданно в вечерней тишине послышалось какое-то шуршание и тихие вздохи. Звенигора подскочил и оглянулся… Что за чертовщина! Нигде никого! Неужели притаился кто на мельнице? Или ему почудилось?

Он притих, прижавшись ухом к холодным замшелым доскам. И снова послышался шорох. Потом тихий жалобный стон. Словно кто-то беззвучно плакал. Звенигора вскочил на ноги и кинулся к дверям. Они были закрыты железной цепью и припёрты крепким дубовым колом.

«Странно, — подумал казак, вытаскивая из дерева скобу, — кому понадобилось запирать эту ветхость?».

Двери со скрипом открылись.

— Кто здесь? — спросил Звенигора, входя внутрь.

В ответ — тишина и темнота. Сделал несколько шагов дальше, и серый вечерний свет, вырвавшись из-за его спины, упал на утоптанный тысячами ног пол и косматые внутренности ветряка — короб для муки, жёрнов, узкие ступеньки, ведущие куда-то вверх, опутанные паутиной балки.

— Кто здесь? — снова спросил казак, всматриваясь во что-то тёмное у противоположной стены.

Оттуда послышался приглушённый стон. Тёмная груда зашевелилась. Удивлённый Звенигора приблизился и чуть не вскрикнул от неожиданности: на полу лежали три девушки. Руки и ноги связаны верёвками, во рту — тряпки. Все трое дрожали от холода, хотя одеты были хорошо.

— Кто вы? Как очутились здесь? — Звенигора вытащил тряпьё, разрезал саблей верёвки.

Перепуганные, окоченевшие девушки еле поднялись на ноги. Но, пройдя несколько шагов, в изнеможении присели, с тревогой и недоверием поглядывая на незнакомца.

Девушки были очень красивые. И Звенигора начал догадываться, какая судьба забросила их в эту старую мельницу.

Девушки трепетали, как вишенки в грозу.

— Откуда ты? — обратился к русокосой, что сидела поближе.

— Из Чигирина, — тихо ответила девушка. — Поповна я… Меня из дома выкрали какие-то неизвестные…

— А вы? — Звенигора посмотрел на двух чернявых.

— Мы сестры… Из Корсуня… Нас схватили в дороге, когда мы возвращались с братом из Черкасс, где живёт наша тётка… Брата убили, а нас вот завезли неведомо куда… И не знаем, что нас ждёт…

— Не трудно догадаться, — тихо пробормотал Звенигора. — Вас хотели продать татарам в гарем… Какие-то мерзавцы связались с татарами и торгуют живым товаром!

Девушки залились слезами. Сестры обнялись, а русоголовая протянула руки к Звенигоре:

— Отпусти нас! Спаси нас!

— Я вас развязал не для того, чтобы держать. Бегите отсюда, да побыстрее!

Девушки снова вскочили на ноги. Однако счастье их было слишком коротким, они не успели даже во двор выбежать. За стеной послышался стук копыт — у мельницы остановились три всадника. Увидев коня и открытые двери, они стремглав спрыгнули на землю и бросились к мельнице, на бегу вытаскивая сабли.

Девичий крик прорезал вечернюю тишину. Звенигора выхватил из ножен саблю, стал в дверях. Несмотря на густые сумерки, он опознал в одном из тех, кто бежал к ветряку, Чернобая.

Так вот чьих рук это позорное дело! Бывший служака Дорошенко, потеряв господина, который вынужден был сдаться на милость царя и гетмана Самойловича, теперь стал настоящим разбойником!

— Стойте! — крикнул Звенигора. — Если вы приехали за девчатами, то ничего не выйдет! Не возьмёте! Я не позволю ими торговать! Разве что переступите через мой труп!

— И переступим! — выкрикнул Чернобай и скрестил со Звенигорой сабли.

«Скверное дело: я один, а их трое, — подумал Звенигора, отбивая первый выпад Чернобая. — Совсем скверное… Вот если судьба поможет мне одолеть Чернобая, холопы сами удерут отсюда».

Он стоял на ступеньках, на голову выше противника. Лязг и скрежет сабель разносились в тихом морозном лесу. Сильная и ловкая рука метко отбивала короткие, но опасные выпады Чернобая. За спиной слышались перепуганные крики и плач девушек,

Под натиском Звенигоры Чернобай немного отступил. Его хищное лицо с тонким длинным носом и закушенной губой застыло от напряжения и походило сейчас на маску, из груди порой вырывался натужный хрип. Чернобай, видно, смекнул, что перед ним искусный боец, и сотнику стало душно. Левой рукой он рванул ворот кунтуша.

— Жарко стало, Чернобай? Подожди, станет ещё и холодно! — насмешливо промолвил Звенигора, зная, как насмешка выводит противника из равновесия.

— Ты знаешь, как меня звать? — вскрикнул удивлённый Чернобай.

— А почему бы и нет? Такого видного казака да не знать! — издевался Звенигора, ни на миг не спуская взгляда с сабли противника. — Запорожцы помнят, как ты приезжал в Сечь от Дорошенко. Жаль, что не снесли тогда твоей головы — не торговал бы теперь нашими девчатами!..

Лицо Чернобая перекосилось, смертельно побледнело.

— Хлопцы! — прохрипел он.

Что-то просвистело в воздухе. Звенигора не успел отклониться, и тугая петля сдавила ему горло. Он хотел перерубить аркан саблей, но сильный толчок свалил его на пол. Парни вырвали саблю из руки, наставили пистолеты. Сзади послышался отчаянный девичий крик.

Тяжело дыша, Чернобай наклонился и прошипел в лицо:

— Ну, собака, попался? Теперь мы поговорим иначе!

Они смотрели в глаза друг другу. Чернобай злорадно кривил в усмешке тонкие губы. На его бескровном лице застыло выражение жестокой радости.

Звенигора знал: Чернобай ни за что не оставит в живых свидетеля своего гнусного преступления. И никто не узнает, куда делся казак, что с ним произошло. Зря будет выглядывать его больная мать из окошка хаты в далёкой Дубовой Балке, напрасно будет ждать известий кошевой Иван Серко…

А Чернобай, словно читая его мысли, цедил сквозь зубы слова, которые терзали сердце, как грязные когти рану.

— Мальчишка! Сопляк! Кому ты вздумал стать поперек дороги? Ха-ха-ха! Чернобаю! — Он говорил о себе в третьем лице. — Надо быть последним дурнем, чтобы решиться на такое! Я вижу, ты уже каешься. Тебе не хочется умирать. Ещё бы! Ты уже понял, что за ошибку — стать на пути Чернобая — ты рассчитаешься своей дурной головой! Ты ведь уже жалеешь, что вступился за тех пташек! — Он кивнул головой на ветряк, где один из парней снова связывал девушек. — Тебя мучает мысль, что никто никогда не узнает о твоей смерти… И не узнает! Ты скоро отправишься на тот свет!.. С моей помощью, конечно!.. Ха-ха-ха!..

Звенигора вздрогнул от этого хриплого смеха, как от прикосновения гадюки. Понимая, что терять уже нечего, он внезапно рванулся и ударил врага ногами в живот. Чернобай вскрикнул и кубарем покатился по земле.

Его парни кинулись на Звенигору. Один рукояткой пистолета с размаха ударил по голове, другой, бросив девчат, навалился всем телом, заломил казаку руки назад.

— Не убивайте! — крикнул, корчась, Чернобай. — Я сам!

Парень помог ему подняться. Согнувшись и держась за живот, он медленно подошёл к Звенигоре, выхватил из ножён короткий татарский кинжал. Перекошенное от боли и злости лицо посинело, как у мертвеца, оскалилось неестественно дикой гримасой.

«Куда ударит? В сердце? В живот? Или перережет горло?» — мелькнула в голове казака мысль.

Почему-то совсем не чувствовал страха. Словно не о его жизни шла речь. Тело казалось чужим, деревянным. Только снова в мозгу, как молния, мелькнула мысль: «А поездка в Турцию? Что подумает Серко? Ведь он никогда не узнает, что со мной случилось… А мать? Бедная моя!..».

Но Чернобай не ударил. Подержав кинжал в руке, скользнул взглядом по кустарнику и крикнул парням:

— Хлопцы, мигом очистите ровненький граб и хорошенько заострите — посадим эту стерву на кол! Да быстрее!

Парни выхватили сабли и побежали к лесу.

В это мгновение со склона донёсся резкий свист. Потом повторился. Кто-то, очевидно, подавал сигнал тревоги…

— Назад! — крикнул Чернобай, и парни подбежали к нему. — Бросьте его на коня! Возьмём с собой. Сейчас некогда. Но, клянусь пеклом, он у меня ещё сегодня будет корчиться на колу!

Сопя и ругаясь, парни подхватили Звенигору, взвалили на коня, арканом связали ноги, крепко приторочили к седлу. Потом то же самое проделали с девушками.

Подъехал всадник.

— Что там? — тихо спросил Чернобай.

— Кто-то едет по склону вверх.

— А, черт! Заткните ему рот, а то, не ровен час, начнёт кричать.

Звенигоре всунули в рот шершавый вонючий кляп. Дышать стало тяжело. От удара пистолетом гудела голова.

— Ну, айда! — Чернобай вскочил на коня. — Митрофан, береги мне его как зеницу ока. В случае опасности нож под ребро. Чтоб и не пикнул!

Отряд рысью выехал на лесную дорожку, что петляла меж голых деревьев. Никто не разговаривал, только глухо топали копыта.

Вскоре началась степь. Густые сумерки окутывали землю.

Луна ещё не взошла, и холодное зимнее небо серым колпаком опускалось сверху.

У Звенигоры затекли завязанные ноги и руки. Вонючая тряпка не давала дышать. Он старался вытолкнуть её изо рта языком, но только наглотался шерсти.

Дороге, казалось, не было конца. Около полуночи остановились в редком кустарнике. Чернобай пропал в темноте и вскоре возвратился в сопровождении всадника, в котором Звенигора узнал татарина.

— Езжайте за нами, — приказал Чернобай парням, а сам с татарином поехал впереди.

Они спустились в глубокий овраг, где горел костёр. По склонам паслись стреноженные кони. На холодной, промёрзшей земле сидели и лежали люди — захваченные в полон мужчины, женщины, подростки. Возле них с обнаженными кривыми саблями ходили татары-часовые.

Заметив прибывших, от костра поднялись двое, придержали коней у Чернобая и сопровождавшего его татарина.

— Али, — обратился к нему Чернобай, — смотри товар, у меня времени мало.

С этими словами он кивнул парням, чтобы сняли с коней девушек. Бледные от страха и переживаний, они испуганно смотрели на татарина, который зацокал языком и расплылся в радостной улыбке.

— Ай-вай! Якши! Дуже допре! — путал он татарские и украинские слова. — Якши ханум![13] Ага[14] знает толк! Недаром моя делал такой опасный поход. Будет чем продавать в Кафу![15].

Он подошёл к девушкам, грязными пальцами поднимал их подбородки и, цокая языком, заглядывал в глаза. Несчастные онемели от страха, вздрагивали от омерзения, но Али не обращал на это никакого внимания.

— Ай-вай! Якши ханум, — удовлетворённо повторял он. — Спасибо, мий дорогой труже, спасибо, ага Петро!

— Товар для ханского гарема, — сказал Чернобай. — Плати деньги, Али!

Покрытое оспой лицо татарина сразу стало суровым, непроницаемым. Глаза сузились.

— Сколько?

— По полторы тысячи цехинов![16].

Али проглотил слюну, словно подавился.

— По пятьсот.

Чернобай отрицательно покачал головой.

— По шестьсот. — Али облизал языком пересохшие на морозе губы.

— Ты выручишь по три тысячи, Али. Я знаю. Таких девчат ещё никогда не продавали ни в Кафе, ни в самом Стамбуле. Они стоят больше, чем все твои невольники. — Чернобай скосил глаза в ту сторону, где ясырь. Мне они тоже не даром достались…

— Знаю, каждый охотник, выходя на охоту, рискует… Но денег ты за них не платил.

— Не стоила б овчинка выделки… Так какое твоё последнее слово?

— По восемьсот — и ни цехина больше!

— Хорошо, — согласился Чернобай. — Но в случае опасности… сам понимаешь, они должны навек замолкнуть. Я рискую головой!

— Зачем такая разговор! — обиделся Али. — Не маленькая я, знаю. Удар саблей — башка с плечей!

Из-под полы засаленного тулупа достал мошну, отсчитал деньги, потом кивнул на Звенигору:

— А этого за сколько?

— Этот не продаётся, — сердито ответил Чернобай.

— Жаль. Видно, крепкая казак. Дуже допре работника могла стать. Бакшиш за него дала бы большой! Может, продашь?

Чернобаевы парни переглянулись. Один из них крякнул, очевидно желая что-то сказать. Но Чернобай поспешно отрезал:

— Нет, он мне самому нужен. Прощай, мурза. Наш договор остаётся в силе?

— Конечна. Моя думает, будут ещё на Украине красивые девчата? — Али хихикнул. — Прощай, ага Петро! Пусть бережёт тебя аллах!

Чернобай вскочил на коня, ещё раз махнул рукой, прощаясь с Али, и небольшой отряд из пяти всадников нырнул в темноту.

6.

Промёрзшая земля звонко гудела под копытами коней. Шелестел колючий обледеневший бурьян. Щербатый месяц раскачивался посреди неба, словно пьяный, и казалось, вот-вот сорвётся и трахнется лысиной об крутой холм. И тогда настанет тьма.

Звенигора знал, что не месяц качается, а он сам колышется в седле. Тело совсем занемело. Туго связанные руки и ноги затекли, он перестал их чувствовать. Жёсткий кляп ободрал ему и язык и рот, приходилось глотать собственную солоноватую кровь. Нестерпимо хотелось пить.

Его везли на смерть. Он знал об этом. Но где произойдет казнь и какую лютую смерть придумал Чернобай, его уже не интересовало. Лишь бы скорее все кончилось…

У высокого кургана, что виднелся на фоне синего неба, Чернобай остановился.

— Митрофан, на вершине много камней… Пойди принеси каменюку для этого байстрюка. Да не мешкай! — Парень бросился к кургану, а Чернобай обратился к Звенигоре: — Только не думай, чёртово отродье, что мы тебя утопим. Нет, голубчик, это была бы слишком лёгкая смерть для такого… Мы посадим тебя на кол и подождём, пока он вылезет у тебя через горло… Вот какой смертью помрёшь, голубчик!.. Зато и на том свете закажешь всем за тридевять земель обходить Чернобая!.. А потом привяжем тебе на шею камень и кинем в озеро, на корм карасям. Чтоб и следов не осталось!.. Ну как? Нравится?.. Нет?.. То-то же!

Он говорил бы и дольше, так как картины предстоящих мук врага доставляли ему удовольствие, но парень вернулся с камнем, и отряд тронулся дальше.

Через час они выехали на торную дорогу.

— Скоро озеро, хлопцы, — сказал Чернобай. — Ещё вёрст пять…

Вдруг он замолк и начал прислушиваться.

— Вы ничего не слышите?

Все остановились.

— Будто всадник скачет, — неуверенно произнёс долговязый Митрофан.

— Не будто, а действительно всадник, — подтвердил другой парень, в белом башлыке. — О-о, слышите? Приближается сюда… Кажись, один.

Вдалеке слышался звонкий топот — конь мчался галопом.

— Кто-то спешит в Чернобаевку, — сказал Чернобай и обратился к тому, кто в башлыке: —Отъезжай с этим за кусты, а мы тут подождём — узнаем, кто это скачет…

Хорь дёрнул коня Звенигоры и остановился тут же, за кустом.

Топот приближался. Вот показалась тёмная фигура всадника — он мчался во весь опор. В мёртвой тишине ночной степи громко звенела мёрзлая дорога.

Заметив на дороге незнакомцев, всадник осадил коня.

— Кто такие? — выдохнул тревожно.

— А ты кто и куда направляешься? — в свою очередь спросил Чернобай.

— Я еду в Чернобаевку.

— К кому?

— К Петру Чернобаю.

— Я и есть Петро Чернобай. Что случилось? Что за спешка? Подъезжай сюда.

Всадник подъехал поближе, пристально вглядываясь в незнакомцев, готовый при малейшей опасности повернуть коня назад.

Но вот Чернобай поднял голову, и месяц осветил его лицо. Из груди всадника вырвался облегчённый вздох.

— Ф-фу, так и есть — хозяин! — Он подстегнул коня и приблизился вплотную: — Я от полковника…

— Что с отцом? — вскинулся Чернобай. — Ему хуже?

— Помирают… Просили, чтоб вы немедля прибыли к нему. Едем!.. Дорога каждая минута!

— Матерь божья! — вскрикнул Чернобай. — Успеем ли? У меня конь совсем загнан…

— Авось ещё поспеем. Однако мешкать нельзя!

— Едем! Герасим, ты со мной! А ты, Митрофан, с Хорем… — Он что-то шепнул ему на ухо и с места послал коня вскачь.

Герасим и посланец погнали коней за ним.

Хорь, ведя на поводу коня Звенигоры, выехал на дорогу и спросил:

— Что он сказал, Митрофан?

— Чтоб мы сами сделали с этим все, что надо.

— Черта лысого! Мне надоело таскаться по степи! Было бы хоть за что… Чернобай положил в карман полный кошель денег, а нам — кукиш с маком!.. Вернёмся домой — не на что будет и горло промочить.

— Так что ты надумал? — с расстановкой спросил Митрофан. — Порешить запорожца тут и не тащиться к озеру?.. По мне, можно и так. Чернобаю хотелось помучить его, а нам это ни к чему. Пусть лёгкой смертью помрёт!

— Ну и бестолковый ты, Митрофан, — пробурчал Хорь, поднимаясь на стременах, чтобы хоть немного сравняться с высоким, как жердь, товарищем. — Тебе разжуй и в рот положи!.. Я клоню к тому, что Чернобай за девчат нам не даст и злотого. А нам бы неплохо иметь с этой канители какую-нибудь выгоду…

— И каку таку выгоду? — вытаращил глаза парень.

— Давай догоним Али, — быстро зашептал Хорь, — продадим ему этого казака! Ты же слышал — он сам хотел его купить. Как ты думаешь, сколько он даст за него?

— Ты что — сдурел? — испуганно отшатнулся Митрофан. — Чернобай проведает — головы поснимает! У него разговор короткий!

— А откуда он узнает? Нешто сами разболтаем?.. Скажем: так и так… посадили на кол, а потом камень на шею и бросили в воду. Пусть нырнёт в озеро, поищет… Попросим Али, чтобы тоже молчал, а этого парня продал куда подальше, за море.

Митрофан заколебался, что-то соображая своим тяжеловесным умом.

— Ну, чего тут долго думать? — не успокаивался Хорь. — Татарин даст за него не меньше ста цехинов. Положим в карман по полсотне. Или у тебя их и так много есть?

— Кой черт! Даже пива не на что выпить. Шинкарю задолжал…

— А так враз разбогатеешь! Али заплатит, не первый раз с ним дело имеем… Едем, пока не рассвело. Если татары снимутся, ищи тогда ветра в поле!

Митрофан почесал затылок.

— Страшновато, правда…

Это означало согласие. Нетвёрдое, неуверенное. Но Хорю большего и не требовалось. Он быстро развернул коней и погнал обратно.

…Али долго не торговался. Пощупав мышцы Звенигоры, он понял, что перед ним наилучший товар и сразу же заплатил деньги. Окоченевшего казака сняли с коня и со связанными руками толкнули в толпу невольников.

7.

Пленников гнали пешком. Только молодых красивых девушек, предназначенных для гаремов, везли на лошадях: то был ценный товар. Пожилых женщин и детей не связывали. Зато за мужчинами следили строго: по десяткам привязывали к сёдлам и тянули, как скот.

Звенигора в своей десятке шёл первым; руки связаны за спиной сыромятным ремнём, длинный крепкий аркан вокруг пояса неумолимо тянул все вперёд и вперёд — в Крым, в неволю, на смерть.

На второй день, когда отряд поспешно, чтоб не заметила издалека казацкая стража, переваливал через высокий холм, впереди встреврженно зашумели голоса.

У Звенигоры радостно ёкнуло сердце. Неужели запорожцы?

Он судорожно стал оглядывать округу, надеясь увидеть рассыпанный строй всадников. Но всюду только безлюдная даль. Чего же заволновались татары? Что их встревожило?

Вот от отряда отделились пять всадников и галопом помчались в долину. Испуганно вспорхнула из бурьяна тяжёлая стая сытых дроф.

Звенигора взглянул в ту сторону, куда помчались всадники, и у него сжалось сердце. На противоположном склоне долины шли два путника. Что-то очень знакомое было в нечётких контурах их фигур. Кто они? Где он их видел?

Тем временем всадники скрылись в долине. Путники остановились: очевидно, заметили татар. Потом быстро полезли вверх. Напрасные усилия! Разве убежишь от быстроногих татарских коней? Разве спрячешься от зоркого татарского взгляда в этой голой, безлесной степи?

Вот один оглянулся, бросил своего товарища и быстро помчался вперёд. Задний остановился. Некоторое время стоял неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то, а потом, вытянув вперёд руки, тоже побежал. Но бежал он как-то неуверенно, неуклюже, спотыкался, падал и все время забирал влево.

«Слепой! — ужаснулся Звенигора. И сразу узнал кобзаря Сома и его поводыря Яцько. — И занесло же несчастных! В самые лапы степных хищников!».

Их привели, когда отряд пленных спустился в долину.

Яцько плакал и испуганно оглядывался, как загнанный зверёк. Сом держался спокойно. Его поставили перед Али. Старик поднял седую голову — шапку он где-то потерял — и уставился на татарина страшными дырами, в которых когда-то были глаза.

Али презрительно улыбался.

— Мальчишку привяжите! Да крепче! Прыткий щенок, ещё убежит по дороге… А старика… старика отпустите. Не вести же нам его в Крым!.. Эй, старик, иди себе прочь! Слышишь?

— Спасибо тебе, — глухо промолвил Сом и шагнул неуверенно вперёд.

Но в это время, вырываясь из цепких рук татарина, закричал Яцько:

— Дедушка! Дедушка! Куда же ты? А я?..

Услыхав голос Яцько, кобзарь остановился и нащупал рукой тулуп мурзы.

— Отпусти мальчонку, добрый человек, и аллах не обойдёт тебя своей милостью. Он мал ещё… Сирота. Ты немного заработаешь на нем. Не бери греха на душу! — умолял он.

— Иди! Иди прочь, гяур! — заверещал Али и ударил старика нагайкой по голове.

Сом схватился за окровавленный лоб и рванулся в сторону. Его длинные тонкие ноги путались в бурьяне как ходули. Торба отлетала, била по спине. Глухо стонала кобза.

Али схватил лук. Наложил стрелу.

— Деда! Они хотят убить тебя! Беги быстрей! — закричал Яцько.

Али натянул тетиву. Послышался резкий короткий посвист чёрной стрелы. Кобзарь споткнулся, взмахнул руками и упал лицом в бурьян.

Татары загоготали. Один из них вытащил саблю, кинулся было к старику, чтобы прикончить, однако мурза остановил:

— Сдохнет и так! Я хорошо попал!

Он подъехал, нагнулся и выдернул стрелу из спины.

— Вонючий пёс! Разбойник! Зачем убил дедусю? Что он тебе сделал? А-а-а!.. — закричал Яцько.

Али оскалил зубы. В его узких глазах чёрным пламенем сверкнул гнев. Широкое скуластое лицо исказилось недоброй усмешкой. Он рванул коня, зло хлестнул Яцько нагайкой по голове. Мальчонка перестал кричать, втянул голову в плечи.

— Беги сюда! — крикнул Звенигора.

Яцько проворно шмыгнул в толпу пленников. Те сомкнули ряд.

Али придержал коня, мерзко выругался.

— Гяур! Собака! — прошипел отъезжая и давая знак передним трогаться.

Засвистели нагайки, зазвучали резкие гортанные выкрики. После вынужденной остановки татары ещё быстрее погнали пленных.

Яцько, дрожа всем телом, прижался к Звенигоре. Испуганно глядели светло-голубые глаза из-под белесых волос, которые нависали на лоб.

— Куда вас понесло, несчастных? — с жалостью спросил казак. — Сидели бы себе в Сечи!

— Дед Сом хотел проведать родных, — всхлипнул мальчик. — Где-то недалеко здесь живут… Вот и доходились! Дед богу душу отдал, а меня, как курчонка, схватили татары… У-у-у!..

Мальчик снова заплакал. Звенигора пытался утешить, отвлечь его мысли. Куда там! У самого в горле стоял горький комок, а на сердце давил тяжёлый камень.

…Перекоп проходили под вечер. Огромное холодное солнце катилось над равниной и кровавым светом заливало узкий перешеек. Крым! По-татарски — Кырым[17].

Звенигоре уже приходилось здесь бывать во время похода Серко в Крым, и он знал, что место это называлось «Дорогой слез», «Воротами слез», так как где бы татары ни взяли ясырь — на Правобережье или Левобережье, на Слобожанщине[18] или в Галиции, на Дону или под Москвою, — они обязательно проводили его через Перекоп. Ханская стража и мубаширы[19], которые постоянно находились в Перекопской крепости, брали за каждого пленника ясак — налог в казну. Здесь конные отряды разделялись на небольшие группки, которые растекались отсюда по всему Крыму. Здесь делили ясырь, разлучая мужей с жёнами, детей с родителями, братьев с сёстрами.

Пока пленники шли по родной земле, они ещё не сознавали полностью всей глубины несчастья, что случилось с ними, надеялись то на побег в дороге, то на неожиданное нападение казаков, то кто знает на что. Здесь теряли последнюю надежду: впереди лежала чужая страшная земля, которая, словно чудовище, пожирала ежегодно десятки тысяч людей и почти никого не возвращала назад.

Из уст в уста передавалось одно только короткое страшное слово: «Крым!» Задрожали даже мужские сердца. Пленники оглядывались назад, где в серой мглистой дали таяли родные степи, и на глаза им набегали слезы. Запричитали женщины, заплакали дети. Мужчины плакали молча. Слезы падали на сухую, истоптанную множеством ног землю, которая в течение столетий стала бесплодным солончаком. Только горькая рапа[20] порою встречалась на ней да росла удушливо-едкая полынь.

Никогда не думал Звенигора, что и ему доведётся идти по этой проклятой дороге в неволю. А вот довелось! Связанным, грязным, измученным рабом…

После Перекопа ещё целый день шли перешейком, и только под вечер Али остановил отряд на берегу большого неприветливого озера с затхлой мёртвой водой. Здесь он дал знак делить ясырь.

Поднялся страшный крик. Татары соскочили с коней и начали выстраивать рядами отдельно мужчин, женщин, детей. В лохматых коротких кожухах шерстью наружу, в бараньих и лисьих шапках малахаях, в несуразных башмаках из телячьей и лошадиной кожи, крымчаки походили на стаю волков, которые накинулись терзать свою беззащитную добычу.

Когда всех пленников выстроили, Али первым отобрал свою долю.

Он ещё в дороге присмотрелся к невольникам и взял себе самых сильных мужчин и молодых, миловидных жёнщин. Два воина неотступно стерегли трех пленниц-красавиц и Звенигору. В долю Али попал и Яцько.

Звенигора обнял мальчонку, вздрагивавшего от плача. Хотел хоть как-то утешить его и снова не смог. Что-то до боли терпкое петлёй перехватило горло. Сдерживался, чтоб и самому не уронить слезу. Яцько прижался к груди казака, притих.

На солонцеватой равнине волновалось, рыдало, билось в отчаянии и боли человеческое горе. Женщины цеплялись за мужей, вырывали из рук захватчиков своих детей. Дети тянулись к матерям, умоляли взять их с собой, вопили. Мужчины пытались порвать верёвки и сыромятные ремни, напирали на татар и тут же откатывались назад под свирепыми ударами плетей, от которых лопалась кожа. Плач, крики, стоны, проклятия смешались с руганью и угрозами. Тревожно ржали испуганные кони.

Но худшее было ещё впереди.

Когда мурза Али отделил свой ясырь, воины, тесня друг друга, начали выхватывать из рядов более сильных пленников и самых молодых пленниц. Началась такая свалка, что Али выхватил саблю и с криком бросился утихомиривать озверевших соплеменников.

— Остановитесь, дети шайтана! Заткни рот, Шариф, а не то я заткну его саблей! Всем хватит, шайтан бы вас забрал! — кричал он, бегая от группы к группе.

Его глаза дико блестели. Из-под рыжего малахая пылало гневом жирное, в чёрных оспинах лицо.

К воплям невольников добавилась ругань разбойников, готовых перегрызть друг другу горло.

— Отойди, мурза! Ты уже своё получил и не лезь к нам! — выкрикнул великан Шариф, неся в обнимку молоденькую русоволосую девочку, кричавшую и судорожно отбивавшуюся ногами. — Лучше отойди!

Он бросил девчушку на землю, наступил на неё ногой и вытащил длинную кривую саблю, всем своим видом показывая мурзе, что будет отстаивать добычу силой.

Али остановился, опустил саблю.

— Тьфу, проклятые собаки! Чтоб вас шайтан забрал! Делите сами, хоть с ума посходите!..

Он повернулся и отошёл к своей группе, не обращая внимания на гвалт и дикие вопли, раздававшиеся сзади.

А там разгорелся спор между двумя разбойниками из-за подростка, мальчика лет двенадцати. Они чуть было не разорвали его, растягивая в разные стороны. Мальчик кричал, упирался, но не мог вырваться ни от одного, ни от другого и впился зубами в руку татарина. Тот взвыл от боли, затопал ногами, вырвал руку, выхватил саблю и одним махом снёс мальчику голову.

— Ха-ха-ха! Забирай его теперь себе! — крикнул убийца отскочившему в сторону сопернику.

Но тот только оскалил зубы в ухмылке, довольный тем, что мальчик никому не достался.

Не желая вмешиваться в распри своих людей, мурза вскочил на коня и приказал трогаться. Несколько его ближайших родственников, вырвавших свою часть добычи, присоединились к нему.

Став меньше почти наполовину, его отряд быстро оставил берег озера и помчался сухой степью на юг, в сторону Кафы.

Отряд разбойников почувствовал себя здесь в безопасности, и пленников развязали. Куда убежишь? Вокруг чужбина, море.

Шли быстро. Останавливались только на ночлег да на обед. Татары ели сырую конину, нарезанную тонкими пластинками и разопревшую под войлочным чепраком на спине коня. Ту же пищу кидали и пленным. Звенигора сначала отворачивался от неё, но голод стал нестерпимым, заставил есть. Закрыв глаза, грыз сырое, в красной пене мясо, запивал из канав, изредка встречавшихся на пути, горьковатой мутной водой.

Наконец сверху открылось бескрайнее море и показался большой город с высокими стройными башнями минаретов. Али остановил отряд, снял с шеи пештимал[21], разостлал на земле, стал на колени, — долго молился, благодаря аллаха за счастливый поход на неверных.

Кафа встретила их шумом приморского рынка, запахом рыбы и жареной баранины.

Али погнал свой живой товар в караван-сарай. На следующий день бойкие горластые цирюльники-греки постригли и побрили мужчин, а слуги принесли на деревянных подносах варёную баранину, густо приправленную перцем. Теперь Али не скупился на еду: сытый, не измождённый раб ценился на рынке значительно дороже. Женщин он приберегал на будущее. Их ещё нужно подкормить, принарядить, а некоторых и заново одеть, особенно пленниц Чернобая. Перед тем как вести на базар, цирюльники натрут их маслом и пахучими травами, подровняют брови, положат под глазами лёгкую голубоватую тень.

Али хорошо знал, как продавать товар для гаремов, и надеялся получить солидный барыш. Сегодня же вывел только мужчин и подростков.

Широкая базарная площадь на берегу залива была вся запружена народом. Шумная пёстрая толпа прибрежных и степных татар, греков, турок, венецианцев, караимов, абхазцев бурлила, гоготала, куда-то спешила, что-то покупала и продавала.

Горный хребет защищал город от холодных северных ветров, и, несмотря на то что стоял декабрь, здесь было тепло и тихо.

Вся левая сторона базара — невольничья. От города её отделяла высокая каменная стена, выложенная из ноздреватого белого известняка. Вдоль стены в землю вбиты колья. К ним привязывали невольников.

Живого товара было немного, и довольный Али подметил, как за его обозом ринулась гурьба покупателей.

Расторопные слуги быстро попривязывали мужчин к столбам. Они старались: мурза пообещал каждому хороший бакшиш — вознаграждение.

Звенигора был крайним. Его соседом слева оказался плотный бородатый человечище. Несмотря на зимнюю пору, он был до пояса голый и зябко кутался в сермягу, наброшенную на плечи. Из-под пшеничной копны взъерошенного чуба выглядывали огромные голубые глаза.

— Греемся, батька? — невесело спросил Звенигора.

— Греемся, сынок, — усмехнулся бородач, сверкнув белыми крепкими зубами. — А с чего так величаешь? Откуда ты взял, что я старше?

— Кто тебя знает, — ответил Звенигора. — У нас в Запорожье даже деды бреют бороды. Ты, я вижу, русак?.. Откуда, брат?

— Донской казак я. У нас борода — дело обычное.

— Тогда мы действительно браты. От Дона до Запорожья — рукой подать.

— Давно с Украины?

— Две недели. Все время были в дороге.

— Я тоже. В Кафу пригнали только вчера. А куда дальше погонят, кто знает… Видишь, эвон откормленный турок прётся? Чего доброго, купит и загонит в Туретчину! А оттуда попробуй не то что убежать — даже подумать о доме!.. Нет, лучше б сразу погибнуть, чем мучиться на их каторге[22] или подыхать рабом на камнеломнях Египта!

— Не каркай, друже, не кликай беду, она сама нас найдёт.

Дончак угрюмо улыбнулся.

— А-а, наверно, кто-то раньше накаркал. Какая ещё беда может быть горше? — Он приподнял свои связанные руки. — Нет ничего хуже татарской или турецкой неволи!

— Всякая неволя хороша, чтоб её век не видать! — сказал Звенигора и добавил: — Гляди, купец сюда направляется… Заметил, старый коршун, где добычей пахнет!

К ним приближался богато одетый толстый турок в тюрбане. За ним степенно выступали два дюжих телохранителя.

Хозяин донского казака и мурза Али стали издали кланяться богатому покупателю, наперебой зазывать к себе.

— Ага, прошу сюда! — выкрикивал Али. — У меня все невольники, как дубы! Каждый за двоих отработает! Отдам дёшево! Вот пощупайте мускулы этого запорожца — они как из железа! Не обходи мой товар, высокочтимый ага, такого больше ни у кого в Кафе не найдёшь!

— Посмотри, эфенди[23], на этого казака! — взывал сосед Али, указывая на полуголого дончака. — Это дикий степной тур! Сила его неизмерима! Умеет ухаживать за конями и домашней скотиной! На каторге будет грести за троих! Пожалеешь, если не купишь такого батыра!

Турок подошёл к пленникам Али, начал ощупывать груди и руки невольников, заглядывал в рот, будто коням. Телохранители отводили в сторону тех, кого облюбовал их хозяин. Яцько забрали тоже.

Перед Звенигорой турок остановился, вытер роскошным шёлковым платком жирный выбритый затылок. Ему было лет сорок, но чрезмерная полнота старила его. Он прищурил припухшие веки и положил тяжёлую руку на плечо казака.

Звенигора нетерпеливым движением сбросил её, как что-то мерзкое.

Турок вспыхнул от гнева. Вытаращив мутные глаза, готовые выскочить из орбит, он сжал кулак и что есть силы ударил невольника в лицо.

Ярость затуманила разум Звенигоры. Вне себя рванулся вперёд, даже верёвки затрещали. Покупатель отшатнулся, вскрикнул, но было поздно. Могучий удар головой в левую скулу свалил его на землю. Тюрбан купца слетел с головы и упал в пыль.

Все это произошло так неожиданно — даже для самого Звенигоры, — что на какой-то миг все остолбенели. Али побледнел и судорожно шарил у бока, ища рукоятку нагайки. Телохранители кинулись поднимать хозяина. Невольники притихли, с ужасом глядя на перекошенное от злобы лицо турка и на Звенигору, который, тяжело дыша, отошёл под стену.

Первым опомнился купец. Его увесистая нагайка обвилась вокруг головы Звенигоры. За ухом у казака лопнула от удара кожа, по шее потекла кровь.

Потом подскочили телохранители. Сбили Звенигору с ног. Он закрыл лицо руками, чтоб не выбили глаза. Кто-то сорвал с него жупан. Кожух, в котором было зашито письмо Серко, забрал Али ещё в караван-сарае. Удары сыпались беспрерывно… Плети рвали сорочку и тело. Звенигора подкатился под стену, чтобы хоть чуть уменьшить силу ударов. Но телохранители стали возле головы и ног, как молотильщики на току — напротив друг друга. Теперь стена не мешала им. От вида крови, выступившей на спине казака, они озверели и били смертным боем.

Звенигора извивался, как уж. Сцепив зубы, чтобы не кричать, только глухо стонал.

Али хватал купца за руки, кричал:

— Ага, кто мне заплатит за невольника? Они же забьют его насмерть!..

Дончак внезапно оттолкнул Али и упал на окровавленного Звенигору, закрывая его своим телом. Сермяга свалилась у него с плеч. Несколько ударов сразу провели багровые полосы на белой спине. Хозяин кинулся к нему, чтоб оттащить: может пропасть ни за что такой сильный раб! Но тут вмешался турок. Он уже надел тюрбан и мрачно наблюдал, как избивают невольника.

— Осман! Кемаль! Хватит! Вы забьёте его до смерти. Оставьте немного и для меня. Я куплю его… И этого тоже, — показал он на дончака. — Сколько они стоят?

Телохранители опустили плётки, отошли, переводя дыхание.

Али вмиг стал услужливым и хитро прищурил глаза. Кажется, аллах помутил разум купца, можно нагреть руки. И он заломил такую цену, что сосед только ахнул: ай-вай! Но тут же запросил за дончака столько же.

Турок не торговался, сразу отсчитал деньги за обоих невольников.

Дончак помог Звенигоре подняться.

— Спасибо, друже, — тихо промолвил запорожец. — Как тебя зовут?

— Роман… Роман Воинов. Туляк я, а стал донским казаком… Удрал от немца-барона на волю, а попал в турецкую неволю… Эхма!.. Дай я тебе кровь оботру — ишь как уходили, проклятые! Кожа клочьями висит…

Роман, как сумел, перевязал сорочкой спину Звенигоре, набросил на плечи жупан.

В тот же день их загнали на большой сандал[24] — быстроходный парусник — и заперли в тесном вонючем трюме. Здесь было темно, сыро, разило плесенью и овечьими шкурами.

НА БЕРЕГАХ КЫЗЫЛ-ИРМАКА.

1.

За несколько дней, пока корабль плыл к Турции, Звенигора стал приходить в себя, спина покрылась шершавыми струпьями и начала зудеть. Это был верный признак того, что раны заживают.

Подплыли к маленькому турецкому городку, и невольников вывели на палубу.

С моря дул холодный ветер, швырял в лица людей колючую изморось и солёную морскую пену. Почему-то долго не спускали трап.

С кормы долетали возбуждённые голоса капудан-аги[25] и владельца рабов Гамида. Сначала Звенигора не обращал внимания на их разговор, но потом стал прислушиваться.

— Не нужен мне невольник! — раздражённо кричал капудан-ага. — Мы договаривались, Гамид-ага, что ты заплатишь мне деньгами!

Гамид настаивал на своём:

— Не рассчитал я, капудан-ага. Потратился в Кафе. Дорога мне ещё далёкая — деньги нужны. Ты ничего не теряешь. Вот часть платы деньгами, вместо остальной выбирай себе какого хочешь раба. Продашь — получишь деньги. Ещё с барышом будешь…

— Не нужен мне барыш! Раб сдохнет или убежит, и я останусь в дураках. Заплати мне моё — и освобождай корабль! Если б знал я, ага, что ты такая дрянь, то не связывался бы с тобой!

— Привяжи свой язык, капудан-ага, а не то потеряешь! — повысил голос Гамид. — Так вот: бери раба! Не хочешь — ничего не дам!

— Это на тебя похоже! Давай! Шайтан не брат — с ним подобру не договоришься! Только сам выберу…

— Я давно тебе об этом твержу, а ты, как ишак, упёрся!

После обмена этими любезностями капудан-ага и Гамид сошли с кормового мостика. Остановились возле невольников.

— Этого, — ткнул капудан-ага пальцем в грудь Романа. — И убирайся ко всем чертям с моего корабля!

Телохранители Осман и Кемаль поволокли Романа снова в трюм.

— Прощай, Арсен! — крикнул дончак. — Не поминай лихом! Удастся вернуться домой — передай в станицу Бобровскую.

За ним с лязгом захлопнулась ляда[26].

По шатким доскам невольников свели на берег. Здесь же, в небольшой закопчённой кузне, всем на руки надели кандалы. А Звенигоре — ещё и на ноги. Только Яцько остался незакованным.

Выступили в полдень. Гамид ехал на коне впереди каравана, состоявшего из десятка ослов, нагруженных покупками. За невольниками следили Кемаль и Осман. Комичную картину представляли со стороны эти длинноногие верзилы, горбившиеся на маленьких осликах. Однако длинноухие, с торчащими рёбрами животные будто не чувствовали их веса и потихоньку топали, кивая головами.

Как-то под вечер, на седьмой день пути, караван Гамида спустился с плоскогорья в широкую долину и направился к мрачной, выложенной из дикого неотёсанного камня крепости, что стояла на холме, недалеко от широкой и бурной реки.

Гремя кандалами, невольники в сопровождении надсмотрщиков прошли через узкую дверь в воротах крепости и остановились под развесистым орехом, который одиноко стоял посреди каменных стен. Утомлённые долгой изнурительной дорогой, они сразу же опустились на холодные каменные плиты, которыми был вымощен весь двор.

Молчаливая крепость сразу наполнилась шумом и гамом. Засуетились на внутренних галереях дома женщины в тёмных одеждах, завизжали от радости, ожидая подарков, дети, которые, словно стайка воробьёв, высыпали навстречу Гамиду. Выбежали слуги.

Звенигора безучастно смотрел на чужую жизнь. Ныли натёртые железом ноги, нестерпимо хотелось пить. Услышав, что где-то журчит вода, он поднялся и заглянул через колючую живую изгородь, отделявшую от остального двора небольшое местечко. Там в большой каменной чаше бурлил прозрачный родник. Вода спадала в обросший мохом жёлоб, накрытый каменными глыбами, и по нему, очевидно, вытекала за границы замка.

Казак вышел из толпы, стал на колени над родником и зачерпнул пригоршнями холодную как лёд воду. Она была немножко горьковата, словно настояна на зверобое, и тоненькими иголочками покалывала во рту.

Вытерев рукой тёмное, обросшее лицо, Звенигора стал подниматься. Внезапно прозвучал крик:

— Берегись, Арсен!

Оглянуться не успел: тяжёлая нагайка хлестнула по голове. От неожиданности и боли он чуть не упал в воду, но кто-то сзади схватил за складки жупана и оттолкнул в сторону. Нагайка снова и снова со свистом прорезала воздух.

— Поганый гяур! — шипел над невольником Гамид. — Ты осквернил источник, из которого пьют правоверные!.. Но ты ещё посягал на мою жизнь! О, хорошо запомнил я тебя! — Он невольно потрогал щеку. — Запомнил так, что ты долго будешь жалеть, что не сдох до сих пор! Тебя стоило повесить за эти две провинности, но смерть — не наибольшая кара. Вот когда твоя жизнь станет нестерпимой и ты сам захочешь отойти в лучший мир, тогда ты поймешь, о чем я сейчас говорю, собака! А теперь прочь с моих глаз!

Гамид снова ударил казака нагайкой, и тот кинулся в толпу невольников, которые прикрыли его собой.

Надсмотрщики загнали их в глубокий мрачный подвал под домом. Сквозь маленькое зарешеченное оконце под самым потолком пробивался пучок серого света. Где-то шуршали крысы. С каменного потолка и со стен стекали струйки ржавой воды.

Невольники сгрудились посреди погреба.

— Вот тут нам, ребята, и могила, — глухо промолвил один из невольников, называвший себя сыном крестьянским — Квочкой. — Хорошенькую хату приготовил для нас проклятый турок, чтоб он пропал! Даже соломки подстелил, чтоб не отлежать бока. И солома небось гнилая… Так и есть! Тут ещё и до нас полоненные жили. От них и осталась… — Он со злостью пнул ногой кучу ячменной соломы.

К великому удивлению невольников, оттуда послышался хриплый голос, словно захрюкал больной поросёнок.

— Какая там зараза толкается? Ты что, ослеп или буркалы тебе засыпало? Не видишь, что тут люди спят?

— Тю на тебя! — воскликнул удивлённый крестьянин. — Откуда ты тут взялся, леший тебя побери? И кто ты такой, что по-нашему гуторишь?

Куча соломы зашевелилась, и из неё вылезло какое-то странное существо.

Невольники со страхом разглядывали незнакомца.

Он стряхнул с себя солому, и все увидели худущего, истощённого человека с глазами, горящими болезненным блеском. Сквозь лохмотья просвечивало жёлтое костлявое тело. От холода он клацал зубами.

— Что? Хорош? — вдруг хрипло засмеялся он. — Что, смотреть страшно? Не бойтесь, скоро сами такими станете… Пробудете, как я, лет десять в этом, богом и людьми проклятом месте, кто знает, выживете ли. Был и я когда-то такой же, как вы, молодой, сильный… А теперь одна кожа да кости. Как повернусь в соломе, будто сухари в мешке гремят.

— Как же тебя звать, человече? — спросил Звенигора.

— Звали когда-то Свиридом Многогрешным… Не знаю, кто из моих предков так много нагрешил, что прозвище такое пристало к нашему роду. Но кто бы что ни нагрешил, а расхлёбывать за всех приходится мне.

— Так ты родич гетмана Дёмка Многогрешного?

— Было когда-то… Было, — неопределённо ответил тот.

— Сколько ж тебе лет, дед?

— Лет? Хе-хе! — скривился в усмешке бесцветный рот. — Лет мне всего сорок…

— Не может быть!

Звенигоре вспомнилось, что Метелице под шестьдесят и он мог ещё кулаком оглушить вола. А этот от ветра качается.

— Посмотрим, что с тобой будет через десять лет, когда Гамид выжмет все соки, всю силу, когда руки твои повиснут как плети и зубы выпадут изо рта, и суставы распухнут на ногах, и вши тебя заедят, как паршивое порося… Вот тогда ты вспомнишь Многогрешного: правду, мол, говорил бедолага…

— Мы и так тебе верим. Видать, что спишь ты не мягко да, должно быть, и ешь не сладко…

— Тут тебя накормят! Догонят да ещё и добавят! — Многогрешный засмеялся.

Он трясся от смеха, от кашля и от холода сразу. В косматой бороде торчали колючие остюки. Острые колени подгибались; казалось, что они вот-вот переломятся и этот мешок с костями с грохотом свалится вниз.

Все стояли молча, понурившись. Каждый воочию увидел своё будущее. Квочка тяжело вздохнул, начал причитать:

— Боже мой, боже, пропала моя головушка!..

Звенигора оглянулся на него, строго прикрикнул:

— Ну, нечего нюни распускать! И без того кисло. А если ещё каждый будет хныкать, то мы и вправду богу души отдадим в этой вонючей яме.

— Да я ничего, — начал оправдываться Квочка. — Просто на душе заскребло…

— Всем не легко… Но и казак не без удачи. Глядишь, и вывернется когда-нибудь!

— Болтаешь пустое… Я тоже так когда-то думал, — прошамкал Многогрешный. — Все надеялся — убегу… Дудки!.. Куда, к черту, убежишь? Куда пойдёшь, когда до моря недели две хода и на каждом шагу тебя схватить могут! Если и до моря доберёшься, то что? Нешто перепрыгнешь или по воде перейдёшь?

Звенигору стала разбирать злость. Это пугало, стоящее одной ногой в могиле, хочет сеять в их сердцах неверие, тянуть всех за собой… Нет, не выйдет! Они ещё молоды, сильны и не должны терять надежды. Не зря говорят: надежду потерял — все потерял.

Сдерживая раздражение, он взял Свирида за плечи и мягко сказал:

— Ты вот что, дядько Многогрешный, полезай обратно к себе в нору и не болтай лишнего. Не растравляй наши сердца. Нам и без того тяжело…

Почувствовав, что Многогрешный пытается упираться, Звенигора легонько подтолкнул его сзади, и тот покорно полез в свой угол. Кто-то притрусил его лежалой соломой.

Утомлённые многодневной дорогой, невольники начали устраиваться на ночлег. Ложились вповалку, прижимаясь друг к другу, чтоб было теплее. Вскоре свет в окошке совсем померк, стало темно. От множества тел, от тяжёлого дыхания в погребе стало тепло, даже душно. Всех стал придавливать сон.

Но заснуть не удалось. Снова открылись двери, и наверху зазвенели кандалы. В погреб спустилось ещё несколько человек.

Кому-то наступили на ноги. Послышался стон.

— О холера ясна, — выругался по-польски какой-то, судя по зычному голосу, верзила, — тут уже полно непрошеных гостей! Грицько, высеки огонь, зажжём свечку.

Из-под кресала сверкнули искры. Вспыхнул жёлтый огонёк и осветил мрачные чёрные фигуры. Впереди стоял высокий человечище с жёсткими, острыми, как спицы, усами и большим крючковатым носом.

— Разрази меня гром, — снова загремел великан, — если эти новички, эти хлопы не заняли моего места! Это же такое свинство — припереться в чужую хату и занять лучший уголок, проше пана! Эй, хлоп, — толкнул он ногой Квочку, скрючившегося в углу, — освобождай место!

Тот сонно хлопал глазами. Недовольно буркнул:

— А ты что за птица?

— О, стонадцать дзяблов![27] Он ещё спрашивает! Здесь каждый знает пана Спыхальского… Потомственного шляхтича! Я был войсковым товарищем маршалка[28] Яблоновского, проше пана! А какой-то хлоп смеет называть меня птицей! Га?!

— Ну и что с того, что ты войсковой приятель маршалка Яблоновского? Невелика цаца! А я вот Гервасий Квочка… Слыхал?

— Не приходилось, проше пана, — на минуту смутился пан Спыхальский.

— То-то и оно! Ты про меня не слыхал, а я про тебя не слыхал. Не знаешь, что за человек перед тобой, а кричишь! Негоже так, пан.

— Так, проше, кто же вы будете?

— Бывший холоп твоего любимого маршалка Яблоновского, чтоб его гром сразил! Потом вольный крестьянин, хлебороб, так как бежал я из Закопаного на свободные земли… Теперь и ты и я — рабы турка Гамида. Выходит, мы одного поля ягоды… Так что не важничай, пан, а ложись рядом в эту берлогу и спи, если хочешь спать. А нет — ложись там, где стоишь, и не мешай людям сил набираться.

— О матка боска! — подскочил пан Спыхальский. — То пан есть земляк? Из Закопаного? Что же пан сразу не сказал? Прошу прощения, пан Квочка. Что нового в Закопаном?

— Как давно пан оттуда?

— Уже два года.

— А я — четыре… Так что пан мало от меня узнает про своего маршалка… Разве что пану интересно послушать, как я с товарищами когда-то отдубасил пана маршалка розгами…

— О! Как то было?

— А так. Надумал я с друзьями бежать в степи. Но не хотелось расставаться с паном не попрощавшись. Надо вам сказать, с ним была у меня сердечная дружба: он частенько гладил мою холопскую спину плетьми, а я пускал иногда на его стога и скирды красного петуха. Как раз случилось так, что должок за мной оставался. Как же уйти от пана, не рассчитавшись с ним? Вот я и подговорил хлопцев подстеречь пана. Встретили мы его у самой Матвеевой пасеки. Пан Спыхальский помнит тот лесок в долине, что по дороге из Закопаного к хутору Круглик?

— О так! Разве можно забыть то райское место? Во всем Прикарпатье, наверное, не найти красивее. Самой природой, проше пана, оно создано для любви…

— Вот то-то и оно, так же думал и пан маршалэк. И не только думал, но и был влюблён там в жёнку одного шляхтича, что жил вблизи Закопаного. Вот мы и подстерегли его, когда он к ней ехал верхом. Один схватил коня, придержал, а я с товарищем стянул ясновельможного пана на землю, содрал с него штаны, положил голым пузом на муравейник, а с другой стороны хорошенько всыпал березовой каши…

— Сто дзяблов! Мерзавец! — возмущённо воскликнул пан Спыхальский. — Как же ты посмел издеваться над паном маршалком? Над потомственным шляхтичем! Да за это тебя, хлопа неотёсанного, повесить мало! Изрубить на мелкие куски! Подумать только — не как-нибудь, а на муравейник… Да ещё и берёзовыми прутьями!.. Как простого хлопа…

Все проснулись и слушали, как с чувством ругался разгневанный и оскорблённый за своего сюзерена шляхтич. Звенигоре было смешно: пан Спыхальский явно забывал, что сейчас он не потомственный шляхтич, а раб.

Гервасий Квочка тоже усмехнулся в бороду. Было заметно, что его забавлял этот разговор.

— Но я же только возвращал долг, милостивый пан, — сказал он спокойно. — Сам господь бог завещал не оставлять неоплаченными долгов наших… А ещё завещал он отплачивать око за око и зуб за зуб…

— Не в меру ты мудр, пан Квочка! — сердито выкрикнул Спыхальский. — Пана маршалка — и вдруг на муравейник! Гром на твою голову! Чтоб тебя болячка задавила, разбойник паскудный! На кол тебя посадить бы, негодяя, чтобы знал, как потешаться над ясновельможным паном!

Он сыпал проклятия, ругань и чуть было не бросился с кулаками на крестьянина. Гремя кандалами, свирепо таращил глаза, дёргал себя за встопорщенный рыжий ус.

Вдруг он замолк. В глазах промелькнуло недоумение. Спросил тихо:

— Ну, а чем же кончилась та печальная история?

— Чем надо, — степенно ответил Квочка. — Отдубасили мы пана на славу, натянули штаны и посадили на коня…

— Как же он сел?

— А он не сел — лёг животом на седло, так и поехал.

— Холера ясна! Нет, стоило б поглядеть такую картину… Ну, а та жёнка, пан Квочка, кто она? Вы видели её? Это, случаем, не пани Зося, супруга пана Ястржембского из Залещиков?

— Нет, пан Мартын…

— Ты знаешь, как меня звать? — поразился Спыхальский. — Дзябол! Откуда?

— Как же! До сих пор помню все кодло пана маршалка.

— Но, но, не забывайся, с кем говоришь! — напыжился пан Спыхальский. — Отвечай на вопрос!

— Я и отвечаю: нет, пан Мартын. К пани Зосе, как все знают, наведывались вы.

— Кгм… кгм… — закашлялся пан Мартын.

— А пан маршалэк увлекался жёнкой пана Мартына…

— Цо? — подскочил пан Спыхальский.

Даже в тусклом свете свечи было видно, как покраснело его лицо, а глаза полезли на лоб. Ошалевшим взором он обвёл подземелье. Несмотря на страшный, даже трагичный вид его, невольники не могли удержаться от громкого хохота.

— Цо ты сказал? — растерянно переспросил пан Спыхальский. — Неужто пани Вандзя…

— Про это тоже все знали, кроме пана.

Пан Спыхальский стиснул кулаки.

— Ты можешь дать мне слово чести? Хотя какое слово чести у хлопа… Ты можешь поклясться, что это правда?

— Как перед богом.

— Проклятье! — воскликнул несчастный пан Спыхальский и стукнул закованными руками по каменной стене. — Проклятье! На кого же она меня променяла? Меня! Самсона! Геркулеса! На эту хилую дохлятину! На холодного гадкого змея!.. Тьфу!.. А пан маршалэк! Как он всегда был добр и ласков ко мне! Теперь понятно почему. О Езус, помоги мне вырваться из этой турецкой земли, и ты содрогнёшься от мести, какую придумает пан Мартын!..

Он вдруг замолк и сел на пол. Бессмысленным взглядом уставился в угол, не обращая внимания на шум и смех, что звучали вокруг.

— Хватит вам зубы скалить! — прикрикнул Звенигора. — Гаси свечку! Спать пора. И ты, пан Мартын, ложись. Нашёл время ревность разводить…

Спыхальский взглянул на казака, но ничего не ответил. Сидел молча, как окаменел. Постепенно в подземелье затих шум. Новоприбывшие невольники потеснились, чтобы дать место старожилам, которые с оханьем и руганью укладывались, утомлённые работой за день, на тухлую, вонючую солому. Кто-то дунул на свечку, и сразу настала непроглядная тьма.

2.

Рано утром надсмотрщики выгнали всех во двор. Было холодно и туманно. Невольники поднимали воротники, кутались в свои лохмотья, а новички — в ещё не выношенную одежду, которая тоже пропускала пронизывающий холод.

Их выстроили в один ряд под стеной. Напротив стоял сам хозяин — Гамид. За ним несколько турок-надсмотрщиков. «Погонят на работу», — подумал Звенигора, гадая, куда пошлют его.

Когда надсмотрщики Осман и Кемаль заперли двери подземелья и стали с разных концов строя, Гамид подошёл ближе, оглядел невольников и сказал:

— За побег — смерть! За непослушание — плети! За лень — тоже плети! Поняли?

Строй молчал.

Гамид презрительно скривил толстое носатое лицо. Тяжелый взгляд скользнул по нахмуренным рабам.

— Вот ты и ты, — Гамид ткнул пальцем в сторону Яцька и Многогрешного, — выходи сюда. Станьте отдельно там под деревом.

Яцько и Многогрешный отошли в сторону.

— А ты, запорожская собака, тоже выйди, — обратился он к Звенигоре. — К тебе у меня особый счёт.

Позвякивая кандалами, Звенигора вышел вперёд.

— Тот, кто только подумает о покушении на господина или надсмотрщика, умрёт лютой смертью. Как этот казак… Но прежде чем умереть, долго будет пить горькую чашу… Осман, брось его вниз, в темницу.

Осман толкнул Звенигору ножнами сабли:

— Иди, гяур!

Звенигора оглянулся на товарищей, на Яцька, который испуганно, как зверёк, жался к ореховому дереву, со страхом ожидая решения своей судьбы. Увидит ли он их когда-нибудь ещё, своих товарищей по несчастью? Может, ему, Звенигоре, суждено в домашней темнице Гамила найти свою смерть?

Осман перевёл его через двор и перед ним спустился по крутым ступеням в глубокое подземелье. Тяжёлым ключом открыл окованные железом двери.

— Заходи! — и толкнул Звенигору в спину.

Звенигора очутился в узкой мрачной пещере. Тяжёлый и спёртый от нечистот воздух ударил в нос и перехватил дыхание. Пока Осман не закрыл дверей, успел заметить прикованного к стене человека. Трудно было определить его возраст: растрёпанные седые патлы закрывали лицо. Должно быть, не один месяц, а может, и год провёл этот несчастный здесь, куда не проникал ни луч света, ни человеческий голос, кроме голоса надсмотрщиков.

По спине Звенигоры поползли холодные мурашки: вот какую кару придумал для него Гамид!

Двери закрылись. Могильный мрак и могильная тишина окутали оторопевшего казака. С минуту царило молчание. Потом звякнули цепи, послышался тихий хрипловатый голос:

— Ты кто, друг? — Вопрос был задан по-турецки.

— Невольник.

— Болгарин? Иль, может, казак? Урус? — сразу спросил тот по-болгарски.

— Казак. Урус, — ответил Звенигора. Он обрадовался, что услышал болгарскую речь, которую хорошо знал и которая так напоминала его родную. — А ты кто, добрый человек? За что тебя приковали в этой могиле?

— Подойди ближе, я хочу почувствовать, что рядом со мной есть живой человек… Я хочу слушать твой голос, человеческий голос… Ибо здесь я уже, наверно, лет пять… Ты не представляешь себе, как это страшно быть одиноким, не видеть солнца и неба над головой, не слышать щебета птиц, шума горных потоков, весеннюю песнь ветра… Дай мне твою руку. О, какая она сильная и горячая! Это рука воина, твёрдая и честная… Слава аллаху, что услышал мои мольбы и послал мне попутчика на моем тернистом пути. Мы поделим наше горе пополам, и оно покажется нам вдвое легче… Что это случилось, что Гамид вдруг решил посадить тебя ко мне?

Вопрос был неожиданным, и Звенигора не знал, что ответить.

— Может, он бросил тебя только на несколько дней, чтобы потом я ещё с большей силой почувствовал одиночество? — размышлял узник. — Он способен придумать такое…

— Может, и так, — произнёс Звенигора, вспомнив угрозы Гамида. — Думаю, что здесь я недолго задержусь…

— Но он ошибается, если думает меня этим сразить. Я уже ко всему привык. Ты вот спрашиваешь, кто я такой… Я странствующий дервиш[29], меддах…[30] По-вашему — кобзарь. За многие годы я обошёл всю Османскую империю — от Евфрата до Дуная и от Крымских гор до могучей и славной реки Нил. Всюду мне были рады, так как я приносил людям песню и весёлую шутку или рассказывал о древних героях либо про далёкие страны, где мне посчастливилось побывать. Только вот попал в руки Гамида…

— За что же это он тебя так, ага?

— О, это давняя история. Я расскажу её тебе… чтобы она не умерла вместе со мной… Да и на сердце будет лёгче, когда изолью кому-нибудь своё горе. Но сначала позавтракаем. Я слышу шаги надсмотрщика.

Кто-то отпирал замок. Через минуту мелькнул тусклый луч утреннего света, и надсмотрщик внёс две небольшие лепёшки и ведро воды. Молча поставил посреди подвала и вышел, что-то бормоча.

— Глухонемой, бедняга, — пояснил меддах, откусив чёрствую лепёшку и запив её водой. — Это единственный человек, кроме Гамида, которого я видел в течение этих лет. Друг друга мы не понимаем. Ну, а с Гамидом у нас были поначалу горячие споры… Теперь он давно не показывается.

— Так расскажи, ага, о нем и о себе, — напомнил Звенигора.

— Я не забыл, казак… Обязательно расскажу эту историю о том, что случилось со мной в болгарской Старой Планине. Воспоминания о тех событиях гнетут меня уже много-много лет… Присядь и слушай.

3.

— Мы с Гамидом служили в одном конном полку, который стоял в средней Болгарии, — начал меддах. — Он был младшим командиром. В двадцать два года уже занимал должность казнадара[31], которую получил благодаря своему дядьке, чаушу[32] беглер-бея[33]. Хотя я был старшим, но случилось так, что мы с ним сошлись достаточно близко. Не подружились, нет. До этого не дошло, ибо, несмотря на молодость, Гамид был скрытный человек. Однако мы часто проводили время вместе за бутылкой ракии или за картами.

Насколько я знал, он не имел никаких доходов, как и я, жил скромно, тратя только то, что получить мог на службе. Мы завидовали тем, кто получал из дома большие суммы денег и жили как беи. К счастью, таких в полку было немного и они не очень растравляли наши сердца.

Жизнь наша текла спокойно и размеренно. Служба была не тяжёлой и перемежалась гулянками в караван-сараях и ахчийницах[34] да разными проделками, на которые, признаюсь, я был большой мастак.

Но мы были аскеры, то есть воины, и в один миг все изменилось. Трубы и барабаны призвали нас в поход. Снова подняли против нас оружие — в который раз — болгары. Восстание вспыхнуло в Старой Планине, диких и малодоступных горах, пересекающих всю страну с запада на восток. Туда и послали наш полк.

Я не буду рассказывать о том, как мы карабкались на неприступные утёсы, переходили глубокие ущелья и обрывы, как вступили в бой с повстанцами и понесли первые потери. Скажу только, что за три недели мы насытились войной по горло, хотя она только разгоралась и не было видно ей конца.

Нам явно не везло. Гайдутины[35] хорошо знали свою родную страну и, пользуясь знанием местности и помощью горцев, нападали внезапно. Убивали с десяток всадников или выкрадывали наших коней и исчезали в лесных чащах или уходили по таким крутым и опасным горным тропинкам, куда мы не смели сунуться на своих конях.

Потом пришла беда. Гайдутины оцепили нас в одном ущелье, закрыли проходы из него — а было их только два — и начали понемногу подстреливать наших аскеров, которые неосторожно высовывались из своих укрытий. Скоро наше положение стало нестерпимым. Несколько наших попыток прорваться закончились безуспешно — мы только несли большие потери. Начался голод. Все понимали, что без помощи нам не вырваться. Тогда паша собрал в свою пещеру старшин, стал вызывать добровольцев пробиться через заслоны гайдутинов и доставить секретный пакет беглер-бею с просьбой о помощи.

— Пойдут два смельчака, — говорил паша. — Если их заметят гайдутины, один из них должен будет пожертвовать собой ради всех нас и задержать врагов, а другой тем временем оторвётся от них и с помощью аллаха доберётся до Загоры.

Не знаю, какой шайтан меня подтолкнул, но я встал и сказал:

— Я готов доставить пакет, почтённый паша!

— Похвально! — воскликнул он. — Я всегда ценил твою храбрость и преданность нашему наияснейшему султану, ага Якуб. Кто же будет вторым?

Он обвёл глазами старшин.

Тут, неожиданно для меня, поднимается Гамид и заявляет, что он тоже согласен принять участие в этой рискованной операции.

— Если ага Якуб захочет иметь меня своим товарищем, я с радостью предлагаю свои услуги, — сказал он и добавил: — Я верю в свою судьбу, а в моей храбрости, думаю, никто из присутствующих не сомневается. Аллах нам поможет, и мы возвратимся со свежими войсками беглер-бея.

Умилённый старый паша, должно быть не очень надеявшийся на способность своих старшин к самопожертвованию, даже приподнялся с мягкого миндера[36], чтобы обнять Гамида.

— Никогда не померкнет солнце ислама, ибо оно имеет таких мужественных и преданных защитников! — воскликнул он. — Я верю в вашу счастливую звезду, светочи моих глаз! Мы все надеемся встретить вас живыми и здоровыми через три-четыре дня, когда вы приведёте сюда войска беглер-бея.

Он отпустил всех старшин, дал мне пакет, как старшему по чину, сказал пароль на все дни, пока нас не будет, и снова пожелал счастливого пути.

Несмотря на то что в ту пору с вечера до самого утра светила луна, мы с Гамидом, как только стало темнеть, вышли из лагеря, перебрались через горный хребет и потихоньку начали спускаться по его противоположному склону в долину, поросшую вековым лесом. До сих пор не знаю, посчастливилось ли нам скрытно пробраться мимо гайдутинских застав, или они следили за нами, решив схватить позднее, подальше от лагеря, чтобы наши не знали, но, как бы там ни было, мы отошли от ущелья на фарсах[37], а то и на полтора, никого не встретив. Я уже начал верить, что нам посчастливилось и мы в тот же день вечером благополучно доберёмся в ставку беглер-бея.

Шли мы по узкой дорожке. С обеих сторон темнел буковый лес, а выше, в горах, — ели и сосны. Круглая луна катилась между гор по густо-синему небу. Дышалось легко. Свежий ночной воздух был настоян на роскошных запахах высокогорных лугов и лесов.

Вдруг позади нас затрещали кусты и кто-то крикнул по-болгарски:

— Стойте, турецкие собаки!

Другой голос повторил то же самое по-турецки. Прозвучал выстрел из янычарки[38], но пуля не задела ни меня, ни Гамида.

Я быстро передал пакет Гамиду.

— Беги! Я задержу их! — шепнул ему, вытаскивая из-за пояса пистолеты и поворачиваясь лицом к невидимым врагам.

Но в этот миг сзади прогремел выстрел. Мне что-то тупо ударило в спину. Падая, я повернулся и увидел, что в руке у Гамида дымится пистолет. «Неужели это он выстрелил в меня? — мелькнуло в голове. — За что? Что я ему плохого сделал?» Я хотел крикнуть — и не смог. Ноги подкосились, все поплыло вокруг, луна на небе будто взбесилась: запрыгала, замелькала, потом покатилась вниз — прямо на меня… И я упал.

Последнее, что услышал, были слова Гамида. Он кричал гайдутинам:

— Не стреляйте! У меня для вашего воеводы важные вести!

До сих пор эти слова звучат в моих ушах, будто слыхал их только вчера. Многое ушло из моей памяти, забылось. Даже стёрлись образы близких и родных мне людей. А эти слова изменника навеки врезались в память.

Проснулся я от острой боли в груди и долго не понимал, где я. Открыл глаза, оглянулся.

Лежал я на красивой деревянной кровати в небольшой тёмной комнате, стены которой были выложены из серого дикого камня. Высокое узкое окно в противоположной стене напоминало бойницу замка. Да это, наверное, и была бойница. Толстые дубовые двери не пропускали в комнату ни одного звука.

Что со мною? Где я? Среди друзей или среди врагов?

Я не мог ответить на эти вопросы и лежал пластом, так как от малейшего движения боль разрывала грудь.

Потом снова впал в забытьё. А когда очнулся, то увидел возле себя мальчика лет пяти-шести. Он стоял у кровати и внимательно рассматривал меня. В его блестящих черных глазёнках любопытство боролось со страхом. Когда он заметил, что я проснулся и смотрю на него, то хотел убежать, но, очевидно, любопытство победило и мальчик остался.

На нем была красная бархатная курточка и чёрные с застёжками ниже колен штанишки. Белый воротничок шёлковой сорочки оттенял нежный загар детской шейки. Все в нем было по-детски мило, наивно.

Его правая рука ниже локтя была обвязана куском белого полотна.

— Кто ты такой? — спросил он меня по-болгарски.

Из этого я заключил, что я у болгарских повстанцев — гайдутинов.

— Меня звать Якуб, — ответил я по-турецки. — А тебя?

Мальчонка тоже перешёл на турецкий язык, да ещё такой изящный, чистый, что я засомневался в прежнем выводе.

— А меня — Ненко, — ответил он и добавил: — Я — гайдутин! А ты?

Теперь сомнений не было. Детская непосредственность развеяла их, как дым. Итак, я в руках гайдутинов, и меня лечат, перевязывая таким же белым полотном, как и мальчика, — вероятно, для того, чтобы потом допросить и подвергнуть нечеловеческим пыткам. Это открытие вконец испортило моё настроение, но я, не показывая этого, ответил:

— А я — турок.

Моё признание не взволновало его.

— Почему же ты не страшный? — удивился он.

— Ведь ты тоже не страшный, хотя и гайдутин, — ответил я ему в тон.

— Гайдутины — это герои, они борются за свободу Болгарии, — гордо сказал Ненко, повторяя, наверно, чужие слова. — Когда я вырасту, то стану настоящим гайдутином, как мой отец! Гайдутинов все любят и уважают, кроме турков и помаков[39], которые убивают их, сажают на колья и выжигают глаза.

Я не нашёлся, что ответить: все, что он говорил, была святая правда. Не все, но очень многие из спахиев[40], а особенно из янычар, действительно жестоко мучили пленных гайдутинов, и даже изощрённее, чем это представлял Ненко. Я перевёл разговор.

— Кто же твой отец, Ненко?

— Воевода Младен… Он скоро победит турок. Тогда вся Болгария станет свободной!

Мне все больше нравился мальчик, хотя он и говорил неприятные для моего уха вещи.

Значит, его отец — воевода Младен, вождь повстанцев. Мы все слышали о нем, знали также, что это он окружил наш полк в той проклятой долине, откуда не было выхода.

— А как звать твою маму?

— Маму зовут Анка, — коротко ответил Ненко.

— Что это у тебя с рукой?

Мальчик глянул на белую повязку.

— Ястреб когтями цапнул. Я хотел достать его из клетки, а он ка-ак схватит меня — да к себе!.. Еле оторвали. Так и разодрал руку почти до кости.

— Сильно болит?

— Болело. А теперь нет. Уже заживает.

Я не успел произнести и слова, как Ненко быстро размотал повязку и протянул мне свою тоненькую ручку. От локтя до запястья чернели три длинных струпа. В некоторых местах они уже отпали, и там просвечивали свежие розовые рубцы.

— Ты не плакал?

— Плакал, но… немного. Гайдутины не плачут!

— Ты молодец. Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Мальчик ловко завязал руку. Видно, не одному мне показывал свои раны и уже научился сам делать перевязку.

— Хочу, если она про разбойников или героев… Но подожди, я позову Златку.

— Златку?

— Это моя сестричка, — пояснил он.

Он исчез за дверями и вскоре привёл девчушку лет трех. Она была похожа на брата, но, в отличие от него, синеглазая, хотя волосы у неё были чёрные, кудрявые.

Дети забрались ко мне на кровать, и я начал рассказывать что-то из сказок об Аладдине. Глазёнки детей впились в меня, как иголки, и в течение всего рассказа уже не отрывались от моего лица. Ненко забыл, что я турок, да и я тоже, что он сын воеводы гайдутинов, против которого я воевал и которого должен ненавидеть всем сердцем. Прекрасная сказка захватила и детей и меня. Карие глаза Ненко сияли от восторга, а мне казалось, что уже не так жжёт под правой лопаткой.

За первой сказкой последовала вторая и третья. Мальчик не шевелился, весь превратившись во внимание, и даже когда послышался женский голос, зовущий Ненко, он не откликнулся, а прижал палец к губам, чтобы я молчал.

Но Златка вскочила с кровати и мягким клубочком выкатилась из комнаты в приоткрытые двери. А через минуту на пороге появилась молодая красивая женщина в черно-белом болгарском одеянии.

— Ненко, сынок, мы с ног сбились, разыскивая тебя и Златку по всему замку и во дворе! Что ты здесь делаешь?

— Я слушаю сказки. Пожалуйста, не мешай нам, — недовольно ответил мальчонка.

Женщина удивлённо взглянула на меня, взяла детей за руки и молча вышла из комнаты. Двери остались немного приоткрытыми.

Я закрыл глаза и задремал. Не знаю, сколько прошло времени. Меня разбудили мужские голоса, долетавшие из соседней комнаты. Один из них я сразу узнал — это был голос Гамида. Второй тоже был вроде знакомый, но я никак не мог вспомнить, где и когда я его слышал.

— Я рассказал все, ага Младен, — говорил Гамид. — Передал тезкере на все пять дней. С ними твои воины могут легко проникнуть в расположение наших войск и захватить их врасплох. Они голодают и едят конину, но и её мало, так как паша не позволяет резать коней. За них ему придётся отвечать. А за людей — нет. Таков закон! Теперь остаётся только отпустить меня, поскольку это единственное условие, которое я поставил, перед тем как откровенно рассказал про свой отряд все, что знал.

— Не торопись, ага, — отвечал другой голос. — Я отпущу тебя, когда мы разобьём их и все твои сведения подтвердятся… Одного понять не могу: что заставило тебя изменить своим? Ты даже не пытался бежать…

— Я не смог бы далеко убежать. Меня все равно поймали бы твои люди, и я давно болтался бы на суку либо сидел на колу, вытаращив глаза. Ни то, ни другое меня не привлекает. К тому же у меня есть и другие причины, о которых я ничего сейчас не могу сказать.

— Для чего же тебе понадобилось убивать своего товарища?

— Я не хотел иметь свидетеля.

Наступило молчание. От ярости я едва не лишился сознания. Мерзкая тварь! Теперь я точно знаю, что стрелял в меня Гамид! Если раньше ещё колебался, думал, что все это почудилось в бреду, то теперь сам Гамид развеял мои сомнения. Перед глазами снова поплыли жёлтые круги, меня всего трясло как в лихорадке. Я хотел крикнуть, но из груди вырвался только слабый стон.

Не знаю, как я не задохнулся от переполнившей меня ненависти. У меня было только одно желание — тут же, на месте, убить этого подлого пса. Рванулся с подушки, но острая боль в груди свалила опять в постель. «Лежи, Якуб, лежи! — казалось, говорила она. — Ничего ты сейчас не сможешь сделать со здоровым Гамидом. Набирайся сил, надо ещё вырваться из рук гайдутинов, а потом уже думать о мести!».

Открылись двери, и я увидел среднего роста мужчину моих лет, в суконном кунтуше и в мягких юфтовых сапогах, с саблей на боку и богато инкрустированными пистолетами за широким болгарским поясом. Это был, безусловно, воевода, который недавно разговаривал с Гамидом. Он вышёл из глубокой дверной ниши и, улыбаясь, подошёл ко мне.

— Ты не узнаешь меня, Якуб? Тебе уже, кажется, лучше?

Свет из окна упал на его лицо, и я с удивлением узнал в воеводе своего бывшего школьного товарища, Младена. Так вот почему голос воеводы показался мне таким знакомым! Младен, друг и товарищ моих юношеских лет, — вождь повстанцев, гайдутинский воевода! Кто бы мог подумать, что произойдёт такое превращение! Теперь я понял, как я очутился в этой комнате и почему меня усердно лечили, вместо того чтобы повесить или расстрелять. Младен узнал меня и заботится обо мне.

— Младен! — воскликнул я, превозмогая боль. — Младен, неужели это ты?

— Как видишь, Якуб, это действительно я, — ответил он, осторожно сжав мою руку. — Вот как, друг мой, пришлось нам встретиться, — ты в одном, а я в другом лагере. Ты, очевидно, уже догадался, что я и есть воевода Младен, которого проклинают во всех мечетях и на всех перекрестках империи. Да и сам, должно быть, не раз посылал меня в преисподнюю и хотел видеть мою голову на копьё спахии…

— Ты не преувеличил, Младен, — ответил я. — Но все же я рад видеть тебя в полном здравии, хотя и не уверен, в полном ли ты разуме.

— Почему?

— Ничем иным, как потерей рассудка, я не могу объяснить твоё участие в этом несчастном восстании, которое с самого начала было обречено на гибель.

— Ты ошибаешься, Якуб, — возразил воевода. Голос его зазвучал, как туго натянутая тетива лука. — Как тебе было известно, я болгарин, болгарский худородный князь, у которого турки отняли все, кроме имени: родину, людей, землю, скот. Сохранилось только это горное гнездо, что стало моим пристанищем, моим укрытием. Всюду я видел гнёт и несправедливость. Султан захватил наши плодородные земли, разделил и раздал их своим воинам. Наши хлеборобы должны теперь работать на них, платить харадж — десятину, что только зовётся десятиной, а на самом деле почти половина их доходов. Кроме этого, они выплачивают в казну джизе — подушную и испендж — подать кровью: отдают болгарских ребятишек, которыми султан потом пополняет свой янычарский корпус… Турки закрывают наши церкви, лишают коренное население всех прав. Беглер-беи, санджак-беи и паши, как чёрное вороньё, налетели на Болгарию, на Балканы и терзают кровавыми когтями самое сердце народа! Мог ли я спокойно смотреть на эти издевательства, унижения, убийства и грабежи? Могло ли моё сердце мириться с чёрной несправедливостью? Разве оно каменное или наполнено мёртвой сукровицей, а не горячей кровью?.. Вот почему ты видишь меня сегодня воеводой болгарских гайдутинов — повстанцев, борцов за свободу своего народа и своей страны!

Он говорил вдохновенно. Глаза его горели верой в справедливость того дела, за которое он выступил на борьбу с могучей Портой. Высокий белый лоб, длинные волосы, тёмной блестящей волной спадавшие на шею, небольшие чёрные усы делали лицо выразительным, обаятельным.

Мне стало стыдно за свои слова.

— Младен, — сказал я, — когда мы учились с тобой вместе в медресе, ты казался мне только честным, умным, хотя, может, немного вспыльчивым юношей. Теперь я вижу, что знал тебя недостаточно. Ты был ещё и скрытным — никогда, ничем не выдал того, что было у тебя на душе. И хотя я знал, что ты болгарин, однако не придавал этому никакого значения, думал, что стать турком и быть турком почётно, лестно для каждого, в том числе и для болгарского княжича Младена. Теперь вижу, как я ошибался. Ты стал защитником своего угнетённого народа и нашёл в себе смелость открыто выступить против могущественного и беспощадного врага. Беру свои слова назад, Младен, ибо преклоняюсь перед твоим мужеством. Я не могу стать твоим единомышленником и не могу сочувствовать твоим убеждениям. Я не буду помогать тебе ничем в войне против моих соотечественников, потому что не хочу быть изменником, подобно Гамиду, который хотел убить меня и раскрыл тебе все наши секреты. Однако всем сердцем верю, что не мог ты выступить за несправедливое дело, и сочувствую тебе… Пусть бережёт тебя аллах!

— Спасибо, Якуб, — произнёс Младен. — Спасибо за то, что ты понимаешь меня. Но я никак не думал, что тебе все известно о Гамиде.

— Я невольно слышал ваш разговор…

— Тогда понятно… Гамид — негодяй. Он заслуживает быть повешенным трижды. За то, что он — спахия и воюет против нас, что предал свой полк и что стрелял в своего же товарища… Но я дал ему слово, слово чести — отпустить.

— Когда?

— Когда дал слово или когда отпущу?

— Когда отпустишь?

— Как только узнаю, что он сообщил мне верные сведения.

— То есть после нападения на наш полк?

— Да.

— Младен, дай мне оружие, я убью его сам! — выкрикнул я. — Ты дал слово отпустить — ну что ж, отпускай! А я поклялся отомстить…

— Успокойся, Якуб, — наклонился ко мне Младен. — Тебе рано думать об оружии и о мести. Ты тяжело ранен и должен сначала поправиться. А отомстить сможешь и тогда, как возвратишься к своим. Не самосудом, а законно. И его расстреляют как изменника.

— Когда-то ещё я вернусь к своим.

— Вернёшься… Я беру на себя грех перед товарищами, отпуская двух спахиев. Что поделаешь: одного — во имя долга чести, а другого — во имя дружбы. Ну, ты пока лежи! Мне надо идти… Сейчас пришлю к тебе лекаря.

Он встал, но выйти не успел. В комнату ворвался Ненко с криком:

— Я не хочу быть с бабкой Пекою! Я хочу с турком!

Заметив отца, мальчик остановился. За ним в комнату вошла румяная от быстрой ходьбы жена воеводы.

— Что мне делать с ним, Младен? — пожаловалась она, показывая на сына. — Никак не слушается бабки Пеки. Рвётся сюда. Говорит, турок такие интересные сказки рассказывает…

— Ничего плохого, Анка, не будет, если Ненко некоторое время побудет здесь. Я полностью доверяю Якубу. Мы с ним поговорили откровенно — он не будет обращать нашего сына в ислам… Можешь смело оставлять мальчика возле него.

После этого разговора Ненко каждый день прибегал ко мне, и я рассказывал ему сказки и разные истории из своей военной жизни. Мы подружились с ним. Его весёлый лепет разгонял грусть, которая часто находила на меня, а он, не имея, очевидно, товарища для детских игр, привязался всем сердцем к взрослому человеку, который отвечал ему тем же. Часто он приводил с собой Златку, и тогда в комнате поднималась весёлая кутерьма. Дети гонялись друг за другом, визжали от удовольствия, смеялись, а я смотрел на них и забывал, что я ранен, что лежу на кровати того, с кем должен был воевать, что мои товарищи напрасно ждут нашего возвращения. Забывал даже про Гамида, хотя мысли о нем, когда оставался один, не давали мне покоя.

Так прошло несколько дней. Однажды ночью случилась беда.

На рассвете я услышал в замке шум и крики, топот ног. До меня донёсся отчаянный женский крик. Я не мог подняться, а потому терпеливо ждал, пока кто-нибудь придёт и я узнаю, что там случилось.

Через некоторое время ко мне в комнату заглянул старый гайдутин с факелом, но сразу же исчез, ничего не сказав.

Немного погодя вбежала заплаканная Анка. В её глазах я увидел такое отчаяние, что, несмотря на резкую боль в груди, поднялся с подушки и спросил:

— Что там?

— О боже, нет Ненко и Златки! — простонала она. — Этот проклятый Гамид убил двух стражников, няню и, выкрав детей, убежал из замка…

Это известие ошеломило меня.

— Где же воевода? Где Младен? Надо догнать убийцу!

— Младен со всеми гайдутинами ещё вчера выехал к Белым скалам. Там, наверно, сегодня будет бой. В замке осталось только пять стражей. Один караулил Гамида. Гамид его задушил и переоделся в его одежду. Потом спустился вниз и зарубил саблей того, кто охранял ворота…

— А дети? Как же он захватил их?

— Остальные гайдутины спали. Никто ничего не слыхал. Наверно, это и навело его на мысль выкрасть детей. Он ворвался к ним в комнату, убил бабку Пеку, а сонных детей схватил в охапку. Меня разбудил дикий крик Ненко. Крик доносился от выходных дверей, я кинулась туда… Но было поздно: Гамид вскочил на коня, стоявшего всегда наготове возле ворот, и, не выпуская из рук детей, умчался в ночную тьму…

Женщина рвала на себе косы, металась как безумная по комнате.

— Что делать? О, что делать?.. — стонала она, сжимая руками голову.

— Надо немедленно послать на поиски трех гайдутинов. Дорога каждая минута! — выкрикнул я, принимая близко к сердцу горе женщины.

— Я уже посылала… Но они возвратились ни с чем, — сквозь слезы промолвила она. — Ночь темна. Не осталось никаких следов. Кто скажет, куда он убежал? Кто сможет поймать его теперь в лесной чаще? Наверное, он уже где-то у своих…

Как мог я утешал бедную женщину, но все мои слова были напрасными. Меня и самого терзала досада, а ещё больше угнетала мысль, что Гамид, возможно, навсегда выскользнул из моих рук. А я так хотел с ним встретиться один на один! Мне удалось уговорить Младена не отпускать его до тех пор, пока не встану с кровати, и воевода обещал мне это… И вот на тебе! Гамид исчез, и теперь ищи ветра в поле. А я лежу беспомощный на чужой кровати и не знаю, когда встану и встану ли когда-нибудь вообще…

Вечером с гайдутинами прибыл воевода Младен с большой добычей: оружием, конями, одеждой и полковой кассой. Мой полк был разгромлен, только немногим удалось спастись.

Узнав о бегстве Гамида, Младен, как потом мне рассказали, не слезая с коня, повернул отряд и помчался на розыски. Появился он в замке лишь на другой день, весь чёрный, с красными то ли от бессонницы, то ли от слез глазами, сгорбленный и постаревший сразу лет на двадцать. В глазах его застыла невыразимая боль.

Он и его люди объездили все горные дороги и тропинки, обшарили окрестные долины, облазали кусты и провалы. Нигде никаких признаков. Только одному отряду, пробравшемуся до самого предгорья, где рыскали турецкие разъезды, удалось напасть на след: дед-пастух рассказал, что накануне видел всадника в одежде гайдутина. Всадник вёз на коне перед собой какой-то большой мешок — пастух не разглядел издалека, что именно, — тот быстро промчался в направлении Загоры. Когда об этом сообщили воеводе, он распорядился прекратить поиски. Он понял: это был Гамид с его детьми, который спешил в Загору к беглер-бею. Теперь никакая сила не вырвет Ненко и Златку из их когтей.

В Чернаводе настали скорбные дни. Анка заболела, и все боялись за её рассудок и жизнь. Младеи похудел, извёлся, начал на глазах у всех седеть. Гайдутины ходили мрачнее ночи. Посланные воеводой в Загору лазутчики возвратились ни с чем. Подтвердили только то, что уже знали все жители Старой Планины и предгорных долин — дети воеводы попали в руки беглер-бея.

Несмотря на горе и тяжёлые переживания, Младен не забыл обо мне. Каждый день присылал лекаря, а иногда приходил и сам. Сядет на стул, охватит голову руками и невидящими глазами смотрит перед собой. Я пробовал заговаривать с ним, утешать его. Но на слова сочувствия он только махал рукой или говорил: «Ты добрый человек, Якуб, хотя и турок, и слова твои идут от сердца, я ценю тебя за это и люблю, как старого товарища. Но от твоих слов мне не легче, и ты, друг, сам это хорошо знаешь». Выходя из комнаты, неизменно повторял:

— Спасибо тебе, Якуб.

За что спасибо? За то, что утешал? Невелик труд! Мне хотелось искренне, по-дружески помочь Младену, но я не умел да и не знал, как это сделать.

Вскоре стало известно о новом подлом и мерзком ударе, который нанёс мне Гамид.

Я уже начал поправляться, понемногу ходил и ждал той минуты, когда смогу возвратиться к своим. У меня не было сомнений, что Младен отпустит меня, как только попрошу его об этом. Но разве можно было предположить, что над моей головой собрались уже такие зловещие тучи, которых не разгонит никакой ветер.

Как-то ко мне вошёл Младен в сопровождении двух гайдутинов, которые вели связанного янычара. Гайдутины вышли, а янычар остался стоять посреди комнаты.

— У него печальные вести для тебя, Якуб, — сказал воевода. — Тебе нельзя возвращаться к своим.

— Почему? — вскрикнул я.

— Гамид сейчас в большой милости у беглер-бея. Ему удалось убедить его в том, что изменник ты, что ты выдал мне письмо паши и все пароли. Ты объявлен вне закона… За тебя, живого или мёртвого, объявлена награда.

— О аллах! — простонал я, сражённый вестью в самое сердце. — Неужели это правда?

— Правда, ага, — подтвердил янычар. — У нас только и говорят об этом после разгрома полка спахиев в долине Белых скал.

Младен хлопнул в ладоши. Вошли гайдутины и увели янычара.

— Теперь мне понятно, — сказал Младен, когда закрылась дверь, — почему Гамид стрелял в тебя и почему он выдал нам все о своём полке… Мы захватили полковую кассу — она пуста. Очевидно, Гамид ещё перед походом или после того, как согласился идти вместе с тобой к беглер-бею, выкрал деньги, а чтобы замести следы, решил свалить все на нас. Он рассчитал правильно: гайдутины, получив от него важные сообщения, убивать его не станут, а полковая касса во время нападения должна быть захвачена, и Гамид спрячет концы в воду. Тебя он пытался убить, чтобы отвести от себя подозрения, обвинив тебя в измене… Хитро? Похищение Ненко и Златки, тоже хорошо им обдуманное, ещё больше помогло. Теперь его чествуют как героя. Ещё бы: захватил детей воеводы, убил двух гайдутинов и сам вырвался из заточения! Ему верят, — ведь нет никаких оснований не верить, и награждают, повышают в чине и даже дают деньги для приобретения одежды, оружия и коня… А тебя все считают изменником.

— Клянусь небом, я отомщу ему! — воскликнул я, представляя те нечеловеческие муки, которым предам своего заклятого врага, как только доберусь до него. — Младен, умоляю, дай мне оружие! Дай мне коня! Я должен найти и покарать негодяя!

Но Младен охладил мой пыл.

— Тебя сразу же схватят янычары. Не надо спешить. Надо все обдумать… Я тоже горю желанием жестоко отомстить Гамиду за детей. Я уже дал приказание верным людям, чтобы они выследили его и убили, как собаку! Если и ты возьмёшься за это дело, то я уверен, что Гамиду не долго останется жить… Но ты не можешь открыто появиться в ставке беглер-бея, где, наверно, находится Гамид. Тебе надо изменить внешность. Так изменить, чтобы ближайший друг не узнал.

Младен говорил разумно. Я внимательно слушал. И тут мне пришло в голову стать дервишем или, что ещё лучше, меддахом. Я знал множество песен, сказок, легенд, умел хорошо играть на сазе[41], и мне легко было сыграть эту роль. Нужно только отпустить бороду и подобрать соответствующую одежду и саз. Я сказал об этом воеводе, он одобрил мой замысел.

Словом, со временем я стал настоящим меддахом. В высоком кауке[42] и поношенном джеббе[43], в стоптанных чарухах[44] из телячьей кожи, с торбой за плечами, в которой лежал саз и несколько ячневых лепёшек, заросший густой чёрной бородой, — таким я вышел однажды тёмным вечером из замка воеводы и направился в Загору.

Там я убедился, что меня действительно обвиняют в измене и что за мою голову, как и за голову воеводы Младена, от имени беглер-бея обещана большая награда.

Там я выведал, что Ненко беглер-бей сначала хотел посадить на кол, чтобы нанести воеводе удар в самое сердце, но почему-то передумал и отослал в Стамбул, в корпус янычар, где из маленького болгарина могли сделать преданного защитника Османской империи. Про Златку никто ничего не слышал.

В одном я не имел успеха — нигде не мог разыскать Гамида. Он как сквозь землю провалился. Видно, предчувствовал опасность и временно исчез из Загоры. Я осторожно расспрашивал о нем у янычар и спагиев, у торговцев и слуг беглер-бея, но никто не знал, куда он делся, хотя многие видели его при дворе беглер-бея недели две или три тому назад.

После этого я почти три года бродил по Болгарии в поисках своего врага. Не было того полка или заставы, где бы я не побывал, не было той дороги, по которой бы я не прошёл. Но все напрасно! Гамид как в воду канул.

И тогда я решил обойти всю страну, начиная со Стамбула до отдалённейших уголков её. Всюду я расспрашивал, смотрел, слушал. Ничто не проходило мимо моего внимания. Так прошло ещё несколько лет. И наконец я нашёл того, кого так долго искал.

Однажды я приехал в селение Аксу, которое носит то же название, что и речка и этот проклятый замок, привязал к дереву своего мула и нараспев стал зазывать к себе правоверных. Вдруг я увидел трех всадников. Они приближались ко мне. Передний, роскошно одетый, на чистокровном коне, показался мне знакомым. У меня ёкнуло сердце, хотя, по правде говоря, я почти потерял надежду встретить Гамида и бродил по стране больше по привычке, чем в надежде найти своего врага.

Когда они подъехали ближе, я чуть не вскрикнул: это и вправду был Гамид! Он растолстел, отяжелел, изменился, но я его узнал бы и в аду под личиной самого шайтана.

Он остановился передо мной, надменно поглядывая с коня. Должно быть, ждал, что я поклонюсь такому важному спахии. А я словно онемел — стою и не могу вымолвить ни слова! Только смотрю широко открытыми глазами и улыбаюсь, словно дурень, улыбаюсь от радости, что встретил его все же после стольких лет поисков.

Наконец я спохватился и стал кланяться.

— Слава аллаху, что дал мне счастье увидеть такого вельможного бея, — сказал я. — В этих горах я привык встречать одних пастухов и каратюрков[45]. И все они так бедны, что меддаху приходится питаться чёрствыми лепёшками и родниковой водой.

— Если ты потешишь нас сладкозвучными песнями, то можешь рассчитывать на хороший кусок жареной баранины с перцем и кувшин холодного айрана[46], — сказал Гамид.

— Благодарю, эфенди, — ответил я с радостью, ибо приглашение в замок приближало, как я думал, время мести. — Когда мне прийти?

— Вечером.

Перед заходом солнца я был в замке. Под джеббе у меня был пистолет, а в потайном кармане — небольшой кривой кинжал.

Весь день я не находил себе места, думая о предстоящей встрече с Гамидом. Мне представлялись разные картины этой встречи, мысленно я повторял слова, которые должен был ему сказать. Мне виделось лицо Гамида, его выражение, когда мы останемся наедине и он узнает, кто я такой… Почему-то я думал, что меня оставят ночевать в замке, я проберусь в спальню Гамида — и он умрёт в своей кровати! С такими мыслями я переступил порог селямлика[47].

О себе я не думал. Страха не было.

Кроме Гамида, который, словно султан, сидел не на миндере, а в высоком мягком кресле под шёлковым балдахином, в зале было два или три телохранителя, а на галерее, задрапированной цветастой кисеёй, слышались женские и детские голоса. Гамид, очевидно, собрал всех домочадцев, чтобы послушать бродячего меддаха.

Слуги разостлали посреди зала красивый ковёр, положили для меня широкую подушку, а рядом поставили кувшин айрана, чтобы я мог, когда буду петь, промочить горло.

Я начал волноваться. Старая ненависть, помноженная на многолетние мытарства, которые я познал, разыскивая Гамида, теснила мне грудь. Я смотрел на сытое, самодовольное лицо спахии, на массивные золотые перстни на толстых пальцах, на дорогие ковры, что висели на стенах, на всю роскошь, которая окружала моего врага, и вспоминал выстрел в спину, похищение Ненко и Златки, гибель моего полка, обвинение меня в измене. Разве до песен мне было тогда?

Неудивительно, что мой голос, когда я начал петь, забренчал, как разлаженный саз. Потом он окреп, но все же в нем чувствовалось волнение. Гамид с подозрением взглянул на меня и уже не сводил пристального взора с моего лица. Неужели он что-нибудь заподозрил? Неужели догадался, что под личиной меддаха скрывается его бывший товарищ по оружию, которого он когда-то так бесчестно предал?

Видя напряжённое лицо хозяина, слуги и домочадцы сохраняли могильную тишину даже тогда, когда пелись шуточные песни. Все как в рот воды набрали.

Я невольно нащупал локтем под джеббе пистолет — он был заряжён тяжёлой свинцовой пулей. Это немного успокоило меня.

Наконец я взял последний аккорд на сазе и отпил из кувшинчика немного айрана.

— А ты неплохо научился петь, Якуб, — вдруг произнёс Гамид. — Спасибо, повеселил старого друга!

Если бы подо мной провалилась земля, если бы небо упало на голову, это не так ошеломило бы меня, как эти слова. Я сразу понял: если в этот же миг не покончу с Гамидом, то будет поздно. Я вскочил на ноги, выхватил пистолет и, почти не целясь, так как было близко, выстрелил в него.

Гамид громко вскрикнул и схватился за плечо. «Плохо попал», — подумал я и, отбросив ненужный теперь пистолет, ринулся к нему с кинжалом. Женский крик на галерее как бы подстегнул меня. Ещё два прыжка — и сцепился с Гамидом врукопашную! Но кто-то сзади бросился на меня и свалил на пол. Мне скрутили руки, ударили чем-то тупым по голове. Я ещё метался, стараясь вырваться, но силы были неравны. Два великана-телохранителя держали меня, как свирепые псы.

Бледный, перепуганный насмерть Гамид, поглядывая на левое предплечье, из которого лилась кровь, выкрикнул:

— Заткните ему тряпкой рот! Закуйте в кандалы и отведите в подземелье! Это не меддах — это подосланный убийца! Я потом сам допрошу его!

Мне не дали сказать и слова. Грубые руки заткнули в рот мой собственный каук. Телохранители вывели во двор, надели на меня обруч с цепью и бросили в это подземелье…

Из головы сочилась кровь, вывихнутое правое плечо распухло и нестерпимо болело. Сначала — не знаю, как долго, — потрясённый тем, что случилось, я неподвижно лежал на холодном полу. Потом боль напомнила мне, что я ещё живой и должен думать о себе.

За долгие годы странствий я много чему научился, в том числе и искусству врачевать. Я заметил, что людям нужны не только песни и звучание моего саза, а и слова утешения и сочувствия, умение заговаривать кровь или, наоборот, пускать её, если много собралось в теле испорченной. Я учился у странствующих дервишей-мудрецов, у знахарей и у столичных лекарей, которые в обмен на мои песни и рассказы о далёких, невиданных ими краях раскрывали передо мной секреты своих знаний. Я знал разные травы и корни, которые помогают при болезнях, умел вправить любой вывих или правильно соединить поломанные кости.

Когда боль напомнила о себе, я поднялся, перевязал сорочкой рану на голове, а потом, зажав повреждённую руку ногами, вправил вывих плечевого сустава.

Постепенно боль начала стихать. Но её место заняли мрачные мысли. До сих пор не могу забыть их, не могу отогнать от себя.

Так трагично закончились мои многолетние старания отомстить Гамиду. Вместо радости отмщения я познал горечь такой страшной неудачи. Гамид живьём похоронил меня в этой холодной, затхлой норе, чтобы я постоянно чувствовал, как медленно и мучительно умираю. Иногда он приходит сюда, бьёт нагайкой по голове, приговаривая: «У тебя слишком цепкая память, Якуб! Не так ли? Так я выбью её из твоей головы. Будь уверен, что я добьюсь этого, хотя бы пришлось раскроить твой череп!».

Много лет длится это истязание побоями, голодом, холодом, одиночеством и темнотой. Когда закончится, одному аллаху известно!

4.

— Все на этом свете имеет своё начало и конец. Не надо впадать в отчаяние, ага Якуб. Когда-нибудь кончится эта беда, — как мог утешал товарища по несчастью Звенигора.

— Как же, кончится… — В голосе меддаха зазвучала горечь. Но он сразу же перешёл на другое: — Ты мудрый, казак, и хорошо говоришь по-нашему… Откуда ты? Кто ты?

Звенигора задумался. Спокойный вопрос Якуба всколыхнул его душу, разбередил воспоминания. Перед глазами проплыли далёкое детство и юность. Казалось, все было только вчера: и родной дом, и ребячьи ватаги, и школа, и милые материнские руки, что ласкали его темно-русые кудрявые волосы, и скупая отцовская ласка, и звонкий смех маленькой сестрички Стеши…

Он долго не отвечал Якубу. Перебирал в памяти давно прошедшие картины, и все ему казалось интересным. Но будет ли оно интересным для Якуба?

— Мне сейчас двадцать четыре года, — тихо произнёс Звенигора. — Я вдвое младше тебя, ага Якуб. Со мной не случалось таких удивительных приключений, но и меня немного потёрла жизнь, помяла и кое-чему научила.

Детство моё прошло в Каменце на Подолии. Слышал о нем, наверно. Да и кто о нем не слышал? Это туда несколько лет назад ваш султан Магомет Авджи[48] привёл бесчисленные свои полки и бросил на приступ… Но об этом потом. До того злосчастного времени, когда янычары ворвались в город и сожгли его, он, как казалось мне, был наилучшим уголком на земле.

Наш дом стоял над стремительным Смотричем, на Карвасарах. Дом деревянный, но просторный, с множеством тёмных и потайных уголков, забитых старым хламом, среди которого я прятался от отца, когда мне надоедало помогать ему в мастерской. Отец мой был хороший мастер-резчик. Изделия его славились по всей Подолии, их охотно покупали даже в Польше и Турции. Это приносило отцу, как я понял позднее, неплохие заработки. Его выбрали цеховым старостой. И он, бывший бедняк-гуцул, подмастерье, выбившись в люди, задумал дать сыну образование. Сначала он отдал меня в бурсу, а потом в коллегиум[49]. Хотел видеть меня священником… Там учили меня закону божьему, поэзии, риторике, а также латыни… Однако я был непоседой и, хотя наука легко мне давалась, очень быстро понял, что это не моя дорога. Мне хотелось свободы, простора. Я мог часами стоять на плацу и наблюдать, как учатся фехтовать солдаты, как стреляют они из аркебузов[50] и самопалов[51]. Без конца мог слушать рассказы бывалых людей про войны, сражения. Мне и самому хотелось стать воином.

По соседству с нами жила богатая армянская семья. Варпет[52] Ованес Кероненц имел торговый ряд в городе и снаряжал большие караваны в Турцию. Он хорошо относился к моему отцу — не раз закупал у него большие партии готовых изделий. С его сыном Хачиком мы были друзьями. А так как Кероненцы забыли свой язык и говорили по-турецки, то и я научился от Хачика и удивлял старого Ованеса хорошим турецким произношением.

Очевидно, это и побудило его взять меня к себе на службу, после того как я убежал из коллегиума и заявил отцу, что ни за что не вернусь туда. Я сопровождал его вместе с Хачиком и слугами в поездках по Валахии, Болгарии и Турции. За три года я трижды побывал за Балканами. С Хачиком мы жили, как братья, делили и хлеб и соль. Вместе стояли за прилавком, вместе читали Ляали и поэта-султана, кровавого Магомета-завоевателя, вместе скакали на ретивых конях, с саблей на боку и пистолетами за поясом, когда сопровождали караваны старого купца…

Не знаю, кем бы я стал к этому времени, если бы однажды не зазвучал над городом набат. С юга двинулись несметные турецкие полчища. Сам султан явился под стены Каменца.

Пока ещё выходы из города были свободны, отец отправил мать, мою двенадцатилетнюю сестричку и дедушку, отца матери, в Винницу. А мне дал оружие, и мы пошли на городскую стену.

Началась осада.

Это был ад. Город оборонялся храбро, но не выстоял. Люди гибли, дома пылали в огне. На моих глазах полегли оба Кероненцы — старый Ованес и Хачик, а потом и мой отец. Я похоронил их на нашем дворе, где уже ничего не осталось, кроме головешек.

Вскоре янычары ворвались в Каменец. Что творилось! Под ятаганами падали и стар и млад. Женщин связывали и тащили в неволю. Воины погибали в бою.

Судьба была милостива ко мне. Хотя я дрался рядом с другими, не получил ни царапины. Вечером, когда пали последние польские знамёна и уцелевшие воины начали сдаваться победителям, я переоделся янычаром (их трупов было тоже достаточно вокруг) и прошёл через вражеский лагерь. К утру уже был далеко по дороге на Винницу.

По пути я всюду видел разорённые села и хутора, трупы людей: татары, как саранча, прокатились по нашему краю. Я понял, что единственный выход для нас — бежать на Левобережье, под власть московского царя.

Забрав родных из Винницы, я тронулся в путь. Мы шли ночами, прячась днём от татарских отрядов. Мать, Стеша и дедушка не переставая плакали по отцу и даже не понимали, куда и зачем я их веду. По дороге к нам приставали такие же изгнанники-беженцы, и, когда мы возле Черкасс перебрались через Днепр, нас уже было около сотни человек.

Левобережье встретило нас приветливо, как родных. Лубенский полковник выделил пустырь над Сулой, который назывался Дубовой Балкой, и мы там до осени поставили хутор. Вместе с дедом построили хату, распахали участок земли… Но, видно, не суждено было мне стать хлеборобом. Захотелось подержать саблю в руке. Да и время было очень неспокойное, жестокое.

Молодёжь шла в войско гетмана Самойловича. Я, оставив родных, подался в Запорожье, стал казаком. Ну, а оттуда уже судьба забросила меня сюда… Но об этом в другой раз. Должно быть, спать пора, ага Якуб. Сейчас на дворе ведь глухая ночь.

Гремя кандалами, они легли на холодный пол. Якуб ещё долго вертелся, вздыхал. А Звенигора закрыл глаза и сразу крепко заснул.

5.

Прошла короткая зима. Бесконечные беседы узников сократили её ещё больше. Якуб умел так красочно рассказывать, что Звенигора, как наяву, странствовал с ним по безграничной Османской империи, заходил в тёмные сакли каратюрков и светлые просторные залы спахиев, в казармы янычар и в мрачные башни замков, бродил по шумным улицам и площадям Стамбула…

Так значительно меньше чувствовались голод и промозглая сырость подземелья, забывалось тягостное житьё и безрадостное будущее.

Однажды вместо глухонемого надсмотрщика на пороге появился Осман и громко крикнул:

— Эй, ты, неверная собака, выходи!

Звенигора встал, пожал Якубу руку и вышел во двор. Глаза больно резанул давно не виданный яркий солнечный свет. Звенигора зажмурился и поспешил стать в тень ореха, который уже покрылся молодой нежно-зеленой листвой.

Во дворе царила тишина. Осман куда-то исчез. Привыкнув к свету, Звенигора оглянулся вокруг. Во дворе никого.

Неожиданно с галереи прозвучал смех. Звенигора поднял голову и встретился взглядом с Гамидом, который разговаривал с молодым, монгольского типа человеком в дорогой одежде.

Лицо Гамида исказила гримаса гадливости.

— Фу, какая грязная свинья! — скривился он, глядя на казака. — Взгляни, друг Ферхад, на это чудище. Не человек, а зверь! Оброс, как гяурский поп! Ногти на пальцах даже завернулись. А разит от него так, что и здесь слышно. И эта падаль хотела меня убить!

— Ну что ж, убей ты его, — спокойно произнёс Ферхад, словно речь шла и вправду про какого-нибудь зверя.

— Убить мало! Смерть врага приносит наслаждение только тогда, если ты видишь его муки и страх, искажающий его лицо. Запах вражьей крови пьянит, как старое выдержанное вино! Я приберёг этого гяура к твоему приезду, ага Ферхад, чтобы потешить тебя необычным зрелищем… Эй, Осман, открывай клетку!

Звенигора ещё не знал, что приготовил для него Гамид, однако почувствовал в его словах смертельную опасность для себя. Оглядев двор и галереи, он убедился, что Гамид и его гость были единственными зрителями.

Значит, затеяна кровавая потеха. Чтоб не застали врасплох, стал спиной к ореху.

— Ага, боишься! — загоготал Гамид. — А мне говорили, что запорожцы и самого шайтана не боятся.

Что ему ответишь? Звенигора промолчал.

Слева, под башней, послышался скрип петель. Стукнули деревянные дверцы. Звенигора резко повернулся и увидел упругое тело пятнистого барса. Зверь вышел из клетки, вмурованной в стену крепости, и остановился.

По телу Звенигоры пробежал холодок. Вот какое зрелище приготовил для гостя Гамид! Хочет натравить злого, голодного зверя на безоружного, изнурённого, закованного в кандалы человека!

Что делать?

Молниеносно замелькали мысли. Прыгнуть на дерево? Нет, это не спасёт. Барс и там достанет. К тому же Гамид снимет с дерева стрелой или пулей. Бежать? Но куда? Все двери закрыты, ворота на замке… Вступить в единоборство с барсом? Именно на это рассчитывает Гамид. Но что это даст? Голыми руками зверя не возьмёшь. Разве что схватить камень? Это хоть какое-никакое оружие! Острым камнем можно раскроить хищнику череп. А не лучше ли подождать? Может, зверь не нападёт?

Барс ещё не видел Звенигору. Потянулся, зевнул, широко раскрыв зубастую пасть, а потом облизнулся тонким розовым языком. Только после этого понюхал воздух, ступил несколько шагов вперёд — и увидел человека… Остановился, приседая на задние лапы, словно раздумывая, что за удивительное существо перед ним. Потом, очевидно, решил, что это добыча, которая может насытить его пустой желудок, — его уже второй день не кормили, и он чувствовал жгучий голод. Правда, человек — опасный враг. Барс это знает. Во всяком случае, не заяц и не косуля. Даже не горный баран. Но выбирать не из чего. Голод донимает все сильнее, и барс прищуривает узкие жёлтые глаза, чтобы лучше взвесить и рассчитать прыжок.

Мускулы Звенигоры тоже напряглись. Он начал мёдленно поднимать вверх грязные руки с закрученными длинными ногтями, похожими на когти хищника.

Тихо забренчали кандалы. Зверь насторожённо поднял уши, встревоженный подозрительным, незнакомым звуком.

С галереи донеслось взволнованное дыхание Гамида и Ферхада. Звенигора на миг искоса взглянул вверх. Уловил злорадство, что светилось в глазах Гамида. Спахия заранее смаковал кровавую битву зверя и человека.

Барс напрягся, готовясь к прыжку. Но прыгнуть не успел. На нижней закрытой галерее послышался топот, смех и визг. С грохотом распахнулись двери. Из них быстро выбежала молоденькая девушка в цветастых шароварах. От быстрого бега её лицо пылало румянцем. Пушистая чёрная коса развевалась за спиной. За нею, смеясь, выскочила младшая, более хрупкая, и бросилась догонять убегавшую.

Гамид и Ферхад подскочили с мест, испуганно закричали:

— Назад! Назад!

— О аллах экбер[53], спаси их!

Девушки увидели барса — остановились. Смертельный страх прозвучал в пронзительном крике. Девушки бросились назад, но младшая споткнулась, упала под ноги другой, и обе покатились по земле.

Барс не раздумывал, на кого теперь напасть. Конечно, на того, кто убегает, а не на того, кто решительно ждёт нападения. В воздух взметнулось пятнисто-жёлтое тело.

На галерее заверещал Гамид. Ферхад перевесился через перила вниз и тоже издал хриплый дикий крик.

Звенигора не успел обдумать своих действий. Какая-то внутренняя сила быстро метнула его вперёд, когда зверь был в воздухе. Тела столкнулись. Удар — и барс покатился по земле. Но зверь молниеносно вскочил и, поняв, что ему не избежать схватки с напавшим, бросился на него. Пасть зверя хищно оскалилась. Блеснули острые клыки.

Звенигора протянул вперёд скованные кандалами руки. Барс, вместо того чтобы вцепиться зубами и когтями в живое тело, ударился грудью о холодный металл. В тот же миг Звенигора обернул цепь вокруг его шеи, изо всех сил сдавил горло.

Зверь дико заревел, заметался, стараясь когтями достать врага. Чтобы не дать ему возможности порвать грудь, Звенигора подался назад. Барс захрипел, забил задними лапами о землю. Передними рвал цепь, но освободиться из петли не мог. Она все сильнее врезалась ему в шею. Барс делал отчаянные усилия, чтобы дотянуться лапами до груди человека, и когда это ему удавалось, летели клочья одежды, обагрённые кровью.

Но Звенигора уже не отступал. Напрягал все силы, чтобы ещё туже затянуть металлическую петлю.

Хрястнули кости. Зверь взвыл, дёрнулся и замолк. Опустились передние лапы. Из пасти перестало вырываться тяжёлое хрипение. Тело хищника обмякло, отяжелело, повисло…

А Звенигора все ещё боялся ослабить усилия: барс — живучий зверь; даже полузадушенный, он может в последний миг нанести смертельный удар.

Наконец руки не выдержали нечеловеческого напряжения. Цепь отпустила сдавленную шею зверя, и барс упал на землю к ногам победителя.

Обессиленный, тяжело дыша, Звенигора опёрся спиной о ствол ореха. Перед глазами плыли жёлтые круги, ноги дрожали. Хотелось упасть и забыться.

Но он заставил себя стоять: к нему приближались девушки. Впереди — старшая, за ней — младшая. Как ни было плохо Звенигоре, все же он не мог не заметить, что подобной красавицы, как эта, шедшая впереди, ему никогда в жизни не приходилось встречать. Ей было не больше шестнадцати лет — пора, когда девушка, особенно на юге, пышно расцветает. Лёгкая серая одежда облегала её стройную фигурку. Лицо, продолговатое, нежное, еле покрыто лёгким весенним загаром. Затенённые длинными чёрными ресницами глаза казались и синими, и тёмными одновременно.

Девушка остановилась за несколько шагов перед Звенигорой и сказала:

— Спасибо! Ты спас нас.

Звенигора заметил, что, кроме благодарности, в её взгляде мелькнули удивление и невольное отвращение. Ему стало мучительно стыдно за свои грязные руки с огромными ногтями, за нечёсаные, сбившиеся патлы, за рваную одежду и тяжкий запах, что шёл от его давно не мытого тела. Он не привык чувствовать себя вещью другого человека, а потому не мог допустить мысли, что эта девушка и её подруга смотрят на него не как на казака, а как на скотину, что принадлежит ей или членам её семьи.

Она стояла перед ним и благодарила за спасение, а он с охотой провалился бы сквозь землю, понимая, каким никчемным, грязным и даже мерзким казался девушке, хотя и спас её от смерти.

— Я рад, что все кончилось для вас благополучно, джаным[54], — сказал Звенигора хрипло от слабости и волнения, с трудом подбирая турецкие слова. — А для меня…

— Для тебя тоже, — сказала младшая. — Скажи ему, Адике.

— Конечно, — взволнованно произнесла синеокая. — Хатче правду говорит. Хатче — любимица отца, нашего ага Гамида.

— Ну, это ещё неизвестно, — мрачно ответил Звенигора. — Наверно, хозяин иначе думает…

Внизу резко распахнулись двери. Выбежали Гамид и Ферхад, а за ними перепуганный Осман. Толстое, одутловатое лицо спахии посерело от страха. Он кинулся к Хатче, обнял девушку:

— Хатче, дорогая моя, ты жива? Слава аллаху, что спас тебя…

— Это он спас нас, отец, — Хатче показала пальцем на Звенигору, — этот невольник…

Гамид поднял голову. Взгляды, как сабли, скрестились на долгую минуту в напряжённой тишине. Звенигора заметил, как что-то мелькнуло в мутных воловьих глазах спахии, словно там на мгновенье приоткрылась какая-то тёмная заслонка.

— Ты заслужил смерть, гяур, — вымолвил Гамид после долгого раздумья. — И ты прекрасно это знаешь…

— Отец! — Хатче вцепилась в его руку. — Прошу тебя! Ради меня и Адике прости его! Пусть живёт!..

Гамид погладил дочку по голове и закончил свою мысль, будто и не слышал слов Хатче:

— Однако своей храбростью ты спас мою любимую дочь, наречённую высокочтимого Ферхада-эфенди. — Тот важно кивнул головой и выпятил округлый подбородок. — А также Адике… Только благодаря такому поразительному поступку я дарую тебе жизнь. Но не волю!.. Ты и в дальнейшем останешься моим рабом. И если проявишь непослушание, я припомню тебе все старое. А сейчас благодари Хатче и Адике. Это из-за их детской выходки ты остался живым, гяур!

Звенигора молча поклонился.

— Может, у тебя есть какая-нибудь просьба? — спросил Гамид, понемногу приходя в себя.

Звенигора шагнул вперёд.

— Есть, хозяин,

— Говори. Но…

— Много не попрошу, — быстро прервал его невольник. — Хочу самую малость — попасть в руки цирюльника и помыться…

— Ты слишком смел, гяур, — буркнул Гамид. — Но пусть будет по-твоему. Осман, слышишь? А потом отправишь его к Бекиру на маслобойку. Он жаловался, что людей мало.

— Слушаюсь, ага. — И Осман подал Звенигоре знак идти за ним.

…Старый молчаливый турок в мохнатом кауке из верблюжьей шерсти быстро побрил невольника и смазал жёлчью глубокие царапины на груди и руках. Потом Звенигора залез в речку и долго плескался в холодной воде. Осман ходил по берегу и нетерпеливо поглядывал вниз, однако подгонять раба не посмел: помнил наказ хозяина. После того как посиневший от холода Звенигора вылез и начал одеваться, он кинул ему вместо порванного барсом жупана турецкий бешмет.

— Одевайся! Да побыстрее! — крикнул издалека.

Одеваясь, Звенигора удивлялся: странный все-таки турки народ! Сколько уже времени он у них в руках, а ещё никто не поинтересовался содержимым его кожаного пояса. Или не подозревают, чтобы у такого оборванца водилось золото? Скорей всего так. Ну что ж, тем лучше. Пригодится когда-нибудь.

Снова звякнули замки кандалов, и его повели в крепость. Но теперь даже кандалы не казались ему такими тяжелыми и ненавистными. Чистый, побритый, помолодевший, он снова почувствовал необоримую жажду жизни. Ароматный весенний воздух пьянил, туманил голову, и он жадно вдыхал его, как целительный бальзам.

Во дворе Осман оставил Звенигору одного — ушёл за ключами. За живой изгородью дети играли в челик. Это была весёлая игра, похожая на украинский квач[55], и Звенигора засмотрелся на черноголовых турченят, которые напомнили ему детство на далёкой милой родине.

Вдруг к его ногам упал небольшой свёрток. Звенигора от неожиданности вздрогнул и взглянул на галерею. Там, у открытого окна, стояла, закрывшись чёрной шалью, Адике. Сквозь узкую щёлку блестели глубокие синие глаза. Девушка сделала рукой еле заметный знак. А когда заметила, что невольник не понял её и молча смотрит на неё, тихо промолвила:

— Возьми! Это тебе!

Звенигора взял свёрток, спрятал за пазуху.

— Спасибо, джаним! — кивнул головой.

Девушка на миг откинула своё покрывало и грустно улыбнулась. Теперь она казалась ещё более бледной и печальной. А от этого ещё красивее.

Звенигора молча смотрел на неё, как на чудо, которое неизвестно откуда и как появилось в его жизни.

Сзади послышались шаги: возвращался Осман. Звенигора спохватился: видение пропало. Исчезла и Адике. И если бы не свёрток за пазухой и открытое окно, можно было подумать, что все это пригрезилось…

Осман отвёл его в погреб для невольников и запер за ним двери. Даже скрежет ключа показался Арсену мелодичным. После холодного, тёмного подземелья, после того, как он смыл с себя многомесячную грязь и увидел в глазах той чудесной девушки сочувствие, даже этот подвал выглядел для него приветливым. Неважно, что оконце пропускает совсем мало света, а на полу солома совсем перепрела… Главное — он живой, молодой, здоровый!.. А все остальное как-нибудь устроится.

Вытащив из-за пазухи свёрток, он подошёл к окошку и развернул его. Там лежал пирожок, кусок баранины и тонкий шёлковый шарфик, сохранивший ещё какие-то незнакомые запахи — роз и невиданных заморских трав. Пирожок и баранина — это понятно. А для чего шарфик? Неужели девушка, вложив его, хотела высказать ещё раз свою благодарность? Или, может… Нет, даже думать смешно… Опомнись, казак! Не тешь себя призрачными мечтами…

Однако на душе было и радостно, и тревожно. Перед глазами возникла гибкая фигурка Адике, пышная чёрная коса и грустные глаза, что проникли в сердце голубыми весенними звёздами. Звенигоре казалось, что судьба нарочно послала девушку в ту роковую минуту, чтобы спасти его. Это не он спас её и дочку Гамида, а они — его!..

Впрочем, кто ж такая Адике? Гамид называл дочкой только Хатче. Может, племянница или далёкая родственница? Кто знает…

Вечером начали сходиться невольники. Первым появился, позванивая цепями, пан Спыхальский. За ним тяжело ступал долговязый сумрачный Квочка. От обоих резко пахло дымом и свежим рапсовым[56] маслом. Тяжёлая усталость была написана на их пожелтевших, измождённых лицах.

Со света они не сразу узнали Звенигору. Квочка, как только переступил порог, сразу повалился в угол, а Спыхальский начал сгребать солому и устраивать себе ложе помягче.

— Сто дзяблов его матке! — ругался он. — Работаешь, как вол, а спишь, как свинья, проше пана! За день так угоришь в дыму и накрутишься у катка, что голова идёт кругом. А придёт ночь — даже не отдохнёшь как следует! Этот паскудный Гамид — най бы его шляк трафив![57] — свежей соломы жалеет…

— Он такой же, как вельможный пан Яблоновский, пан Мартын, — устало сказал Квочка. — Тот тоже своих хлопов за людей не считал. Да, собственно, пан Мартын это хорошо знает, ибо сам не раз, на забаву маршалка, отбирал у хлопов их пожитки и оставлял голых и замёрзших среди разорённых лачуг.

— Что старое вспоминать…

— Для предупреждения на будущее, — вклинился в разговор Звенигора и вышел на середину, где было посветлее.

— Матка боска, пан запорожец! Сердечный поздрав! — радостно выкрикнул Спыхальский. — Живой?

— Живой, как видите.

Квочка тоже вскочил, пожал руки:

— Мы думали, что тебя уж и на свете нет. Выходит, нашего брата не так-то легко отправить к дьяволу в пекло? Мы рады видеть тебя!

— Спасибо. А где же Яцько?

— Яцька нет с нами, — блеснул глазами Квочка. — Ещё зимой Гамид подарил кому-то его и Многогрешного. Как собак!.. Холера б его забрала!..

Звенигора нахмурился. Радость, наполнявшая его сердце, поблекла, завяла, словно ранняя трава на морозе.

СЕЛЬ.

1.

Дым и чад выедают глаза.

Звенигора, Спыхальский и Квочка упёрлись грудью в толстые дубовые бревна, катят по деревянному жёлобу громадный камень, круглый, как жёрнов. Камень перетирает семечки. Он жёлто-зелёный от густого, тягучего масла.

Звенигора и Квочка молчат, а пан Спыхальский, тараща от натуги глаза, ухитряется подшучивать над работниками-каратюрками.

— Что, Юсуп, не байрам[58] ли у вас сегодня?

— Байрам.

— Что-то не похоже. И сегодня ты такой же грязный и закопчённый дымом, как и всегда. Какой же это у тебя байрам?

— Молчи, гяур! — шипит старый, высохший Юсуп и грозит костлявым кулаком. — Не терзай сердце! Не то разозлишь — получишь кулаком по уху! Вонючий шакал! Ишак!

И Юсуп, и его товарищи злые с самого утра: даже в такой праздник Гамид заставил их работать. Какое ему дело до того, что правоверные не смогут вовремя совершить омовение и намаз?[59] Ему бы только масло давали! Ежедневно большими бочками его отправляют из Аксу во все концы округа. Плывёт их работа в чужие края, как ручьи в ливень, чтобы возвращаться золотым потоком в карман хозяина.

Юсупа успокаивает Бекир:

— Придержи свой язык, Юсуп! Гяур правду говорит: Гамид, собака, уже на голову всем нам сел. Земля наших отцов и наша земля почти вся очутилась у него в руках. Чтобы построить лачугу, мы залезаем к нему в кабалу. Вот уже шесть лет на него работаю, как на каторге, а конца и не видно…

— А я отрабатываю отцовский долг, — сказал Реджеп, молодой, длиннорукий человек, и сплюнул вбок. — Как запрягся в пятнадцать лет, так и до сих пор… Думаешь, долг уменьшается? Куда там! Женился — пришлось одолжить у Гамида снова. Каждую зиму тоже одалживаю, чтобы не сдохнуть с голоду… Так без конца. Шайтан забери такую жизнь вместе с Гамидом! Говорят, возле Эшекдага снова появился со своими ребятами Мустафа Чернобородый… Плюну на все да пойду к нему!

— Сдурел ты, Реджеп? Шайтан помутил твой разум, несчастный! Узнает о таких словах Гамид, пропала твоя голова! — зашипел Юсуп и зло закричал на невольников, которые, прислушиваясь к разговору, остановились: — Крутите каток, проклятые собаки! Нечего уши развешивать! Грязные свиньи!..

Снова невольники налегли грудью на перекладины. Снова заскрипел каток, зазвенели кандалы. Но вдруг снаружи донёсся пронзительный крик. Все бросились к дверям.

По дороге от Аксу что есть силы бежала девушка с корзинкой в руке. Это была Ираз, дочурка Бекира. Её догонял Осман и старался схватить за длинный белый шарф, перекинутый через плечо. За ними трусил на лошади Гамид и что-то кричал да смеялся.

Бекир растолкал плечами товарищей и выскочил навстречу. Хотя Осман был вооружён и на голову выше Бекира, маслобойщик налетел на него как ястреб и с размаху ударил кулаком по уху. Ираз вырвалась из рук охранника и вскочила в круг людей.

Ошеломлённый неожиданным нападением, Осман было растерялся. На его сытом круглом лице мелькнуло удивление. Но тут же лицо стало наливаться кровью. Телохранитель набросился на Бекира с нагайкой. Посыпался град тяжёлых ударов.

— Стой, Осман, — унял его Гамид, подъезжая на сером коне. — Я хочу поговорить с Бекиром. Оставь нагайку.

Осман, сыпля проклятия, отошёл в сторону. Бекир тоже не хотел оставаться в долгу и обещал своему обидчику свернуть шею, желая сдохнуть, как паршивой собаке, или подхватить десяток быстро перечисленных им наихудших болезней.

— Да замолчите, шайтаны! — прикрикнул на них Гамид, слезая с коня.

Бекир направился к маслобойне. Гамид шёл следом.

— Я и не знал, что у тебя такая красивая дочка, Бекир, — говорил Гамид. — Сколько ей лет?

— Пятнадцать, ага, — мрачно ответил Бекир.

— Ты давно избавился бы от долгов, если бы послал её на работу в замок. Она будет чесать и прясть шерсть или прислуживать в гареме…

Они остановились на пригорке.

— Йок! Йок![60] — выкрикнул Бекир, порывисто обернувшись лицом к спахии. — Не трогай её, Гамид-бей! Она ещё молодая, ей хватает работы и дома. У меня больная жена…

Но Гамид настаивал на своём.

— Ты уже много лет отрабатываешь то, что взял на строительство сакли, Бекир, а долг не уменьшается, ибо человек так создан аллахом, что должен есть и пить… А тут ты сразу избавишься от долга, как от засохшей болячки! Подумай!

— Я отработаю сам свой долг, Гамид-бей! Буду работать ещё два года, но дочку в замок не отдам! Это не место для молодых девушек!

Гамид вспыхнул.

— Думай, что мелешь, Бекир! — зашипел он. — Рано или поздно ты все равно пошлёшь её ко мне. Долг давно просрочен… Ну, чего ты упираешься? Всем будет хорошо!

— Нет, Гамид-бей, этого не будет! — решительно ответил Бекир. — Все знают, что девушек, которые служили в замке, никто не берет замуж! Зачем ты хочешь сделать несчастными сразу четырех человек: меня, мою жену, дочку и её жениха Исмета?

— Поганая собака! — взвизгнул спахия. — Ты ещё пожалеешь! Я не забуду твоих слов!.. Паршивая свинья, вонючая гиена, как ты смеешь болтать такое о своём господине?.. Даю тебе неделю для уплаты долга! Если не уплатишь или не отработаешь вместе с женой и дочкой, я выброшу тебя из дома и выгоню из Аксу!

— Ла хавла![61] — поднял вверх руки Бекир. — Пусть будет так, как суждено быть. Но дочь тебе не отдам! Ты сможешь её взять, только если я умру, Гамид-бей! Таково моё последнее слово.

Бекир произнёс это так решительно, что все с удивлением посмотрели на него. До этого времени он никогда ни в чем не перечил ни Гамиду, ни телохранителям, которые постоянно сопровождали хозяина. Поэтому Гамид, считая Бекира умным и опытным маслобойщиком, назначил его старшим над другими наёмными рабочими и невольниками. Работу свою тот выполнял старательно, и Гамид был доволён им. Теперь Бекира трудно было узнать: глаза горят, кулаки сжаты, скажешь ему ещё слово — в горло вцепится!

Гамид ничего не ответил. Только пристально посмотрел на Ираз, что выглядывала, как испуганный зверёк, из-за плеч работников, вскочил на коня и, нахлёстывая нагайкой, погнал его галопом. Осман поспешил за хозяином.

— Собака! Жирная свинья! — хрипло сказал Бекир. — Я свободный турок, а он хочет превратить меня в раба. Он хочет посягнуть на честь моей дочери и на мою честь! Но мы ещё посмотрим, кого накажет аллах! Недаром появился в наших краях Мустафа Чернобородый: может, найдёт он тропинку и к замку Аксу.

2.

На другой день, к полудню, стала собираться гроза. Воздух навис тяжёлый и душный. На юге в горах громыхало. Небо закрыли чёрные с багряно-бурым отсветом тучи. Их то и дело разрывали ослепительно-белые молнии. Хотя над Аксу ярко светило солнце, батраки-каратюрки забеспокоились.

— Будет сель, — сказал Реджеп. — Надо скорее идти домой, пока не поздно.

Звенигора не знал, что такое сель и почему так встревожились турки.

— И вправду будет сель, — подтвердил Бекир и, глянув на кучу поджаренных семян, добавил: — Давайте быстрее закончим и пойдём. Не можем же мы бросить все это так…

— А почему бы и нет? — спросил Реджеп. — Не твоё же… Пусть лежит до завтра. Шайтан его не заберёт!

— Если бы не вчерашняя ссора, — ответил Бекир. — Теперь опасно… Дознается Гамид, будет мне ещё хуже. Впрочем, я вас не держу, идите. Мы с урусами сами закончим…

Когда все ушли, Бекир горячо взялся за работу. Он метался, как на крыльях. Мгновенно насыпал семечки в полотняные мешочки, закладывал их под пресс. На его круглой бритой голове обильно выступил пот. Загоревшее худое лицо пылало.

Невольники не отставали от него. Бекир всегда хорошо к ним относился, и им хотелось помочь ему в беде. Все же работу закончили только перед вечером. Пока добрались до селения, на землю опустились сумерки.

Селение, где жил Бекир, лежало на противоположном берегу небольшого ручья, который впадал в Кызыл-Ирмак. Его всегда переходили вброд или по большим серым валунам, выступавшим из воды. А теперь, подходя к ручью, Звенигора издали услышал рёв воды и крики людей…

Бекир опрометью кинулся к берегу, выкрикнув одно короткое слово:

— Сель!

Невольники тоже прибавили шагу. Ещё издалека увидели, как с рёвом катилась лавина грязной воды и камней, покрывая во всю ширь долину Аксу. Вода прибывала и прибывала, затапливая селение. Мутные волны подступали к глиняным лачугам, поглощая их на глазах.

Так вот что такое сель!

Звенигора с товарищами подошёл к Бекиру, который стоял над водой, охватив голову руками. В чёрных глазах турка застыло безмерное отчаяние.

— О аллах, там у меня больная жена и дочка! — простонал он. — Сель подступает уже к нашему дому! Ещё минута — и его снесёт… Слышите, как кричат люди? Они выносят все ценное, выгоняют скот… Кто поможет моим?

— Люди помогут и твоим, — утешил его Звенигора.

Но Бекир безнадёжно махнул рукой.

— Ты сам видел, как помогли мне мои соседи. Поднялись и пошли, а ты оставайся как хочешь… Нет, надо перебраться на ту сторону! Аллах поможет мне, я умею плавать… И здесь, кажется, не так глубоко. А вы, — обратился он к невольникам, — идите в замок сами… Вы ж не убежите, правда?

Он шагнул в воду и, опасаясь бурлящей мути, начал медленно переходить речку. На середине споткнулся — и поплыл. Сильное течение подхватило, закружило, понесло в Кызыл-Ирмак. Бекир пытался плыть, но безуспешно. Его сносило на середину потока… Вдруг он пропал под водой. Потом сразу же вынырнул, и над шумом и рёвом воды пронёсся полный ужаса крик:

— А-а-а!..

Отчаянный крик ударил Звенигору в самое сердце. Он кинулся вниз.

— Ты сдурел? Куда? — крикнул Квочка.

Но Звенигора уже был в воде. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что он, запорожец Звенигора, будет рисковать жизнью ради турка, он первый обозвал бы такого выдумщика дурнем. А вот довелось!..

Ему повезло. Несколько валунов пронеслось мимо, но ни один даже не задел. Тяжёлые кандалы тянули вниз, рвали кожу на руках и ногах, но он не обращал на это внимания. Рассекал воду, не спуская глаз с того места, где последний раз видел Бекира. Широкая накидка, которую обычно носил Бекир, на этот раз хорошо услужила своему хозяину: среди волн мелькнули её полы, и Звенигора схватил их, а потом вытащил и Бекира. Почувствовав под ногами землю, Звенигора взял его на плечи и понёс на ту сторону.

Бекир долго отплёвывал воду, стонал. Потом открыл глаза. Увидев склонённое над собой лицо Звенигоры, слабо улыбнулся:

— Спасибо, Арсен… Помоги мне подняться… Надо скорее идти!..

Они пошли вместе. Переправляться назад через Аксу было безумием, и Звенигора решил идти с Бекиром.

Густели сумерки. На чистом небе загорались звезды. Вдали чёрными привидениями вздымались громады гор. Из селения долетали крики людей, рёв скотины и вой собак.

Бекир и Звенигора свернули в узенькую боковую улочку. Здесь вода доходила уже до пояса. Кто-то маячил впереди и ругался, не находя в темноте дороги. Где-то на крыше жалобно мяукала кошка. По улицам, огороженным глиняными заборами, плыли разные лохмотья, солома, хворост.

За углом они столкнулись с тёмной фигурой.

— Это ты, Бекир? Торопись! У тебя несчастье…

— Какое? — кинулся Бекир.

— Исчезла Ираз.

— Утонула? О аллах!..

— Нет, её схватили люди Гамида.

— Люди Гамида?! Проклятье! — Бекир простёр к чёрному небу руки. — Неужели это правда? О аллах, как же ты допустил это!.. Как же ты не поразил громом этих смердящих шакалов!.. Моя Ираз, моё единственное утешение!..

Он ринулся вперёд, охваченный отчаянием. Звенигора еле поспевал за ним.

Ещё издали они услышали женский плач. Бекир как безумный, закричал:

— Гюрю, почему ты не уберегла Ираз? Как это случилось? Гнев аллаха на твою голову, несчастная! Почему ты не уберегла Ираз?

Растрёпанная, мокрая женщина упала на грудь Бекира, забилась в рыдании.

— Я не пускала её… Она сама вышла на Аксу стирать бельё… О моя доченька!.. Там он её и схватил…

— Кто?

— Осман… Кто же ещё?

— Бешеный пёс! А Исмет уже знает?

— Знает… Смотреть на него страшно! Прибегал спасать меня от селя. Вынес несколько узлов — все, что смог, и выгнал скотину… Вот он сюда идёт!

К ним, по пояс в воде, приблизился забрызганный грязью юноша. Не здороваясь, тихо спросил:

— Ага Бекир, об Ираз ничего нового не слышно?

— Ничего…

— Я убью Гамида!

— Нет, это я должен его убить, — сказал Бекир твёрдо.

— Тогда мы убьём его вместе! Я не успокоюсь до тех пор, пока не омою свои руки его бешеной кровью!

— Хорошо, сынок. Мы это сделаем вместе, — согласился Бекир.

Они стояли по грудь в воде и беседовали так, словно дело шло о покупке бычка или о поездке на базар.

— О чем вы говорите? — вскрикнула Гюрю. — Не прибавляйте к одной беде другую! Спасайте, что осталось! Скоро всё возьмёт вода…

Мужчины молча подняли мокрые узлы и двинулись в темноту ночи. Звенигора с мешком, позванивая кандалами, брёл сзади.

3.

Сель спал так же быстро, как и нахлынул.

Когда взошло солнце, Звенигора медленно шёл по берегу Кызыл-Ирмака. Брёл по жидкому илу, таща тяжёлые кандалы.

Над рекой поднимался розовый утренний туман. Глухо рокотали мутные воды. Их шум напоминал рокот днепровских порогов.

Звенигора остановился над обрывистым берегом, вдыхая полной грудью ароматный весенний воздух, любуясь обширными видами, что открывались вдали.

Неожиданно за спиной зазвучал топот коней.

— Вот где он, Гамид-бей! — послышался радостный возглас Османа. — Поймали собаку!

Три всадника подскакали к Звенигоре.

— А я и не думал бежать, — сказал Арсен спокойно. — Вечером я спас Бекира, когда он чуть не утонул, переплывая Аксу. Там с ними и заночевал…

Но Гамид зло крикнул:

— Не выкручивайся, гяур! Никто не заставлял тебя спасать Бекира. Пускай бы тонул, собака!.. Ты знал, что каждый вечер должен быть в замке! Тебя ничему не научил каземат? Ты заставил нас всю ночь искать тебя, негодяй!.. Эй, Осман, отрежь ему на первый раз ухо! Это будет напоминать, что он всего лишь раб. Да и другим будет наука.

Осман схватил Звенигору за руку, ему на помощь бросился Сулейман, на ходу вынимая из-за пояса небольшой кривой кинжал.

Звенигора метнул быстрый взгляд вокруг, как бы ища спасения, и вдруг, оттолкнув от себя Османа, прыгнул с высокого берега вниз, в рыжие воды Кызыл-Ирмака.

— Держи его! Лови!.. — закричал Гамид, приподнявшись на стременах.

Но быстрое течение подхватило беглеца и вынесло на середину реки. Осман и Сулейман бежали по берегу, кидали камни. Но не попадали. Они, очевидно, жалели, что не взяли с собой луков. Теперь только стрела или пуля могли догнать невольника. Бросаться же в воду ни Осман, ни Сулейман не изъявили желания.

Посреди реки Звенигора почувствовал под ногами каменистую отмель. Это было очень кстати: как бы хорошо он ни плавал, железо тянуло на дно. Подхватив рукою цепь, чтоб не цеплялась за камни, перебежал мель и остановился передохнуть.

Гамид кричал с берега:

— Все равно тебе не убежать, раб! Возвращайся назад, пока не поздно! Не то поплатишься жизнью!..

Звенигора не отвечал. Молча смотрел на разъярённого спахию, который бесновался на другом берегу, шагах в пятидесяти, и гнев волновал его сердце. В короткий миг сплелось в сознании все то мерзкое, что узнал про спахию от других, что сам претерпел от него, и он содрогнулся от злобы. Почему до сих пор никто не убил эту гнусную тварь? Этот негодяй всюду сеет только горе, всем приносит несчастье и всегда выходит сухим из воды!

Он погрозил Гамиду кулаком, подобрал цепь и снова бросился в бурлящее течение узкого, но опасного потока.

Противоположный берег был мрачным и пустынным. Нигде ни души! Над самой водой нависали дикие скалы, поросшие кое-где кустами кизила и дрока.

Звенигора выбрался наверх. Гамид все ещё гарцевал на другом берегу, а телохранители, подбежав к маслобойне, снаряжали чёлн. Скоро они переплывут на эту сторону. Теперь надежда только на свои ноги. Сбив тяжёлым камнем кандалы, Звенигора забросил их в кусты и кинулся бежать.

Впереди вздымалась высокая гряда гор, дрожавшая в голубоватой дымке. В долинах темнели колючие заросли кустарников.

Он бежал, изредка переходя на шаг, до самого полудня без отдыха, не чувствуя ни усталости, ни голода. Опасность подгоняла его. Он опасался преследователей и случайных встречных, которые могли задержать его, опасался заблудиться и вернуться назад к реке или сорваться со скалы и сломать ногу, руку. Теперь, когда он вдохнул свежий воздух свободы, когда забрезжила надежда вырваться из неволи, он боялся любой неожиданной помехи, которая могла все свести на нет…

Шёл без отдыха до самого вечера. Миновал два селения, незамеченным пробрался вдоль виноградников, где работали несколько женщин и подростков, пересёк сухой неприветливый горный кряж и, наконец, остановился в лесочке. На толстом развесистом дереве соорудил из веток и листьев нечто вроде гнёзда и, хотя донимал голод, заснул крепким, беспробудным сном.

Проснулся, когда всходило солнце. Лес звенел птичьим пением и щебетанием. Не медля ни минуты, Звенигора спустился на землю, пожевал горьковатую с росою траву, чтобы унять жажду, и пошёл навстречу солнцу.

Местность понемногу начала меняться. Горные хребты остались позади. Перед беглецом открылась холмистая равнина, на которой кое-где торчали кусты колючего тёрновника или молодой полыни. Звенигора не торопился. Погони не было да, похоже, и не будет, — должно быть потеряли след.

Вторую ночь провёл в пещере, заложив вход каменными глыбами, так как вокруг слышался вой гиен и шакалов. Сон был некрепкий, с кошмарами, но все же немного восстановил силы, а хмурое утро вселило надежду, что будет дождь.

Взобравшись на крутую вершину, Звенигора осмотрелся. Позади синели горы, но, хотя там была вода, возвращаться к ним было и далеко и опасно: можно нарваться на преследователей. Впереди — бесконечная пустыня, сухая, безлюдная. Лишь слева, в далёком мареве, невысокие горы. Ну что ж, туда! Там, наверно, можно найти воду и пищу. В них теперь спасение. Особенно вода. Итак, только туда!

Шёл быстро. По пологим склонам сбегал рысцой. С надеждой поглядывал на серые тучи в небе, ждал от них хоть капли дождя. Но тучи бледнели, таяли, и вскоре сквозь них блеснули первые утренние лучи солнца.

В полдень Звенигора почувствовал, что дальше идти не сможет. В висках стучит горячая, как расплавленное олово, кровь. Безжалостное солнце отбирает у него последние капли влаги, немилосердно печёт неприкрытую голову. Ноги подкашиваются, отказываясь нести чужое, тяжёлое тело.

Но он не останавливался. Нет, нет, только не останавливаться, не упасть, это — смерть!

Ему мерещится, что он лежит где-то здесь, на каменистой, раскалённой, как огонь, земле и к нему подкрадываются шакалы и гиены. В руках и ногах нет силы подняться, отогнать зверей, которые только и ждут той минуты, когда можно будет полакомиться нежданной добычей. Потом прилетят орлы-стервятники, расклюют то, что останется от зверей, и разнесут белые кости в разные концы пустыни. Бр-р-р!..

Нет, ему никак нельзя здесь погибнуть! Где-то далеко-далеко, на Украине, его поджидает мать. Выходит на высокий курган над Сулою и долго смотрит и степь — не едет ли Арсен, её сын любимый, её надежда… Потом молча спускается вниз, к хате, разговаривает с дедом и Стешей. Наконец, ложится спать. Но сон медлит, не идёт к ней, тоска обвила её сердце, а непрошеные горючие слезы до утра выедают глаза… Нет, он должен перебороть все, даже смерть, он должен идти дальше, чтобы пришёл радостный день, улыбнулась от счастья мать и ласточкой кинулась сыну на грудь!..

Ему нельзя уйти из жизни ещё и потому, что на совести лежит тяжёлый, как камень, долг перед кошевым Серко, перед всем сечевым товариществом. Ведь как полагался на него кошевой атаман! Как надеялся, верил, что поездка будет удачной, что Арсен и брата из неволи выкупит, и важные вести привезёт. Вместо счастливого возвращения сам попал в неволю. Что теперь думает о нем кошевой Иван Дмитриевич? Проглядел глаза? Надеется? Ждёт? Напрасно: не скоро доведётся казаку ступить на родную землю. А все из-за Чернобая!

Чернобай — вот ещё кто крепко держит его на этом свете! Жгучая ненависть распирает грудь, толкает все вперед и вперёд!

Выжить, вернуться, чтобы встретиться с мерзавцем с глазу на глаз!

Звенигора вытирает грязным рукавом лицо, облизывает потрескавшиеся губы распухшим, словно войлочным, языком и упрямо идёт дальше…

На четвёртый день, после полудня, совсем обессилевший, он вскарабкался на гребень горы и увидел широкую отлогую долину, на противоположной стороне которой паслась большая отара овец.

Сердце радостно забилось… Там люди! Там есть вода! Пастухи никогда не отходят далеко от неё. Вблизи, наверное, колодец или ручей, где они поят овец.

Звенигора остановился и едва перевёл дух. На радостях чуть было не бросился вперёд, но вовремя подумал, что и с пастухами встреча может плохо кончиться для него. Пастухи, конечно, вооружены луками, пиками, ножами, а у него только голые руки, да и те отказываются ему служить от усталости, голода и жажды.

Казак превратился в охотника, выслеживающего дичь. Осторожно, прячась за каждый кустик, за каждую глыбу, что попадались по пути, начал окольной дорогой приближаться к отаре. В голове гудело, руки и ноги дрожали. Но он полз все ближе и ближе.

Разумней было бы свернуть в сторону и соседней долиной обойти пастухов, но Звенигора чувствовал, что на это у него уже не хватит сил. К тому же под скалой, над костром, он увидел закопчённый котелок, из которого доносился необычайно приятный, щекочущий запах вареного мяса. Этот запах одурманивал беглеца и притягивал к себе как магнит.

Почти полчаса потратил Звенигора на то, чтобы незаметно приблизиться к костру. Подкрадывался с подветренной стороны, чтоб не учуяли собаки. Наконец, зажав в руке острый камень, притаился за глыбой известняка, выжидая удобный момент, чтобы ударить пастуха по голове. Бородатый пожилой пастух в поношенном джеббе и островерхом войлочном кауке помешивал длинным блестящим ножом в котелке. Потом, отложив нож в сторону, вытащил из кожаной торбочки узелок, наверно с солью, и начал подсыпать в варево, мурлыкая какую-то песенку.

Наступило самое подходящее время для нападения. Занятый своим делом, пастух не услышал тихих, крадущихся шагов. Звенигора на миг замер, как бы собираясь с силами. Медленно занёс над головой бородача камень. Но тут его словно что-то толкнуло в грудь; рука с камнем дрогнула и опустилась вниз. До сознания дошла родная, знакомая ещё с детства песня:

Идут волы из дубравы,

А овечки с поля.

Говорила дивчинонька.

С казаченьком стоя.

Звенигора весь подался вперёд и глухо вскрикнул:

— Брат!.. Земляк!

Пастух от неожиданности выронил узелок с солью и обалдело смотрел на камень, что упал возле ног незнакомца.

— Свят, свят, свят! Животина иль людина ты… сгинь, нечистая сила! — бормотал тот, отступая назад.

Звенигора, к своему удивлению, узнал в пастухе Свирида Многогрешного.

— Не бойся, дядько Свирид, я такой же невольник, как и ты… Помнишь запорожца Звенигору?.. У Гамида, — успокоил его Звенигора. — Помираю от жажды… Пить!.. Ради всего святого, дай попить! Потом все расскажу…

Пастух, все ещё опасливо поглядывая на оборванного, обросшего незнакомца, в котором с трудом узнавал дюжего запорожца, вытащил из-под кошмы овечий бурдюк и деревянную чашку, налил овечьего молока, разбавленного водой.

— Пей, это айран…

Звенигора жадно припал к чашке, одним духом опорожнил её. Айран отдавал запахом бурдюка, но был прохладный, кисловатый и хорошо утолял жажду. После четвёртой чашки Звенигора почувствовал облегчение. Огонь, который жёг грудь, стал затухать.

Он сел возле костра. Тёплая, пьянящая истома разлилась по всему телу. Из котелка пахло варёным мясом и лавровым листом. Звенигора втянул ноздрями ароматный запах, предвкушая сытый обед. Заметив это, Многогрешный крикнул напарнику, что находился возле отары:

— Эй, парень, иди обедать!

Через несколько минут подошёл второй пастух. Звенигора даже руками всплеснул: это был Яцько.

— Ты-то как сюда попал?

Паренёк сразу узнал казака. Глаза его загорелись от радости, словно встретил родного отца.

— Нас Гамид подарил своему зятю Ферхаду. Не хотелось уходить от своих; думал, совсем пропаду. Но вышло к лучшему. Меня поставили подпаском к дядьке Свириду. — И тихо добавил: — Дядька Свирид стал потурнаком[62]… Поэтому поблажка ему. Видишь, без надсмотрщиков ходим, имеем что поесть и попить, кандалы на руках и ногах не носим… Другим невольникам — беда! Работают как волы, а живут в ямах, как звери…

Тем временем Свирид Многогрешный вывалил из котелка на потрескавшееся и довольно-таки грязное деревянное блюдо тушёную баранину, бросил на землю засаленную бурку.

— Подсаживайся, земляк! Чем богаты, тем и рады.

Звенигоре казалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Пастухи подкладывали ему куски мяса побольше и помягче и подливали в его чашку кисловатый айран. Когда Звенигора немного утолил голод, он рассказал землякам о бегстве от Гамида и о мытарствах в пустыне. Удивлению пастухов не было границ. Яцько с восторгом смотрел на Звенигору. Узнав, что он за три дня пересёк безводную пустыню, воскликнул:

— Не может быть! Тут почти пятьдесят фарсахов! Это нагорье турки называют Кара-шайтаном — «Чёрным чертом», так как много смельчаков погибло там.

— Мне, братцы, повезло — набрёл на вас, — улыбнул-ся Звенигора. — Иначе бы и я сложил голову…

После сытного обеда его клонило ко сну. Глаза слипались, голова падала на грудь.

Многогрешный это заметил:

— Э-э, друг, тебе не только попить и поесть надо, но и отоспаться. Постелю я тебе в холодочке, и спи на здоровьице!

Он бросил под скалой кошму, в изголовье подложил джеббе.

Звенигора лёг, с хрустом расправил уставшее тело.

— Разбудите, в случае чего, — едва успел, проваливаясь в сон, попросить пастухов.

Проспал он чуть ли не сутки и проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел перепуганное лицо Яцька.

— Арсен, вставай! Беги скорей за скалы! Хозяин наш едет, Ферхад! — шептал паренёк.

Звенигора вскочил на ноги. Хотел бежать, но было поздно: к ним галопом приближался молодой круглолицый турок на коне золотистой масти. Звенигора сразу узнал Ферхада.

На нем была дорогая одежда из тонкого синего сукна, на шапке белый шёлковый шарф, на боку кривая сабля, усыпанная драгоценными камнями, за поясом пистолеты с инкрустированными перламутром рукоятками. Конь тяжело водил вспотевшими боками: всадник, видно, любил быструю езду или же спешил.

— О, Ферхад-ага! Салям! — поклонился Яцько. — Что заставило уважаемого хозяина ехать на пастбище? Где же телохранители?

— Они поскакали к другим отарам… А я — сюда, размять застоявшегося коня, — проскрипел Ферхад. — Гоните скорее отару домой! Приехал покупатель — будем продавать. Да не мешкайте! Слышите?

— Слышим, — ответил Яцько.

Ферхад соскочил с коня.

Не обращая внимания на Звенигору — по-видимому, принял его за Свирида, — Ферхад бросил повод Яцьку. Прошёлся у костра, разминая ноги, вдруг повернулся к Звенигоре и остановился. Лицо его вытянулось от удивления. В глазах мелькнуло подозрение. Он положил руку на эфес сабли и строго спросил у Яцька:

— Это кто?

Яцько замялся.

— Это прохожий, — сказал он неуверенно и показал рукой в сторону пустыни. — Оттуда пришёл…

Ферхад пристально оглядел обросшее лицо беглеца, пыльную одежду и разбитую в клочья обувь. Его явно не удовлетворил ответ невольника. Он подошёл к Звенигоре, вытянул вперёд скуластое лицо, словно хотел обнюхать незнакомца.

— Кто ты?

— Я погонщик мулов в караване купца из Болгарии. Отбился от каравана и чуть было не погиб в пустыне.

— О, гяур… — процедил турок. — Может, ты просто беглец невольник? А? Ну-ка, покажи руки!

Он внезапно схватил Звенигору за рукав, рванул вверх и увидел багряно-сизые рубцы от кандалов.

На какой-то миг турок растерялся и отпрянул. Этим воспользовался Звенигора. Сильным ударом в челюсть он свалил Ферхада на землю. Выхватив у него из-за пояса пистолет, ударил врага рукояткой по голове. Ферхад вскрикнул и затих.

Все произошло так молниеносно, так что Яцько успел лишь вскрикнуть:

— Ой, беда! Что же теперь будет?

Из долины к ним бежал, расплёскивая из деревянного ведра овечье молоко, Многогрешный.

Звенигора сбросил с себя тряпьё и быстро переоделся в дорогие одежды Ферхада, прицепил саблю, засунул за пояс пистолеты. Когда прибежал Многогрешный, то сначала не узнал казака, приняв его за незнакомого турка, и начал голосить над телом хозяина. Но наконец старый заметил, что хозяин лежит почти голый. Он ошалело глянул на Звенигору.

— Что ты наделал, разбойник? — налетел с кулаками пастух. — Теперь же нас живьём съедят! Ты сел на коня — да ищи ветра в поле! А нас… Идолище проклятый, ты даже помыслить не можешь, какие муки придумает нам хозяин! Он выпустит из нас всю кровь — капля по капле! Из живых кишки вытянет, выжжет глаза, отрежет уши, вырвет язык!.. Никто же не подтвердит, что это не мы с Яцьком убили Ферхада. Вся вина на нас ляжет! Не сегодня, так завтра нас схватят, как шакалов, и замучают до смерти… О-о!..

Яцько стоял рядом растерянный и молча следил, как дядько Свирид то выговаривал Звенигоре, то кидался к телу своего хозяина, то бил в отчаянии себя в грудь, рвал на голове волосы. Звенигора с усмешкой наблюдал за переживаниями Многогрешного, но это вскоре ему надоело.

— Подожди, старик!.. Замолчи! — гаркнул наконец сердито. — Нашёл родича, черт бы его забрал! Неужто до смерти нанялся к нему внаймы?

— До смерти? Кто? — переспросил встревожено Многогрешный и захлопал маленькими покрасневшими глазами. Но, видя, что Звенигора по крайней мере не собирается его бить, снова поднял голос: — До смерти или нет, а раньше срока никому помирать не хочется. Ежели тебе, запорожец, захотелось к чертям в пекло, то других незачем за собой тянуть!..

— Почему в пекло? Бегите вместе со мною. Глядишь, судьба улыбнётся — вернёмся домой, к своим!

— У дурного попа и молитва дурна! — вновь рассердился Многогрешный. — Ты что, совсем рехнулся, парень? Отсюда никто ещё не убегал. Шутка ли — полсвета отмахать, чтобы до дому добраться. И всюду ждут тебя опасности: непроходимые моря и реки, янычары и каждый вооружённый турок, голод и жажда! Легко сказать — бегите! А ты подумал, как это сделать?

Но тут вмешался Яцько:

— Хочешь не хочешь, дядька Свирид, а бежать придется! Сам же говоришь — закатует хозяин…

— И ты туда же? — окрысился на мальчонку Многогрешный. — Дурень, мы здесь почти как вольные, сыты, одеты… Что тебе ещё надо?

Звенигору охватило негодование. Так вот как запел этот проклятый потурнак! Плевать ему на свободу, на родную землю! Ему бы брюхо набить бараниной, а там пропади все пропадом! Эх, тяпнуть бы саблей по дурной голове, чтоб треснула, как переспелая тыква! Да нельзя — пользовался его гостеприимством. Потому ответил сдержанно:

— Свобода всем нужна, дядько Свирид. Неужто не тянет тебя домой, к детям, к жене, к родным? А если и нет их, то просто в наши обширные степи, где пахнет чабрецом и пшеницей, любистком и гречками…

Многогрешный поскрёб лохматый затылок. На какой-то миг в глазах вспыхнул огонёк, какое-то воспоминание о давно утраченной жизни, но сразу же потух. Снова на Звенигору взглянули исподлобья маленькие злые глазки.

— Не баламуть души, запорожец! Иди себе прочь, с глаз долой!

— Ну и пойду. Оставайтесь! Пропади вы пропадом! — крикнул в сердцах Звенигора и вскочил на коня.

— Подожди, Арсен! — кинулся к нему Яцько. — Я тоже с тобой!

Он вскочил на круп коня позади Звенигоры, и они мгновенно исчезли с глаз ошалевшего Многогрешного, который, понурив голову, остался стоять над распростёртым телом своего хозяина.

ПОРАЖЕНИЕ.

1.

Несколько дней Звенигора и Яцько петляли по горным хребтам и долинам, пока добрались до зелёных склонов Кызыл-Ирмака.

Наточив на камне кинжал, Звенигора побрил себе голову, подрезал бороду и стал похож на турка. Красивая одежда Ферхада очень шла к нему. Худощавое лицо с густыми темно-русыми бровями и носом с горбинкой было красиво и горделиво. Встречные каратюрки, завидев вельможу, издали кланялись ему чуть не до земли.

Туго набитый золотыми монетами кошелёк Ферхада открывал перед путниками двери придорожных харчевен. Никто не смел приставать к знатному страннику с расспросами, кто они и куда едут. Это навело Звенигору на мысль: пересечь таким образом всю Турцию и добраться до самого Чёрного моря.

На правый берег Кызыл-Ирмака они переправились паромом. Теперь дорога шла над рекой: то уходила в горы, то сбегала к реке. С утра до вечера беглецы упрямо продвигались на север и за два дня успели оставить за собой добрых двадцать фарсахов пути.

Однажды, когда дорога проходила по узкому ущелью, наперерез им из зарослей выскочило несколько вооружённых людей.

Звенигора осадил коня. Чёрные, мрачные фигуры с короткими ятаганами и острыми пиками в руках кинулись к нему. Передний схватил коня за уздечку, двое наставили пики.

— Слезай, эфенди! — приказал передний, великан с чёрным, рябым, не то от оспы, не то от окалины, лицом. — Приехали!

Звенигора спрыгнул на землю, но не успел он наградить парой-тройкой тумаков нападающих, как его обезоружили и связали за спиной руки. Яцько стоял сбоку — о нем все забыли. Заметив, что на него не обращают внимания, паренёк потихоньку отступил к обочине и юркнул в кусты.

Не дав Звенигоре опомниться, ему накинули на шею аркан и потащили вверх по еле заметной лесной тропинке.

Поднимались долго. Сзади вели коня. Впереди и по бокам шла стража с пиками.

Наконец отряд добрался до небольшого горного озера. Здесь, на берегу, сновало много вооружённых людей. Под скалами стояли серые шатры, покрытые кошмами. Горели костры. Над ними на треногах висели казаны.

Посреди поляны, перед пещерой, сидело на цветном ковре несколько человек. Звенигору подвели к ним. Они с интересом осмотрели его богатую одежду и оружие, которое воины положили перед ними на ковёр.

— Кто ты? — обратился к Звенигоре чернобородый мужчина средних лет, судя по одежде и оружию главный здесь.

— Сначала развяжите, — мрачно сказал Звенигора, чувствуя, как немеют туго затянутые руки.

Чернобородый кивнул охране, и кто-то кинжалом разрезал верёвки.

— Кроме того, я хотел бы знать, к кому я попал и на каком основании меня задержали.

— Эфенди, у тебя, очевидно, аллах отнял разум! — повысил голос Чернобородый. — Твоё время спрашивать прошло. Теперь отвечай, кто ты? Как твоё имя?

— Я невольник, — ответил Звенигора. — Запорожский казак.

— О! — Чернобородый многозначительно поднял указательный палец. — Я же сказал, что эфенди со страха утратил разум или насмехается над нами. Но хитрит он напрасно! Ведь его имя выбито на этом оружии, которое отобрали у него мои воины. Не так ли, достопочтенный эфенди Ферхад?

— Я не Ферхад… — начал было Звенигора, но Чернобородый перебил его:

— Сказки нам не рассказывай! Уж если ты вздумал дурить нас, Ферхад, то придумай что-нибудь более похожее. Какой же простак поверит тебе, что у беглеца-невольника будет в распоряжении чистокровный конь, дорогое оружие, прекрасный наряд да в придачу туго набитый динарами и курушами[63] кошелёк?

«Что ему ответишь? — подумал Звенигора. — Что я убил Ферхада и забрал его вещи? Но кто знает, как посмотрит на это Чернобородый… Не прикажет ли повесить за убийство?.. Однако настаивать на своём, не объясняя, откуда у меня вещи и оружие Ферхада, тоже опасно… Куда ни кинь, всюду клин… Лучше говорить правду!».

— Я убил Ферхада и воспользовался его вещами, — сказал Звенигора. — И если вы хотите судить меня, то судите за мою вину, а не за чужую.

— Это что-то новое, — насмешливо промолвил Чернобородый и обратился к своим помощникам: — Как, друзья, поверим ему на этот раз?

— Я поверю ему только после того, как он окажется в петле, собака! — выкрикнул рябой великан, что руководил нападением на дороге. Он зло взглянул на Звенигору опухшим после стычки глазом.

— Я тоже не верю, — вставил один из тех, что сидели на ковре рядом с Чернобородым. — Мы все слышали о жестокости Ферхада. Теперь узнали о его лживости… Я предлагаю допросить его с огнём. Посмотрим, что запоёт спахия, когда станцует босыми ногами на раскалённой жаровне…

— Да! Да! — закивали головами остальные. — Допросить с огнём!

Звенигора побледнел.

Чернобородый хлопнул в ладоши — к нему подбежал молодой воин, что стоял вблизи на часах.

— Принеси жаровню!

Вскоре принесли жаровню с горящими углями и кузнечными принадлежностями — клещи, молоток, широкую железную полосу. К жаровне подошёл великан с подбитым глазом, положил железную полосу в жар.

— Ну, сейчас Ахмет Змея заставит его заговорить! Он развяжет ему язык! — послышались голоса.

Звенигора рванулся из крепких рук стражи, но его ударили чем-то тяжёлым по голове, а на шею накинули петлю аркана.

«Ну вот, — подумал, — попался как кур в ощип. Попробуй теперь, освободись!».

— Начинай! — приказал Чернобородый.

Звенигору подтянули арканом к жаровне.

— Стойте, стойте! — закричал он. — Клянусь, я не Ферхад! Я запорожец! Невольник!..

— Прижгите его! Он быстро запоёт по-другому! — выкрикнул кто-то из свиты Чернобородого.

Ахмет Змея схватил клещами раскалённую полосу и приблизил её к ногам Звенигоры. На лице кузнеца, почерневшем от въевшейся копоти, на миг промелькнула растерянность.

Ему впервые приходилось пытать человека, и он не освоился ещё со своей новой обязанностью. Но за ним следили властные взгляды Чернобородого и других главарей отряда: они заставляли, приказывали. И кузнец, зажмурив глаза, медленно приближал раскалённое железо к живому человеческому телу…

Но тут раздался пронзительный крик. Клещи дрогнули, и полоса упала на землю.

Через толпу воинов прорвался оборванный, замурзанный мальчонка, изо всех сил оттолкнул Ахмета Змею и упал на ноги Звенигоры.

— Не троньте! — крикнул он. — За что вы его?

Это был Яцько. Голубые глаза мальчика с ужасом смотрели на раскалённое железо. Левой рукой он обхватил ноги Звенигоры, а правую поднял, словно защищаясь от удара.

Ахмет Змея, устыдившись своего слабодушия, поднял над пареньком здоровенный кулак. Но Чернобородый остановил его:

— Подожди. Подними этого оборвыша. Кто он такой?

Паренька поставили на ноги. Яцько быстро затараторил:

— Да посмотрите сами — это невольник! Мой друг Арсен Звенигора! Он был невольником Гамид-бея и убежал от него. Взгляните на его руки и ноги, на них ещё следы кандалов!..

Он, вспомнив, как это сделал Ферхад, быстро поднял рукав Звенигоры. Все увидели багровые следы выше запястья. Переглянулись. Чернобородый воскликнул:

— Гнев аллаха на ваши головы! Что все это значит?..

— Только то, атаман, что ты чуть не ошибся, приказав испытать меня огнём, — ответил Звенигора, поняв, что от пыток спасён. — Этот мальчик — пастух Ферхада. Он может рассказать, как я убил его хозяина.

Но ни Яцьку, ни самому Звенигоре больше не пришлось защищать себя. На поляне вдруг поднялся шум, раздались крики, и к Чернобородому подъехал всадник в сером джеббе и голубой чалме, затенявшей лицо. Он спрыгнул на землю и поздоровался:

— Салям!

— Салям! Пусть бережёт тебя аллах, Бекир! — поднялся Чернобородый. — Какие новости?

— Мы перехватили посланца Гамид-бея к паше. Гамид-бей просит для охраны своего замка отряд всадников. А пока вооружил слуг, усилил охрану и не высовывает носа из своей берлоги. Мне удалось заслать в замок под видом прислуги одну женщину, которая передала, что моя дочка Ираз там, да продлит её дни аллах! Она сообщила также, что сегодня ночью сбросит из окна восточной башни камень, к которому будет привязана верёвочная лестница…

— Это же чудесно, Бекир! Считай, что замок в наших руках. Уже сегодня мы рассчитаемся с проклятым Гамид-беем!.. Ты оказал мне великую услугу, друг! Даром что всего лишь неделю в отряде!

— Мне понятна твоя радость, Мустафа, ведь нас объединяет общая ненависть к нашему врагу. Но радоваться преждевременно. Гамид-бей хитёр как лиса, а стены его замка высоки. Только милость аллаха сможет помочь нам овладеть замком Аксу!

— Пусть славится его имя! — набожно сложил руки Мустафа Чернобородый. — Ты, Бекир, иди отдохни перед походом, а мы подготовимся. Но прежде закончим дело с этими людьми, называющими себя невольниками.

Бекир оглянулся, и его глаза округлились от удивления. Он узнал Звенигору:

— Аллах экбер! Да это ж Арсен! — И обратился к вожаку отряда: — Мустафа, чем провинился мой друг, что ты хочешь пытать его? Я вижу здесь жаровню и Ахмета Змею! Неужели вы его испытывали огнём?

С этими словами Бекир сорвал с шеи Звенигоры аркан и обнял казака.

Глухой ропот пронёсся над толпой. Чернобородый развёл руками, не зная, радоваться ему или сердиться такому неожиданному повороту событий.

А освобождённый от пут Звенигора, обнимая с одной стороны Бекира, а с другой — Яцько, весело сверкал белыми зубами и говорил, обращаясь к Мустафе:

— Ага Мустафа, теперь ты знаешь, кто я такой… Друг твоего друга не может быть твоим врагом! Если ты возвратишь мне оружие Ферхада или дашь другое, то пополнишь свои ряды ещё одним воином, который ненавидит Гамид-бея не меньше, чем ты с Бекиром.

— Верни ему оружие, Мустафа, прошу тебя, — обратился к Чернобородому Бекир. — Арсен знает замок Аксу лучше всех нас. Он долгое время был невольником Гамид-бея и поможет нам при ночном нападении.

— Но он же гяур…

— Ну и что из этого? Гамид-бей — правоверный мусульманин, а хуже иноземного врага разоряет и обдирает нас, издевается над нашими дочерьми, отбирает нашу землю…

Чернобородый обвёл взглядом своих воинов. Все ждали его ответа.

— Инч алла! Пусть будет воля аллаха! — произнёс он торжественно. — Верните оружие этому храброму гяуру, победившему бешеного пса Ферхада! Мы надеемся, что северный волк поможет нам разорвать в клочья гнусного шакала, Гамид-бея! А сейчас — всем готовиться к походу. Выступаем, как только тень Эшек-Дага упадёт на скалу среди озера!

2.

В Аксу прибыли в полночь. Там их встретил Исмет, которого Бекир оставил наблюдать за замком. Повсюду было тихо. Замок спал: Гамид не ожидал нападения. Только в узкой амбразуре восточной башни мерцал одинокий жёлтый огонёк.

Мустафа разделил людей на три части. Звенигора с Яцьком попали в отряд Бекира, на который возлагалось самое важное задание — незаметно проникнуть в замок и открыть ворота.

Бекир отдал короткий приказ, и все двинулись за ним, залегли в ров точно напротив восточной башни. Силуэт зубчатой стены замка походил на гребнистую спину гигантского ящера.

Через час, показавшийся повстанцам вечностью, меж зубцами стены промелькнула закутанная в чёрное покрывало женская фигура, по стене скользнула верёвочная лестница.

— Пора, — прошептал Бекир и полез вверх.

За ним поднялся Звенигора. Один за другим к ним присоединились остальные. Последним влез Исмет. Вытянув лестницу, он осторожно опустил её во двор. Там было темно, как в колодце. Только в сторожке тускло мигала свеча.

— Я полезу первый, — сказал Звенигора. — Я знаю, как открыть ворота.

— Ладно, — согласился Бекир.

Звенигора осторожно начал спускаться во двор; как огромная чёрная птица, он тихо покачивался на колеблющейся лестнице, опускаясь все ниже и ниже.

Заглянув с лестницы в окно башни, он увидел трех сторожей, которые при свете восковой свечи играли в деньги. Вопреки приказу хозяина, они оставили свои посты в башнях и коротали ночь за более приятным занятием. На столе лежали кучки серебряных акче[64]. Сизая копоть свечи поднималась к потолку.

Звенигора усмехнулся, представив, как вытянутся их лица, когда через минуту он откроет ворота и в замок ворвутся повстанцы. Но в это самое время где-то во внутренних комнатах второго этажа раздался отчаянный вопль женщины. Он сразу же затих, оборвавшись на самой высокой ноте, но успел спутать все расчёты Звенигоры.

Охранники, услыхав крик, вскочили из-за стола и бросились к оружию. Кто-то из них опрокинул свечу — стало темно. Послышалась ругань. Хлопнули двери.

Звенигора спрыгнул вниз. Затрещали кусты, затарахтела какая-то пустая бочка, неизвестно зачем поставленная в углу.

Звенигора кинулся к башне. Здесь на него налетел перепуганный часовой. Увидев блеск сабли, он бросился в противоположную сторону, однако Звенигора успел подставить ему ногу, и тот рухнул на землю.

Где-то вверху вспыхнул факел, загалдели встревоженные голоса.

Не ожидая товарищей, Звенигора вихрем помчался к воротам. Эфесом сабли выбил тяжёлый дубовый клин, и под натиском повстанцев, напиравших снаружи, ворота распахнулись настежь. Чёрная грозная толпа с рёвом хлынула во двор замка.

С верхней галереи гарема прогремело несколько выстрелов. Запылали факелы, освещая двор.

Выбежала наружная стража Гамида. Завязался рукопашный бой. Звенигора вместе со всеми куда-то бежал, кого-то рубил саблей, выкрикивал угрозы. Когда принявшие первый натиск стражники пали и повстанцы начали штурмовать двери дома, с галереи и окон на головы им посыпались металлические подсвечники, стеклянные вазы и глиняные горшки, ковры и перины, тяжёлые дубовые скамьи и посуда.

— Закрывайте двери! Заставляйте их шкафами! — послышался сверху голос Гамида. — Мы перестреляем эту погань из пистолетов!

— А, ты здесь, бешеный шакал! — вскричал Мустафа Чернобородый. — Клянусь аллахом, настал твой смертный час! Выходи сюда, трус, на честный поединок! Я отомщу тебе за свою семью, которую ты пустил по миру, пока я защищал нашего падишаха от неверных! За мою землю, захваченную тобой хитростью и обманом! За оскорбление наших дочерей и сестёр!.. Молчишь? Боишься? Ты знаешь, подлый, что пощады тебе не будет, и трясёшься за свою паскудную жизнь! Трясись! Скоро мы доберёмся до тебя!.. Эй, друзья, дайте сюда огня — выкурим лисицу из норы!

— Подожди, Мустафа! — крикнул Бекир. — Там моя дочка Ираз! Не надо поджигать! Мы и так возьмём Гамида и его собак! Исмет, Арсен! Друзья! Несите сюда бревно — выбьем дверь! Захватим Гамида живьём!

Возбуждённая битвой толпа с криками и воплями ударила крепким бревном в дубовые двери раз, второй… Затрещало дерево. Вздрогнули каменные стены. В чёрный проем, откуда блеснуло пламя выстрела, ринулись повстанцы…

Звенигора ворвался внутрь одним из первых, сзади с факелом в руке бежал Яцько. Паренёк ни на шаг не отставал от своего старшего друга.

В кровавых отсветах факелов на мрачных переходах селямлика Звенигора сразу узнал Гамид-бея, который выбежал из боковой комнаты и, увидев повстанцев, шмыгнул куда-то в сторону.

— Стой! Стой! — закричал казак и выстрелил из пистолета.

Но пуля, видно, не попала, ибо дородная фигура спахии исчезла в темноте. Навстречу Звенигоре выскочили охранники Гамида — Осман и Сулейман. Узнав невольника, они с рёвом кинулись на него, извергая проклятия.

На просторе они, конечно, имели бы преимущество, но здесь, в тесном помещении, освещённом только факелом Яцька, мешали друг другу, и Звенигора теснил их к площадке, соединявшей селямлик с гаремом.

На площадке сразу стало свободнее. Осман, более хитрый и находчивый, оставил Сулеймана драться один на один с Звенигорой, а сам в темноте обежал колонну, чтобы напасть на казака сзади.

— Арсен! — вскрикнул Яцько, заметив врага.

Но в пылу боя казак его не услышал; отбив выпад Сулеймана, он пронзил клинком ему грудь.

Не думая о смертельной опасности, Яцько кинулся наперерез Осману и, когда тот уже замахнулся на Звенигору, ткнул ему в лицо горящий факел.

Душераздирающий вопль перекрыл шум и грохот боя. Осман выпустил саблю и, отшатнувшись, схватился руками за лицо. С головы слетел каук. Как молния сверкнула сабля Звенигоры и опустилась на блестящее, бритое темя врага.

Осман тяжело осел и с глухим грохотом покатился вниз по деревянным ступеням.

— Спасибо, братик, — обнял Звенигора паренька. — Молодец! Из тебя будет настоящий воин. Бери Османову саблю — она твоя по праву.

Яцько схватил саблю. Окрылённый похвалой, он словно вырос и готов был броситься за Звенигорой куда угодно, даже в пекло.

Тем временем люди Чернобородого ворвались в гарем. Оттуда донёсся дикий женский вопль и плач детей.

Впереди всех мчался Исмет. С факелом в одной руке и саблей в другой, он нёсся узкими переходами, ногой выбивая двери в комнаты.

— Ираз! Ираз! — звал он громко.

Но крик его тонул в общем шуме и воплях. Ираз не откликалась. Очевидно, в гареме её не было: перепуганные насмерть жены Гамида клялись, что впервые слышат о девушке по имени Ираз.

Повстанцы, что набились в гарем, тащили из комнат одежду, драгоценности и меньше всего думали об Ираз, хотя знали, что это дочь одного их товарища. Своими криками, беготнёй и руганью они мешали Исмету. Он, потеряв надежду найти свою наречённую, кинулся к выходу.

Здесь ему повезло, — столкнулся с толстым евнухом Али Резою, который старался спрятаться в тёмном углу.

Исмет, как коршун, вцепился в него, прижал к стене:

— Где Ираз, кизляр-ага?[65] Говори мне, где Ираз!

Выпученными от страха глазами тот смотрел на парня и не узнавал его, лишь что-то пискляво бормотал.

Исмет ещё раз повторил вопрос.

— Не знаю… Видит аллах — не знаю! — отвечал евнух.

— Я убью тебя, Али Реза, как вонючую свинью, и твой жирный труп сожрут шакалы, если ты не скажешь, куда Гамид дел Ираз! Ты слышал? Отвечай!..

Он замахнулся ятаганом.

Евнух вскрикнул и заслонился рукой.

— Я скажу… Я покажу тебе, добрый ага, — пропищал он, тяжко, как мешок, опускаясь на пол.

Исмету пришлось поднять и встряхнуть перепуганного кизляр-агу.

— Где она? Веди!..

По крутой лестнице евнух вывел юношу на чердак. Исмет, держа в одной руке факел, подталкивал евнуха сзади саблей. Перед входом на чердак Али Реза остановился и молча показал на большой деревянный шкаф.

— Где? — не понял Исмет.

— Открой шкаф, там есть ещё одни двери в потайную комнату, о которой мало кто знает. Ираз была там.

Исмет рванул дверцы шкафа, выкинул какие-то старые лохмотья, висевшие там, и действительно увидел двери. Евнух не врал. В замочной скважине торчал большой ключ. Исмет повернул его — двери со скрипом открылись.

— Ираз! Это я, Исмет! Ты здесь, Ираз? — крикнул он в темноту, не решаясь заходить, чтобы подлый евнух не запер его в этой комнате.

Темнота ответила ему молчанием.

Исмет посветил факелом. Красноватый свет выхватил на мгновение стройную девичью фигуру, белые руки, безжизненно висевшие вдоль тела, маленькие босые ноги.

— Ираз! — Из груди Исмета вырвался дикий крик и звонко прокатился под карнизами. — Ираз!..

Насмерть перепуганный Али Реза кувырком помчался вниз.

Ираз молчала. Тонкая верёвка, как струна, затянула ей шею. Исмет взмахнул саблей — и девушка упала ему на грудь. Её холодное тело показалось юноше таким чужим и тяжёлым, что он чуть было не уронил его.

Он нёс её осторожно, как ребёнка, заглядывая в полуоткрытые глаза, а из груди вырывались горячие слова:

— Ираз! Джаным! Для чего ты сделала это? Почему не дождалась меня, не посоветовалась со мной? Разве ты виновата, мой весенний цветок, что холодная жестокая рука сорвала тебя? О, почему ты не дождалась меня, джаным?..

Он нёс её медленно, как на суд. За ним шли повстанцы, и могильная тишина, сопровождавшая их, была страшнее бури.

В коридоре, у выхода, мрачную процессию встретил Бекир. Он издали узнал Ираз. Хотел закричать, но из его груди вырвался только глухой стон. Исмет протянул ему свою непосильную ношу.

— Бери, отец, — произнёс он глухо. — Она не захотела пережить свой позор. Не захотела смотреть нам в глаза… Глупенькая… Но, клянусь аллахом, я страшно отомщу!.. Друзья, где Гамид? Где его проклятый выводок? Я хочу видеть, как течёт его кровь и кровь детей его!..

Как безумный, ринулся он к гарему. Пронзительный женский и детский крик сотряс замок. Но он не остановил юношу и тех повстанцев, которые бросились за ним. Как вихрь влетали они в комнаты, и их сабли сеяли смерть, не жалея ни женщин, ни детей…

По коридорам, как снег в метель, закружились белые перья из распоротых перин. По полу заструились красные потоки.

На дикий крик и гвалт в гарем ворвался Звенигора. Ему показалось, что повстанцы поймали Гамида и на радостях подняли такой шум. Однако вместо пленного спахии он увидел жуткую картину.

В конце коридора, перед закрытыми дверями, старая женщина загородила дорогу Исмету. По её одежде Звенигора догадался, что это была няня. Исмет хотел оттолкнуть старуху, но она, словно кошка, крепко вцепилась в него, не давая свободно орудовать саблей.

— Не входи! Умоляю тебя! — кричала женщина. — Не убивай Адике! Она не дочь Гамида!..

Услыхав имя Адике, Звенигора ринулся вперёд.

— Прочь, старая ведьма! — ревел Исмет. — Отпусти меня! Смерть Гамидову отродью!

— Безумный! Опомнись! Адике — сама жертва Гамида! Она дочка болгарского воеводы… Звать её Златка! Пожалейте её!.. Я тоже болгарка. Гамид вывез меня из Болгарии, чтоб я присматривала за девочкой, когда она была маленькой. Будь человеком!.. Опомнись! Убей лучше меня, а её не трогай!..

Звенигора остолбенел, поражённый услышанным.

А Исмет не улавливал смысла полных отчаяния слов старухи. Оторвав от себя её сухие руки, оттолкнул к стене и ударил саблей. Женщина упала. Исмет выбил ногой дверь. В комнате раздался отчаянный девичий крик.

— Подожди, Исмет! — крикнул Звенигора, вбегая за Исметом в комнату и остановившись перед ним. — Стой! Не тронь дивчину!

Исмет словно не понимал, чего от него хочет казак. С налитыми кровью глазами он мрачно смотрел на Адике, которая стояла в углу на кровати в белой сорочке, скрестив на груди руки. В её глазах светился ужас. Мертвенная бледность разливалась по лицу. Она, кажется, не узнавала Звенигору, считая его одним из убийц.

Видя, что Исмет старается обойти его и ударить девушку саблей, Звенигора схватил юношу за руку и изо всех сил рванул её назад, за спину. Исмет вскрикнул от резкой боли. Сабля упала на пол.

Боль отрезвила повстанца.

— Чего ты хочешь, Арсен? Зачем остановил меня?

— Я хочу, чтобы ты не трогал эту девушку! Ты же слышал, она сама жертва Гамида. Понимаешь?

Звенигора отпустил руку парня. Исмет, понурив голову, немного помолчал, а потом ответил:

— Делай как знаешь. Мне теперь все равно. Нет моей Ираз!.. Нет моего счастья!..

Он схватил саблю и выбежал из комнаты.

Арсен повернулся к Адике. Девушка все ещё не верила, что опасность миновала. Стояла в углу и расширенными от ужаса глазами смотрела на струйку крови, что тоненькой змейкой вползала из коридора в комнату.

— Адике, не бойся меня, — произнёс Звенигора, подавая ей руку. — Иди сюда. Я защищу тебя. Ну, пошли. Здесь оставаться опасно. Сходи с кровати, Адике… Или лучше я буду звать тебя Златкой… Ты знаешь это имя? Его только что сказала твоя няня…

— Где она? — прошептала девушка, не отводя взгляда от крови, которая уже достигла середины комнаты.

— Её уже нет… Но этим она спасла тебя…

Девушка закрыла лицо руками. Плечи затряслись от плача. Арсену показалось, что он увидел, как под тонкой сорочкой затрепетало её сердце. Он произнёс глухим голосом:

— Не плачь… Одевайся быстрее. А я подожду за дверью.

Казак вышел, оттащил труп старухи в соседнюю комнату, чтобы не попал на глаза девушке.

Со двора доносились радостные крики повстанцев. Где-то там затерялся и Яцько. Но Арсен теперь не боялся за паренька: не маленький, воин уже — и доказал это в бою. Он думал, как быть со Златкой. Куда её деть? Взять с собою в отряд? А потом?

Вскоре девушка вышла одетая.

— Пойдём, — сказал Арсен и взял её за руку. — Не отставай от меня.

Во дворе к ним подбежал Яцько, возбуждённый, с горящими глазами.

— Арсен, я тебя всюду ищу! Надо отпереть невольников! Я уже был там, но у меня не получается…

— Яцько, — строго сказал Звенигора, — я поручаю тебе охранять эту дивчину… Отвечаешь за неё головой. Чтоб пальцем никто её не тронул! Понял? Это — Адике. Златка. Я тебе рассказывал о ней. Смотри мне!.. А я открою подземелье.

— Понял, — сказал паренёк, но по тому, как он взглянул на девушку, было видно, что это ему совсем не понравилось. Но перечить Звенигоре не посмел. Ответил по-взрослому, степенно: — Коль надобно, о чем говорить…

Тем времнем небо становилось ярко-голубым, даже бирюзовым. Где-то за горами всходило солнце.

Повстанцы сносили во двор дорогие вещи, оружие, тащили из погребов съестные припасы. Всюду стоял тот нестихающий галдёж и крик, что так присущ восточным базарам.

Сбив с дверей подвала замок, Звенигора сбежал вниз. Невольники давно не спали. Разбуженные выстрелами и криками, столпились у окошка, стараясь понять, что творится наверху.

— Братья, воля! — выкрикнул Звенигора. — Выходите все! Сбивайте кандалы!

Подвал сразу наполнился радостными выкриками. Все кинулись к выходу. Пан Спыхальский зажал запорожца в своих могучих объятиях, не стыдясь слез, что текли по его рыжим усам.

— А най его шляк трафив, я знал, что настанет для нас такой день! Ты слышишь, пан Квочка? Не говорил ли я тебе, что мы ещё будем свободны? А ты скулил — пропадём, пропадём!.. Теперь не пропадём, чтоб их гром разразил среди ясного неба!..

Найдя в кузнице тяжёлый молот, Звенигора быстро спустился в подземелье. Двери в темницу Якуба были массивны, а запоры крепки. Хотя во дворе уже почти развиднелось, здесь стоял густой мрак.

От нескольких ударов замок слетел. Двери с грохотом открылись.

— Ага Яку б, ты жив?

Звенягора влетел в темницу. Сквозь открытые двери внутрь струился голубоватый утренний свет. Меддах заворочался, прикрывая глаза рукой. Седая косматая грива спадала ему на плечи. Загремели кандалы. На исхудалом, измученном лице промелькнула слабая недоверчивая улыбка.

— Это ты, Арсен? Я рад снова слышать твой голос, друже!

— Я пришёл, чтобы освободить тебя, ага Якуб. Ты сам говорил — ничто не вечно под луной. Сегодня закончилась твоя неволя!..

— Пусть будут благословенны дни твои! — пожелал меддах. — Что случилось? Как ты очутился здесь? И с оружием…

— Замок в руках восставших крестьян, Якуб! — И Звенигора с силой ударил молотом по шкворню, вмурованному в стену.

Шкворень сломался. Звенигора помог Якубу выйти из темницы.

3.

Увидев, как через проломанные двери в селямлик хлынула толпа повстанцев, Гамид понял, что все потеряно и надо спасать свою жизнь. Поэтому он бросил всех на произвол судьбы и метнулся к потайному ходу. Пока телохранители сражались в коридоре, Гамид спустился в подземелье. А через полчаса, грязный, вспотевший, вылез через хорошо замаскированный выход в лесу и спустился в поросшую кустарником долину.

Убедившись, что поблизости никого нет, он быстро пересёк узкую полянку, на другой стороне которой стоял небольшой сарай, плетённый из хвороста. Навстречу ему кинулся лохматый пёс, но, узнав хозяина, замолчал. На лай собаки из сарая вышел заспанный сторож.

— Кого тут носит? — спросил он, всматриваясь в тьму.

— Быстрее коня! — прошипел Гамид.

Сторож, узнав хозяина, молча повернул назад и вывел осёдланного коня. Гамид вырвал из его рук поводья, вскочил в седло. Застоявшийся конь рванул вскачь. На сторожа, удивлённого таким поспешным бегством, полетели комья влажной земли.

К вечеру Гамид почувствовал, что силы совсем оставляют его и что коню тоже необходима передышка. Вместо того чтобы ехать прямо к санджак-бею[66], он повернул вправо, переправился паромом через Кызыл-Ирмак и вскоре въехал на просторный двор своего давнего приятеля и свата Энвера Исхака.

Слуга, приняв повод, помог Гамиду сойти с коня.

— Что случилось, дорогой Гамид-бей? — спешил навстречу ему с протянутыми для приветствия руками высокий и чёрный, как ворон, Энвер Исхак. — В таком виде! Конь весь в мыле… Ты будто бежал от смертельной опасности.

— Это и вправду так, дорогой друг. Эту одежду я достал у знакомого кафеджи[67], а то был совсем голым… Аксу взяли приступом повстанцы, мерзкие каратюрки. Я не знаю даже, остался ли кто живой, кроме меня…

— О аллах, что творится на свете! — воскликнул Исхак-ага. — Я думал, что горе посетило только меня…

— У тебя тоже горе? Расскажи!

— Какой-то разбойник чуть было не убил нашего дорогого Ферхада. Твоя дочка могла остаться вдовой, Гамид-бей. Спас его верный слуга из гяуров. Теперь Ферхаду лучше, и он будет рад дорогому гостю… Прошу, заходи, Гамид-бей.

К ужину вышел и Ферхад. Он уже знал о несчастье тестя и сдержанно поздоровался, потому как не к лицу правоверному проявлять чрезмерный интерес к несчастью ближнего.

Гамид уже выглядел лучше: помылся и переоделся в просторную одежду Исхака-аги.

После того как гость немного утолил голод и выпил кубок сладкого шербета, хозяин произнёс:

— Мы с сыном собирались этими днями к тебе, дорогой Гамид-бей.

— Я был бы рад видеть вас у себя, — учтиво ответил Гамид, не спрашивая о причине предполагавшегося визита и ожидая, пока Исхак-ага сам объяснит её.

— Мой невольник-пастух сообщил, что покушение на Ферхада совершил твой невольник-беглец…

— Мой невольник? — вскрикнул удивлённо Гамид-бей. — Проклятый урус! Это же он, одним из первых, ворвался в мой замок и пытался убить меня! О, если бы он попал в мои руки!..

— Мы поймаем его, — вставил слово Ферхад. — Если он в отряде повстанцев, то мы найдём пути проникнуть туда.

— Как?

Вместо ответа Ферхад хлопнул в ладоши. Вошёл слуга.

— Позови Свирида!

После того как Многогрешный спас молодого хозяина, Исхак-ага окружил невольника невиданным до сих пор вниманием. Он дал ему новую одежду, приказал кормить с хозяйской кухни, обещал даже отпустить на волю. Свирид будто помолодел. Плечи его расправились. На своих товарищей-невольников стал смотреть с нескрываемым превосходством.

Войдя в комнату, он низко поклонился и тихо произнёс приветствия.

— Мир вам, о правоверные! Приветствую тебя, мой добрый господин Гамид-бей! — отдельно поклонился он прежнему хозяину.

Исхак-ага указал на войлочный коврик, что лежал у порога. Это была высокая честь для вчерашнего раба.

— Алейкум юсселям, ага Свирид, — ответил старший хозяин. — Садись, садись. С тобой хочет говорить мой сын Ферхад.

— Ага Свирид, очевидно, хорошо запомнил того разбойника, который совершил на меня нападение? Не так ли? — спросил Ферхад.

— Да, эфенди.

— Мой высокочтимый отец и я обещали тебе, ага Свирид, волю за то, что ты спас меня… Но ты должен сделать для нас ещё одно одолжение. После этого я сам отвезу тебя в Стамбул, разыщу польских или молдавских купцов, они за вознаграждение, которое я им дам, доставят тебя на Украину…

— Что я должен сделать? — спросил с плохо скрытой радостью Многогрешный.

— Ты должен разыскать того мерзавца и убить его или сообщить мне о месте, где он находится. Есть сведения, что он пристал к шайке грабителей и убийц, которые называют себя повстанцами. Ты проникнешь к ним под видом беглеца. Узнаешь, сколько их, какое у них оружие и где их лагерь. Постарайся понравиться их главарям и выведать их намерения. Если все это закончится удачно, ты станешь свободным и не бедным человеком.

— Благодарю, эфенди. Я сделаю все, что смогу.

Когда пастух вышел, Гамид поднялся:

— Позволь мне, уважаемый Исхак-ага, немного отдохнуть, так как на заре я должен ехать дальше. Завтра с войсками санджак-бея тронусь в обратный путь, и дня через два-три мы вступим в бой. Я жду тебя, Ферхад, с твоим отрядом. Думаю, что у вас наберётся сотня преданных и отважных воинов…

На другой день утром во двор влетел султанский чауш — гонец. С коня клочьями падала жёлтая пена, а сам он еле держался на ногах. Слуги ввели его в селямлик, где Исхак-ага, Ферхад и Гамид завтракали после утреннего намаза.

— Воля и слово хандкара![68] — устало объявил вместо приветствия чауш.

— Пусть славится имя его! — склонились в низком поклоне спахии.

— Что привело тебя к нам, почтённый посланец султана? — спросил хозяин, когда гонец отпил из пиалы шербет.

Тот молча вынул из-за пазухи пергаментный свиток. Исхак-ага удивлённо воскликнул:

— Фирман[69] хандкара! О аллах, война с неверными! С урусами!

Гамид и Ферхад переглянулись: этот фирман обязывал их в недельный срок собраться вместе со своими людьми в поход. Но кого мог теперь выставить Гамид? Вся его стража погибла, а оружие разграблено. Ехать одному?

Когда чауш, поев и отдохнув немного, уехал, Исхак-ага дал волю своим чувствам.

— О вай, вай! — закачался он вперёд и назад, подняв молитвенно руки вверх. — Какое несчастье! Гордыня обуяла сердце падишаха! Мало ему победы над Ляхистаном, хочёт покорить и урусов… Однако той земле ни конца, ни краю, народу — не счесть, леса непроходимые, а зимы такие лютые, что птицы замерзают на лету!.. О вай, вай, горе мне! Единственный сын, единственное утешение моей старости, должен идти в поход в тот далёкий край!.. Три моих сына сложили уже головы во имя и славу падишаха… Ферхад — последняя моя радость и надежда!.. И его забирают у меня! О вай, вай!

— Не все погибают в походе, — старался утешить отца Ферхад. — Зачем ты заранее оплакиваешь меня?

— Я знаю, что такое война, сынок. На ней гибнут люди.

Гамид некоторое время хмуро молчал, потом заявил:

— Высокочтимый Исхак-ага, мой дорогой Ферхад, послушайте меня. Аллах разгневался на меня, наслал лютую шайку разбойников, которые разорили моё гнездо, моё имущество. Я не знаю, остался ли кто живой из моих… Сердце моё обливается кровью, а разум отказывается верить в то, что случилось… Мести! Вот чего я жажду. Кровавой мести!.. И, клянусь аллахом, я сумею отомстить, хотя бы пришлось уничтожить все население Аксу!.. Но не об этом речь. Мне жаль Ферхада, мужа моей любимой Хатче. Хоть я намного старше его, но сумею ещё удержать в руке саблю. И если будет ваша милость и согласие, мой дорогой Исхак-ага, я стану во главе ваших воинов вместо Ферхада. А Ферхад останется дома. У него и причина есть — он ещё не поправился после нападения гяура.

Ферхад, с трудом скрывая радость, вяло пытался протестовать, но Исхак-эфенди растроганно обнял Гамида и прижал к своей груди:

— Спасибо, Гамид-ага! Аллах подарил тебе доброе сердце, и он не обойдёт тебя на дорогах войны своей милостью. Ты вернёшься из похода увенчанный славой, с богатой добычей. Снова расцветёт долина Аксу, снова забурлит жизнь в твоём поместье, а потомки будут прославлять твои подвиги!

— Во всем воля аллаха! — торжественно произнёс Гамид.

4.

После успешного нападения на замок Аксу отряд Чернобородого уже третий день отдыхал в труднодоступном ущелье на берегу горного озера.

К шатру, где собрались на совещание вожаки отряда, среди которых был и Звенигора, внезапно донёсся шум и крики.

— Что там? — раздражённо спросил Мустафа часового.

— Дозорные захватили какого-то гяура. Он так избит, что еле держится на ногах.

— Давай его сюда, — приказал Мустафа.

Два вспотевших дозорных подтащили к шатру оборванного, окровавленного человека, почти висевшего у них на руках.

Звенигора еле удержался, чтобы не вскрикнуть от удивления: перед ним стоял Многогрешный. Сквозь лохмотья просвечивало исполосованное кнутами тело; под левым глазом красовался огромный припухший синяк; из разбитой губы стекала на бороду густая чёрная кровь.

— Кто ты? — спросил его Мустафа.

— Я раб спахии Энвера Исхака-аги, пусть проклято будет имя его и имя сына его Ферхада! — выкрикнул Многогрешный на ломаном турецком языке. — Это он с сыном, которого я на свою погибель выходил от смерти, чуть не убил меня в долине Трех баранов…

— Почему в долине Трех баранов? И откуда ты знаешь эту долину, гяур?

— Как? Разве почтённый ага не знает, что там стоит войско Гамйд-бея и Ферхада-аги? — выкрикнул удивлённо Многогрешный.

— Гамид — живой! Посчастливилось сбежать, собаке! — заговорили вокруг.

Звенигора вскочил на ноги и стал перед Многогрешным, тот сразу узнал запорожца, и его глаза блеснули злобой.

— А, это ты, висельник! — закричал он. — Чтоб я тебя не видел!.. Смотри, к чему привела наша встреча! На мне живого места нет…

— Не об этом сейчас разговор, — перебил его Звенигора. — Сколько у Гамида и Ферхада войска и из кого оно состоит?

— У Ферхада тридцать воинов, своих слуг… Да ещё Гамид привёл полсотни или, может, чуть больше…

Звенигора перевёл Мустафе ответ и снова спросил:

— Почему они стоят в долине Трех баранов?

— Они ждут подкрепления от санджак-бея, который обещал подойти через несколько дней с большим отрядом янычар…

— Какие у них намерения?

— А кто знает?.. Да уж наверно не ради развлечения они жарятся на солнце в этих проклятых богом ущельях! Особенно злющий Гамид… Так зол, что готов без помощи санджак-бея напасть на вас…

— А как же ты, дядько Свирид, вдруг оказался с ними?

— После того как я выходил Ферхада, он проникся ко мне благодарностью и сделал своим слугой. Таскал меня всюду за собой, кормил как на убой… Одел, обул, дал коня. Казалось, лучшей доли для невольника и желать не надо…

— Почему же ты убежал от него?

Многогрешный провёл языком по разбитой губе, помрачнел, маленькие желтоватые глазки заблестели.

— Посылал меня шпионом к вам. А я отказался. За это Ферхад заехал мне в зубы, а Гамид велел приготовить из меня шашлык… Чуть было и вправду не сделали, шайтановы дети, но я ночью убежал. Еле живого подобрали меня ваши люди…

Звенигора пересказал Мустафе разговор с Многогрешным.

— Он принёс важные вести, если все это правда, — задумчиво проговорил Чернобородый. — Безусловно, Гамид сделает все, чтобы разгромить нас. Но мы будем хитрее. Надо сегодня же напасть на Ферхада и Гамида, пока к ним не подошёл санджак-бей. До долины Трех баранов — два фарсаха. Если мы выступим через час, то к вечеру будём там и схватим обоих врагов сразу, вместе с их людьми.

5.

Дозорные донесли, что в долине Трех баранов, названной так, очевидно, потому, что её обрамляли скалы, чем-то похожие на диких жителей этих пустынных мест — баранов, стоит небольшой отряд врага. Мустафа Чернобородый приказал с ходу напасть на него и уничтожить всех до одного. Только Гамида хотел поймать живьём.

— Слушай, урус, — обратился он к Звенигоре, когда они остановились на перевале, с которого открывался вид на глубокую долину, поросшую редким кустарником. — Ты видишь ущелье, что справа прилегает к долине Трех баранов? Оно ведёт до Кызыл-Ирмака. Возьми свой отряд урусов и часть людей Бекира, зайди в тыл Гамиду по тому ущелью и перережь ему дорогу к отступлению — чтоб ни одна собака не ушла. Иди и пусть бережёт тебя аллах!

Отряды отправились каждый в своём направлении. Звенигора с вершины оглянулся назад и увидел сгорбленную фигуру Свирида, возле которого неотлучно находился Ахмет Змея. Мустафа Чернобородый приказал кузнецу строго следить за гяуром.

Среди кустарника отряд Чернобородого наткнулся на вражескую засаду. Пронёсся тревожный крик. И хотя оба дозорных упали под саблями, долина сразу наполнилась бряцаньем оружия, топотом, криками…

Мустафа Чернобородый первым кинулся вперёд. За ним двинулся в наступление весь отряд. Навстречу повстанцам из-за скал ударил залп из самопалов и пистолетов, просвистели в воздухе стрелы. Кто-то споткнулся, вскрикнул, упал на землю…

Многогрешный бежал вместе со всеми. От него не отставал Ахмет Змея.

Заметив, что перед ними упал пронзённый стрелой повстанец, Многогрешный нагнулся и выхватил из холодеющих рук убитого ятаган.

— Не смей брать, гяур! — крикнул кузнец.

Но Многогрешный или не слыхал, или же не обратил внимания на эти слова и быстро помчался вперёд. Ахмет Змея бросился за ним.

Впереди уже завязался рукопашный бой.

Опьянённый мыслью, что Гамид на этот раз не выскользнёт из рук, Мустафа Чернобородый выскочил на большой валун и окинул быстрым взглядом весь вражеский отряд. Гамида нигде не было. А воины врага были похожи не на слуг спахии, а скорее на хорошо вымуштрованных янычар. Они закрывались прочными щитами из дерёва и буйволовых шкур и медленно отходили на середину долины под натиском повстанцев.

«Где же Гамид? Неужели это другой отряд? Или тот старый гяур обдурил нас? — думал вожак отряда. — Проклятье на его голову! Надо допросить его!».

Он заметил Ахмета Змею, что на целую голову возвышался над повстанцами, а рядом с ним гяура. Мустафа хотел подбежать к ним, но в этот миг по обеим сторонам долины разнёсся грозный многоголосый боевой клич.

Глаза Чернобородого расширились от ужаса. Из потайных засад, из ущелий и пещер, из-за кустов и скал вынырнули свежие вражьи отряды и быстро начали окружать повстанцев.

«Нас обманули!» — пронеслось в голове Мустафы.

Первым его порывом было убить гнусного гяура-изменника, который завёл их в западню. Но не успел он соскочить с камня, как Многогрешный внезапно повернулся к своему охраннику и всадил ему в грудь ятаган. Ахмет Змея несуразно взмахнул руками, в беззвучном крике широко раскрыл огромный чёрный рот и медленно осел на землю. Убийца быстро, как молодой, помчался навстречу воинам Гамида.

— Проклятье! — проревел Чернобородый. — Задержите его! Убейте, собаку!..

Несколько повстанцев кинулись вслед за беглецом. Кто-то метнул копьё, но не попал. Преследователи, увидев, что на них надвигается вражья лавина, повернули назад. Их отчаянные крики и вопли внесли в ряды повстанцев неуверенность и страх.

Какое-то время Чернобородый не знал, на что отважиться. Как безумный смотрел он на две лавины, которые вот-вот могли сомкнуться и захлестнуть собой неприученных к бою повстанцев. Отряд оказался в западне. В чем спасение? Что делать? Увидев, что Звенигора ударил по врагу с тыла, Мустафа спрыгнул с камня и, размахивая над головой длинной кривой саблей, рванулся в самую гущу боя.

— Вперёд, друзья! Бейте шакалов! — загремел его голос. — За мной! За мной!..

Уверенность вожака придала людям смелость и силу. Громкий клич «Алла, алла!» подстегнул их и погнал вперед. Засверкали над головами сабли, замелькали в синеватой вечерней мгле тёмные копья.

Натиск был такой сильный и неожиданный, что почти половина вражеских воинов упала под ноги повстанцев.

— Нажмём, нажмём ещё, друзья! — подбадривал Мустафа Чернобородый своих людей. — Вперёд! Вперёд! Не дадим окружить себя! Бекир, прорывайся правым краем!..

Бекир с группой повстанцев пытался пробиться к Звенигоре, но никак не мог. У него осталось совсем мало воинов. Остальные либо полегли, либо были ранены. Однако он отважно налетел на вражью лавину, саблей прокладывая дорогу товарищам. За ним ринулись другие…

6.

Златка сидела под скалой рядом с Яцьком и прислушивалась к далёким крикам. Яцько был не в настроении. Ему не хотелось охранять эту турчанку, о которой заботился Звенигора. Яцьку хотелось стать участником настоящего боя. Штурм замка он не принимал в расчёт. Разве то был настоящий бой? Куда-то бежал, что-то кричал… Паренёк мечтал о таком бое, где бы на него налетали десятки врагов, а он одним взмахом сабли разрубал бы их от плеча до пояса!.. И все поражались бы необычайной храбростью молодого героя…

— Я пойду с тобой, Арсен, — просился Яцько, когда Звенигора собирался в бой. — Ну позволь!.. Златка одна посидит…

— Молчи и делай, что приказываю! — строго отрезал Звенигора и подошёл к девушке.

Златка встала и вздохнула. В последние дни её закрутило, как щепку в водовороте. Не успела прийти в себя после нападения повстанцев на замок Аксу, как рассказы Звенигоры, а потом Якуба о её далёкой отчизне и родных ещё больше растревожили душу. Сердце замирало от сознания того, что осталась она одна-одинёшенька, как сломленная ветка на дороге. Разве может она надеяться на встречу с родителями? Они существуют словно в другом времени и в другом мире. Встретиться с ними так же невозможно, как с теми, кто в могиле. Девушку охватывал страх. И только ласковые слова Якуба и полный нежности взгляд отважного казака, который уже дважды спасал её от смерти, удерживали её от отчаяния.

— Златка, — говорил Звенигора, беря девушку за руку, — наступают минуты, которые могут навеки разлучить нас. Будет бой. А в бою все случается, даже смерть! Поэтому я хочу тебе сказать, что мне очень не хочется погибнуть после того, как я встретил тебя…

Златка вспыхнула и опустила глаза. Однако руку не отняла. Сердце её тревожно забилось. Как приятно слышать это, но не хочется, чтобы заветные слова, о которых мечтает каждая девушка, произносились при таких обстоятельствах.

Звенигора будто прочитал её мысли и, помолчав, сказал:

— Если меня не станет, положись на Якуба. Он найдёт путь в Болгарию… Если и его убьют, тогда твоим защитником останется один Яцько. Пусть прикинется глухонемым, и вы, как брат с сестрой, сможете, помогая друг другу, пробираться в Болгарию или на Украину. Мир огромен, и ты ещё найдёшь своё счастье… Чтобы легче было в дороге, я оставлю тебе свой пояс, в нем золото. Пока я жив, оно не принадлежит мне, а уж если погибну, ты можешь использовать его.

Он протянул ей тяжелей широкий пояс.

— Надень на себя.

Златка, не совсем понимая, для чего это, спрятала пояс под покрывало.

В это мгновение из долины донеслись громкие крики. Звенигора сжал холодные пальцы девушки и шепнул:

— Златка… Милая…

— Пусть бережёт тебя аллах, — прошептала девушка чуть слышно. — Иди! Я буду ждать тебя…

Звенигора повёл свой отряд в бой.

Яцько взобрался на вершину небольшой скалы…

У него сжалось сердце, когда он увидел, как вражеские лавины, хлынувшие из укрытий, окружили повстанцев со всех сторон. Битва разгоралась сильнее. Звенигора со своим отрядом мог бы вырваться из кольца врагов, но, видно, он не думал об этом, так как врубался все глубже и глубже в строй янычар, и блеск его сабли наводил на них ужас: они расступались перед ним, как отара перед разъярённым быком. Рядом с ним рубились Якуб с Исметом, и эта тройка, как клином, рассекала густые ряды врагов…

Зашло солнце, и в глубоком горном ущелье сразу стало темно. Все слилось в глазах у Яцька, — казалось, что копошится муравейник. Вскоре тьма чёрной пеленой окутала и его. Долетали лишь страшные крики озверевших людей, бряцанье оружия да стоны и проклятия раненых.

Постепенно шум боя начал стихать. И в сердце паренька нарастала тревога. Он уже не тешил себя мыслью о победе повстанцев — чересчур неравны были силы, — однако надеялся, что кто-нибудь из своих спасётся и он не останется одиноким в этой кровавой долине.

Но вот до его слуха донёсся голос Звенигоры:

— Яцько, беги! Не жди нас! Беги!..

Яцько вздрогнул и напряг все внимание, стараясь хоть что-нибудь увидеть внизу или ещё раз услышать голос старшего друга. Но ничего не было слышно и видно. Битва закончилась. Воцарилась тишина, которую изредка нарушал предсмертный крик или стон раненого…

Что же делать? Бежать со Златкой подальше от этого страшного места? А как же Звенигора? Может, он раненый лежит где-нибудь под кустом и ждёт помощи?

Плечи Златки вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Все наши погибли, — не то утверждала, не то спрашивала она.

— Может, и нет, — буркнул Яцько. — Стемнеет совсем, пойду поищу…

Эта мысль — пойти на поиски — возникла внезапно и не давала покоя. Он еле дождался, когда в долине стихла суета победителей, которые стаскивали своих раненых к кострам, запылавшим под горой, в стороне от поля боя.

Издалека было слышно, как перекликаются часовые.

Строго наказав Златке никуда не отлучаться, Яцько слез со скалы вниз и лощиной, между кустами, пополз к полю битвы.

Больше часа шнырял он, стараясь среди множества трупов найти Звенигору. Ночь была тёмная, далёкие костры давали лишь слабые отблески. Паренёк поднимал головы убитых, поворачивал к свету костров и тихо опускал на землю. Звенигоры нигде не было.

Где же он? Может, раненый и в плену?

Одержав полную победу, вражеские воины устраивались у костров на отдых. Лишь несколько силуэтов часовых виднелось вокруг лагеря.

Яцько осторожно подкрался поближе к ним и залёг под кустом. Послышался тихий стон, долетевший из ночной тьмы, а вслед за ним грубая ругань часового:

— Буду я ещё искать для тебя воду, нечестивый! Сдохнешь и так до утра! Замолчи, а то прикончу, собака!

Кому это так отвечает часовой? Наверняка не своему раненому, а пленному повстанцу. Может, и Звенигора там же?

Яцько пробрался под кустами и очутился рядом с часовым, который сидел на камне, подстелив под себя какие-то лохмотья. Перед ним в неглубоком овражке, вырытом дождевыми потоками, лежало несколько связанных пленных. Яцько не мог рассмотреть, был ли среди них Звенигора: ближний костёр начал уже гаснуть.

Сердце паренька забилось сильнее. Значит, не все повстанцы погибли! Может, и Звенигора среди них, ведь в самом конце боя он был ещё живой.

В это время часовой зашевелился, встал и поплёлся к костру, на ходу собирая хворост. Яцько, согнувшись, мигом перебежал через открытое место и прыгнул в яму. Скатившись по крутому склону на дно, он ударился лицом обо что-то твёрдое.

— Кто здесь? — послышался тихий голос.

— Арсен! — прошептал Яцько. — Это ты? Жив? Не ранен?

— Яцько? — обрадовался Звенигора. — Как ты сюда попал?

Яцько не отвечал. Судорожно нащупал связанные руки казака и ятаганом разрезал верёвку.

— Быстрее! — шепнул он. — Пока нет часового, бежим!

— Здесь ещё Исмет и Якуб. Исмет ранен. Дай ятаган, я разрежу верёвки…

Он быстро освободил от пут товарищей и выглянул из ямы. Часовой возвращался назад.

— Жаль, не успеем выбраться до него. Придётся отправить к праотцам… Ты ляг, Яцько, мы с Якубом сами. Если поднимется тревога, беги, не дожидаясь нас!

Звенигора и Якуб притаились за валуном в тени. Часовой, ничего не подозревая, примостился на своём джеббе и сладко зевнул. В тот же миг жёсткий шерстяной кляп заткнул ему рот, а железные руки Звенигоры сдавили горло. Часовой заметался, стараясь вырваться, но Звенигора быстро заставил его успокоиться.

— Айда, друзья! — шепнул он и поднял на плечо Исмета.

Хворост, который янычары подбросили в это время на костёр, пригасил огонь, и вокруг сгустилась тьма. Три фигуры проскользнули незамеченными через мрачное поле, где вперемешку лежали повстанцы и янычары. На земле повсюду блестело оружие. Беглецы взяли по сабле и прошмыгнули в ущелье, где пряталась Златка…

— Пошли быстрее, Златка! — шепнул Звенигора.

Вскоре они достигли берега Кызыл-Ирмака. Нашли здесь довольно большой чёлн. Вместо весел вырубили длинные шесты. Звенигора упёрся шестом в берег. Но вдруг до его слуха донёсся глухой стон. Потом послышался топот ног. Беглецы замерли, притаились за кустами. Никто не сомневался, что по их следам может идти погоня. Выплывать на середину реки было опасно, и Звенигора держался руками за ветви, хорошо защищавшие их от постороннего взгляда.

Кто-то быстро приближался. Под ногами шелестела трава, трещали сухие ветки.

Якуб прикрыл лицо Исмета кауком, чтобы стон раненого не выдал их. Яцько сжал в руке саблю. Златка съежилась, дрожа от ночной прохлады и страха. Только Звенигора, уловив острым слухом, что идёт кто-то один с тяжелой ношей, спокойно ждал, пока неизвестного поглотит ночная тьма.

Но неизвестный остановился как раз напротив лодки и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Звенигора мысленно выругался: придётся, должно быть, отправить непрошеного гостя к чертям в пекло.

Держась левой рукой за ветку, Звенигора стал осторожно тянуть из ножен саблю. Но из-за кустов раздался знакомый голос:

— Брось меня здесь, пан Мартын… Не тащи… Я уж не жилец на белом свете… Спасайся сам, пока не поздно…

— Э, пан Квочка, это было б не по-рыцарски, — прогудел в ответ голос Спыхальского. — Разрази меня гром, если я оставлю товарища в беде!

— И сам погибнешь — и меня не спасёшь…

Звенигора спрятал саблю назад в ножны и облегчённо вздохнул.

— Сюда, пан Спыхальский, сюда! — позвал он шепотом. — Спускай его в лодку.

— О матка боска! — воскликнул пан Спыхальский. — Ты слышишь, пан Квочка? Там наши! Теперь мы спасены!

На берег вышел, сгибаясь под тяжёлой ношей, мокрый от крови и пота поляк. Звенигора принял у него раненого, положил на дно лодки.

— Быстрее садись, пан Мартын! Отплываем.

Спыхальский сел на лавочку. Звенигора сильно оттолкнулся от берега, и лодка, подхваченная стремительным потоком, выплыла на середину реки.

ФЕЛЮГА В МОРЕ.

Целые сутки плыли без отдыха. Только на второй день, когда всех одолел голод, причалили к берегу возле какого-то небольшого селения, и Якуб купил несколько десятков сухих ячневых коржей и круг овечьего сыра.

На третий день похоронили в водах Кызыл-Ирмака Исмета. А на восьмой — добрались до заболоченного, заросшего тростником устья, напомнившего Звенигоре необозримые днепровские плавни. Тяжёлое зеленое море болотной растительности весело колыхалось под порывами свежего ветра. Стаи разноцветных птиц носились над бескрайними просторами зарослей. На тихих плёсах и в мутных заводях лениво сновали неповоротливые рыбачьи лодки.

Поздно вечером подгребли к одному из островов, намытых морским прибоем и речными наносами. Ещё издалека Звенигора заметил в узкой протоке белый парус фелюги и направил к ней лодку.

На берегу пылал огонь. Вкусно пахла варёная рыба. Вокруг костра сидели рыбаки и ели из казанка ароматную уху. В темноте они не заметили лодки, что тихо причалила к их фелюге.

Беглецы молча взобрались на судно, быстро поставили паруса. Наклонившись на левый борт, фелюга скользнула в протоку, соединявшую устье реки с морем.

Только тогда послышался пронзительный крик рыбаков, но вскоре он растворился в шуме прибоя.

Звенигора стоял у руля, и радость переполняла его. Перед ним открылся путь на родину! Время, проведённое в неволе, казалось тяжёлым сном, который прошёл безвозвратно. Теперь он хотел только одного — попутного ветра и удачи. А там…

Фелюга шла резво. Поскрипывали снасти, гудел парус. Порывистый ветер все дальше и дальше гнал судно от чужих мрачных берегов.

Два дня прошли без происшествий. Несколько кораблей, встретившиеся беглецам, не обратили на них внимания и проплыли мимо. В трюме было достаточно воды в бочках и вяленой рыбы. Ничто не предвещало беды. Звенигора рассчитывал, что вот-вот покажутся пологие берега. А там рукой подать и до Днепра…

Но беда нагрянула внезапно, когда её никто не ждал.

На третью ночь стих ветер, и парус повис, как тряпка. Фелюга остановилась. Однако море было неспокойно. Оно тревожно вздыхало, глухо стонало, легко покачивая небольшое судёнышко на своей могучей груди.

Луна спряталась за тучи, и вокруг наступила непроглядная тьма. Стало тяжело дышать.

— Собирается гроза, — сказал Якуб, подходя к Звенигоре, который только что сменил у руля Спыхальского.

Звенигора перегнулся через борт, приложил к уху ладонь. До его слуха донеслось чуть слышное рокотанье, оно поднималось будто бы из самых глубин моря. Он знал: такой гул в степи — верный признак того, что идёт конница. А на море… Неужели буря? Неужели, когда до днепровского устья осталось дня два хода, им преградит путь неожиданная помеха?

— Снять парус! Да не забудьте люки закрыть. Торопитесь, друзья! — крикнул он, прислушиваясь к глухому нарастающему гулу.

В темноте нелегко было справиться с большим и тяжелым парусом. Снасти запутались. Их пришлось обрубить. Полотнище упало вниз, и его с трудом затолкали в трюм.

Тем временем грозный гул, который нёсся, как казалось, со всех сторон, внезапно перерос в тяжёлый рёв и свист. Фелюга вздрогнула, наклонилась на левый борт. Звенигора налёг на руль и развернул судно кормой к ветру, который подхватил её, словно пушинку, затряс, завертел и понёс в темноту ночи.

Холодные волны перекатывались через палубу. Звенигора выплюнул изо рта солёную воду и что есть силы вцепился руками в мокрый руль:

— Якуб, Яцько, идите вниз! Вам здесь нечего делать! Мы останемся наверху вдвоём с паном Мартыном!

Промокшие до нитки Якуб и Яцько, держась за снасти, пробрались в носовую часть фелюги. Открыли дверцы и втиснулись в тесную каморку. В уголке, качаясь в подвешенной на металлических цепочках лампадке, жёлтым огоньком коптила свеча. Златка сидела на лавке, вцепившись руками в небольшой столик, а Квочка лежал прямо на полу, возле её ног. Рана его загноилась, нога распухла. От острой боли раненому хотелось кричать, выть, но не было сил, и он только жалобно стонал.

Якуб и Яцько перешагнули через Квочку и устроились на лавках, молясь своим разным, таким непохожим, богам об одном: чтобы спасли их от разъярённой стихии.

Буря крепчала. Кругом ревело, клокотало, бесновалось, как в кипящем котле. Пронизывающий ветер сгибал мачту, швырял на палубу мокрые космы туч, хотел во что бы то ни стало закрутить, перевернуть утлое судёнышко, смахнуть его с поверхности моря, как росинку с листка. На фелюге что-то скрипело, стонало, трещало, и казалось, вот-вот она рассыплется, развеется в бурлящем мраке.

Звенигора всей грудью навалился на руль, чувствуя, что судно перестаёт слушаться. Спыхальский вцепился с другой стороны, и только общими усилиями они выровняли фелюгу.

— Выдержит? — спросил Спыхальский.

— А черт его знает! Будем надеяться на лучшее. Если буря не усилится, то, может, и обойдётся как-нибудь! — прокричал в ответ Звенигора.

Однако новый порыв ветра поднял фелюгу на гребень огромной волны, а потом стремительно кинул её в ужасную бездну.

Затрещала мачта и с грохотом свалилась на носовую часть. Другая волна смыла обломки в море.

Непрерывно сверкали молнии. Побелевшими губами Спыхальский шептал: «Езус, Мария!» Звенигора почувствовал, как у него похолодело под сердцем. Какая нелепость! Вырваться из неволи, преодолеть такие опасности для того, чтобы утонуть в море!..

Так прошла ночь. Утром Спыхальский заметил впереди какой-то чёрный предмет.

— Арсен, скала! — выкрикнул он.

Оба налегли на руль. Фелюга круто повернула в сторону, подставив правый борт натиску волн и ветра, почти легла на гребень волны. И тут Звенигора увидел, что это не скала.

— Корабль!.. Галера… Она скоро пойдёт на дно. Держись, Мартын, мы сейчас стукнемся об неё!

Они ещё сильнее налегли на руль, стараясь проскользнуть мимо опрокинутого вверх дном судна. Но расстояние до него быстро сокращалось, и избежать столкновения они не смогли. Фелюга, скользя, чиркнула кормой о галеру. Раздался оглушительный треск — руль переломился и скрылся в волнах…

Теперь, когда руль был сломан и фелюга затанцевала на волнах как хотела, им уже нечего было делать на палубе, и они втиснулись в мокрую и тёмную каморку.

— Ну, что там? — простонал Квочка. — Буря сильней разыгралась? Мы думали, что уже тонем, так затрещало всё…

— Пока ещё не тонем, но… потонем, будьте уверены, пан Квочка, — мрачно ответил Спыхальский.

— Потонем?.. — Квочка надолго замолк, а потом Тихо произнёс: — Из-за меня все это…

— Как это так? — спросил Звенигора.

— Есть старое казацкое поверье: когда в море выплывает грешник, то обязательно накличет на себя и своих товарищей беду. Буря потопит или разбросает по морю их челны. А я — великий грешник… Когда бежал от пана Яблоновского, обещал матери и брату вырвать их из шляхетской неволи, забрать с собой, чтобы не издевалась над ними панская сволота…

— Ну, ну, пан Квочка, не так круто! — повысил голос пан Спыхальский. — Можно найти и другое слово!

— Я и говорю: панская сволота чтоб не издевалась над ними! А как ушёл, так до сих пор… Проклятый! Забыл мать и брата… Нет мне прощения! За это меня и карает бог, а вместе со мною и вас.

— Не болтай глупости! — повысил голос Звенигора, поняв, к чему тот клонит. — Все мы грешники, кроме Яцька и Златки…

— Не уговаривай меня, Звенигора, — запротестовал Квочка. — Я чувствую, что подходит пора, когда я должен предстать перед богом. Так вот, в последнюю минуту я, может, помогу вашей беде. По Квочке плакать никто не будет: жинка и дети в неволе, мать, наверно, давно померла… А брату не до слез — успевай только почёсываться от панских плетей, чума их побрала бы!

— Кгм, кгм… — закашлялся пан Спыхальский, но промолчал.

А Квочка продолжал:

— Слыхал я от старых людей, что если такой грешник по доброй воле кинется во время бури в море и оно примет жертву, то буря стихнет.

— Глупости! — снова крикнул Звенигора, однако голос его прозвучал неуверенно. — Мы не позволим тебе это сделать!

— Друже, даже господь бог не властен над смертью. А ты хочешь остановить её. Напрасные старания!

Они замолкли. Фелюгу бросало из стороны в сторону, как сухую скорлупку. Все в ней трещало, скрипело. Каждая минута для неё могла стать последней.

После особенно сильного удара грома и порыва ветра, когда казалось, что судно поднялось торчмя и вот-вот опрокинется, Квочка, стоная, приподнялся на ноги, передвинулся вдоль лавки к дверям, открыл их.

— Ты куда? — спохватился Звенигора.

Но Квочка остановил его, протянув перед собой руку.

— Прощайте! Я уже не жилец на белом свете! А вам ещё, может, посчастливится добраться до родной земли…

В его словах слышалась какая-то необычайная сила и теплота. Звенигора вздрогнул, ибо понял, что так говорить можно только перед смертью. Он не посмел задержать этого измученного, но сильного духом человека.

Квочка слегка взмахнул рукой, улыбнулся, опёрся здоровой ногой о порог, оттолкнулся и почти выпрыгнул на палубу. В тот же миг огромная волна накрыла его с головой. Когда фелюга вынырнула из-под неё, на палубе никого не было.

— О святая Мария! — еле слышно прошептал пан Спыхальский.

Все молчали.

Следующий день не принёс облегчения. От беспрерывной болтанки и морской болезни лица беглецов позеленели. Мир опрокидывался перед их глазами: то проваливался в бездну, то становился на дыбы, взбираясь на быструю водяную стену.

Только на третий день буря утихла. По небу плыли мрачные серые тучи, море тяжело вздымало высокие волны и кидало фелюгу, как соломинку. Куда она плыла без руля и паруса, никто не ведал. Сквозь тучи нельзя было увидеть ни солнца, ни звёзд, чтобы определить направление. Приходилось сидеть и терпеливо ждать своей участи.

Прошёл ещё один день, а потом ночь. Медленно рассеивалась тяжёлая серая мгла. И вдруг сквозь неё неясно обрисовались контуры высокого берега.

— Земля! Земля! — закричал Яцько.

Уставшие беглецы всматривались в неизвестную землю. Что это за берег? Куда их прибило? Снова к Турции? К Крыму? А может, к Болгарии?

Звенигора знал наверняка — это не устье Днепра и не берега Валахии или Молдавии, низкие и безлесные. Значит…

Но думать было некогда. Фелюга быстро приближалась к берегу. Уже был слышен шум прибоя.

Встревоженные беглецы договорились, как вести себя, если окажется, что они снова попали в Турцию. Все будет зависеть от обстоятельств. Но все согласились, что Якуб будет выдавать себя за купца из Трапезунда, Златка — его дочка, а Звенигора, Спыхальский и Яцько — невольники.

У берега виднелась узкая коса. Их несло на неё. Встреча могла оказаться фатальной не только для судна, но и для людей. Хотя буря и утихла, прибой был очень сильным.

Звенигора стал рядом со Златкой, чтобы помочь ей, если понадобится. Якуб молитвенно сложил руки, будто просил аллаха послать им спасение. Только Яцько чувствовал себя спокойно, не представляя, что встреча с берегом может обернуться для кого-нибудь смертью или увечьем.

— Берег совсем дикий, — сказал паренёк, всматриваясь в горы, что спускались уступами почти до самого моря.

Но ему никто не ответил. Фелюга внезапно остановилась, затрещала, и люди с криком полетели в пенистую мутную воду…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ХИЖИНА У МОРЯ.

1.

Берег только на первый взгляд казался пустынным, Если бы Яцько мог внимательнее всмотреться, то заметил бы тёмную хижину из грубо обтёсанных сосновых брёвен, приютившуюся в удобной ложбине под защитой искривлённых морскими ветрами деревьев.

Низкие двери хижины широко раскрыты. На пороге примостился старик с рыбацкой сетью, унизанной тугими поплавками из белой коры берёзы. Старик перебирал её узловатыми пальцами, находил разрывы и ловко сплетал оборванные концы кручёными пеньковыми нитками.

Лицо у деда тёмное, изборождено морщинами, но по-стариковски красивое. Седые волосы обрамляют высокий загорелый лоб и спадают тяжёлыми волнами по сторонам. Чёрные, слегка потускневшие глаза внимательно смотрят из-под косматых бровей. Воротничок чистой белой сорочки стянут синей ленточкой, свидетельствуя, что в доме есть заботливые женские руки.

И в самом деле, из-за угла хижины выбежала небольшого росточка, пухленькая девушка с деревянным вёдерком в руке. Расплёскивая от волнения густое козье молоко, бросилась к старику:

— Леле, мале![70] Посмотри, дедуся, на море! Корабль тонет! Люди падают в воду, люди!.. Надо спасать! Бежим на берег! Да скорее же!

Старик отбросил сетку, встал и, приложив руку ко лбу, взглянул на море. Там, у прибрежной каменной гряды, чернело над водой перевёрнутое вверх килем судно. Прибой терзал его, тащил к берегу. Поодаль в воде барахтались люди. Сквозь шум волн доносились крики отчаяния.

— Скорее!.. — вскрикнул старик и неожиданно быстро, что никак не соответствовало его степенному виду, подпрыгивая, побежал за девушкой к берегу.

В небольшом, хорошо защищённом от ветра заливе стояла рыбацкая лодка. Девушка добежала первой, схватила весла. Старик спешил за ней.

— Подожди, Марийка! Я с тобою!

Он с ходу прыгнул в лодку. Под сильными взмахами весел лодка быстро выскочила из залива и ринулась наперерез бурунам к барахтающимся в волнах людям.

Первым взобрался в лодку Яцько. Он помог неожиданным спасителям вытащить из воды Златку и Якуба, который уже совсем обессилел.

Звенигора и Спыхальский не стали влезать в лодку, чтобы не перевернуть её, а плыли рядом, держась за борта.

— Это твой отец? — спросила девушка, указывая на Якуба, когда они добрались до берега.

— Да, — ответила Златка.

— А где мама?

— У меня нет мамы. Я сирота.

Это была почти правда. Ведь Златка совсем не знала своих родителей. Да и неизвестно, живы ли они ещё.

— Бедняжечка, — пожалела Марийка гостью и, введя её в дом, вытащила свою сухую одежду, чтобы Златка переоделась. — Не горюй. Хорошо, что осталась жива. А сирот много на свете… Я тоже сирота.

— А разве это не твой папа?

— Нет, это мой дедушка. Он один у меня родной. Папу и маму я даже не помню. Их казнили, когда я была совсем маленькой…

— Казнили? Кто?..

Марийка запнулась, словно заколебалась — говорить или нет? Её загорелое смуглое лицо опечалилось, а глаза покрылись влагой. У девушки сильные натруженные руки, широкие, как у юноши, но по-женски округлые плечи. Невысокая, полная, крепкая, как наливное яблочко, она была сильной и по-своему красивой. Все, кто знал Марийку, даже дедушка, звали её дунда, то есть толстушка. Она не обижалась и приветливо отзывалась на прозвище.

— В нашем селе скрывались тогда гайдутины, повстанцы, — сказала Марийка тихо. — Янычары дознались об этом, наскочили. Спалили все хаты, а людей поубивали. Тогда и мои родители погибли… Дедушке удалось выхватить меня из огня и убежать в горы. Назад он уже не вернулся. Построил здесь хижину, и стали мы с ним жить у моря. Дедушка ловит рыбу, а я пасу овечек и коз, собираю в лесу грибы, орехи, груши, алычу…

— А гайдутины, о которых ты говоришь… они и до сих пор здесь есть? — Златка понизила голос.

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Страшно стало… Вдруг сюда придут…

— Глупенькая… — Марийка засмеялась. — Гайдутины — добрые, хороших людей не трогают… Да и ты, хотя и турчанка, а вон как хорошо по-нашему говоришь. Будто настоящая болгарка.

— У меня няня была болгарка.

— Вот оно что…

Хотя голос у Марийки по-прежнему звучал ласково, однако в глазах появился холодок. Внимательно взглянув на Златку, она поднялась с места.

— Ой, леле! Я и забыла, что у меня чорба[71] варится!..

2.

Марийка выбежала в сени, а старик обратился к своим гостям:

— Прошу, другари[72], в дом старого Момчила. Марийка наварила чорбы, а к ней найдутся и хлеб и брынза. Да и бутылочка ракии не помешает…

— Спасибо, бай Момчил, мы с большой благодарностью воспользуемся вашим гостеприимством, — ответил Звенигора. — По правде говоря, здорово животы подвело за эти дни.

— Откуда путь держите, другари? И кто вы такие?

Звенигора ждал этого вопроса. И хотя дед Момчил казался ему честным человеком, ответил так, как уславливались:

— Плыли из Трапезунда в Варну. Со своим хозяином, купцом. Мы казаки… А веры христианской…

— Руснаки, выходит! — обрадовался старик. — Это хорошо! А чего же вы панькаетесь со своим хозяином? Можно подумать, что он вам дядюшка или брат… За ноги бы турка — да в море, антихриста! А сами — айда до дому!

Беглецы переглянулись и облегчённо вздохнули. Оказывается, они попали к друзьям. Или, может, хитрый дед испытывает их? Но не похоже.

— Про волю мы и сами думаем, бай Момчил, — отвечал Звенигора. — Кто не хочет вернуться домой, на волю? Но не пришло ещё время… А хозяин наш, Якуб, человек добрый, даром что турок… А Адике, его дочка, тоже хорошая девушка. Мы не можем причинить им зла. А если кто нападёт, будем защищать. Не так ли, друзья?

— А как же! — выкрикнул Спыхальский. — За пана Якуба жизни не пожалеем!

— Гм, похоже, что этот турок вам все-таки вроде родич, — удивился Момчил. — Ну да бог с ним… Пошли обедать!

Звенигоре показалось, что старик с подозрением оглядел их, но значения этому не придал. Хотелось быстрее поесть и заснуть. Тяжёлые, бессонные ночи на море давали о себе знать.

Обед был вкусный. Ароматная чорба с бараниной всем понравилась. Пан Спыхальский, выпив кружку ракии, забыл шляхетские правила и громко хлебал наваристый суп, как самый обыкновенный хлоп. Звенигоре виноградная ракия показалась далеко не такой крепкой, как запорожская горилка, но, не желая обидеть гостеприимного хозяина, он хвалил и ракию, и чорбу, и солоноватую брынзу.

После обеда всех стало клонить ко сну. Златку Марийка повела в свою комнатку, а мужчинам постелила на чердаке. Там лежало свежее сено, и измождённые беглецы мигом заснули.

Когда Звенигора проснулся, стояла уже ночь. На чердаке было темно. И Яцько, и Спыхальский крепко спали.

Звенигора повернулся на другой бок, подложил под голову кулак и снова закрыл глаза. Но на этот раз заснуть ему не удалось. Из сеней донёсся приглушённый шёпот. Говорил Момчил:

— Подожди, Драган, я закрою ляду на чердак, чтобы гости, чего доброго, не слезли. Пусть храпят себе до утра!..

Звенигора затаил дыхание. В чем дело? Что там происходит внизу? Почему Момчил опасается их?

Тихо стукнула ляда. Скрипнул засов. В сенях снова послышались голоса, но теперь ничего нельзя было разобрать. Потом открылись наружные двери и настала чёрная тишина.

«Эге, тут что-то неладно, — подумал Звенигора. — Не затевает ли старый недоброе? Может, хочет выдать турецким властям? За пойманного невольника-беглеца платят хорошие деньги».

Арсен хотел разбудить товарищей, но передумал. Втроем в этой непроглядной темноте они поднимут такой шум, что Момчил и его сообщники сразу их услышат. Нет, лучше самому обо всем разузнать.

Ещё днём он по казацкой привычке, ложась спать, осмотрел чердак и приметил, что в забитой досками торцевой части крыши есть небольшие дверцы, через которые, очевидно, Момчил забрасывал сено. Осторожно, ощупывая руками балки, добрался до стены. К счастью, дверцы были не заперты. Тихо открыл их, выглянул во двор.

Впереди, на фоне звёздного темно-синего неба, чернели горы. Где-то сзади, по ту сторону хижины, шумело море. Звенигора прикрыл за собой дверцы и выглянул из-за ската крыши во двор. Там, склонившись головами друг к другу, стояло несколько тёмных фигур. В кругу белел чуб Момчила. В сторонке Марийка держала за поводья двух мулов.

Мужчины о чем-то говорили, однако Звенигора не мог ничего услышать: мешал шум моря. Момчил сказал:

— Пора!

Марийка дёрнула мулов за поводья и пошла впереди. За ней тронулись мужчины. С Момчилом их было четверо.

Звенигора спустился с крыши и пошёл следом.

Они повернули на тропинку, что вела к прибрежным песчаным дюнам. Дорога была незнакомая, и Звенигора ускорил шаг, чтобы не потерять в темноте серые фигуры. Вдруг в стороне, между каменными глыбами, он заметил человека, который, как и он, крался за Момчилом и его товарищами.

Неизвестный не видел Звенигоры и, пригибаясь, тихо двигался следом за Момчилом и его спутниками.

У обрывистого каменистого берега Момчил остановился и что-то сказал Марийке. Девушка придержала мулов. Мужчины исчезли в чёрной низкой щели, вымытой в известняке дождевыми потоками. Через несколько минут они появились оттуда с тяжёлыми узлами.

— Воевода будет очень доволен тобой, бай Момчил, — сказал один из спутников старика. — Эта помощь очень своевременна. Собака Сафар-бей готовит нападение на Чернаводу, и мы его встретим свинцовыми гостинцами…

— Здесь пять пудов свинца и столько же пороха, — ответил Момчил. — Через неделю, если будет хорошая погода, жду вдвое больше. Поэтому захвати, Драган, с собой четырех или пять мулов, да и денег не забудь — надо платить вперёд.

— Я передам воеводе…

Они уложили на спины мулам тяжёлую поклажу и двинулись назад.

Звенигора, прижавшись к скале, не пропустил ни слова. Он мало что понял из этой беседы. Однако убедился, что Момчил и его друзья ничего злого против них не затевают.

Теперь его ещё больше встревожил незнакомец. Без сомнения, это враг. Другу нечего прятаться и подкрадываться.

Заметив, что болгары двинулись назад, неизвестный припал к земле, подождал, пока затих шум шагов, и поднялся на ноги. В этот миг его схватила за ворот твёрдая рука.

— О аллах! — вскрикнул незнакомец.

— Ты кто? — спросил Звенигора. — Что здесь делаешь?

В ответ незнакомец выхватил кинжал. Но Звенигора опередил и ударил ятаганом меж лопаток. Тот вскрикнул и, падая на землю, выпустил из рук оружие.

На крик прибежали болгары. В это время вышла луна, и Звенигора увидел, что один из них был молодой сухощавый юноша, а другой — полный великан в белом кожушке без рукавов.

— Это ты, руснак? — удивился Момчил, узнав Звенигору. — Что здесь произошло? Кого ты убил? Как ты очутился здесь?

Звенигора поведал о своём приключении и, заканчивая рассказ, толкнул ногой труп незнакомца.

— А кого убил, не знаю.

Момчил перевернул неизвестного, заглянул ему в лицо.

— Ба, да это Василёв, стражник с Каменного брода. Помак. Плохой и злой человек!.. Он, наверное, следил за нами. Драган, — обратился старик к юноше, — вам надо немедленно уходить отсюда. Как знать, нет ли здесь поблизости отряда стражников или янычар.

— А разве вам, бай Момчил, не угрожает опасность? — спросил в ответ Драган. — Я за вас беспокоюсь.

— Ты хочешь сказать — за Марийку, хитрец, — улыбнулся в седые усы Момчил. — Не бойся! Пока вас не поймают, нам бояться нечего. Спроважу эту собаку в море, никто и не узнает, куда он делся.

— Я наведаюсь к вам через несколько дней, бай Момчил, — произнёс Драган. — После горы Орлиной Дундьо сам поведёт мулов дальше. Там уже безопасно. А я возвращусь сюда.

— Как хочешь, — ответил Момчил и попросил великана-толстяка: — Дундьо, помоги мне отнести эту падаль к берегу. Я привяжу к его шее камень и сброшу подальше от берега в море.

Момчил начал было поднимать тело стражника, но Дундьо опередил его. Схватив в охапку, будто куль соломы, бегом помчался к берегу. Через несколько минут вернулся. Переводя дух, сказал густым басом:

— Уже.

— Отнёс?

— Закинул.

— Как — закинул? Куда? — встревожился Момчил.

— В море. Взял за ноги, раскрутил и забросил. Только булькнуло!

— Эх, что ж ты наделал, Дундьо! — вскрикнул Момчил. — Его же прибьёт к берегу!

— Не прибьёт, — мрачно ответил великан.

— Уж если Дундьо закинул, то не прибьёт! — засмеялся Драган. — Он наверняка шуганул его на самую середину моря.

Взяв мулов за поводья, парни попрощались и исчезли в темноте. Марийка хотела проводить их, но Момчил остановил:

— Не ходи! Надо скорее домой. Боюсь, что Василёв не один здесь шатался, — и обратился к Звенигоре: — А ты, парень, смельчак! Спасибо тебе!

3.

До утра уже никто не заснул. Все собрались в просторной комнате хижины и при свете восковой свечи на все лады обсуждали, что им делать дальше. Спыхальский встревожился и предлагал немедленно скрыться в горы. У Звенигоры созревал другой план. От Момчила он узнал, что до Бургаса можно добраться по морю в лодке. А оттуда до Рудника, где должен был находиться брат Серко, рукой подать.

Однако об этом он пока что помалкивал.

Через открытые двери доносились стоны Якуба. Златка поминутно бегала к нему, давала пить или поправляла постель. Её гибкая фигурка то появлялась в полуосвещённой комнате, то исчезала в густой темноте кухни. Звенигора поймал себя на мысли, что завидует Якубу. Хотелось, чтобы Златкины руки поднимали его голову, чтобы она ему подносила глиняную кружку с холодной ключевой водой. Арсен уже сознавал, что в сердце входит сладкое, пьянящее чувство, и это больше всего волновало его. Перед глазами все время стояла Златка. Даже во сне. Потому и мучился сейчас казак, не зная, на что решиться: остаться здесь, чтобы иметь возможность защитить Златку, или ехать в Бургас вызволять Нестора Серко.

Начало светать. Порозовел край неба над морем. Марийка готовила завтрак, застелив стол новой вышитой скатертью. Момчил вытащил из погребка бочонок ракии. Ночной подвиг Звенигоры растрогал старика и рассеял его сомнения относительно беглецов. Поднимая вверх чашу, Момчил торжественно произнёс:

— Пью за здоровье храброго юнака[73] Арсена… За ваше возвращение на родину, другари! Чтоб ни один турок не перешёл вашей дороги!

Из кухни снова донёсся стон Якуба.

— Кроме нашего друга Якуба, — добавил Звенигора. — Ибо не каждый вашенец[74] — приятель, бай Момчил, и не каждый турок — враг… Бывает свой хуже татарина: продаст и деньги пересчитает…

Он опрокинул чашу. Ракия была ароматная, настояна на каких-то горных кореньях.

Момчил тоже выпил и крепкими белыми зубами откусил кусок жареной баранины. Когда Златка снова вышла к Якубу, он сказал:

— Это так, хлапе[75]. Но я никак не пойму, почему вам так дорог этот турок и турчанка.

Звенигора вытер ладонью рот.

— Теперь нам нечего скрывать, бай Момчил. Якуб — наш друг. Он вместе с нами участвовал в восстании против спахии, который держал его в темнице. И никакой он не купец… Мы вместе бежали через море к нам домой. А буря прибила фелюгу к Болгарии. Вот почему мы очутились здесь. Теперь наша судьба в ваших руках, бай Момчил. Захотите с Марийкой помочь нам — великая благодарность, не захотите — мы сразу же уйдём в горы. И Якуба понесём с собой. Мы не можем его бросить.

Момчил отрицательно покачал головой.

— Что ты, другарь! Болгары от дедов, прадедов честные люди! Честные и добрые. За добро они никогда не платят злом. Пусть Якуб с дивчиной остаются у нас в хижине. А вы скройтесь в горах, пока он поправится…

— Прятаться в горах я не буду. Мне надо добраться в Бургас, а оттуда до Рудника.

— До Рудника? — переспросил Момчил. — Я бывал там с Марийкой. Но что вынуждает тебя, Арсен, ехать туда?

— Я должен там разыскать одного невольника и выкупить его. Если сможешь, бай Момчил, дать мне лодку, чтобы доплыть до Бургаса, я буду тебе очень благодарен.

— Но один ты не справишься в дороге.

— Мне поможет пан Мартын…

— Конечно, — буркнул Спыхальский, встопорщив усы.

— Я не о том, — возразил Момчил. — Вы чужеземцы, и вас очень быстро схватит стража. Если так надо, тогда лучше мне пойти с вами. Я знаю дорогу, порядки…

— Нет, дедуся, — вмешалась Марийка, внимательно слушавшая беседу, — если на то пошло, то поеду я. Кто знает, сколько дней уйдёт на эту поездку, а тебе нужно быть дома. Разве ты забыл, что днями приплывает стамбульский гость? Да и Драган вскоре вернётся…

— И правда, — задумался Момчил. — Не смогу я ехать. Придётся тебе, Марийка, проводить наших гостей.

Звенигора недоуменно глянул на девушку. Момчил перехватил его взгляд:

— Ты сомневаешься в ней? Казаче, ты не знаешь наших горянок! Марийка стоит любого доброго парня.

— Дедусь! — покраснела девушка.

— Не буду, не буду, внученька! Иди приготовь все в дорогу. Возьми запасов на неделю. И не мешкай. Через час вам надо отправляться.

4.

Лодка шла быстро, слегка покачиваясь на волнах. Спыхальский сложил сухие рыбацкие сети, прилёг на них, и вскоре послышался его могучий храп. Звенигора сидел у руля, а Марийка задумчиво смотрела на далёкий синий берег, что проплывал с правой стороны…

На второй день к вечеру вдали показался Бургас. Лодку решили оставить под присмотром Спыхальского между камышами в тихом устье какой-то речки. Поужинав, легли спать.

Ночь прошла спокойно. С первыми лучами солнца, поднимавшегося из-за моря, Звенигора и Марийка двинулись в путь. Шли быстро, так как хотели до вечера вернуться назад.

Дорога все время поднималась в гору и вилась меж зелёных виноградников. Навстречу катились тяжёлые, неуклюжие арбы, запряжённые серыми круторогими волами. На арбах сидели осанистые болгары в белых штанах, черных суконных жилетках и высоких овечьих шапках. Их худые, обгоревшие на солнце лица были суровы, будто вытёсаны из камня.

Всевозможное добро: шкуры, зерно, сушёный виноград, поташ — плыло на этих арбах в портовый город Бургас, а оттуда по морю в Стамбул или в другие заморские страны.

Никто не обращал внимания на молодого стройного мужчину и девушку, что спешили, озабоченные, вздымая ногами дорожную пыль. В полдень они остановились на высоком перевале, откуда открывался вид на широкую долину, где раскинулось село с красными, черепичными, и серыми, камышовыми, кровлями.

— Это Рудник, — сказала Марийка. — А вон и усадьба спахии!

То был каменный дом, окружённый хозяйственными постройками за высокой каменной стеной. Издалека он походил на крепость. А в действительности это была обычная усадьба турецкого спахии, построенная руками райя — крепостных крестьян. Однако толстые стены домов, конюшен и других построек надёжно защищали хозяина от внезапного нападения и, в случае необходимости, могли выдержать осаду отряда гайдутинов.

Дубовые ворота оказались на замке, и Звенигора постучал в них кулаком. Сначала со двора донёсся собачий лай, а потом в калитке открылось небольшое окошко, и в нем показались взлохмаченный чуб и сонное лицо сторожа.

— Что за люди? Кого вам? — моргнул он круглым совиным глазом.

— Мы хотим видеть хозяина, — сказал Звенигора и сунул в окошко серебряную монету. — Впусти, пожалуйста, добрый человек.

Ворота открылись, и Звенигора с Марийкой вошли в просторный двор.

— Прошу сюда, на скамейку, — поклонился турок. — Подождите, пока я узнаю, захочет ли хозяин допустить вас пред светлые очи.

Вскоре он вернулся и ввёл их в маленькую комнатку. Посредине стоял низенький столик, вокруг него желтели пухлые подушки.

— Ага подождёт здесь, — произнёс старик. — Хозяин сейчас выйдет.

Он отклонил тяжёлый ковёр, что заменял двери, и скрылся за ним. Через несколько минут в комнату вошёл пожилой, с жёлтым, обрюзгшим лицом спахия и сонно взглянул маленькими глазками на чужестранца.

— Да будет небо милостивым к тебе, высокочтимый ага Сараджоглу! — поклонился Звенигора. — Извини, что тревожу в такое время, когда правоверным положено отдыхать.

Спахия равнодушно кивнул головой и протянул гостю мягкую холодную руку. Звенигора пожал её с отвращением, как скользкую жабу.

— Мне сказали, что у тебя ко мне дело, — глухо произнес турок, отступая на шаг.

— Да, высокочтимый ага. Я слышал, что ты продаёшь невольников…

— Глупости! Это кто-то набрехал тебе. Я сам купил бы полдесятка невольников. Молодых, конечно. Старых у меня и без того достаточно.

— А я купил бы старого. Мне как раз старый и нужен.

Спахия почмокал толстыми губами, что-то соображая. Потом сказал:

— Если тебе не дают покоя лишние деньги, то я могу выручить от такой беды. У меня есть несколько старых невольников.

— Нельзя ли посмотреть на них?

— Отчего ж? Пошли.

Они вышли во двор.

Спахия хлопнул в ладоши. Подбежал сторож, который поглядывал на них из глубины двора.

— Выпусти невольников, — приказал ему хозяин.

Сторож брякнул ключами у каменного подвала.

— Выходите! Вы! — крикнул он, сняв замок.

Звенигора вздрогнул. Давно ли и он ночевал в такой же вонючей холодной яме? Давно ли и на него так же кричали, как на скотину?

Из подвала раздался звон кандалов, стон. По крутым ступеням поднимались грязные, седые, худые, жёлтые, как мертвецы, люди и, щурясь от яркого солнечного света, становились в ряд перед хозяином.

— За этих дорого не возьму, — сказал спахия. — Покупай!

Звенигора напряжённо всматривался в незнакомые лица. Кто же из них Нестор Серко? Люди угрюмо смотрели на спахию и чудаковатого купца, пожелавшего почему-то купить их — живых мертвецов.

— Будьте здоровы, земляки! — поздоровался взволнованный Звенигора.

— Здоров будь и ты, земляк! — вразнобой ответили те.

— Нет ли, случаем, среди вас Нестора Серка?

— Нестора Серка? — удивились невольники. — Кто же ты такой, добрый человек? Откуда Нестора знаешь?

Звенигора понимал взволнованность и радость невольников, которые, может, впервые за многие годы услышали родную речь из уст вольного человека. Однако никто из них не ответил на его вопрос, и это стало волновать его.

— Да отвечайте же, когда вас спрашивают! — почти закричал он рассерженно.

— Нет его среди нас, — тихо ответил один.

— Нет? А где же он? — Звенигора был потрясён.

— Хозяин продал его… На галеры, говорят…

— Продал? Когда?

— Несколько недель назад. Поговаривают, что султан войну готовит и ему нужны на галеры гребцы. Всех молодых, да и немолодых, но ещё сильных невольников забрали посланцы султана. И Нестор попал туда. Хотя ему и за пятьдесят, но он ещё крепкий.

Звенигора пригорюнился. Все его надежды, которые он лелеял в последнее время, что счастливо завершатся опасные приключения, сразу развеялись как дым. Придётся возвращаться домой, не выполнив наказ Серка.

— Может, знаете, куда его послали? — спросил тихо.

— Где там! — ответил седобородый дед с чёрными, как угли, глазами. — Отправили — да и конец… Сам спахия не знает куда… — Он пристально вглядывался в Звенигору внимательным взором. Потом тихо спросил: — А ты не выкупать ли Серка приехал?

— Да, — безнадёжно махнул рукою Звенигора.

Невольники сразу зашумели:

— Так выкупи нас!

— Сынок, век будем бога молить за тебя!

— Все хозяйство отдам тебе, как прибудем домой!..

Все, как сговорившись, упали перед Звенигорой на колени. Звенигора оторопел. Растерянно взглянул на спахию.

— Что это они? — спросил тот.

— Просят, чтобы выкупил их.

— Ну, и что же ты решил? — усмехнулся спахия. — Видишь, какой товар? Не хочешь покупать? Для меня они — лишние рты. Не в коня корм… А работы с них — черта с два! В пору вешать или топить, проклятых!.. Но не рассчитывай, что продам дёшево. Вижу, они тебе для чего-то нужны…

Невольники, очевидно, улавливали, о чем идёт речь, так как, услыхав последние слова хозяина, взмолились:

— Выкупи нас, добрый человек! Выкупи!..

— Нестора все равно не найдёшь, а мы тоже христиане, земляки…

— Сынок, сжалься над нами! Имей доброе сердце! Мы отдадим тебе твои деньги, когда возвратимся домой!..

Звенигора с ужасом смотрел на умоляющие глаза, на сухие, натруженные руки, на длинные седые бороды. И в нем боролись жалость к этим обездоленным и чувство долга перед кошевым. Невольников всюду много — всех не выкупишь. А что скажет Серко, когда узнает, что деньги истрачены не по назначению, а на каких-то чужих немощных людей?

Однако, чувство жалости пересилило. «Не везти же деньги домой. Лучше купить свободу этим бедолагам».

— Сколько возьмёшь за них, ага?

Турок перестал морщиться, словно от зубной боли. В его глазах блеснули огоньки.

— За всех пятьсот польских злотых.

— Это дорого. Двести. И ни куруша больше!

Звенигора прикинул, что, даже заплатив пятьсот, у него ещё останется столько, что хватит при случае выкупить и Нестора.

— Дела не будет! — упёрся спахия. — Ты хочешь обмануть меня, гяур!

— Как могу я тебя обмануть? Разве на базаре за эти скелеты больше дадут?

— Уж если ты покупаешь, то, наверно, рассчитываешь на барыш?

— А как же, конечно, рассчитываю. Потому и не дам больше.

— Ну, четыреста должен дать.

— Двести пятьдесят. Это моё последнее слово.

— Ты меня грабишь, собака неверная! — выкрикнул спахия, но без злости. Через припухшие веки смотрели хитрые карие глазки. — Ладно, давай!

— Пиши купчую и бумагу об освобождении.

Через час спахия вручил бумаги, а Звенигора отсчитал ему деньги. Сторож открыл замки кандалов, и невольники со слезами радости бросились к своему избавителю. Каждый старался обнять его, поцеловать руку. Черноглазый дед прижал руку Звенигоры к своей груди.

— Сынок, — прошептал он, всхлипывая, — теперь для Ивана Крука ты самый родной человек… Будешь в Чигирине — не обойди мою хату…

— А я из Корсуня…

— Я из Брацлава…

Каждый наперебой приглашал к себе. И Звенигора с горечью подумал, что дорога домой и для них и для него ещё ой какая далёкая! Не мало встретится на ней и явных и неведомых опасностей. И кто знает, когда они достигнут своей родной пристани, своего родного уголка земли…

Выведя дедов из села, Звенигора отдал им бумаги и сказал:

— Бывайте здоровы, земляки! Пусть вам путь счастливый стелется! Идите прямо через Планину на Валахию. А там — на Запорожье. Передайте кошевому, что турки войну готовят. Пусть наши начеку будут.

Старики упали на колени. Крук схватил руку казака, поцеловал.

— Пусть во всем у тебя будет удача, сынок! Береги себя!

Расчувствовавшийся Звенигора еле вырвался из горячих объятий, схватил Марийку за руку и зашагал прочь. А деды, опьяневшие от счастья, ещё долго стояли на вершине и смотрели вслед покрасневшими от слез глазами.

Поздно вечером Звенигора и Марийка увидели с горы море. До него было ещё далеко, но под лунным светом оно мерцало тысячами загадочных огоньков и, словно живое, быстро приближалось им навстречу. Они ускорили шаг. Из-под ног вздымалась холодная дорожная пыль, скрипела на зубах. С моря подул прохладный ветерок, остудил распалённые за день тела.

Найдя еле заметную тропинку в камышах, они свернули к речке.

— Пан Мартын! Где ты? — приглушённо окликнул Звенигора.

Ответа не было. Они поспешили вперёд. Под ногами зашуршал сухой прошлогодний камыш. С кряканьем взлетела перепуганная утка.

— Пан Мартын!..

Они выбежали на то место, где оставили лодку. Перед ними расстилалась бесконечная гладь серебристой воды. Тишина. Ни души… Где же Спыхальский? Звенигора оглянулся вокруг. Густой камыш, что утром упирался в небо, теперь лежал прибитый, истоптанный, будто здесь пронёсся табун коней. У берега из воды виднелась полузатопленная лодка. Поблизости из ила торчало сломанное весло.

— Пан Мартын!.. — в отчаянии крикнул Звенигора, поняв, что произошло какое-то несчастье.

В ответ прокричала только ночная птица. И снова наступила тревожная, гнетущая тишина.

5.

Златка сидела напротив окна. Личико вытянулось, исхудало, но от этого казалось ещё нежнее и красивее. Печальные темно-синие глаза внимательно вглядывались сквозь маленькое стекло оконца. Всеми мыслями девушка уносилась в море, где, возможно, в это самое время Звенигора рассекал вёслами воду, торопясь к ней.

Удивительные вещи случаются на свете. Арсен и она почти не разговаривали. Не говорили о своих чувствах. Но оба знали, как крепко любят друг друга. Молчаливое объяснение взглядов сказало им больше, чем тысячи слов. И они бережно таили свои чувства, зная, что никакие слова не в состоянии усилить их.

Девушка машинально отправляла в рот кусочки солоноватой брынзы и мысленно представляла закованного в цепи невольника над побеждённым барсом. Обросший, грязный, окровавленный… Но не это запало ей в сердце. Её удивил сам подвиг. Она поняла, что барс не случайно оказался во дворе, что его загодя готовили к поединку с невольником. А ещё больше её поразил взгляд незнакомца: в нем было и удивление, и восхищение, и смущение, граничащее со стыдом. Ещё никто так не смотрел на неё. Она выросла в мрачном замке, среди нянек и жён Гамида, почти не видела юношей, а тем более таких храбрецов, о которых так интересно рассказывалось в песнях и сказках. Вдруг появляется мужественный юнак — даром что невольник! — и спасает её от страшных когтей дикого зверя! Она была безмерно благодарна казаку и старалась хоть чем-нибудь помочь в его безрадостной жизни. Думала о нем долгими вечерами. Из этих чувств и мыслей, очевидно, и выросла её первая любовь…

Где же он теперь? Прошло уже четыре дня. А дед Момчил ждал их ещё вечером третьего дня.

Неожиданно до её слуха донёсся глухой топот конских копыт. Она растерянно взглянула на Момчила, Яцько. Встала.

— Вы слышите?

Момчил вскочил с лавки. Он тоже услышал, как к хижине приближался конный отряд. Это мог быть только разъезд янычар. Что им здесь надо?

— Яцько, айда из хижины! Спрячься так, чтобы тебя не заметили, — подтолкнул он паренька в плечо, а Якубу и Златке махнул рукой, чтоб оставались на месте. — Вы турки, вас не тронут!

Яцько быстро шмыгнул во двор. Момчил вышел следом за ним.

К хижине приближались всадники. В темноте Момчил не мог разглядеть, сколько их было — пять, десять или, может, больше. Увидев хозяина хижины, передний подъехал к нему и ткнул старика в грудь нагайкой:

— Кто такой?

— Здравей, ага! — поклонился Момчил. — Я Момчил Крайнев. А ты кто?

Вместо ответа воин удивлённо свистнул и повернул голову назад:

— Эй, дайте огня!

Один из всадников спешился, высек огонь и зажёг факел. Кровавый свет заплясал на суровых лицах воинов и на потных конях.

— Ближе! — приказал передний.

— Слушаюсь, Сафар-бей! — И воин поднёс факел чуть ли не к бороде старика.

Момчил устремил взгляд на лицо аги. Так вот какой он, Сафар-бей, этот палач болгарских крепостных крестьян, гроза горцев-гайдутинов! Совсем ещё молодой! Увидев его, никогда не подумал бы, что его как огня боятся болгары. Ничего страшного нет в его фигуре и лице. Среднего роста; тонкое красивое лицо, на котором чернеют опушённые длинными ресницами красивые глаза. Рука, что лежит на эфесе сабли, белая и тонкая, как девичья… Неужели эта рука хлестала нагайкой не только мужчин, а и женщин и девчат? Неужели это она, как говорят, выжигает раскалённым прутом глаза невольникам-беглецам и посылает на виселицы повстанцев-гайдутинов?

Пока в голове старого Момчила проносились эти мысли, Сафар-бей надменно улыбался, щёлкая в воздухе нагайкой. А потом сказал:

— Так вот ты какой, гайдутинский пёс! Старый шакал! Грязное болгарское отродье!.. Мы давно подозревали, что ты служишь воеводе Младену — гнев аллаха на его мерзкую голову! — а сейчас убедились в этом… Признавайся, это ты убил стражника Василёва? Наши люди нашли его тело, обглоданное рыбами, возле берега.

— Я никого не убивал, — спокойно ответил Момчил.

— Другого ответа я и не ждал от тебя, разбойник! — крикнул Сафар-бей. — Все вы, болгары, брехливы, как собаки!.. Тогда ты, может, скажешь, где спрятал посланца воеводы Младена? Ну?!

Старый болгарин молчал. Каждое слово Сафар-бея огнем жгло ему сердце. Он понимал, что речь идёт о Драгане, который должен был сегодня или завтра прибыть сюда. Люди Сафар-бея, очевидно, выследили парня и шли к хижине по его следам.

— Что же ты молчишь? — Сафар-бей толкнул старика нагайкой в плечо. — Или ты хочешь, чтоб мы развязали твой лживый язык?

— Мне нечего тебе сказать, почтённый Сафар-бей, пусть аллах продлит твои годы. Злые языки оболгали меня, а ты поверил им, ага… Про воеводу Младена я слышал. Кто же не слышал о нем в нашей стране? Но я его не знаю. И никакого посланца от него у меня нет… Не верите — ищите!

— Посмотрим. Эй, воины, осмотреть все вокруг! Если найдётся что-либо подозрительное, немедленно ко мне!

Всадники спешились и кинулись врассыпную.

— Показывай своё логово, старик! — Сафар-бей бросил поводья джуре и направился к дверям.

Они вошли в хижину.

Перепуганная Златка, закрыв голову и плечи тонкой черной накидкой, стояла посреди комнаты. Якуб сидел за столом.

Сафар-бей подозрительно взглянул на них:

— Гайдутины?

— Нет, я купец, ага. А это моя дочка Адике, — сказал Якуб.

Сафар-бей обернулся к Момчилу:

— Почему не сказал о них? Скрываешь неизвестных?

— Разве не видишь, ага, — это ваши люди. Из Трапе-зунда. Их корабль разбился… Я спас их, — ответил старик.

— Ну, мы в этом разберёмся потом, когда прибудем в Загору, — отмахнулся Сафар-бей и схватил Златку за руку. — А ну-ка открой лицо, пташка! Может, ты с усами и с бородой?

Златка отшатнулась. Но Сафар-бей успел сорвать с неё накидку. Девушка вскрикнула, но не отвернулась и не закрыла лица руками, как сделала бы на её месте любая молодая турчанка, лишь гневно посмотрела на агу.

Сафар-бей отпустил её руку. Он был поражён необычайной красотой девушки. Воины, набившиеся в хижину, тоже с любопытством разглядывали её.

— О аллах, какая неземная красота! — воскликнул Сафар-бей. — Я беру свои слова назад, джаным! Ибо вряд ли среди гайдутинок найдётся хотя бы одна такая красавица. Все они так грубы, эти неотёсанные горянки, с потрескавшимися от работы руками, с грязными, растрёпанными косами…

Златка покраснела. На глазах у неё выступили слезы. Кулачки её сжимались, — казалось, она вот-вот бросится с ними на агу. Но в это время её заслонил Якуб.

— Опомнись, ага! Перед тобой не рабыня-гяурка, а дочь всеми уважаемого в Трапезунде купца. Как же ты посмел сорвать с неё фередже?[76] Я буду жаловаться беглер-бею или самому визирю в Стамбуле!

Сафар-бей приложил руку к груди:

— Успокойся, эфенди. Я не хотел оскорбить ни тебя, ни твою красавицу дочь… Я даже рад, что судьба познакомила меня с вами. Буду рад, если вы поедете со мною в Сливен и воспользуетесь моим гостеприимством…

— Мы останемся здесь, ага, — перебил его Якуб.

— Вы не останетесь здесь! — резко оборвал Сафар-бей. — Этого старика я подозреваю в связях с гайдутинами и брошу его в темницу. Потом мы решим, что с ним делать. А вы поедете со мною и будете моими гостями.

— Но…

— Никаких «но»!.. Выходите из хижины! Через минуту мы подожжём её.

Это было произнесено так резко, что Якуб счёл за лучшее не перечить. Ехать в Сливен никак не входило в его намерения, но, видно, этот высокомерный ага не отступится от своего. Якуб взял Златку за руку и пошёл к дверям. Воины расступились перед ними.

Во дворе они увидели связанного Момчила. Вокруг него стояло несколько аскеров. Другие шастали по берегу, освещая все факелами.

— Ну что? — спросил Сафар-бей аскера, который подбежал к нему.

— Не нашли никого, ага.

— Поджигайте хижину!

Несколько факелов полетело в комнату, кухню, на крышу. Запылал сухой камыш, затрещало смолистое дерево. Через несколько минут красный столб пламени взмыл в тёмное, тревожное небо.

Момчил мрачно смотрел, как огонь пожирал хижину, и по его тёмному, изборождённому морщинами лицу катились слезы.

Якуб приблизился к Сафар-бею, поклонился:

— Ага, я обязан этому старику жизнью дочери и своей… Он спас нас из бурного моря. Если бы не этот болгарин, я не имел бы счастья разговаривать сейчас с тобой, видеть радость сердца моего — любимую доченьку Адике.

— Адике… Какое красивое имя, — вставил Сафар-бей, многозначительно взглянув на девушку.

— Отпусти его, ага! — взмолился Якуб. — Это безобидный человек.

— Напрасно ты вступаешься за него, эфенди! Это гайдутин! — отрезал Сафар-бей и приказал трогаться.

Аскеры подвели коней для Якуба и Златки, помогли сесть в седла. Вскоре отряд исчез в ночной темноте, освещаемой отблесками пожара.

Когда затих вдали топот копыт, со стороны моря к пылающей хижине приблизился человек. С его одежды стекала вода. Человек шёл медленно, насторожённо вглядываясь во мрак, который чёрной стеной обступал Момчилов двор. Убедившись, что всадники уехали, незнакомец быстро снял с себя одежду, выжал её и повесил на куст дрока, а сам было присел неподалёку от огня на перевёрнутую лодку, чтобы погреться. Под его тяжестью лодка качнулась, и из-под неё раздался крик.

Незнакомец подскочил как ужаленный. Однако сразу же успокоился. Он подумал, что аскеру, очевидно, нет нужды прятаться, и перевернул лодку. Под ней лежал паренёк. Увидев, что его обнаружили, паренёк попытался бежать, но сильные руки не пустили его.

— Подожди! Ты кто такой? — спросил незнакомец.

— Яцько… — заикаясь от страха, ответил паренёк. — А… ты кто?

— Яцько… Руснак! Знаю. А меня зовут Драганом. Говори скорее, ради всего святого, где Марийка? Где дед Момчил? Их убили воины Сафар-бея? О горе мне! Это ведь я навёл их сюда! Это я во всем виноват!..

— Ты виноват? Почему?

— За мной ещё возле Хладной горы увязался какой-то подозрительный горец… Мне надо бы вернуться назад или из засады убить подлеца. А я пренебрёг советом рассудка и продолжал идти вперёд, сюда… И значит, вёл за собою соглядатая. А он направил по моему следу отряд злобного пса Сафар-бея, пусть будет проклято имя его! Когда я заметил за собой погоню, бежать в горы было уже поздно, я попал бы им прямо в руки. Тогда я помчался к морю. Это была моя вторая ошибка. Хотя я сам спрятался так, что меня ни одна собака не видела, — я отплыл в море и сидел, притаившись, в воде за скалою, — однако, разыскивая меня, аскеры нашли труп одного предателя, которого за несколько дней до этого убил твой земляк Звенигора. Мы бросили труп в море, но его прибило волной к берегу. Я слышал, как ругался Сафар-бей. «Это работа старого шайтана Момчила! — кричал он. — Я давно подозревал, что его хижина — гайдутинское гнездо! Смерть Василёва — его рук дело!» У меня словно оборвалось что-то внутри. Я знал, как расправляется Сафар-бей с болгарами: вырезает целые семьи, сжигает живьём, сажает на кол или продаёт в рабство. И теперь он помчался со своим отрядом к самым родным для меня людям — к Марийке и деду Момчилу! Что я мог сделать? Чем я мог помочь им?.. — Драган замолчал и уронил голову. В его чёрных глазах заблестели, отражая огонь, слезы. Пересилив горе, продолжил рассказ: — Я поплыл к берегу, хотя не представлял, как удержусь, чтобы не броситься на врагов, когда они будут издеваться над Марийкой и дедом Момчилом. Но не успел я приблизиться к хижине, как она запылала… Боже! Что я пережил в ту минуту! Только желание отомстить Сафар-бею сдержало меня от того, чтобы налететь на врагов, убить хотя бы одного из них, а самому броситься в огонь…

— Не надо отчаиваться, Драган, — сказал Яцько. — Марийки как раз не было дома, она со Звенигорой и Спыхальским поплыла в Бургас… А деда Момчила турки схватили и вместе с Якубом и Златкой повели с собой.

— Что? Так Марийка жива? — выкрикнул Драган и вцепился руками в одежду Яцько.

— Да говорю же, жива! Звенигора вот-вот должен прибыть. Мы с дедом Момчилом ждали его ещё вчера. А с ним прибудет и Марийка…

Паренёк еле вырвался из могучих рук обезумевшего от счастья Драгана и с удивлением наблюдал, как тот вдруг стал отплясывать какой-то неимоверно быстрый дикий танец.

6.

Звенигора с Марийкой прибыли на следующий день в полдень, когда Драган и Яцько, утомлённые беспрерывным ожиданием, закусывали в тени чинары.

— Леле, что такое случилось? — вскрикнула Марийка, выбежав на вершину скалы, откуда увидела чёрное пожарище вместо хижины.

Звенигора, уловив в её голосе ужас, опрометью кинулся вверх и остановился потрясённый. Перед его глазами была ужасная картина. В уютной лощине лежала только груда чёрных головешек, над которыми кое-где ещё курился сизоватый дымок. Ни Златки, ни Якуба, ни Яцько, ни Момчила!..

Убитые горем, они молча смотрели на пожарище, не в силах вымолвить ни слова.

Вдруг рядом раздался радостный крик. К ним бежали, размахивая руками, Яцько и Драган.

— Жива! — вскрикнул Драган и, не стыдясь Звенигоры и Яцько, крепко обнял девушку. — Жива!

Марийка покраснела, но не отклоняла лицо от его пылких поцелуев.

Но первая радость встречи скоро прошла. Услыхав, что дедушку Момчила забрали воины Сафар-бея, Марийка залилась слезами. Она хорошо знала, что из рук Сафар-бея ещё никто из болгар не вырывался живым.

Звенигора старался не подать вида, как ему тяжело, но резкая морщина между бровями, потемневшие глаза и крепко сжатые губы, подёрнутые серым налётом, без слов говорили о его состоянии.

— Куда их погнали?

— Наверно, в Сливен, — ответил Драган.

— Тогда и мы пойдём в Сливен, — решительно заявил Звенигора.

— Нет, мы пойдём в Чернаводу, — возразил Драган. — В Сливне нас сразу схватят аскеры Сафар-бея. А в Чернаводе воевода Младен. Он посоветует, как вызволить Момчила. Он любит старика.

Звенигора удивлённо взглянул на Драгана. Воевода Младен? Но это же, очевидно, отец Златки!.. Однако снова сдержался, ничем не проявил своих чувств.

ЧЕРНАВОДА.

1.

На третий день добрались до Хладной горы. Здесь начинался гайдутинский край. На перевале их остановила стража.

— Кто есть? — прозвучало из кустов.

Все остановились. Драган вышел вперёд:

— Драган, другари.

— Скажи паролу![77].

— «Бий железото, докато е горещо!» — тихо произнёс парень.

— «Так, бия се до победа!» — послышалось в ответ, и из кустов вышли два гайдутина.

— А то кто такие? — спросил седоусый встревоженно.

Драган коротко объяснил, кто они, и добавил:

— Мы торопимся в Чернаводу к воеводе Младену.

— Что случилось?

— Есть важные вести.

Седоусый гайдутин кивнул своему товарищу, длиннорукому великану, что стоял рядом.

— Ганчо, проведи их к Петкову.

Шли молча. Уже смеркалось, когда Ганчо привёл их в небольшое горное село, окружённое каменной стеной.

Вконец уставшие путники вошли в тесный, вымощенный каменными плитами двор. Навстречу им появился угрюмый человек, заросший до самых глаз чёрной бородой.

— Кто такие? — спросил человек. — По какому делу? Я кмет[78] Петков.

— У меня важное сообщение воеводе Младену, — выступил Драган. — Дайте нам поесть и коней, чтоб доехать до Чернаводы.

— Подожди, подожди, ехать не надо. Воевода у меня. Вы его сейчас увидите, — сказал угрюмый бородач и повёл их к огороженной мощным забором хижине. Затем ввёл в горницу, большую сумрачную комнату, посреди которой стоял грубый еловый стол. Вдоль стен — широкие и длинные скамьи, покрытые шкурами и коврами. На стенах — оружие: сабли, ятаганы, луки с колчанами, ружья-янычарки и два боздугана[79] с крепкими ремёнными петлями на рукоятках.

На столе в высоком серебряном подсвечнике горела восковая свеча. Здесь же стояли миски с едой, чарки и глиняная бутыль с вином.

За столом сидел только один человек. Драган вышел вперёд:

— Здравей, воевода!

Звенигора не отводил взгляда от этого необыкновенного человека, о котором так много рассказывал Якуб. Так вот какой он, воевода! Среднего роста, лицо худощавое, бледное. Густые волнистые волосы зачёсаны назад, по ним искрится серебристая изморозь.

Воевода порывисто встал с места, поднял вверх свечу:

— Ты, Драган? Что случилось? Почему ты здесь?

— Беда, воевода. Сафар-бей сжёг хижину бая Момчила, а его самого забрал с собой. Боюсь…

Драган внезапно замолк и тревожно посмотрел на Марийку. У девушки задрожал подбородок. Воевода поспешил сгладить промах парня:

— Будем надеяться на лучшее. Когда схватили Момчила?

— В субботу.

— Значит, Сафар-бей уже в Сливене, если не творит бесчинств где-нибудь по дороге. Ну что ж, надо разведать обо всем и постараться вызволить Момчила.

— Спасибо, воевода, — прошептала Марийка и, совсем обессилев, опустилась на лавку.

— Хозяин, — обратился воевода к кмету Петкову, — приглашай другарей к ужину.

Кмет подвинул скамью к столу. Все уселись.

— Ты не из горцев, друг? — немного погодя спросил воевода Звенигору. — Что-то твоё лицо мне незнакомо.

— Я казак, бай Младен… С Украины, — отвечал Звенигора. — Мы бежали из турецкой неволи вместе с Якубом…

— С каким Якубом?

— Твоим другом по медресе Якубом Махметом-агою!

— Что-о? Ты знаешь Якуба Махмета-агу?

— Да, он мой друг.

Воевода быстро встал из-за стола. Его бледные щеки порозовели от волнения.

— Представьте, столько лет я не имел никаких известий о Якубе — и вот на тебе! Оказывается, он жив, здоров и бежит вместе с казаком-руснаком из турецкой неволи!.. Удивительно!.. Друг, ты должен немедленно рассказать мне все, что знаешь о Якубе!

— Расскажу, бай Младен, — поднялся и Звенигора, — но только наедине. У меня есть и другие важные вести.

Воевода проницательно посмотрел на казака и вдруг побледнел. Невероятная мысль поразила его сердце.

— Ты хочешь сказать, что… Стой! Выйдем отсюда. Петков, проводи нас скорее!

Голос воеводы дрожал. Кмет Петков с подозрением посмотрел на незнакомца, ощупал взглядом каждую складку одежды, стараясь убедиться, нет ли у того оружия.

— Но, бай Младен…

— Не думай ничего плохого, Петков. Веди нас.

Кмет провёл их в небольшую комнатку, служившую ему спальней, зажёг свечку и, подчиняясь властному взгляду воеводы, с явной неохотой вышел и прикрыл за собой двери.

— Ты знаешь что-то о моем сыне, друг? — спросил воевода, сжимая руку Звенигоры.

— Нет. О Ненко мы с Якубом ничего не знаем.

— Тогда что ты хочешь сказать мне?

— Жива Златка. Мы добрались с нею в Болгарию.

Воевода схватился за сердце.

— Златка! Дитя моё!.. — прошептал он задыхаясь. — Где вы её с Якубом оставили?

— И Якуба и её захватил Сафар-бей.

— Что?!

— Вместе с Момчилом. Якуб выдаёт её за свою дочку.

— Ей угрожает опасность?

— Не думаю. Якуб — турок.

— Это правда. Хотя и не утешение. Надо немедленно что-то делать, чтобы вырвать её из когтей Сафар-бея!

— Я тоже так думаю, — сказал Звенигора.

— Мы сейчас же едем в Чернаводу!

Воевода Младен не скрывал своего волнения. Войдя в горницу, он приказал кмету немедленно готовить для всех коней.

2.

Поздно ночью отряд всадников во главе с воеводой Младеном въехал в ворота Чернаводского замка.

Ночь была лунная. Холодные спокойные горы безмолвно спали, укутанные голубыми туманами.

Замок воеводы, расположенный в недоступном ущелье восточной Планины, мрачно высился каменными стенами на узком уступе. Внизу шумел говорливый горный поток.

Воеводу ждали. Ворота бесшумно отворились, служители взяли коней и, освещая дорогу еловыми факелами, подвели к дверям большого каменного дома. Когда все спешились, воевода сказал:

— Друзья мои, все мы устали, а потому все дела откладываем до утра. Сейчас вас отведут на ночлег… Но я хочу предупредить о заведённом здесь порядке. Как бы поздно кто ни лёг, с восходом солнца он должен быть на ногах. Спите спокойно, вас разбудят… На добраночь, другари!..

Утром к Звенигоре подошёл слуга:

— Друг, воевода ждёт. Иди за мной.

В небольшой комнатке, куда ввёл его слуга, Звенигора увидел воеводу, который, склонившись над столом, что-то быстро писал. Поздоровавшись, воевода присыпал бумагу песком и отложил в сторону.

— Теперь мы можем спокойно поговорить о делах, — сказал он, жестом предлагая Звенигоре садиться. — Так случилось, друг, что ты оказался в самой гуще событий, которые волнуют меня уже много месяцев… Опасных событий.

— Что-нибудь новое о Златке?

— О Златке? Нет. О других делах.

Воевода внимательно смотрел на казака, словно хотел проникнуть в самые потаённые его мысли.

Теперь, при утреннем свете, Звенигора заметил и усталость, светившуюся в чёрных глазах воеводы, и сетку мелких морщинок под глазами, и седые виски. На вид ему лет пятьдесят. Одет неприхотливо, но со вкусом. Чёрный бархатный кунтуш плотно облегает крепкие плечи. За поясом два пистолета, а на боку богато инкрустированная сабля.

— Дорогой друг, — встал воевода, — позволь познакомить тебя с моей женой Анкой. Она хочет сама расспросить о нашей дочурке. Но прошу, будь немногословен. Нас ждут и другие очень важные дела…

Воевода открыл тяжёлые дубовые двери, которые вели во внутренние комнаты.

— Анка!

Сразу же на пороге появилась статная красивая жёнщина в чёрной одежде. Увидев её, Звенигора чуть не вскрикнул — так она была похожа на Адике. Теперь нет никаких сомнений, что Адике и есть дочь воеводы Златка.

— Я еле дождалась утра, — сказала женщина вместо приветствия, протягивая Звенигоре руку. — Ты наш самый желанный гость, так как принёс нам счастье, на которое я давно уже перестала надеяться. Прошу, садись, дорогой друг!

— Я тоже рад, увидев, что Златка действительно ваша дочка… — взглянул Арсен на Младена и Анку.

— Она так похожа на меня?

— Безусловно. Те же глаза — такие темно-синие, что кажутся чёрными, — нос, рот, даже голос, пани Анка… Пока я не видел вас, в сердце у меня иногда возникало сомнение… Теперь оно исчезло, и я радуюсь вместе с вами.

— Радоваться рано… Златки нет, и мы не знаем, что с нею, — сказал Младен.

— Главное, что она жива. И до тех пор, пока Сафар-бей не знает, чья она дочь, ей опасность не угрожает. Её жизни, во всяком случае. А мы тем временем сделаем все, чтобы освободить её.

Воевода переглянулся с женой.

— Мы всю ночь думали об этом, — сказал он. — Я уже послал верных людей в Сливен и в Загору, завтра или послезавтра мы получим подробные сведения о Златке, если она ещё там. Мы благодарны, друг, за сердечную готовность помочь нам освободить нашу дочь, но, думаю, мы не можем требовать от тебя участия в этом деле. У каждого свои заботы, своя дорога.

— Да, у меня своя дорога. Но она так тесно переплелась с дорогой Златки, что теперь их разведёт разве что сам господь бог! Вот почему я хочу и должен встретиться с Сафар-беем.

Воевода снова переглянулся с женой. Сказано достаточно прозрачно. Нет сомнения — казак влюблён в их дочь, он и не скрывает этого. Мало того, вроде даже даёт понять, что имеет на неё не меньше прав, чем родители. Это сразу не понравилось Анке. Она сжала губы, раздумывая, как вести себя с чужеземцем, чтобы и не оскорбить и не дать повода надеяться на одобрение его чувств.

Изменение настроения Анки заметили и Звенигора и воевода. Казак не придал этому значения, а воевода, по-видимому думавший иначе, чем жена, постарался сгладить неожиданно возникшую натянутость:

— Если так, дело решено: тебе, другар Арсен, придется ехать в Сливен.

— Я тоже так думаю, — спокойно сказал казак. — Кроме меня, никто из ваших людей не знает ни Златки, ни Якуба.

— Конечно… Я рад, что мы пришли к одной мысли. Надо теперь подумать, как это сделать… Анка, распорядись, пожалуйста, чтоб нам подали завтрак сюда.

Жена воеводы вышла. Вскоре гайдутин внёс на деревянном подносе хлеб, холодную телятину, мёд и кувшин виноградной ракии.

Воевода наполнил ракией чарки и сказал:

— Много лет не было в этой комнате более дорогого гостя, нежели ты, другар. Известие о Златке влило в наши сердца новые силы, возвратило нас к жизни… За твоё здоровье, другар! За наш успех!

— За ваш успех, воевода! — с чувством произнёс Звенигора. — За гостеприимную Болгарию!

— Ты что-нибудь слышал о нашем гайдутинском восстании? — оживился воевода Младен. — Знаешь о его целях? Тебе известно, что все вы оказались среди тех, кто поклялся не складывать оружия до тех пор, пока болгарская земля стонет под властью турецкого султана и его сатрапов?

— Да, я об этом знаю, — отвечал Звенигора. — Я несколько раз бывал в Болгарии, много рассказывал о вашей борьбе Якуб… Сейчас многое вижу собственными глазами.

— Ты нам сочувствуешь?

— Ещё бы! Наши народы — братья. У нас общий враг. Я не только сочувствую, но готов и сам присоединиться к вам. К тому же у меня есть поручение, не выполнив которое я не имею права возвратиться на Украину…

— Какое? Не могли бы мы помочь?

Звенигора рассказал. Воевода развёл руками:

— Только счастливый случай поможет тебе. Турция велика, и найти в ней человека, особенно невольника, так же трудно, как маковое зёрнышко на песчаном морском берегу. Что ж касается другого… то и я слышал, что султан готовит войну против Московии и Украины. Собственно, это ещё надо проверить. Завтра или послезавтра ты поедешь в Сливен с моими людьми, чтобы вызволить Златку, и там вам обязательно придётся близко сойтись с Сафар-беем и его окружением. Постарайтесь проверить эти сведения. Почему я остановил свой выбор на тебе, а не на ком-либо другом? Тебя никто не знает, ты не болгарин, которым турки не доверяют. Ты можешь выдать себя за приезжего купца.

— Если турки узнают, что я с Украины, меня могут схватить…

— Выдавай себя за польского купца. Сейчас султан заигрывает с польским королём, чтобы тот не объединился с Русью… К тому же ты свободно владеешь турецким языком. Это понравится тем, с кем придётся общаться в Сливене. Выдавая себя за сторонника ислама, а то и настоящего потурнака, очень быстро приобретёшь их доверие. Если подтвердится, что турки готовят военный поход, мы найдём возможность предупредить Запорожье и ставку князя Ромодановского. Таким образом, ты сможешь хорошо послужить своей родине и оказать услугу московскому царю.

Звенигора был удивлён осведомлённостью воеводы Младена о событиях, происходящих далеко от его родных Балкан.

Воевода, как бы угадывая мысли казака, говорил дальше:

— Болгария — маленькая страна. Наших собственных сил для борьбы с Портою мало. Чересчур мало. К тому же враг посеял раздор в нашем народе: много болгар стали помаками, принявшими ислам. Но, на счастье, мы не одиноки! С нами и сербы, и волохи[80], и молдаване, а по ту сторону Чёрного моря армяне, грузины… Греки тоже с нами, арабы… Все они только ждут благоприятного времени. Но наша наибольшая надежда на вас, другари! На Русь!.. Пусть только сунет спесивый султан голову в пасть северному медведю! Это станет началом его конца и нашего освобождения!.. Теперь ты понимаешь, друг, почему меня так интересуют эти сведения.

Воевода умолк и взглянул в глаза казаку.

— Я согласен, — ответил Звенигора.

— Но ты не представляешь всю глубину опасности, с которой неизбежно встретитесь там. Я должен предупредить об этом…

— Э-э, казаку всю жизнь рисковать головой приходится.

— Это совсем другое: в бою, когда рядом друзья, опасность не так страшна. А там вы встретитесь с Сафар-беем.

— Ну и что?

— Это наш самый заклятый враг! Фанатичный приверженец ислама и опытный воин. Всего два года возглавляет он здесь отряд янычар, а беды натворил больше, чем многие турецкие воеводы за двадцать лет. Сжигает села, убивает всех, на кого падает подозрение в связях с нами, беспощадно расправляется с пленными гайдутинами… Мы давно за ним охотимся, но безуспешно. Это хитрый и коварный враг! Хорошо владея болгарским языком, он часто сам переодевается крестьянином, ходит по базарам, выслеживает, подслушивает неосторожных горцев, а потом неожиданно налетает со своими головорезами на селения и все предаёт огню… Я уверен, что про Момчила он тоже что-нибудь пронюхал. Момчил — мой давний друг, мои глаза на побережье, моя надёжная рука там… Я всегда знал, сколько войск и каких турки забросили через побережье ко мне в тыл. Через Момчила мы получали от венецианских купцов порох, свинец и фузеи[81]… Теперь старик схвачен. Его смерть тоже будет на счёту Сафар-бея!.. Этому негодяю надо… — Воевода резко взмахнул рукой, что могло означать только одно — снять голову с плеч.

— Понимаю, — сказал Звенигора.

— Но главное задание, Арсен, дорогой мой другар, освободить Златку… Об этом надо думать прежде всего…

— Подождите!.. У меня есть ещё одна просьба! — На пороге стояла Анка. Она вошла тихо и, очевидно, слышала конец беседы. — Много лет прошло с тех пор, как украли наших детей. Теперь мы узнали о Златке. А Ненко?.. У меня до сих пор ещё теплится надежда, что я когда-нибудь встречу нашего Ненко… Он жив! Материнское сердце чувствует… Может, удастся, другар, встретить кого-нибудь ещё, кто помнит негодяя Гамида, расспроси осторожно о той давней истории. Чего доброго, найдётся и след сына…

Воевода нахмурился и отошёл к окну. Анка остановилась перед Звенигорой.

— Я постараюсь узнать, пани Анка, — тихо сказал казак. — Но столько лет прошло…

— Не думай, что мы не искали его! — Женщина побледнела, глаза её затуманились. — Младен не жалел ни сил, ни денег… Однако ничего определённого мы не узнали. Гамид словно в воду канул. А с ним исчезли и дети… Одна-единственная весточка дошла к нам от одной старой ахчийки[82] из Ямболя. Она рассказала, что однажды в харчевне её хозяина остановился молодой ага со свитой. С ним было двое детей, которых ага приказал ей искупать… Девочка тихо сидела в уголке и испуганно, как затравленный зверек, смотрела на чужих людей, а мальчик все время плакал, отбивался от аги, отказывался есть и был очень грязный.

Старушка уговорила мальчика раздеться и посадила в корыто, начала купать. Когда ага на минутку вышел, она спросила мальчика, как его звать. «Ненко», — ответил тот. Но в это время вернулся со двора ага и приказал замолчать. Так ахчийка и не успела узнать у мальчика, кто они и откуда. Однако хорошо запомнила, что у мальчика на правой руке, ниже локтя, три белых шрама… Такие шрамы были у нашего Ненко…

Голос женщины задрожал, она замолкла. Воевода обнял её за плечи, утешая, и незаметно подал знак Звенигоре, чтобы он оставил их.

Звенигора молча поклонился и вышел.

3.

На следующий день на перевале Вратник появился большой купеческий обоз. Взмыленные кони с натугой тянули тяжёлые крытые возы. Возницы то подбадривали усталых животных криками, то хлестали кнутами.

Впереди обоза, удалившись шагов на сто, ехали два всадника. Это были Звенигора и Драган. Но их трудно было узнать: Звенигора переоделся богатым львовским купцом-турком, на боку у него кинжал и два пистолета, искрящихся на солнце перламутровыми рукоятками. Драган одет скромнее, широкие поля шляпы затеняют худое загорелое лицо, в руке тяжёлая дубовая палица.

Узкая каменистая дорога круто поднималась вверх. По обеим сторонам мрачной стеной стояли сосновые и еловые леса. Зелёная тишина, наполненная густыми запахами трав и смолы, дышала тревожным покоем, заставляла путников внимательнее всматриваться в пустые заросли.

— Скоро? — спросил Звенигора.

— Сейчас уж перевал, — ответил Драган. — За этим поворотом нас ждут. А застава стражников чуть дальше… Услышат стрельбу — прибегут.

Несколько минут спустя обоз достиг вершины перевала. Здесь было просторно. В одном месте дорога расширялась так, что образовывалась большая площадка, поросшая вереском и загромождённая мелкими камнями. Слева площадка заканчивалась крутым обрывом, справа стоял непроходимый ельник.

— Здесь, — сказал Драган и, приподнявшись, свистнул.

И сразу же затрещали в лесу выстрелы из пистолетов и янычарок. Возницы остановили коней, начали торопливо разворачивать возы назад. Снова загремели выстрелы. Над головами просвистели пули. Бросив на произвол обоз, Звенигора и Драган ударили под бока коней, понеслись вперёд, крича:

— На помощь! На помощь! Разбой!..

Издалека донеслись удары колокола. Драган завопил ещё громче:

— Сюда! На помощь! Грабят!..

Стрельба прекратилась. Возы развернулись, и возчики погнали коней вниз. На дороге осталось десятка два вооруженных людей, выскочивших из леса. Некоторые из них погнались было за Звенигорой и Драганом, но, заметив конный отряд стражников, вынырнувших с криком и свистом из-за красноватой скалы, повернули назад и присоединились к своим товарищам.

— Что здесь происходит, гнев аллаха на ваши головы! — гаркнул, останавливаясь перед убежавшими, дородный пожилой халавуз[83] с окладистой седой бородой.

Звенигора соскочил с коня, поклонился, ударив руками о полы кафтана:

— Разбойники! О аллах! Догоните негодяев! Они забрали все мои возы с товарами! О вай, вай! Что я теперь буду делать, несчастный?.. Прошу вас — догоняйте! Я щедро всем заплачу!..

Однако стражники не тронулись с места. Халавуз приложил ко лбу руку козырьком и посмотрел на дорогу, где вдали виднелись гайдутины.

— Их много? — спросил он.

— А кто их знает, — вмешался в разговор Драган. — Может, двадцать, а может, и пятьдесят…

— Нас слишком мало, чтобы их преследовать, — перебил халавуз.

К вечеру «купцы» в сопровождении двух стражников прибыли в Сливен — небольшой городок в южном предгорье Средней Планины. Кривыми улочками добрались до базарной площади, завернули в хан — заезжий двор, где можно было поесть и переночевать. Хозяин хана, старый, но расторопный Абди-ага, хорошо разбирался в людях и сразу, по одежде, оценил нового постояльца.

— Весь мой дом к услугам высокочтимого аги, — поклонился он Звенигоре. — Что будет угодно?

— Комнату для меня и моего проводника. Ужин на двоих. И — покой. Я хочу отдохнуть после всего, что пережил на Вратнике…

— На перевале на вас напали разбойники?

— Да. Они захватили моего отца и забрали все моё добро, которое я вёз из самого Львова.

— Аллах экбер, какая утрата!

— И что хуже всего — я мог бы возвратить мои возы, если бы не трусость стражников, побоявшихся погнаться за гайдутинами. Пугливые ишаки! Я пожалуюсь беглер-бею на них, будьте уверены!

— О-о, ага — смелый человек, если действительно отважится на такое!

— Ты думаешь, это небезопасно?

— Для нас — да. Но ты чужестранец. К слову, если мне будет позволено, я хотел бы дать совет…

— Пожалуйста.

— Нет надобности ехать к беглер-бею. Как мне известно, сливенский паша и ага Сафар-бей имеют чрезвычайные полномочия вершить все дела в околии[84]. Обратись, ага, к ним.

— Этот совет стоит обдумать. Благодарю, Абди-ага.

— Не за что. Прошу извинить меня, тороплюсь уйти: надо рассказать соседу о такой важной новости. Он снаряжает караван в Сучаву и должен знать, что Вратник опасен… А вы отдыхайте. Все будет к вашим услугам.

САФАР-БЕЙ.

1.

После завтрака Звенигора побрился перед небольшим тусклым зеркальцем и начал одеваться. Дорогая одежда, раздобытая людьми воеводы Младена, была тесновата, зато хорошо подчёркивала стройную фигуру и крепкие мышцы плеч.

— Ну и купец! — усмехнулся Драган. — Настоящий Самсон! Непривычно видеть торговца с выправкой воина.

— Тесс! — подморгнул Звенигора, подкидывая на ладони тугой кошелёк. — Вот веское доказательство того, что я купец. Спасибо воеводе, не поскупился!.. Ну, а на случай чего надо, иметь при себе и кус острого железа. Признаться, к нему я больше привык, чем к золоту. — Он пристегнул к потайному поясу небольшой кривой ятаган в мягком сафьяновом чехле, который утонул в широких складках шаровар.

Послышался скрип ступеней, и в комнату вошёл хозяин заезжего двора:

— Мир вам, правоверные! Я рад видеть вас в добром здоровье.

— Благодарю, ага-джан, — отвечал Звенигора. — Мне приходилось останавливаться в богатых ханах, но такого гостеприимства, как у Абди-аги, не встречал нигде. С этих пор все мои друзья и я будем останавливаться только здесь!

— Высокоуважаемый Кучук-эфенди будет ещё более высокого мнения о своём слуге покорном, когда узнает, что я принёс радостную весть… — расплылся в улыбке старый турок.

— Что, схватили тех разбойников? Вернули мои богатства?

— К сожалению, нет. Но тебя приглашает к себе городской паша Каладши-бей. Он желает из первых уст услышать о нападении гайдутинов на купеческий обоз.

— Всего-то? — Звенигора не скрыл своего разочарования.

— Разве этого мало? — удивился турок. — Не каждого чужеземного купца, пусть даже правоверного, наш паша удостаивает такой высокой чести… Но буду вполне откровенен: не в нем сила. Мне стало известно, что там будет и Сафар-бей — гроза гяуров, главный защитник ислама!

— Он сможет помочь мне в моей беде?

— Ну конечно! Сейчас вся военная власть в околии в его руках. Достаточно одного его слова, и на поиски вашего обоза выступят сотни аскеров… А это что-нибудь да стоит!

— Тогда я и правда очень благодарен, почтённый Абди-ага, за такую весть. Постараюсь воспользоваться твоим советом.

На площади, перед домом паши, толпились, тихо переговариваясь, люди, в основном военные и гражданские чиновники.

Когда Звенигора и Драган подошли к дверям дома, дорогу им заступили два аскера:

— Входить нельзя!

— Но меня пригласил паша Каладжи-бей, — удивился Звенигора. — Как же так?

— Твоё имя?

— Купец Кучук.

— Сейчас. — И аскер исчез за дверями.

Вскоре он вернулся в сопровождении слуги, который пригласил Звенигору следовать за ним Драган остался на площади.

По деревянным скрипучим ступеням Звенигора поднялся на второй этаж и вошёл за слугой в большой зал, где группками стояли и беседовали друг с другом десятка два нарядно одетых людей.

Слуга низко поклонился и громко объявил:

— Купец из Львова ага Кучук!

Звенигора шагнул вперёд и тоже поклонился:

— Мир этому дому! Я приветствую тебя, светлейший паша Каладжи-бей! Благодарю, что позволил предстать пред очи твои и усладить слух твоими мудрыми речами!

Разговоры сразу прекратились, и все присутствующие обернулись к злосчастному купцу, о котором вчера и сегодня только и говорилось в городе.

Паша Каладжи-бей, невысокий, носатый толстяк, несмотря на свою тучность, быстро пересёк зал и остановился перед Звенигорой. В отличие от гостей он был одет по-домашнему, в чёрный шёлковый халат, подпоясанный тонким шёлковым поясом с цветными кистями на концах. Его седые лохматые брови от удивления высоко поднялись: он не ожидал, что какой-то там купчишка из далёкой варварской страны сумеет так тонко ему польстить. А лесть в высших кругах Османской империи считалась признаком хорошего тона и не вызывала осуждения и отвращения. От удовольствия выпученные карие глаза паши заблестели.

— Я рад приветствовать в своём доме купца из дружественного нам Ляхистана![85] Мы слышали, что нашего друга постигло несчастье: его имущество захватили разбойники. Я и мои друзья искренне сочувствуем тебе… э-э-э… высокочтимый… э-э-э…

— Ага Кучук, — подсказал Звенигора.

Паша кивнул головой и заговорил снова:

— Я приложу все силы, чтобы покарать разбойников…

— И возвратить мне моё добро, — вставил Звенигора.

Но паша сделал вид, что не расслышал этих слов.

— Я пригласил тебя, ага, чтобы узнать о подробностях нападения… Может, это наведёт славных защитников падишаха, непобедимых воинов властителя трех материков, на след мерзких грабителей.

Звенигора почувствовал себя непринуждённо. Все идёт хорошо. Лёгкое волнение, которое он испытал перед входом в зал, исчезло. Появилась уверенность, что все закончится благополучно.

— Благодарю за сочувствие, эфенди. Правда, я был очень расстроен случившимся. Но, к счастью, немалая часть моего богатства осталась при мне в виде драгоценностей, с которыми в дороге я не расстаюсь.

— О!.. — вырвалось у Каладжи-бея.

— Это позволит мне, о светлейший паша, засвидетельствовать тебе своё уважение скромным подарком… — Звенигора вынул из кармана золотой перстень с драгоценным камнем.

По залу прокатился сдержанный гул. Гости вытягивали шеи, чтоб лучше рассмотреть и подарок и необычного купца.

От наблюдательного взгляда Звенигоры не ускользнуло, как жадно блеснули глаза паши. Он с удовольствием принял перстень, надел его на палец, некоторое время полюбовался самоцветом, подставлял его солнечным лучам, а потом взял Звенигору под руку:

— Благодарю, мой друг! Позволь познакомить тебя с моими гостями. Это достойнейшие люди нашего города, а также отважные воины солнцеликого падишаха, да продлит аллах его годы!

Он вёл Звенигору вдоль ряда гостей и называл их имена. Наконец Звенигора услышал имя, не выходившее у него из головы:

— Сафар-бей!

Перед ним стоял молодой, красивый ага. Он был среднего роста, худощав, но широк в плечах. Видно, обладал недюжинной силой и ловкостью. На бледном лице, которое скорее было под стать монаху, чем воину, чернели пытливые глаза.

— Ты знаешь меня? — спросил Сафар-бей, заметив, как оживился, услышав его имя, чужеземный купец.

— Ещё бы! — Звенигора внутренне собрался, почувствовав опасность. — Кто же не знает о подвигах доблестного воина Сафар-бея! Ещё по ту сторону Балкан мне рассказывали о славных победах его над гайдутинами, которые, как саранча, покрыли этот край. Слышал и о клятве Сафар-бея истребить до последнего повстанцев воеводы Младена…

— Собаки Младена! — выкрикнул Сафар-бей, и глаза его злобно блеснули.

— И всех, кто их поддерживает, — подхватил Звенигора. — Потому-то я так и обрадовался, услыхав такое почтенное имя и увидев своими глазами самого Сафар-бея.

— Благодарю, — сухо сказал Сафар-бей, больше ничем не проявляя своих чувств и никак не реагируя на лесть.

— Когда я услышал это имя, то подумал: сам аллах посылает мне встречу с отважным воином! Уж если он захочет, то сумеет найти и покарать злодеев, ограбивших меня.

— Можешь быть уверен, ага Кучук, — вклинился в беседу Каладжи-бей, — что они не ускользнут из рук Сафар-бея!

— Тогда я заранее благодарю Сафар-бея за будущее освобождение моего отца, которого гайдутины ранили и взяли в плен.

— Твой отец попал в руки этих негодяев?

— Да. И потому я решил остаться здесь до тех пор, пока не вызволю его или не узнаю о его судьбе. А ты, высокочтимый Сафар-бей, позволь в знак моей сердечной признательности и почтения подарить одну безделушку… золотой медальон. В Ляхистане польские рыцари в походах хранят в таких медальонах локоны своих возлюбленных…

Звенигора поднял тонкую золотую цепочку, и медальончик закачался, как маятник, поблёскивая самоцветами.

У Сафар-бея блеснули белые зубы, лицо чуть порозовело. Видно, блеск золота подействовал и на этого сурового воина. Однако он сдержанно произнёс:

— Благодарю. Подарок обязывает отплатить добром. У меня ничего нет, кроме оружия и рук, которые им владеют. Клянусь аллахом, наилучший подарок для всех нас — это уничтожение гайдутинов! Поэтому я не сложу оружия до тех пор, пока хоть один болгарский разбойник будет дышать воздухом Старой Планины, как зовут они Балканы! Я отплачу им сполна за твои потери и за твоего отца, чужеземец! Ты доволен?

«Одержимый! — подумал Звенигора. — Недаром воевода Младен жаждет его смерти. Это действительно опасный враг».

А вслух произнёс:

— Конечно, доволен, Сафар-бей! Разбойники — злейшие враги мирных купцов, которые несут стране благосостояние и процветание.

В это время в открытое окно с площади донёсся какой-то тревожный шум. Все начали прислушиваться. Каладжи-бей переглянулся с Сафар-беем и сказал:

— Господа, наш добрый друг Сафар-бей хочет показать нам результаты своего первого в этом году похода на неверных, то есть на разбойников-гайдутинов. Прошу вас всех на площадь! И тебя, Кучук-ага, тоже милости прошу с нами. Сейчас ты будешь иметь возможность убедиться, что власти солнцеликого падишаха искореняют разбой на дорогах так же успешно, как завоёвывают доверие у чужеземных купцов своим добрым отношением.

2.

Выйдя из дома, Звенигора заметил, что на площади произошли перемены.

Вместо одиночных, разрозненных групп аскеров и горожан стоял огромный четырехугольник, внутренние стороны которого составляли аскеры, а наружные — жители города. Посреди четырехугольника суетилось несколько человек, что-то сооружая.

Звенигора огляделся: Драган куда-то исчез.

Паша Каладжи-бей со знатными горожанами и воинскими старшинами поднялся на деревянный помост, окружённый аскерами, взял Звенигору под руку, доверительно шепнул:

— Сейчас мы потешимся прекрасным зрелищем!

Он кивнул головой аге, который распоряжался на площади. Тот помчался выполнять распоряжение, известное ему, очевидно, заранее.

Среди толпы нарастала тревога, постепенно сникал людской шум и говор, замерли мрачные ряды аскеров. Загремели тулумбасы[86]. Зазвучала протяжно и надрывно зурна. Аскеры вытянулись. Послышалась отрывистая команда, и в проходе между воинами появился великан в красной одежде и чёрном колпаке, который закрывал лицо. Сквозь прорези колпака блестели глаза. В правой руке великан нёс, словно игрушку, тяжёлый с широким лезвием топор.

«Палач!».

Звенигора вздрогнул. Предчувствие оправдалось: теперь понятно, на какое зрелище пригласил его паша.

Палач не спеша прошёл в середину квадрата, созданного рядами воинов, поклонился паше со старшинами и резко сорвал покрывало со свежеобтёсанной колоды. Вогнал в дерево топор, отступил на шаг и замер, скрестив на груди толстые волосатые руки.

В тот же миг послышался топот копыт, грохот колёс, и на площадь выехала большая арба, в которой стояли пять связанных простоволосых мужчин. Когда арба приблизилась, Звенигора среди обречённых на казнь узнал Момчила. Старик стоял впереди. Лёгкий ветерок теребил его длинную седую шевелюру. Во взгляде не было страха, только угадывалась затаённая печаль.

«Что делать? — метались мысли казака. — Как спасти старика? Просить пашу? Сафар-бея? Но чем объяснить такую просьбу? Она может вызвать серьёзное подозрение… Погубить все… А где Златка? Что с нею? С Якубом? Неужели и они здесь, среди зрителей этого жуткого зрелища?».

Смертников стащили с арбы, поставили в ряд, лицом к помосту.

Наступила зловещая тишина. С гор повеяло ветерком. Захлопали полотнища знамён. Площадь замерла.

Каладжи-бей взмахнул рукой. На край помоста вышел высокий, худой кази-ясахчи[87] в белой чалме со свитком пергамента в руке и зычным голосом начал читать. Переводчик сразу же, слово в слово, переводил на болгарский язык:

— «Указ паши околии, высокочтимого Каладжи-бея. Именем нашего наияснейшего падишаха Магомета Четвертого я, сливенский паша, приказываю всем подданным падишаха выискивать и уничтожать изменников и разбойников-гайдутинов, их родных высылать в дальние вилайэты[88], а имущество и земли передавать в собственность Османской державы.

Всех, кто узнает что-нибудь о гайдутинах и не оповестит городские власти, арестовывать, а их дома сжигать.

Тех же, кто поддерживает связь с разбойниками, помогает едой, оружием или просто сочувствует им, нещадно бить плетями, а более упрямых и злостных — казнить.

Отряды янычар и спахиев доблестного аги Сафар-бея, на которого возложена обязанность истреблять разбойников и поддерживать мир и спокойствие в околии, схватили несколько десятков злодеев. Все они биты плетями, пятерых же из них, а именно: Момчила Крайчева, Ивана Ненкова, Герасима Букова, Райко Драгоманова и Луку Дуба — приказываю казнить на площади как врагов падишаха. Пусть каждый видит, какая судьба ожидает тех, кто поднимет руку на освящённую аллахом власть Османов!».

Последние слова переводчика потонули в грохоте тулумбасов и завывании зурны, к которым прибавились выкрики аскеров: «Алла, алла!».

У Звенигоры по спине пробежала холодная дрожь. Он боялся, что Драган отважится на какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы спасти Момчила, и погибнет сам. Он искал его взглядом, чтобы предупредить от необдуманного поступка, но Драгана нигде не было. Да разве найдёшь его в такой толпе!

Шум постепенно начал стихать. Палач поднял топор, пальцем левой руки попробовал, хорошо ли отточено лезвие. Нельзя было терять ни минуты. Звенигора наклонился к уху Каладжи-бея, зашептал:

— Почтённый Каладжи-бей, даю сто курушей, если отложишь казнь того старого болгарина, что стоит впереди… Пятьсот курушей, если помилуешь его и отдашь мне…

Удивлённый паша вытаращил глаза. В них мелькнул испуг.

— Что все это означает, мой дорогой гость?

— Я удваиваю цену… За голову старика — тысяча курушей! Неимоверная плата!.. Я уверен, что этот старика», по своей старости, не принесёт уже никакого вреда, а я за него смогу выменять у гайдутинов своего отца… Прошу, эфенди!

Шум толпы на площади почти затих. Палач уставился взглядом в пашу, ожидая приказа начинать своё кровавое дело.

Звенигора понимал, какой опасности подвергся, дав повод паше заподозрить в нем гайдутинского разведчика.

Что же ответит Каладжи-бей? Почему он молчит?.. Вот уже совсем затихла площадь. Все напряжённо ждут, что будет дальше.

Звенигора чувствует, как у него от напряжения дрожат руки. Под сердце подкатился неприятный холодок. Все пропало!

Вот Каладжи-бей поворачивается к Сафар-бею и что-то долго шепчет ему на ухо. На холодном, непроницаемом лице аги появляется удивление. Но ненадолго. Ага утвердительно кивает головой и оглядывается на Звенигору.

Теперь все! Сомнений нет: паша приказал схватить его. Остаётся одно — убить Сафар-бея.

Но тут до слуха Звенигоры долетают слова аги:

— Реджеп, казнь Момчила Крайчева откладывается… учитывая его старость… Передай это палачу и скажи: пусть начинает.

Младший ага Реджеп, придерживая рукой саблю, побежал выполнять приказание. У Звенигоры отлегло от сердца. К щекам начала приливать кровь. Кажется, его необычная просьба, мотивированная желанием вызволить отца, не вызвала подозрений у турков.

Началась казнь. Чтобы заглушить крики жертв и горожан, Каладжи-бей приказал непрерывно бить в тулумбасы. Их тревожно-надсадная дробь заполнила весь город. Звенигора стиснул зубы. Ему приходилось видеть много смертей, но это бывало в бою, когда люди охвачены яростью и жаждой победы. Здесь же происходило убийство связанных и, вероятнее всего, ни в чем не повинных крестьян.

Когда последнюю жертву тащили к колоде, Каладжи-бей повернулся к Звенигоре, подмигнул выпученным глазом:

— Противно, но полезно! Не так ли?.. Пролитая сегодня кровь надолго остудит горячие головы балканцев!

— А может, ещё больше распалит?

— Не думаю. Впрочем, посмотрим. Во всяком случае, сегодняшняя казнь — хорошая наука для непокорных болгар! Так будет с каждым, кто осмелится поднять руку на могущество Порты!

Последний раз опустился топор палача. По площади пронёсся тихий вздох. Замолкли тулумбасы. Оборвали свою тревожную песнь зурны.

Каладжи-бей обернулся к свите. Все расступились. Паша взглянул на Звенигору:

— Я буду рад видеть тебя, Кучук-ага, у себя за обедом. До свидания!

— До свидания, эфенди, — поклонился Звенигора, радуясь, что одну, очень важную, битву он уже выиграл. Это вселяло надежду, что в конце концов он встретит Златку и вырвет её из рук Сафар-бея.

3.

Люди расходились молча. Под внешней, искусственной покорностью бушевала буря. Насупленные брови и сжатые кулаки, сухой блеск глаз и взгляды, полные лютой ненависти и гнева к угнетателям, свидетельствовали, что казнь четырех крестьян не запугала болгар, а ещё больше разожгла в их сердцах жажду мести к ненавистным врагам.

— Мы запомним этот день, будь он проклят! — долетели до слуха Звенигоры слова, брошенные молодым высоким горцем.

— Отплатим, око за око! — добавил его спутник.

— Свернём собаке Сафар-бею башку! — прошипел третий, оглянувшись назад, где стояли аскеры. Заметив незнакомца, подтолкнул товарищей, и они шмыгнули в какой-то глухой переулок.

Звенигора шёл не торопясь. Не хотелось толкаться и глотать пыль, взбитую сотнями ног, и поэтому выбирал безлюдные улицы, запоминая дорогу, по которой придётся, может, не раз ещё ходить, приглядывался к каменным и глиняным постройкам, что лепились к склонам.

Он мог быть доволен тем, чего достиг в самом начале своего пребывания в Сливене: завёл знакомство с городскими заправилами, вызволил от смерти Момчила. И хотя ничего, ещё не узнал о Златке и Якубе, ради которых, собственно, и оказался здесь, не терял надежды, что и в этом ему повезёт. На чем основывалась его уверенность, он и сам не смог бы объяснить. Подсказывало какое-то внутреннеё чувство.

Неожиданно на его плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Звенигора повернул голову.

— Сафар-бей! — Он не мог скрыть свою растерянность. — Вот не ждал!

— Ты удивлён, чужестранец? А я тебя искал. Хочу познакомиться поближе. Зайдём ко мне!

Сафар-бей взял Звенигору под руку. Сзади, шагах в десяти, следовало несколько аскеров. «Личная охрана Сафар-бея… Гм, сдаётся, что я преждевременно радовался, — подумал казак. — Похоже, что меня просто схватили. Что ж, надо идти… И надеяться на лучшее».

За углом Сафар-бей свернул в улочку, круто поднимавшуюся вверх. Вскоре они оказались перед воротами небольшой, но мощной крепостцы. Часовые отсалютовали Сафар-бею и пропустили их внутрь.

Двор разделяла на две половины каменная стена. Слева, перед приземистыми домиками с плоскими черепичными кровлями сновали аскеры. В другую половину вели ещё одни ворота, у которых тоже стоял страж. Сафар-бей направился к нему. Аскер быстро распахнул калитку и шагнул в сторону.

— Прошу в мой дом, — пригласил Сафар-бей, пропуская гостя вперёд. — Временный, конечно… Мы, воины, не успеваем обжиться, как уже трубят поход. Правда, у вас, купцов, то же самое: редко бываете дома, больше кочуете по свету…

Ответить Звенигора не успел. Он очутился в небольшом и запущенном саду, зажатом каменными стенами. Быстрым взглядом казак окинул все вокруг. В конце сада виднелся большой дом с высоким крыльцом. К нему вела широкая дорожка с каменными скамьями по сторонам. В давно не расчищаемых зарослях цвели одичавшие розы, в ветвях магнолии птицы выводили трели. В тени, на одной из скамей, кто-то сидел.

— О, да здесь настоящий рай! — воскликнул Звенигора, любуясь тихим уголком. — Для полного счастья недостаёт только красавицы жены… Ба-ба-ба! Беру свои слова назад! Для полного счастья, кажется, все есть! — И Звенигора кивнул на далёкую скамью, где сидели двое: седой мужчина в чёрной одежде и хрупкая девушка, которая, заметив незнакомца, опустила на лицо чёрную шаль.

Сафар-бей удовлетворённо улыбнулся. Ему пришлись по сердцу слова гостя.

— Ты приятный собеседник, Кучук-ага, — похвалил он купца.

Услыхав голоса и шум шагов, мужчина повернул голову. Звенигора тут же узнал Якуба. В глазах старого меддаха мелькнули удивление и страх. Девушка тоже напряглась, словно готова была сорваться с места и бежать. Даже сквозь вуаль Звенигора угадывал дорогие черты, увидел, как расширились глаза Златки, а руки задрожали и начали перебирать складки одежды.

Словно что-то почувствовав, Сафар-бей насторожился. Его лицо моментально окаменело, а глаза сузились. На какое-то мгновение воцарилась напряжённая тишина. Звенигора понимал, что она могла вот-вот окончиться полной катастрофой. Опережая Якуба, чтобы тот не успел сказать чего-нибудь невпопад, произнёс:

— Дорогой Сафар-бей, я вижу, что на этот раз ошибся… Бьюсь об заклад, это твои родные — отец и сестрёнка!

— Ты снова ошибаешься, ага Кучук, — угрюмо ответил Сафар-бей. — У меня нет родных. То есть я их не знаю… Эти люди — мои хорошие друзья…

— Я буду рад познакомиться с ними.

— Перед вами тоже купец, — указал Сафар-бей на Якуба.

— Правда? Очень приятно, что все больше турок начинает интересоваться торговлей. Раньше они пренебрегали этим занятием, как и другими ремёслами. Считали, что на свете есть только одно дело, ради которого стоит жить, — война…

— Турки — прирождённые воины, — не без тщеславия произнёс Сафар-бей, бросив выразительный взгляд на девушку. — Однако теперь многие начинают смотреть на жизнь иначе. Раньше победоносные походы наших отрядов наполняли нашу казну и карманы воинов золотом и драгоценностями. Но это, к сожалению, прошло. Войны стали давать меньше, чем требуется для того, чтобы прожить. Вот и приходится нашим людям браться за торговлю и ремесла…

Они вошли в дом. Златка сразу же исчезла в другой комнате. Сафар-бей предложил гостю и Якубу садиться и, извинившись, вышел.

Звенигора быстро пожал руку Якубу.

— Здесь лишних ушей и глаз нет? — спросил тихо.

— Нет, — шёпотом ответил Якуб. — Я рад тебя видеть, Арсен! Но что это все значит?

— Я был у воеводы Младена, видел его жену Анку… Златка так похожа на мать! Мы обязаны вырвать её из рук Сафар-бея!

— Это не так просто. Он держит нас под стражей, как узников, хотя старается скрасить наше пребывание здесь замечательной кухней и богатыми нарядами для Златки. Он влюбился в неё.

— О! А она?..

— Не волнуйся, — улыбнулся Якуб. — Она к нему равнодушна. Он это видит, однако знает и другое: у нас девушку никогда не спрашивают; лишь бы родители согласились — продадут, как кошку в мешке! Но Сафар-беи не вызывает в ней и отвращения. Молодой, красивый… Дарит красивые вещи. Видел, как она одета? Это все от него.

Где-то хлопнули двери. Якуб заговорил о другом.

В комнату, пропустив перед собой аскера, который нёс на круглом блюде круглые миски с едой, вошёл Сафар-бей.

— Прежде чем говорить о делах, надо подкрепиться, — сказал он весело, изображая радушного хозяина. — Ага Якуб, попроси Адике, чтобы прислуживала нам при обеде, — добавил Сафар-бей.

Когда Якуб и аскер вышли, ага сел напротив Звенигоры на мягкий миндер и сказал:

— Дорогой мой гость, наверное, догадался, что я пригласил его к себе не только для того, чтобы угостить жареной бараниной с восточными пряностями…

Звенигора вопросительно взглянул на хозяина и внутренне напрягся.

— Сегодня ты просил нашего пашу Каладжи-бея подарить жизнь старому Момчилу Крайчеву. Позволь узнать…

Сафар-бей замолк и проницательно посмотрел на Звенигору. Тот выдержал взгляд, хотя понимал, что сейчас его могут спросить, откуда он, чужеземец, знает гайдутина и почему заступился за него. Неужели Каладжи-бей не передал аге его пояснения? Придётся повторить то, что говорил паше на площади. А если Сафар-бей не поверит?.. Что ж, тогда останется только одно: прикончить его здесь же, не ожидая другого удобного случая.

Однако Сафар-бея интересовало, по всей видимости, что-то другое, так как он продолжил:

— Позволь узнать, сколько ты пообещал паше за помилование того разбойника?

— Почему тебя это интересует? — облегчённо вздохнул казак.

— Пленные — мои, и я не хочу, чтобы кто-то другой зарабатывал на них.

«Выходит, и ты, братец, думаешь не о защите ислама, а о собственной мошне», — подумал Звенигора, а вслух сказал:

— Я пообещал паше тысячу курушей. Я могу отдать тебе, почтённый Сафар-бей, половину, так как понимаю, что это зависит от тебя. Но что я скажу паше?

— Скажи, что деньги отдал мне.

— А это тебе не повредит?

— Не забывай, что здесь не Ляхистан, а Турция… Я подчиняюсь только беглер-бею.

— Хорошо. Мне все равно, кому заплатить, — согласился Звенигора. — Когда передадут мне болгарина?

— Как только я получу деньги. Кстати, каким образом Кучук-ага обменяет его на своего отца?

— Я найду пути… Мне поможет Абди-ага, хозяин хана, где я остановился.

— Абди-ага! Это такой проныра, что за деньги все сделает. Но берегись — обдурит. Если же с ним ничего не получится, приходи ко мне. Может, я смогу и здесь помочь больше, чем Абди-ага. За деньги, понятно… Ха-ха-ха!

— Гм, из тебя высокочтимый Сафар-бей, был бы неплохой купец. Ты можешь добиваться своего. Однако ты — воин, одинокий и…

— К сожалению, без денег и воин бессилен. В наше время все покупается и продаётся: должности, чины, земля, даже трон падишаха… Я долго жил в столице и имел возможность убедиться, что сейчас сильнее не тот, у кого меч, а тот, у кого толстый кошелёк!

— Ты мудро рассуждаешь. Это ещё больше убеждает меня, что я имею дело с умным и порядочным человеком. Я рад видеть защитников ислама именно такими.

— Ты не ошибся… Свой меч я поднимаю во имя и славу аллаха! Но кто же не помнит и о себе? Правда, в этой нищенской Болгарии не очень-то разбогатеешь… Всюду беднота!

— Вы сами виноваты. Опустошили войнами такой благодатный край.

— Не мы начинали войны. Болгары сами виноваты. Восстают, не признают власти падишаха…

— Восстают, наверно, не от хорошей жизни. Если уж вам так хочется воевать, то идите на Украину, на Русь… Там земли богатые и многолюдные. Можно добыть много рабов, скота и денег. Да и вольнолюбцев укротите. Оттуда расползается свободолюбивый дух. Речь Посполита была бы вам союзником, ибо те схизматы[89] — казаки ей тоже много хлопот причинили. — Звенигора замолк. Удочка заброшена. Клюнет ли?

Сафар-бей с интересом взглянул на гостя.

— Многие наши думают так же. Половина Украины выпала из рук Ляхистана. Падишах не допустит, чтобы она полностью объединилась с Московией. Это стало бы для нас смертельной угрозой. Не зря же Ибрагим-паша, великий визирь, готовит войско к походу за Дунай. Ещё в этом году…

В комнату вошли Якуб со Златкой, и Сафар-бей на полуслове прервал речь. Как ни хотелось Звенигоре видеть Златку, однако он пожалел, что так не вовремя они с Якубом пожаловали. Ещё б минута — и Сафар-бей, очевидно, ещё больше приоткрыл бы тайные намерения Порты по отношению к Украине. Но и из того, что он успел сказать, ясно: летом турки начнут большую войну…

4.

После обеда, на котором Звенигора больше слушал, чем говорил, Сафар-бей пригласил его в соседнюю комнату. Плотно закрыв за собою дверь и убедившись, что под окном никого нет, сказал:

— Дорогой ага Кучук, я воин, человек откровенный, у меня на языке всегда то же, что и на уме. Поэтому, думаю, не обидишься, если я выскажу ещё одну просьбу.

— Прошу, — поклонился Звенигора, не понимая, куда клонит ага.

— Я хочу жениться.

— Ну что ж, поздравляю! Кажется, я догадываюсь, кто она…

— Догадаться не трудно. Но не это я хотел сказать… Мне нужны деньги… Хочу одолжить у тебя, Кучук-ага. Верну их, как только раздобуду.

«Наглец! Он собирается выжать все, что у меня есть… Знает, что я перед ним беззащитен», — подумал Звенигора, а вслух произнёс:

— Разве есть надежда, что скоро раздобудешь?

— Не сегодня-завтра я иду в поход.

— Но это ведь небезопасно! — вырвалось у Звени-горы.

— Не думаешь ли, что меня убьют?

— На войне всякое бывает.

— Я верю в свою счастливую звезду и в милость аллаха.

— Если так, то я буду молить аллаха, чтобы сберёг тебе, Сафар-бей, жизнь!

— Ради меня или ради денег, которые мне одолжишь? — усмехнулся Сафар-бей. — Итак, я могу надеяться?

— Безусловно. Сколько нужно?

— Кроме тех пяти сотен за Момчила Крайчева, ещё пятьсот… Таким образом, всего тысячу курушей. Когда же я вернусь из похода на гайдутинов и привезу твоего отца, считай, что мы квиты.

— Хорошо, я согласен. Но зачем так много денег? Неужели чтоб внести такой выкуп за Адике?

— А почему бы и нет? Адике — красивая девушка. И хочет ага Якуб или не хочет, но он станет моим тестем! Я не выпущу из своих рук эту пташку!

— Она и вправду красивая девушка, — согласился Звенигора, мысленно поклявшись, что сделает все возможное и невозможное, чтобы Златка не попала в руки этого самовлюблённого, жестокого янычара.

— Дивная! — воскликнул Сафар-бей. — И я не хотел бы держать их под охраной, пока возвращусь из похода… Но придётся.

— Они могут убежать? Разве Адике тебя не любит?.. — Звенигора еле скрыл радость.

— Это меня и беспокоит. Хотя достаточно того, что я люблю её! Поэтому и хочу заплатить выкуп за девушку теперь, чтобы связать Якуба словом.

— Ничего с ними не случится, если посидят с недельку под надёжным присмотром. Здесь так чудесно!

— Ты прав. Спасибо, — сказал Сафар-бей, пряча деньги, — Куда доставить старика?

— Я остановился в хане Абди-аги. Буду признателен, если он будет с аскером через полчаса… Я пойду, надо переодеться к обеду у паши.

— Значит, мы скоро встретимся. До свидания!

Сафар-бей вызвал аскера и приказал проводить гостя из крепости. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Звенигора не расспрашивал дороги и долго петлял кривыми уличками, пока наконец выбрался к городской площади, а оттуда к хану. Ещё издали заметил возле ворот сияющего от радости Драгана. Юнак кинулся навстречу:

— Спасибо, Арсен! Не знаю, как тебе удалось это сделать, но дедусь Момчил прибыл живой и здоровый! Пошли скорее, сам увидишь! Аскер не отходит от него. Говорит: «Велено передать купцу Кучуку из рук в руки».

Во дворе стоял унылый пожилой аскер, держа конец верёвки, которой был связан старик.

— Я купец Кучук, — сказал Звенигора и кинул воину монету. — Развяжи верёвку и ступай!

Тот схватил монету, разрезал ятаганом верёвку и удалился со двора.

Звенигора обнял Момчила:

— Я рад тебя видеть живым, отец! И на воле!.. Однако вам с Драганом задерживаться здесь нельзя. Быстрее бегите отсюда. Драган, проведи дедусю в безопасное место, а сам возвращайся с друзьями. Жди меня, как договорились, в лесу, у ручья. Ну, айда!..

Драган с Момчилом поспешно отправились из хана, а Звенигора зашёл в свою комнату.

За два часа до захода солнца он не спеша проследовал через городскую площадь. После дневной жары с гор начала опускаться на город прохлада. Дышалось легко и радостно. Пока что все шло хорошо. Драган приведёт людей, и они, как только Сафар-бей выступит в поход, нападут на его крепость и освободят Златку и Якуба.

На противоположной стороне площади расположился табором небольшой конный отряд. Спахии разводили костры, пристраивали над ними треноги с казанами. Ржали на привязи голодные, уставшие кони. Воины носили им в торбах овёс, ароматное горное сено.

Звенигора не придал этому значения. Мало ли разных военных отрядов кочует по Османской империи? Казак зашёл в дом паши, и источающий любезность слуга повёл его вверх, в зал, откуда уже доносился нестройный шум оживлённой беседы.

Чей-то громкий надтреснутый голос показался ему очень знакомым. Но не успел он вспомнить, кому он принадлежит, как навстречу подкатился оживлённый паша, взял под руку и повёл к узкому окну с цветными стёклами, где стояла небольшая группа людей.

— Высокочтимые гости, позвольте познакомить вас с посетившим наш город купцом из Ляхистана агою Кучуком. Он хорошо знает те страны, где доблестным воинам падишаха придётся, возможно, очень скоро прославить имя аллаха. Я думаю, он с радостью поделится с вами своими наблюдениями за обычаями неверных.

— Я весь к вашим услугам, — поклонился Звенигора и тут же вздрогнул: прямо перед ним стоял Гамид и вытаращенными от удивления глазами впился в своего бывшего невольника.

— Аллах экбер! — воскликнул Гамид. — Урус Арсен! Как ты здесь оказался?.. Сам всевышний посылает тебя в мои руки!

Он схватился за эфес сабли. Но вытащить её не успел. Как молния сверкнул кинжал Звенигоры. Но острие лишь скользнуло по гладкой стали панциря, скрытого под верхней одеждой. Неудача!.. Понимая, что ударить ещё раз не удастся, Звенигора рванулся назад, чтобы, воспользовавшись общим замешательством, выскочить на площадь. А там — только бы на коня…

Расталкивая оторопевших гостей, казак выбежал на середину зала. Чей-то отчаянный крик подстегнул его как кнутом. Перепуганный слуга, заглянувший было в дверь, увидев в руках беглеца обнажённый кинжал, шарахнулся в сторону. Путь был свободен.

Но в последний миг ловкий Сафар-бей подставил ногу, и Звенигора с разгона полетел на пол. Сафар-бей, как дикая кошка, прыгнул на него, заломил руки за спину:

— Держите гяура! Вяжите!..

Несколько человек, в том числе и Гамид, ринулись вперед, навалились на распростёртого казака. Звенигора напряг все силы, стал вырываться, заметался, но врагов наседало все больше. Он уже не мог шевельнуть ни одним мускулом. Лежал, распластанный как лист, под тяжестью множества тел. Кто-то связывал руки, заламывая их чуть ли не до лопаток.

— Крепче! Сильнее!..

— Вырвите кинжал!..

— Поднимите гяура!..

Звенигоре стало легче дышать. Толпа расступилась. Сафар-бей с силой ударил его ногою в бок:

— Вставай, собака!

5.

Его привели в крепость Сафар-бея и бросили в подземелье. Свет проникал сюда лишь через маленькую отдушину в потолке. Чёрными призраками обступали каменные стены. От затхлого воздуха захватывало дыхание.

— Лежи, гяур! — крикнул Сафар-бей с порога, заметив, что узник пытается приподняться. — Скоро мы вернёмся!..

Грохнули двери. Стало тихо.

Звенигора поднялся, встал под отдушиной. На него смотрело пятнышко голубого предвечернего неба. Что ж, и это неплохо!.. В последние минуты жизни иметь над головой ясное, хотя и чужое небо.

Вдруг вверху что-то блеснуло. Звенигора подошёл ближе, присмотрелся. Железный крюк! Да не один, а целый ряд! Вот это находка!

Надо быстрее освободить руки!.. Он нашёл острый выступ камня, повернулся спиной и начал тереть об него веревки. Время тянулось мучительно долго. Но вот путы ослабли, а затем и вовсе упали вниз. Размяв онемевшие руки, подошёл к крюкам. Эх, если бы выломать, неплохое оружие получилось бы! Представил, как, зажатый в руке, этот кусок железа славно послужил бы ему в минуту, когда придётся бороться за жизнь. Но увы! Крюки были так глубоко вмурованы в потолок, что ни один из них не поддавался его сильным рукам. Нет, без лома не вырвать, пустая затея! А Сафар-бей в любую минуту может войти… Разве что попробовать не вырывать, а ломать? Он обеими руками ухватывается за крайний крюк, упирается ногами в стену и начинает гнуть. Железо чуть-чуть подаётся. Звенигора налегает сильнее, так, что кровь стучит в висках, дрожат от напряжения ноги…

Ну, разом — гу-ух!

Крюк подаётся ещё немного. Теперь с другой стороны! Ну, сильнее!.. Жми! Так!.. Иде-ет!.. Почти неощутимо, но сгибается…

Навалившись на крюк, Арсен весь дрожит от нечеловеческого напряжения, срывается и падает на земляной пол. Некоторое время лежит, переводя дух, а потом снова встаёт, хватается руками за крюк, подтягивается, упирается ногами в стену…

И снова срывается.

Становится жарко. Пот заливает глаза. Звенигора сбрасывает одежду, остаётся в одной сорочке. И снова принимается за работу. Проходит час, второй… Крепкий кованый крюк подаётся нехотя. Гнётся с трудом… но гнётся. Вперёд — назад… Вперёд — назад! С каждым усилием он подаётся все больше и, кажется, легче. Но сил уже не хватает, чтобы доломать до конца…

Стало совсем темно.

Изнеможённый казак сползает на пол. Ещё бы немного — и крюк сломался бы. Но силы исчерпаны. В глазах кровавый туман. Арсен прислонил раскалывающуюся от боли голову к стене и не заметил, как полузабытьё перешло в сон.

Крепкий казацкий сон! Забылось все: и опасность, и Сафар-бей, и Гамид, и то, зачем прибыл сюда. Ничто до самого утра не нарушало тот сон.

Только грохот кованных железом дверей разбудил Арсена. Он вскочил на ноги. Невольно зажмурился от яркого света, ворвавшегося со двора, прикрыл глаза рукою. На пороге стояло двое.

«Эх, проспал! Опоздал!» — резануло ножом по сердцу. Мельком взглянув на погнутый вчера крюк, Звенигора отступил в тёмный угол подземелья.

Впереди спускался Сафар-бей, позади тяжело переваливался Гамид. За ними два аскера несли верёвки, плети, ведро с водой.

— Ну, как себя чувствует пан купец? — злорадно усмехнулся Сафар-бей. — Будешь сам говорить или заставишь нас потрудиться, помогая тебе?

Звенигора молчал.

— А-а, ты уже и руки успел освободить! Связать его! Да покрепче!

Аскеры кинулись к Арсену. Но он одним ударом отбросил их назад. Гамид выхватил саблю. Сафар-бей придержал его руку:

— Нет, нет, возьмём живьём!..

Аскеры вновь бросились на Арсена, им помогали Сафар-бей и Гамид. Свалили, связали.

— Подтяните к крюку! — выдохнул, переводя дух, Сафар-бей. — Подвесьте!

Аскеры набросили верёвку на крюк, потянули книзу. Острая боль пронзила вывернутые плечи, вырвала глухой стон у Арсена…

— Ну, теперь ты у нас запоёшь, гяур! — прошипел Гамид и с силой стал бить тяжёлой плетью, приговаривая: — Это тебе, раб, за побег! Это за моё разорённое гнездо! Это за то, что я тебя так ненавижу!..

Плеть падала на плечи, на спину, на голову. После каждого удара на коже вздувались кровавые рубцы. Звенигора сцепил зубы, чтобы не закричать, закрыл глаза.

— А это, раб, за моих домочадцев, уничтоженных тобою!.. Гяур! Паршивая свинья!.. — неистовствовал Гамид, все больше зверея и тяжело дыша.

Сафар-бей стоял рядом. У него широко раздувались ноздри. Подрагивал в руке кнут. Запах крови опьянял его.

— Подожди, Гамид-бей, ты забьёшь его до смерти! Оставь и мне немного жизни этой собаки! — воскликнул он, заметив, как после сильного удара всем телом содрогнулся пытаемый.

Гамид остановился, вытер рукавом пот со лба.

Арсен открыл глаза, взглянул сквозь кровавый туман на палачей. Сафар-бей медленно закатывал рукав…

Вмиг куда-то отошла безумная боль истерзанного тела. В голове взметнулась, вытеснила все невероятная мысль. Неужели?! На правой руке Сафар-бея от локтя до кисти по загоревшей коже протянулись тремя светлыми полосами зарубцевавшиеся, узкие шрамы…

— Ну, самозванный купец, рассказывай: для чего прибыл в Сливен?.. Поторапливайся!.. У нас на тебя нет времени. Сегодня идём громить гайдутинов Младена… Обещаю тебе лёгкую смерть, если скажешь все. Ну, говори: откуда знаешь Момчила Крайчева? Кто надоумил спасать его? Кто подослал тебя сюда? Ну?..

Сафар-бей схватил Звенигору за чуб и откинул голову назад, словно желая пронзить казака горящим взглядом.

— Ненко! — прохрипел Арсен. — Ненко, неужели это ты?

Сафар-бей отшатнулся, словно кто его ударил.

— Как ты сказал? Ненко? — спросил он странным, будто деревянным голосом. — Откуда ты знаешь это имя? О аллах экбер! Говори же! Говори!..

Перемена, произошедшая с ним, была столь разительной, что Арсен понял: перед ним действительно Ненко, сын Младена. Значит, он помнит своё прежнее детское имя!.. Но осталось ли что-нибудь в его памяти, кроме имени? Какие ещё сохранил воспоминания детских лет?..

— Развяжи меня, Сафар-бей… Я все объясню, если здесь не будет…

Он хотел сказать: «не будет Гамида». Но не успел. Прогремел выстрел — ему огнём обожгло висок. В глазах казака поплыли разноцветные круги, и он стал проваливаться в чёрный сумрак.

В подземелье медленно расходился едкий пороховой дым.

Арсен обмяк, повис на верёвках. Из упавшей на грудь головы закапала на пол кровь.

— Зачем ты стрелял, Гамид-ага? — вскрикнул смертельно побледневший Сафар-бей. — Зачем ты убил его?

Он сжал кулаки, весь напрягся.

— А-а, чего возиться с собакой! — Обрюзгшее лицо Гамида передёрнулось, то ли от замешательства, то ли от злобы. — Туда ему и дорога! Паскудный раб!..

— Что ты наделал, Гамид-ага? Этот гяур знал какую-то тайну, которая преследует меня с тех пор, как я помню себя!

— Чепуха! Не обращай внимания на нелепые детские сны! Прикажи вынести и закопать эту падаль!

Сафар-бей пристально взглянул в жёлтые, вытаращенные глаза спахии. От него не укрылось затаившееся в них волнение. Но прежде чем он успел что-либо сказать, вверху на лестнице послышался топот ног. Вбежал запыхавшийся аскер. Вытянулся:

— Письмо от беглер-бея, ага, — и протянул свиток с печатью.

— Хорошо. Иди!

Сафар-бей разорвал шнурок, развернул свиток, подошёл к свету. Сердце его постепенно отходило, успокаивалось. Он молча пробежал письмо, потом повернулся к спахии.

— Гамид-ага! Слушай, что пишет беглер-бей. Приближаются выдающиеся события. — Медленно прочитал вслух: — «Сафар-бею, начальнику специального военного отряда. Хранить в тайне. Вскоре непобедимые войска нашего наияснейшего падишаха будут проходить через Балканы на север, и вы отвечаете за полную безопасность на перевале Вратник. Приказываю по получении этого письма немедленно выступить в поход и уничтожить гайдутинов разбойника Младена. На подкрепление высылаю вспомогательный отряд Исмаила-аги. Вам подчиняется также отряд Гамида-аги, о чем вы сообщите ему лично». Что ты на это скажешь, Гамид-ага?

— Что у нас будет большая война с казаками и московским царём. Но это давно уже не тайна. Ещё в Аксу, когда я получил приказание выступить в Стамбул, я понял, что речь шла о большой войне… Давно пора нам стать твёрдой ногой на северном берегу Чёрного моря. Украина даст нам хлеб, скот и рабов. Ради этого мы и поднимаем меч против севера… Итак, мы должны сегодня же выступить на Чернаводу!

— Безусловно! Не будем терять времени — пошли! Они вышли во двор.

— Ходжа, сзывай всех в поход! — приказал Сафар-бей аскеру с зурной на боку. — А ты, Джаббар, слушай: останешься в крепости, присмотришь за моими гостями. Вместе с Али. Он будет за старшего, я дал ему все указания… А сейчас спустись в подвал. Там на крюку висит мёртвый гяур. Закопай его за стеной, в овраге. Ну, айда!

Тревожно заныла зурна. Из помещений с криком и гамом выскакивали аскеры, на ходу прилаживая одежду и оружие.

Гамид поспешно выехал из крепости к своему отряду. Сафар-бей вернулся к себе: ему хотелось повидать Адике. С каждым днём он все больше влюблялся в девушку и не пропускал возможности лишний раз показаться ей на глаза. Несмотря на жестокий и холодный характер, перед Адике он чувствовал какую-то непонятную радость, и неодолимая сила все время влекла его к ней.

Возле калитки его нагнал запыхавшийся Джаббар. Его длинное морщинистое лицо покрывали капельки пота, в глазах светилось недоумение.

— Что случилось, Джаббар? — нахмурился Сафар-бей.

— Ага, там… внизу… совсем не мёртвый… тот гяур… Глазами моргает. Как быть — добить его или живьём закопать?

— Что ты мелешь? Не мог он ожить! Тебе показалось спросонья!

— Аллах свидетель, я не спал. И не показалось мне, тот гяур живой!

Сафар-бей круто повернулся и почти бегом бросился назад в подземелье. Аскер еле поспевал за ним.

Звенигора и вправду был жив. По его телу время от времени пробегала дрожь. Сафар-бей выхватил ятаган и рассёк верёвку. Отяжелевшее тело казака упало ему на руки. Ага положил его на пол и велел Джаббару принести охапку соломы и кусок полотна.

После перевязки Арсен задышал ровнее и медленно открыл глаза. Сафар-бей опустился возле него на колено.

— Ты слышишь меня, гяур? — спросил он, наклоняясь. — Очнись! Рана твоя неглубокая, пуля скользнула по черепу. Ты родился под счастливой звездой… Тебя только оглушило. Опомнись!

Но Звенигора, видно, очень обессилел. Мокрые веки снова закрылись.

Сафар-бей поднялся:

— Джаббар, оставляю этого узника на тебя. Ты отвечаешь за его жизнь головой. Слышишь? Он мне нужен только живой! Дашь ему есть, пить… Береги пуще глаз своих, пока не приеду. Понял?

— Понял, ага. Понял!

Сафар-бей ещё немного постоял над Звенигорой, сморщив в задумчивости лоб.

Какую тайну прячет в глубине своей памяти этот гяур? Почему и как скрестились их судьбы? Почему имя Ненко всю жизнь преследует его, стучит в сердце? Не с этим ли связано его раннее детство, о котором кое-когда всплывают отдельные неясные воспоминания? Как бы хотелось проникнуть в то далёкое прошлое! Может, и у него где-то есть родители, братья и сестры? Он знал, что некоторые янычары находили своих родных. А ему хотя бы узнать, кто он и откуда… В мрачном раздумье поднялся Сафар-бей из подземелья.

НЕНКО.

1.

К вечеру Арсену стало лучше. Открыл глаза и затуманенным взором обвёл мрачные стены подвала. Тихо. Темно. Куда же девались Сафар-бей и Гамид? Неужели им надоело истязать его? А-а… Они, кажется, говорили что-то о походе на гайдутинов… о походе на Младена!..

Сознание мгновенно прояснилось. Звенигора приподнялся и сел. Резкая боль в виске. Потрогал рукой — тугая повязка из полотна. Это удивило его. Он не помнит, чтобы перевязывал себя. Тогда кто же это сделал? Неужели Сафар-бей? А это что? Смотри-ка! Даже воду и еду поставили!

Не найдя ответа на все эти вопросы, Арсен решил действовать.

Хотя и поел, чувствовал себя прескверно. Нестерпимо болела спина, голова кружилась. Превозмогая слабость и боль, придерживаясь за стену, встал на ноги и прислушался. Вокруг царила глухая тишина.

Медленно поднялся по ступеням к двери, приник глазом к щели. Во дворе смеркалось. Интересно, охраняют ли его? Легонько нажал на дверь плечом — она скрипнула.

В тот же миг кто-то кашлянул. Загремел засов, и в подвал заглянул аскер.

— А-а, гяур! Тебе лучше? Пришёл в себя?

— Да… лучше бы и некуда, — ответил, еле шевеля разбитыми губами, Звенигора.

— Ну так и лежи спокойно, пока ага не вернётся.

— А когда он вернётся?

— Как только поймает разбойника Младена.

Итак, Сафар-бей… нет, не Сафар-бей, а Ненко, сын воеводы Младена, выступил с войском против своего отца! Какая жестокая игра судьбы… Какой адский замысел вынашивал Гамид с тех пор, как выкрал детей воеводы! И как все сплелось теперь в один неразрывный узел: Младен, Анка, Сафар-бей, Адике… Только Якуб, он и Гамид знают тайну этих людей. Но Гамид никогда добровольно её не раскроет, а Якуб и он — в заточении!

А в это время Сафар-бей со своими людьми пробирается горными тропами к Чернаводе… У него достаточно войск, чтобы уничтожить всех сторонников воеводы, а самого Младена, живого или мёртвого, притащить к беглер-бею.

Необходимо во что бы то ни стало предупредить Младена об опасности, а главное, о том, что Сафар-бей — это Ненко! Нельзя допустить, чтобы сын убил мать и отца! Или, наоборот, сам Сафар-бей погиб от руки Младена или его воинов…

Но как предупредить? Как вырваться отсюда?

Раздумывал Звенигора недолго. Выход один — через двери. Другого нет. А двери закрыты и ключи у аскера. Следовательно… без крюка никак не обойтись. Слаб он, Арсен, ещё очень, но и крюк теперь не такой прочный. Арсен вновь ухватился за него, начал сгибать и разгибать вперёд — назад… Вперёд — назад… Вот уже крюк стал более податливым и наконец сломался у основания. Загнав острие в щель между камнями, Звенигора выпрямил его и, оторвав от шаровар карман, обернул им отломанный конец, чтобы удобней было держать в руках. Сердце радостно забилось… Слава богу! Теперь есть оружие — настоящее, такое же опасное, как кинжал или копьё! Теперь его судьба в собственных руках.

Немного отдохнув и снова подкрепив силы едой, Звенигора громко заохал, застонал. Послышался голос аскера:

— Чего тебе, гяур?

— Ой, что-то мне плохо!.. Сюда! Скорее!..

Громыхнули двери. На пороге с фонарём в руке появился аскер. В тот же миг Звенигора выступил из темноты и изо всех сил ударил его крюком в грудь. Тот только охнул и тяжело опустился на землю…

Звенигора быстро сорвал с аскера одежду, переоделся, взял ятаган и кинулся вверх.

Прячась в тени, осторожно пробрался к калитке, что вела к домику Сафар-бея. Часового не было. В саду пахло розами, шелестели верхушки деревьев, вкрадчиво шуршали под ногами мелкие камешки.

В одном окне тускло мигал свет. Арсен заглянул в щель, надеясь, что увидит Златку или Якуба. Но там, склонив голову на стол, дремал аскер.

— Срочный приказ Сафар-бея! — стукнул в окно Звенигора.

Не помышляя об опасности, аскер появился на крыльце, почёсывая пятернёй обнажённую грудь. Не успел он промолвить и слова, как его свалил удар по темени. Связав руки и ноги, Арсен втянул его в комнату и затолкал под кровать. Выживет — его счастье.

Из соседней комнаты послышались приглушённые голоса. Звенигора бросился к дверям, рванул их на себя. Они были заперты.

— Златка, Якуб! Вы здесь?

— Кто там? Неужели это ты, Арсен? — взволнованно спросил Якуб.

— Я! Откройте скорее!

— Легко сказать! Мы под замком.

Звенигора поднял свечу. Отодвинул тяжёлый кованый засов. Двери распахнулись. На пороге стояли встревоженные Якуб и Златка.

— Друг, как ты сюда попал? Один! Ночью! — удивился Якуб. — Где же Сафар-бей?

— Лучше спроси, кто такой Сафар-бей!

— Как тебя понимать?

— Сафар-бей — это Ненко! Понимаешь — Ненко, сын воеводы Младена, брат Златки!..

Якуб и Златка оторопели. В глазах — ужас. Они как к земле приросли. Новость сразила обоих.

— Не может быть! — выдавил наконец из себя Якуб. — Где же он сейчас?

— Кто может знать, где он сейчас! Утром выступил в поход на Чернаводу, чтобы захватить в плен или убить Младена.

— О аллах!.. — простонал Якуб. — Может, ты ошибся, Арсен? Может, Сафар-бей вовсе не сын воеводы?

— Я видел у него на руке три длинных шрама… Помнишь?

— Как не помнить!

— Я видел его встревоженные глаза, когда он услышал от меня имя «Ненко». Он что-то помнит… Хотел расспросить меня, но Гамид выстрелил из пистолета мне в голову. Я потерял сознание. Когда опомнился, ни Гамида, ни Сафар-бея уже не было.

— Так и Гамид здесь?

— В том-то и дело.

— Аллах экбер!.. — простонал Якуб. — Ты снова сводишь меня с этим мерзавцем! Круг замыкается на той же земле, где начал возникать. Это хорошая примета. Теперь, Гамид, ты не ускользнёшь из моих рук!.. Но что же нам делать с Ненко и Младеном? Может произойти непоправимая беда!

— Мы должны предупредить их встречу! Лучше всего рассказать Сафар-бею все откровенно, чтобы знал, кто он такой и кто для него воевода Младен.

— Как же это сделать? Разве мы можем выйти отсюда?

— Вы свободны.

— А наш часовой?

Звенигора показал на ноги, что торчали из-под кровати.

— Он нам не помеха. Пошли!

2.

После того как Гамид напал на замок со стороны сливенской дороги, Сафар-бей зашёл с тыла и, подождав, пока гайдутины ввяжутся в бой, дал приказ идти на приступ.

Сверху, один за другим, стали спускаться янычары. У каждого за плечами свёрнутая крепкая верёвочная лестница с большим железным крюком — лапой.

— На штурм! На штурм! — закричал Сафар-бей.

Со свистом метнулись вверх крюки. Одни упали назад, но многие зацепились за стену. По ним стали карабкаться вверх первые смельчаки; захлопали на ветру широкие шаровары.

За первой волной нападающих полез и Сафар-бей.

Воеводы Младена в замке не было. Как только донёсся шум боя со сливенской дороги, он оставил в крепости полтора десятка гайдутинов, а с остальными помчался на помощь своим. За старшего в замке оставил великана Ганчо, отважного, но не очень умного и рассудительного гайдутина. В другой обстановке воевода не доверил бы ему замка, но теперь, когда со стороны Хладной горы нападения не ожидалось, а на сливенской дороге разгорался жаркий бой, на Ганчо, думал Младен, вполне можно положиться.

Но Ганчо всех подвёл. После отъезда воеводы большинство гайдутинов взобралось на западную стену, откуда была видна сливенская дорога. Сюда же пришла и Анка. Ганчо с пятью гайдутинами стояли на юго-западной стене, как раз напротив Хладной горы. Но когда со сливенской дороги донеслись громкие крики и выстрелы, Ганчо не выдержал и перешёл на западную стену. И его товарищи, не очень-то подчиняясь Ганчо, как старшему, один за другим тоже перешли туда.

Появление янычар в тылу всех ошеломило. Послышались тревожные крики: «Нас обошли! Мы пропали!..».

Ганчо тогда понял, какую допустил ошибку. Но исправить её можно было разве что ценою собственной жизни. Во всяком случае, сдать замок и предстать живым перед воеводой он и не мыслил. Надо спасать то, что ещё возможно!

— Драгомир, — обратился он к старому пушкарю, — дай сигнал воеводе, что мы в опасности. А вы, Светозар и Павелчо, спасайте пани Анку. Выведите её из замка… Остальные — все за мной! Выбьем янычар или умрём, другари!

Он первым бросился навстречу врагам, которые уже спускались во двор за домом воеводы. Одновременно рявкнула пушка: это Драгомир известил воеводу о нависшей над замком угрозе.

Видя, что отбросить янычар не удастся, Ганчо решил остановить их между домами, разделявшими двор пополам.

— Переворачивайте возы! Тащите сюда всё — перегородим проход! — кричал он, нанося саблей удар янычару, опередившему других. — Продержимся, пока подойдёт воевода!

Моментально проход был загорожен. Кроме большого воза, на котором гайдутины возили дрова, сюда полетели скамьи, бочки, бревна… Ганчо взобрался наверх и, воодушевляя товарищей, ловко орудовал длиннющим боздуганом.

Разгорелся бой. Гайдутины отчаянно отбивали натиск. Упали первые янычары. Нападающие замешкались… Никто не хотел лезть вперёд, где свистел, наводя ужас, боздуган Ганчо. Сафар-бей выстрелил из пистолета, но Ганчо, как заколдованный, остался невредимым. Только улыбнулся зловеще и стукнул боздуганом по дышлу. Дышло переломилось, и обломок его со свистом пролетел над головами ужаснувшихся янычар.

— Бейте поганых! — гремел Ганчо. — За Болгарию! За Болгарию!..

Сзади к нему приблизился Павелчо, дёрнул за штанину:

— Ганчо, пани Анка отказалась уходить из крепости. Что делать?

Ганчо оглянулся и замер. Через двор к бойцам направлялась жена воеводы — в чёрном платье, стройная и суровая, с саблей в руке. За нею, в чем-то убеждая, торопился Светозар, молодой русый гайдутин. Видно, уговаривал, умолял её возвратиться, но она словно не слышала его слов.

Ганчо спрыгнул с воза.

— Пани Анка! Мать наша! Остановись! — Он раскинул перед ней руки. — Дальше не пущу! Там смерть! Что скажет воевода…

— Мы не должны сдать замок, Ганчо! Я останусь здесь. Янычары прорвутся в тыл Младену только через мой труп!

Каким бы ни был недалёким Ганчо, он сообразил, что никакие уговоры теперь не помогут. Анка не отступится от своего. Что ж, пусть остаётся. Он шепнул Светозару, чтобы тот ни на шаг не отходил от неё. А вслух произнёс, как клятву:

— Пани матка, мы не отступим ни на шаг. Верь нам! Только очень прошу, заклинаю: не подходи к нам! Укройся в доме или в воротах. Ну же!..

— Ты добр, Ганчо. Но лишних слов не нужно… Смотри, янычары рвутся вперёд! Твоё место там!

Ганчо обернулся, бой закипел с новой силой. Кое-где янычары уже взобрались на завал. Блестели окровавленные сабли. Падали с криками раненые и убитые. Гайдутины еле сдерживали свирепый натиск врага.

Послышался голос Сафар-бея:

— Вперёд, правоверные! Рубите гяуров! Не жалейте никого! Возьмите живой только ту тигрицу!..

Ганчо, как разъярённый барс, метнулся в самую гущу боя. Боздуганом, как молотом, раскроил голову какому-то толстому янычару, столкнул с воза другого и увидел богато одетого агу. Сафар-бей! Вот до кого ему добраться бы!

Но между ним и Сафар-беем два ряда янычар! Разве прорвёшься! Остаётся одно — распрощаться с боздуганом, который верой и правдой служил ему много лет… Ганчо сорвал с запястья ремённую петлю, раскрутил боздуган над головой и бросил… Тут бы и расстался Сафар-бей с жизнью, не пробеги между ним и Ганчо янычар. Несчастный сам налетел на тяжёлую железную булаву с острыми шипами и рухнул с разбитой головой…

Перепуганный Сафар-бей с отвращением вытер лицо, забрызганное кровью своего спасителя. У его ног корчился умирающий. Рядом лежал гайдутинский боздуган.

— Великий аллах! — прошептал помертвевшими губами ага, представив себя на месте янычара.

К аге подбежал аскер Кагамлык. Быстро вытащил из колчана стрелу:

— Сейчас я этого мерзкого гяура, собаку!..

Ганчо вздрогнул всем телом, покачнулся назад. Слишком близко оказался от него Кагамлык — лучший стрелок с верным глазом и сильной рукой. Посланная им стрела пронзила грудь гайдутина под самым сердцем, словно иголка льняную рубашку. Ганчо обеими руками схватился за тоненькую стрелу, с удивлением взглянул на нежное чёрное оперение, будто спрашивая: «Неужели это ты — смерть моя?» — а вытащить её из раны уже не имел силы. Глаза остекленели, сильные ноги, что носили гайдутина чуть ли не по всей необъятной горной Планине, подкосились, и Ганчо упал с воза вниз… Успел только крикнуть:

— Держитесь, други!

Янычары завыли от радости. Сафар-бей ударил саблей по руке какого-то гайдутина и вскочил на воз, загроможденный телами убитых и раненых.

Гайдутины падали один за другим, но не отступали. Вот их осталось только пятеро. На каждого наседали по двое и по трое врагов. Остальные янычары растаскивали завал, чтобы зайти гайдутинам в тыл. С грохотом упали бревна, наваленные между возом и стеною дома.

Янычары завизжали, кинулись к Анке.

Жена воеводы подняла саблю и пошла им навстречу.

— Да живея Болгария! — крикнула громко.

Несмотря на свои сорок пять лет и тяготы гайдутства[90], она была стройная, подтянутая, красивая. «Наша мать» — так звали её гайдутины, вкладывая в эти слова всю свою суровую и нежную любовь.

Янычары переглянулись. Как знать, помнят ли они приказание Сафар-бея взять ту женщину живой? Анка же смело шла им навстречу, гордо подняв голову.

Её заслонил Светозар.

— Другари, ко мне! — закричал он в отчаянии, понимая, что один он недолго сможет продержаться. — На помощь!..

Снова выстрелила пушка. На этот раз Драгомир развернул её жерло во двор, и каменное ядро со свистом врезалось в гущу янычар. Бросив бесполезное теперь орудие, старый пушкарь спрыгнул со стены и, потрясая над головой боздуганом, бросился на помощь другу:

— Держись, Светозар! Иду!

Он подоспел вовремя: над молодым гайдутином засверкали янычарские сабли. Драгомир сбил одного с ног. Другой стал отступать. Подбодрённый помощью, Светозар насел на него и прикончил точным ударом сабли.

Но силы были слишком неравны. Пали последние защитники замка, которые отстаивали сооружённый наскоро завал. Один лишь Павелчо, залитый кровью, с отсечённой рукой, кое-как ещё отбивался.

— Арканьте их! Берите живьём! — приказал Сафар-бей.

Павелчо сбили с ног, схватили. Над Анкой, Светозаром и Драгомиром прошуршали тонкие длинные арканы с натёртыми салом, чтоб быстро затягивались, петлями. Анка успела перерубить один, но другой обвил её тело, и жёнщина упала.

Светозар с Драгомиром не давали себя заарканить. Встали спина к спине и саблями рубили верёвки. Видя, что Анке помочь невозможно, стали постепенно отходить к воротам. Гурьба янычар преследовала их.

Вдруг за стенами замка послышались крики, топот ног… Подмога! Гайдутины удвоили усилия. Светозар, который стоял лицом к воротам, сделав быстрый выпад вперёд, прорвал кольцо врагов, метнулся под арку и эфесом сабли выбил засов. Под натиском многих тел ворота широко распахнулись. В замок влетели десятка два гайдутинов во главе с воеводой.

То, что они увидели во дворе, поразило их словно громом. Вокруг одни янычары. Несётся многоголосое «алла». Первую минуту даже воевода растерялся, побледнел. Отстоять замок почти невозможно. Где же Анка? Что с нею?..

И как бы отвечая на его мысли, Светозар крикнул:

— Она там! Жива! Её схватили!

В этот же миг Светозар качнулся: стрела впилась ему в плечо. Юнак вырвал её и отбросил в сторону.

— Ничего, это пройдёт… — прошептал. — Спасайте Анку!

Эти слова вывели воеводу из оцепенения. Он быстро окинул взором поле боя: враг, удивлённый появлением свежих сил, перестраивал ряды. Воевода правой рукой выхватил саблю, а левой — пистолет и ринулся вперёд. За ним помчались гайдутины…

Бой закипел с новой силой. Хотя гайдутинов намного меньше, в тесном дворе не развернуться, и они бились почти один на один с врагом. Только на место упавшего янычара тут же вставал другой, а вместо убитого или смертельно раненного гайдутина — легко раненные продолжали сражаться — никто уже не вставал. Повстанцы удваивали, утраивали усилия, чтоб заменить тех, кто пал.

Сражаясь с каким-то янычаром, воевода вдруг увидел жену. У входа в их дом двое аскеров заламывали ей руки за спину, а третий связывал верёвкой. Одежда порвана, чёрные, пышные, с проблесками седины волосы рассыпались по плечам.

— Анко-о!..

Женщина встрепенулась. Отчаянный крик вырвался из её груди:

— Младен!

Ей зажали рот, потащили за угол дома.

Воевода разрядил пистолет в грудь ближайшего янычара, хотя берег пулю на крайний случай, и, перепрыгнув через труп, ринулся следом. Это было безрассудно, так как за ним успел проскочить только один Светозар. Остальные гайдутины остались за строем янычар, сразу сомкнувших разорванный ряд.

Сафар-бей, услышав крик Анки, понял, что здесь сам воевода. Зловещая улыбка скривила его красивые губы.

— А-а, попался, горный беркут! — с ненавистью прошептал про себя. — Теперь не вырвешься! — Он спрыгнул с бревна, на котором стоял, управляя боем, резким окриком подозвал к себе десяток янычар. — Видите того гайдутина? В чёрном жупане. Это сам воевода Младен!.. Заходите ему в тыл!

Сафар-бей загородил дорогу воеводе и скрестил с ним саблю. Звякнул металл о металл. У воеводы крепко сжаты губы, бледное лицо покрыто потом. Сафар-бей зловеще скалил ровные зубы. Он видел, как янычары с тыла обходили воеводу и его раненого гайдутина, потому и не очень торопился нападать, а постепенно отступал, заманивая воеводу в глубину двора.

Воевода понял, что перед ним не простой янычар и сказал:

— Молись, ага! Сейчас ты встретишься со своим аллахом…

— Сафар-бей, если тебе так хочется знать моё имя, гайдутинская собака! — криво усмехаясь и уклоняясь от выпада воеводы, злобно бросил Сафар-бей.

— А-а, Сафар-бей! Палач болгарских женщин и детей! Ну что ж, тем больше у меня желания отправить тебя на тот свет!

Воевода сразу словно окреп. Его удары приобрели могучую силу и ловкость. Сафар-бей перестал улыбаться, еле сдерживая стремительный натиск противника. Балканский шайтан! Нелегко будет взять его живым. А жаль! Как бы возросла слава Сафар-бея, если заковать этого гяура в кандалы и на цепи провести через всю Болгарию до самой столицы…

Но и прикончить воеводу оказалось не так просто. После точных и быстрых его ударов у Сафар-бея разодрана одежда, а из левой руки капает кровь. С тыла воеводу защищал Светозар.

Тем временем шум боя стал стихать. Погибли один за другим все гайдутины, что прибыли с воеводой. Янычары вытирали окровавленное оружие, перевязывали раны и… с интересом наблюдали за поединком своего главаря с гайдутинским воеводой.

Сафар-бей закусил губу. Уж этого он никак не ожидал. Вместо того чтобы сразу схватить вожака гяуров, эти трусливые шакалы, мерзкие псы решили потешиться необычным зрелищем! Он отступал все дальше к окровавленному и заваленному трупами заслону. Потом внезапно сделал глубокий выпад. Воевода вынужден был податься назад и упёрся в спину Светозара. Против молодого гайдутина сражался тоже лишь один янычар.

— Светозар, слушай меня внимательно, — повернув набок голову, тихо проговорил Младен. — Сейчас мы отступим к воротам… Ты у нас лучший бегун. Попробуй добраться до наших… Передай мой приказ: всем выйти из боя и разойтись по горам и лесам. Надо спасать людей!

— Хорошо, — шепнул Светозар и потеснил противника назад.

С боем, сопровождаемые толпой янычар, дошли они до арки, и Светозар, выбив саблю у соперника, шмыгнул в ворота. Янычары не сразу догадались, что гайдутин убегает, потому никто не погнался за ним. Когда же опомнились, было уже поздно. Несколько лучников выпустили стрелы, но Светозар прыгнул с обрыва в кусты и исчез.

Подбодрённый успехом молодого воина, воевода решительнее пошёл в наступление. Знал, что обречён на смерть, и жаждал лишь убить Сафар-бея!

Сафар-бей тоже дрался, как приговорённый. Гордость не позволяла ему просить помощи у своих подчинённых. Незначительная на вид рана сильно кровоточила и причиняла большие страдания. Смертельная бледность свидетельствовала о неимоверном напряжении всех сил.

Ага понимал, что стоит ему споткнуться — и он погибнет. У него не хватит сил увернуться от сабли проклятого гяура.

Это состояние своего командира заметил хитрый и вёздесущий Кагамлык. С криком «Он убьёт его!» янычар раскрутил над головой аркан, накинул на шею воеводы и резко потянул на себя.

Воевода упал. Кагамлык прыгнул вперёд и наступил на саблю воеводы, чтобы он не успел перерубить аркан.

Сафар-бей, ослеплённый ненавистью и пережитым страхом, ринулся вперёд с поднятым клинком, чтобы поразить поверженного врага.

Но сквозь шум, стоны раненых и выкрики янычар до него внезапно донеслось от ворот короткое:

— Ненко!

3.

Сафар-бей замер, изумлённо повёл глазами. Янычары, решив, что поединок закончен, накинулись на воеводу и начали вязать ему руки. Кагамлык подошёл к Сафар-бею и с простодушным видом, плохо скрывавшим его хитрость, сказал:

— Извини меня, ага, что я вмешался в поединок. Мне показалось, ты вот-вот прикончишь воеводу. А я помнил твой приказ — взять его живым…

— Хорошо, Кагамлык. Благодарю, — ответил Сафар-бей и отвернулся, занятый совсем другой мыслью.

Кто остановил его? Кто выкрикнул это странное, загадочное слово «Ненко», которое преследует его всю жизнь? Он оглянулся.

От ворот спешил янычар. Что-то уж очень знакомое показалось Сафар-бею в его лице и походке. Ба! Да это же польский купец!.. То есть казак… Нет, невольник… Тьфу!.. Впрочем, один аллах знает, кто он такой на самом деле! Может, шайтан в образе человека?

— Ты? — кинулся ему навстречу Сафар-бей, ещё не веря своим глазам. — Здесь?

— Я. Слава богу, успел! — произнёс Звенигора, вытирая рукой пот с лица.

— Что все это значит? Как ты здесь очутился?

— Об этом потом. Я видел, ты взял в плен воеводу Младена. Ради всего святого, ради самого себя сохрани ему жизнь, не разрешай издеваться над ним, пока я не поговорю с тобою… — И добавил тише: — Наедине…

Сафар-бей как-то странно посмотрел на казака и распорядился отвести воеводу и его жену в дом, держать под строгой стражей.

То ли от потери крови, то ли от неожиданной встречи с недавним невольником, который знает тайну его прошлого, он ещё больше побледнел и казался очень взволнованным. Чёрные глаза его поблекли, стали мутными, будто налились жёлчью.

Но никто из янычар не заметил, как изменилось лицо аги.

Отдав приказание идти на помощь отряду Гамида и убрать трупы со двора замка, Сафар-бей подозвал Кагамлыка. Тихо сказал:

— Видишь этого янычара? — кивнул на Звенигору.

— Да, ага.

— Не спускай с него глаз!

— Слушаюсь, ага.

Сафар-бей подошёл к Звенигоре, и они вместе направились к дому. Кагамлык двигался за ними, следя за каждым движением незнакомца.

Хмурым взглядом обвёл Сафар-бей зал. Пусто и неприветливо. Над головой серый каменный свод. Пол, выложенный неровными каменными плитами, узкие окна-бойницы. Вдоль стен — тяжёлые деревянные скамьи. Посреди зала такой же грубый, потемневший от времени еловый стол. Напротив и справа — двери в боковые комнаты.

Смутные воспоминания всплывали в памяти аги. Радость — наконец-то захватили гайдутинское гнездо, много лет не дававшее покоя туркам, — уступила место глухой тревоге. Когда он был в этом доме? Почему ему кажется, что видел уже эти серые плиты под ногами и эти широкие скамьи вдоль стен?.. Бред это или сон? Нет, не сон! Он все же бывал здесь! Только не припомнит когда.

Сафар-бей в смятении провёл рукой по лбу… Звенигора внимательно наблюдал за ним. Неужели далёкие воспоминания детства все же возникли в его памяти?

А Сафар-бей и вправду напрягал память. Ему словно вспоминается, что за теми дверями, что перед ним, должна быть комната с одним высоким стрельчатым окном. Стены её завешаны шкурами диких зверей и оружием. А из неё есть ещё дверь в другую, меньшую комнату…

— О аллах, неужели я в чем-то виноват перед тобой, что ты хочешь помрачить мой разум? — прошептал Сафар-бей, открывая тёмные дубовые двери.

Действительно, в комнате было высокое стрельчатое окно. На стенах висят шкуры медведей, диких баранов и пятнистого барса. Справа — двери в соседнюю комнату… Сафар-бей заглянул и туда. Сразу за дверью — широкая деревянная кровать, покрытая цветастым шерстяным одеялом, над ней рога горного оленя…

Сафар-бей растерянно взглянул на Звенигору, неотступно следовавшего за ним, и, заметив Кагамлыка в дверях, насупился:

— Прочь отсюда! Нечего тебе здесь делать!..

Удивлённый и обиженный Кагамлык пожал плечами и закрыл за собой дверь.

— Почему ты назвал меня Ненко? — без всякого предисловия, словно продолжая прерванный в подземелье разговор, спросил Сафар-бей.

— Об этом узнаешь, Сафар-бей, через несколько минут, если позволишь… в присутствии воеводы и его жены…

— Тогда пошли к ним, — согласился ага.

Они вернулись в зал. Кагамлык, насупившись, стоял у стола, поблёскивая широко посаженными, круглыми глазами. Часовые возле дверей вытянулись. Сафар-бей молча прошёл мимо них, но, будто предчувствуя, что сейчас может произойти что-то такое, когда лишние свидетели нежелательны, приказал янычарам выйти во двор.

Только после этого порывисто открыл двери.

Это была довольно большая комната — наверно, спальня. Воевода и Анка — связанные — сидели на кровати. Анка, закрыв глаза, склонила голову на плечо мужа. Увидев Сафар-бея и янычара, они выпрямились, но позы не изменили. Глаза их, полные ненависти и презрения, говорили о том, что ни пытки, ни смерть не испугают их.

Звенигора плотно прикрыл дверь и стал рядом с мрачным и безмолвным, словно язык проглотившим, Сафар-беем.

Младен скользнул уничтожающим взглядом по их лицам и вскочил на ноги. В его глазах промелькнули удивление, затем тревога и ярость.

— Звенигора?! Ты?.. С Сафар-беем? Предатель!.. — прохрипел воевода. — Теперь ясно, кто помог собаке Сафар-бею проникнуть в замок и захватить его! О боже, зачем ты лишил меня разума? Почему не помог разгадать в этом человеке гадюку? Я оторвал бы ядовитое жало вместе с головой подлого изменника!..

— Вы не правы, воевода, — промолвил Звенигора, вынимая ятаган и разрезая верёвки на руках пленников. — Я не изменник и не помогал янычарам захватывать ваш замок… Только я немного запоздал выполнить ваш наказ. Но все же я выполнил его… Ага, покажи им правую руку! — обратился он к Сафар-бею. — Прошу, закатай рукав! Тогда вы все узнаете.

Сафар-бей побледнел ещё больше. Неимоверная догадка как ножом ударила в сердце. Он молча закатал рукав, протянул вперёд руку, на которой явственно выделялись три длинных узких шрама.

И Младен, и Анка, едва успев взглянуть на его руку, в один голос вскрикнули:

— Ненко!.. Ненко!..

Теперь сомнений не было. Родители сами признали в Сафар-бее своего давно потерянного сына. Звенигора отступил в глубину комнаты. Он сделал все, что мог.

— Сын! — Анка вскочила, хотела крикнуть, но из её груди вырвался лишь хриплый стон: —Сынок!.. Ненко! Как же это?.. Боже… Ты… и… Сафар-бей?..

Она покачнулась, стала терять сознание. Сафар-бей подхватил её и подвёл к кровати. Младен бросился ему на помощь. Руки отца и сына соприкоснулись… Звенигора сжал зубы.

Тяжело было видеть этих двух людей, которые полчаса назад рубились насмерть, а теперь склонились над той, которая одному дала жизнь, а второму всю жизнь была верным другом.

Звенигора не помнил, когда плакал. А теперь чувствовал, как к горлу подкатился клубок, а глаза подёрнулись прозрачным туманом. Он отвернулся и отошёл в угол.

Но Анка была женой воеводы и не зря делила с ним тяготы суровой жизни. Она вскоре пришла в себя и встала. Отец и сын взглянули друг на друга, одновременно опустили глаза и отступили от кровати.

— Младен, он ранен! — воскликнула Анка, заметив, что из левой руки Сафар-бея капает кровь. — Дай что-нибудь перевязать!

Младен достал из сундука небольшой свёрток выбеленного тонкого полотна, передал Анке. Звенигора протянул ей ятаган. Женщина ловко отрезала кусок полотна, закатала рукав и перевязала рану.

Все трое молчали. Они были так потрясены, что не находили слов. Нужно было некоторое время, чтобы опомниться, понять, что же, собственно, произошло, привести хотя бы в какой-нибудь порядок взбудораженные мысли и чувства.

Звенигора решил открыть все карты сразу. Ведь они ещё ничего не знают о Златке. Младен и Анка, потрясённые невероятной встречей, забыли даже спросить о дочке. А Сафар-бей вообще не знает, что у него есть сестра.

— Вы должны знать ещё и то, — выступил вперёд Звенигора, — что нашлась и Златка…

Младен и Анка встрепенулись.

— О небо, что сегодня за день! — воскликнул Младен. — Где она?..

— Драган повёз её и Якуба в хижину кмета Петкова… Там они будут в безопасности.

— Спасибо тебе, друг! Прости, что я плохо подумал о тебе… Так переплелось все сегодня — и горе и радость… Обезуметь можно! — растроганно произнёс Младен.

— И надо ещё сказать Сафар-бею… — Звенигора обратился к аге, медленно приходившему в себя. — Златка, твоя сестра… это — Адике.

Сафар-бей подскочил как ужаленный:

— Что-о?..

— Это правда! Адике — твоя сестра… Об этом хорошо известно Гамиду.

— Гамиду? А он тут при чем?

— Это он разлучил вас с родителями. Выкрал маленькими и вывез в Турцию. Тебя поместил на воспитание в янычарский корпус, а Златку завёз к себе в Аксу… Разве ты не припоминаешь этих комнат, где провёл детство? Оглянись вокруг — здесь ты родился и рос вместе со Златкой…

— Значит… и Адике ты выкрал? А кто же такой Якуб?

— Я освободил Златку… А Якуб… Это долгая история. Сейчас не время, да и не мне её рассказывать.

Сафар-бей тяжело опустился на скамью, обхватил голову руками и бессмысленно уставился взглядом в угол.

— Рассказывайте! — простонал он, не глядя ни на кого и не меняя позы. — Хочу все знать: кто я, почему все так случилось со мной…

Воевода переглянулся с женой, как бы договариваясь, кто будет говорить, нерешительно пожал плечами. Было заметно, что встреча с сыном больше взволновала его и потрясла, чем обрадовала. Не такой представлял её себе старый воевода, ох не такой!.. И до сих пор не мог полностью осознать страшную истину, что Сафар-бей, злейший враг гайдутинов, — его сын… Не укладывалось в голове! Но сомнений не могло быть. Эти знакомые шрамы на руке… А глаза! Это же глаза его Анки… А крутой высокий лоб и нос с горбинкой — это от него, от отца!.. Безусловно — сын… Все их, родное… Одно чужое — сердце…

Воевода тяжело перевёл дыхание и начал рассказывать. Издалека. С того дня, когда Ненко появился на свет…

Сафар-бей не перебивал, не переспрашивал. Сидел молча, опустив голову. И трудно было понять, какие мысли бороздят его душу. Когда же услышал о коварной двойной измене Гамида, о краже детей воеводы, ещё ниже опустил плечи, а руками впился в края скамьи.

— Теперь мне все понятно… — сказал глухо, с болью. — Но хватит воспоминаний. Я слышу, сюда идут. Это, очевидно, посланец Гамида… Что же мне с вами делать?..

За дверью послышался шум голосов: «Где ага? Где Сафар-бей?».

Звенигора распахнул двери. В зале толпились янычары. Увидев агу, они поклонились, радостно загалдели:

— Слава аллаху, победа! Нас прислал ага Гамид!

— Взяли в плен несколько десятков гайдутинов!

— Много убитых!..

Сафар-бей поднял руку. Шум стих.

— А где же сам ага Гамид?

— Он не может прибыть. Ранен. Его повезли в Сливен…

— Так… — Сафар-бей задумался. — Хорошо. Идите!.. Хотя нет, подождите! Возьмите этого гайдутина в янычарской одежде! — Он указал на Звенигору. — Но осторожно, он вооружён!

Янычары мгновенно окружили казака, схватили за руки.

— Сафар-бей, это же подло! — выкрикнул никак этого не ожидавший Звенигора.

Ага ему не ответил.

— Отведите его к пленным. Усильте охрану. Я скоро приду.

Арсена увели. Сафар-бей остался наедине с родителями. Те удручённо молчали.

— Ну вот, — произнёс тихо ага, — мы одни и можем говорить откровенно… Очевидно, я должен верить, что я ваш сын! Но должен вас разочаровать: особой радости от этого я не испытываю… Всю жизнь я разыскивал родных, хотел встретиться с ними. Но, должно быть, я очень прогневил аллаха, что он так посмеялся надо мной! Разве это не злая насмешка — мне оказаться сыном гайдутинского воеводы?

— Ненко! — воскликнул Младен. — Опомнись! Гайдутины — такие же воины, как и ты, только они борются за свободу своего народа, а ты угнетаешь его! Это не твоя вина, конечно! Тебя насильно отуречили, сделали янычаром…

— Я благодарю за это аллаха, — надменно произнёс Сафар-бей. — И горжусь тем, что я янычарский ага! Такая честь выпадает не каждому!

Воевода умолк и горестно покачал головой. Бледная как полотно Анка протянула к сыну руки.

— Ненко! Сынок! Неужели мы ещё раз потеряем тебя?

— Лучше бы вы меня не находили!..

Эти слова хлестнули мать, как кнутом. Руки опустились, и она сразу сжалась, поникла. В глазах заблестели слезы.

— Изверг!.. — Тихое слово упало, как глыба.

Сафар-бей встрепенулся:

— Нет, я не изверг! И докажу это тем, что спасу вам жизнь. Хотя мне это, наверно, дорого обойдётся… Есть отсюда выход?

Отец и мать молчали.

— Должен быть. В таких замках всегда строят потайной ход на случай осады.

— Мы выйдем отсюда только вместе с казаком Звенигорой, — сказал воевода.

— Он не выйдет вместе с вами! — решительно ответил Сафар-бей. — Он мне нужен. Но я обещаю сохранить жизнь и ему! Где ход?

Воевода отодвинул кровать, поднял за кольцо каменную плиту. Внизу зиял чёрный лаз.

Сафар-бей криво улыбнулся:

— Уходите скорее!

Анка спустилась первой. За ней уходил Младен. Уже стоя на ступенях, так, что над полом виднелась только его голова, он взглянул на Сафар-бея затуманенным от слез взглядом, приподнялся, схватил агу за колени и прижался к ним щекой:

— Прости меня, сынок, что не уберёг тебя! Я сам виноват, что потерял тебя. Сам, потому что не разгадал до конца коварного замысла собаки Гамида… Прощай!

Он исчез в темноте.

Сафар-бей долго стоял над лазом. Потом молча нагнулся, установил плиту и подвинул на место кровать. С болезненным стоном, похожим на рыдание, опустился на неё и склонил голову на спинку.

— О аллах… — простонал он глухо. — За что ты покарал меня сегодня? Зачем разбил моё сердце и поселил в нем змею сомнений, боль и терзания?.. Чем провинился я пред тобою, о всемогущий, что ты лишил меня вовсе радостей и душевного покоя?.. Я чувствую, как адский огонь пожирает мою душу и жжёт все внутри!.. Аллах экбер, я пытаюсь быть твёрдым и холодным, как камень, потому и оттолкнул от себя людей, которые хотели принять меня в свои сердца… Прости меня, о аллах, все это я делаю во имя твоего могущества и славы!.. Я — твой раб, я — твой сын. Научи, как стать мудрым, и защити от коварных посягательств шайтана на мою душу!..

Он бился головой о твёрдую спинку тисовой кровати, поднимал к небу руки и горячо шептал слова молитв и проклятий. А в его пробуждённой, обескураженной и встревоженной душе бурлили неведомые до сих пор чувства и мысли…

Он вспоминал, как глухими, тёмными ночами думал о том, что и у него, одинокого, безродного янычара, где-то, наверно, есть мать, отец, родина, что, может, когда-нибудь встретит их…

И вот он встретил их… Но радости от этой встречи не было. Только боль и муки!.. Ну разве мог он вот так, сразу, склониться сердцем к тем, кого долгие годы считал своими злейшими врагами?

А Гамид?..

Он содрогнулся, вспомнив жирного агу, которого всю жизнь, сколько помнил себя, считал старшим другом и наставником, почти родным…

— О Гамид! — вскрикнул он зло. — Ты не человек — гадина! Шайтан! С тобой у меня ещё будет разговор!.. У-у…

Мысль об Адике острым ятаганом пронзила его сердце. Он понимал, что, потеряв её как любимую, нашёл как сестру, но не знал, радоваться ли этому. Все перемешалось в его воспалённом воображении. «Адике… Златка… Сестра… О аллах! Спасибо тебе хотя бы за то, что не допустил взять в жены свою сестру!..».

Вспомнил, что служба в эни чери — янычарском корпусе — не принесла ему ни счастья, ни богатства, а только мрачную славу жестокого убийцы…

«Но я же все делал для прославления и укрепления власти солнцеликого хандкара, — оправдывался перед собой Сафар-бей. — Во имя пророка! Во имя могущества Османской империи… А может, и здесь меня обманули, о аллах?».

Подумал и о Звенигоре…

Какая прихоть судьбы свела его с этим невольником? Если бы не он, все, может, сложилось бы по-иному…

По-иному?

Но как? Убил бы воеводу? Жену его, свою мать, отдал беглер-бею на истязания? А на Златке женился бы?..

Его передёрнуло. Нет, хорошо, что аллах не допустил всего этого!.. И тут же подумал: правильно ли поступил, задержав казака? Это был минутный порыв — свести Гамида и Звенигору. Посмотреть, как будет выкручиваться, оправдываться Гамид. И что скажет, когда увидит своего прежнего раба в роли свидетеля на справедливом суде над собой? А может, лучше было бы отпустить казака?.. Да, надо отпустить!

Разные мысли теснились в голове Сафар-бея, обгоняя друг друга. Но ни одна не приносила облегчения, а только боль, душевные муки… Одно знал твёрдо: никогда не сможет признать родными Младена и Анку! Нет, нет!.. Это было бы ужасно!.. Пропало бы все, во что он верил и за что боролся… Разумом принимал, как безусловную истину, — доказательства все налицо, — а сердцем не мог воспринять. Не мог примириться с тем, что он, Сафар-бей, — сын гяура Младена, вожака мерзких гайдутинов!

Сафар-бей в исступлении поднял руку и сильно ударил ею по кровати. С раны сползла повязка, хлынула кровь. В глазах поплыли жёлтые круги, покачнулись стены, и он, теряя сознание, бессильно грохнулся на пол.

4.

Когда Сафар-бей открыл глаза, то первое, что он увидел, было гладкое, тёмное лицо Гамида.

— Слава аллаху, ты пришёл в себя, мой мальчик! — воскликнул спахия, слегка прихрамывая на раненую ногу. Приблизившись к Сафар-бею, он грузно опустился на его кровать. — Тебе лучше? Ничего, грек Захариади быстро поставит тебя на ноги!

От неожиданной встречи у Сафар-бея снова поплыли перед глазами круги, и он опять потерял сознание. Очнулся оттого, что Гамид брызнул на лицо холодной водой.

— Ох, как ты истёк кровью… — словно из тумана пробивался голос Гамида. — Мне рассказали, что эту рану нанёс тебе старый пёс Младен… Жаль, что он бежал со своей тигрицей! Ты мог бы как следует расквитаться за такой удар!..

— А может, Гамид, этот удар следует нанести тебе? — тихо спросил Сафар-бей, чувствуя, как вместе со злостью, в мгновение заполнившей сердце, к нему возвращаются и силы.

Гамид недоуменно глянул на молодого агу:

— Как тебя понимать, мальчик?

— Не смей называть меня так, Гамид! — крикнул Сафар-бей. — Я все знаю!

— Что ты знаешь?

— Как ты выкрал меня и мою сестру из Чернаводского замка… Что Младен — мой отец… Анка — мать… А ты… — Сафар-бей замолк и вызывающе посмотрел на спахию.

Лицо Гамида посерело. Он беззвучно открывал и закрывал рот. Казалось, что у него вот-вот совсем перехватит дыхание. Такого поворота в беседе он не ожидал, — весь сжался и молча собирался с мыслями. Наконец, запинаясь, стал говорить:

— Опомнись, Сафар-бей! О чем ты говоришь?.. Это грязный наговор моих врагов! — Он поднялся с кровати и заковылял по комнате.

Сафар-бей горько улыбнулся, облизнул сухие, горячие губы.

— Не прикидывайся невинным барашком, Гамид! Ты совсем не похож на него… Не изворачивайся, как червяк, — теперь не выкрутишься!.. Я презираю тебя, коварный шакал, жирный ишак!.. На твоей совести гибель целого полка! Ты предал товарищей, как потом предал гайдутинов! Ты выкрал меня, мою сестру…

— Сафар-бей! — перебил Гамид. — Аллах отнял у тебя разум! Ты пожалеешь, что осмелился сказать мне такие слова… Да простит аллах тебя, несчастный!.. Подумай хорошенько, я относился к тебе, как к сыну! Ты учился в лучшем медресе, а потом в янычарском корпусе! Ты стал знатным агой!.. Разве мог тебе дать все это твой отец-разбойник?.. Нет, все это дал тебе я! А твоя сестра Адике… Если бы я был таким негодяем, как ты меня считаешь, то сделал бы её своей женой или наложницей… Но я этого не сделал. Она воспитывалась вместе с моей дочерью, и я считал её за родную… А тебе открыт путь к наивысшим должностям в государстве! Ты можешь стать пашой! Мало того, — даже беглер-беем!.. Кто для тебя Младен и Анка? Неужели ты хотел бы возвратиться к ним и разделить их судьбу — судьбу людей, объявленных вне закона?.. Лучше совсем не знать таких родителей! Подумай: тысячи янычар, твоих побратимов по оружию, не знают своих родных и прекрасно обходятся без них. Образумься, Сафар-бей! Я спас тебя и дал тебе будущее!..

Гамид умолк, подошёл к окну и сделал вид, что вытирает слезы.

Сафар-бей изменился в лице. Аллах экбер! Гамид словно читает его мысли… Разве не сам он отказался признать Младена и Анку своими родителями, оттолкнул их от себя? Он занимает столь высокий для его лет пост в янычарских войсках и надеется на ещё более высокий. Он мусульманин, наконец. Так чего же он хочет от Гамида? Чего придирается к нему? Нет, он ничего не хочет… Просто ему стали противны толстая рожа и его лживые глаза. Он не может, не хочет находиться с ним под одной крышей! Нет, нет, прочь отсюда! Прочь с его глаз!

— Спасибо, Гамид, — с иронией произнёс Сафар-бей. — Но после того как я узнал о твоём мерзком злодеянии в ущелье Белых скал и в Чернаводском замке, мне противно видеть тебя, говорить с тобой… Окажи мне услугу — позови лекаря Захариади. Я хочу немедленно перебраться в свой дом. Пожалуйста, протяни руку — позвони!

— Сафар-бей…

— Нет, нет, оставь пустые слова! Я сейчас же перейду к себе… А ты, если имеешь хоть каплю совести, немедленно со своим отрядом выступишь из Сливена… Чтобы глаза не мозолил мне! О давнем твоём грехе, о преступлении против наших войск и аги Якуба, я буду молчать. А ты будешь молчать о нашем сегодняшнем разговоре… Звони!

Гамид подумал минуту, потом молча подошёл к дверям и дёрнул за красный шёлковый шнурок. За стеною послышался хриплый, протяжный трезвон.

СНОВА В НЕВОЛЕ.

1.

Две недели вереница невольников, состоящая из множества закованных в железо пленников из окрестных местечек и сел, шагала по извилистой пыльной, а чаще каменистой дороге на Стамбул.

Звенигора старался держаться в голове колонны. Впереди идти легче: задние пристраивают шаг к тебе, первым напьёшься из невзбаламученного ручья свежей воды, не глотаешь взбитую тысячами ног дорожную пыль.

Он с болью приглядывался к своим спутникам. Почерневшие, худые, изнурённые голодом и пытками, брели они понурив головы, с трудом переставляя сбитые до крови ноги. Здесь были болгары, сербы, поляки, волохи, украинцы, венгры, хорваты, немцы, албанцы… Одних захватили на войне, других купили на невольничьих рынках или забрали из тюрем. С разных концов необъятного света жестокая судьба собрала их вместе и бросила под ноги страшному молоху — Османской Порте, которая, как паук, высасывала из них все силы, а потом уничтожала.

Ослабевшие и раненые не выдерживали дороги: падали, обессиленные, к ногам конвоиров и те добивали их боздуганами. Трупы оттаскивали в лес на поживу хищникам или кидали со скал в пропасти.

На седьмой день встретили первые отряды султанского войска, что шло им навстречу.

Пленников согнали с дороги. Мимо них двигались пешие и конные воины, блистая оружием, в трепещущих разноцветных одеяниях.

Разнаряженные аги горячили белоснежных коней. Ревели запряжённые в тяжёлые арбы круторогие буйволы, важно раскачивались невиданные на севере двугорбые верблюды, нагруженные огромными тюками.

«Началось! — подумал Звенигора. — Сколько же их идёт на нашу землю? Сколько смертей, слез и несчастья несут с собою!.. И знают ли там, на Украине, о беде, которая вскоре чёрным смерчем пронесётся по бескрайним степям?..».

Он сидел у края дороги и внимательно присматривался к воинам, определяя их возраст, рассматривал оружие, снаряжение, считал отряды и количество людей в каждом из них. Невольно сравнивал с оружием и снаряжением запорожцев, левобережных казаков гетмана Самойловича и московских стрельцов. Получалось, что у турок больше холодного оружия — сабель, ятаганов, копий, боздуганов. Кроме того, у каждого всадника был приторочен к седлу аркан, чтобы ловить ясырь. Зато огнестрельного оружия было меньше, и оно было разномастное: янычарки, венецианские аркебузы и русские пищали, польские фитильные мушкеты с подставками, запорожские гакивницы[91], разнокалиберные пистолеты. Отряд арабов-кочевников, что ехали на поджарых быстрых конях, имели только сабли и луки.

Когда войско проходило, конвоиры сгоняли невольников с обочины нагайками, нещадно стегали тех, кто отставал. Снова раздавались стоны, гремели кандалы…

Наконец показался Стамбул. Огромный город вздыбился на крутых холмах тонкими шпилями минаретов, куполами каких-то неведомых каменных построек. Справа голубело спокойное Мраморное море, слева блестел под солнцем Золотой Рог.

В город невольников не пустили — голову колонны направили в обход, к пристани. Там их завели в огороженный высоким каменным забором огромный тюремный лагерь, выстроили и передали какому-то сонному аге. Когда строй замер, ага медленно обошёл его, пересчитал всех, потом сказал хриплым голосом:

— Отныне вы рабы нашего наияснейшего падишаха. За непослушание — плети! За побег — смерть!.. Кто лучше работает, будет получать еду дважды в день. А кто хуже — только раз!.. Казакам, если такие есть, выйти на пять шагов вперёд!

Человек двадцать вышли из строя. Немного поколебавшись, вышел и Звенигора. Вопросительно взглянул на агу. Для чего это ему казаки понадобились?

— Вы пойдёте со мной, — сказал ага. — Остальные останутся здесь…

Строй распался. Люди разбрелись по лагерю, усеянному землянками, как кротовыми норами.

Казаки побрели за агой и вскоре оказались у входа в тёмное, заплесневевшее подземелье, откуда на них пахнуло застоявшимся вонючим воздухом. Звенигора невольно отшатнулся, но сильный тумак между лопаток заставил его ускорить шаг.

В подземелье было полно людей. Одни лежали на грязном земляном полу, другие сидели вдоль стен, третьи толпились у решётчатых дверей, где воздух был чуть посвежее. Оборванные, обросшие, как дикие звери, они скорее походили на привидения, чем на живых людей. На всех — железные кандалы. У некоторых на лбу или щеке стояло клеймо.

Загремели двери, звякнул засов.

Новичков окружили узники-старожилы. Каждому хотелось узнать, что там на воле, дома, на Украине. Звенигору обнял какой-то заросший бородатый человек, прижал к груди:

— Арсен, это ты?

Звенигора с удивлением взглянул на незнакомца. Откуда его здесь знают? Неужели кто из запорожцев?

Вдруг на лицо бородача, на копну пшеничных волос упал свет. В улыбке блеснули белые зубы и большие голубые глаза.

— Роман Воинов! — обрадовался Звенигора. — Вот так встреча!

Они обнялись, поцеловались. Даже забыли про кандалы, сжимавшие руки и ноги.

Вопросам не было конца. Как ни коротка была встреча в Кафе, она навеки сблизила двух казаков — запорожца и дончака. Доброе слово и доброе дело никогда не забываются!

— Ну, а с тобой что произошло? — спросил Звенигора, коротко рассказав о своих мытарствах.

— У меня все вышло проще. Но не легче, — с грустью ответил Роман. — Привезли в Стамбул, продали на галеру. Плавал по Чёрному морю, по Белому[92]…

Они переночевали, согнувшись в углу. Было очень душно от множества грязных, давно немытых тел, жутко от громких выкриков и стонов больных…

Утром под сильной охраной казаков повели в Семибашенный замок. Худую славу имел этот старинный замок, превращённый в тюрьму. Его сумрачные каменные стены скрывали множество тайн. Здесь, в каменных мешках, мучились болгарские и сербские повстанцы, вожаки крестьянских бунтов, участники заговоров против султанов и сами султаны, сброшенные с престола более удачливыми соперниками.

Казаков загнали на широкий двор, где уже стояло много невольников, выстроили вдоль стен, оставив свободной только одну, с мрачной, обитой железом дверью. У ворот встала стража.

Встревоженный гомон многих сотен людей пронёсся над рядами:

— Тише, тише! Выходят!

Двери раскрылись. На широком каменном крыльце появилась группа людей. Впереди стоял невысокий казацкий старшина в красном жупане, с саблей на боку. Он смотрел прямо на строй невольников, не поворачивая головы. Маленькие жёлтые глазки неподвижно сидели в набухших, покрасневших от воспаления веках. Позади него стояло несколько казаков и янычар. Из-за их плеч выглядывал старый понурый православный поп.

Невольники заволновались. Казаки в Стамбуле? Может, кош прислал депутацию, чтобы их выкупить? Такое иногда бывало…

Звенигора с силой сжал руку Роману, почувствовал, как и тот весь напрягся. Неужели сейчас придёт конец их рабству?

Старшина выступил вперёд.

— Братья казаки! — Голос его звучал приглушённо. — Братья невольники! Люди православные! Мне тяжело смотреть на вас, на ваши кандалы, на ваши страдания, ибо и сам я недавно был невольником. Но все в руке божьей — и вот я сегодня свободен и при оружии! И для вас, братья, есть путь к свободе, путь на родину. Только будьте благоразумны!

Звенигора не верил глазам своим и ушам: Многогрешный! Откуда он здесь взялся? Как попал в Стамбул?.. Да, это он! Немного раздобрел, побрился, отпустил длинные седоватые усы. Во взгляде и движениях появилась самоуверенность, напыщенная важность.

— Гм, куда это он гнёт? — произнёс высокий пожилой невольник впереди Звенигоры.

— Тише, Грива! Дай послушать! — загудели вокруг.

Многогрешный умолк на минуту, словно давая слушателям время на размышление, а потом повысил голос:

— Братья, настал великий час! Султан турецкий Магомет Четвёртый выступил походом на Украину, чтобы освободить её. Султан объявляет казакам-невольникам великую милость: кто вступит в войска падишаха, тот сразу же получает волю, а на Украине будет награждён землёй и деньгами!

— Гей, сукин сын, выродок! — снова крикнул, лязгнув кандалами, Грива. — На что ты нас подбиваешь, окаянная душа?

По рядам прокатился глухой ропот. Оратор сделал вид, что ничего не слышал, помолчал немного, а потом поднял руку вверх:

— Вы избавитесь от кандалов, от каторги! Вы станете свободными людьми и будете иметь саблю в руке, как я! Нечего долго раздумывать, такого счастливого случая больше не представится… Я тоже был невольником, а теперь, как видите, вольный казак! Вы немедленно получите одежду, оружие, а через месяц-другой будете на родине… Ну, кто желает — выходите вперёд! С вас тут же собьют кандалы! Давайте смелее, братья!..

Многогрешный умолк, выжидательно поглядывая желтоватыми глазками на строй. Невольники тоже молчали. Внезапно с левого крыла вышел вперёд худой, измученный человечек. Звеня тяжёлыми путами, подошёл к крыльцу, стал лицом к строю, поклонился, сказал глухо, как бы давясь словами:

— Простите меня, браты, и не кляните! — и опустил чубатую седую голову.

— Гречаный, что ты делаешь? — крикнул кто-то.

— Сил нет больше терпеть, браты, — ответил Гречаный, не поднимая головы. Потом повернулся к крыльцу, поклонился Многогрешному: — Согласен служить тебе, пан!

Тот взмахнул рукой. Из-за крыльца вышли кузнецы с переносной наковальней, молотом и зубилом. Здесь же сбили с ног и рук Гречаного кандалы.

Весело улыбаясь, Многогрешный выкрикнул:

— Начало положено! Кто ещё? Смелее, друзья!

Вышел ещё один — низенький, бледный парень, почти подросток. Молча поклонился, протянул кузнецу закованные руки. С них на землю упали густые капли крови. Парень шатался от измождения. Сквозь грязные, дырявые лохмотья просвечивало худое серое тело, выпирали острые ключицы.

Звенигору трясло как в лихорадке. Да что же это творится? Этак один за другим выйдут все? Кому они верят? Многогрешному? Турецким пашам? Султану? Своим злейшим врагам!

Он оттолкнул Романа и Гриву, стоявших впереди, вышёл из ряда. Удивлённый и возмущённый Воинов схватил его за рукав:

— Ты, случаем, не спятил, Арсен?

Но Звенигора вырвался и быстро пошёл к крыльцу. Многогрешный, не узнав казака, обрадовался. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке, даже порозовело.

— Вот видите! — крикнул он. — Есть среди вас немало разумных людей!

— Есть, потурнак проклятый! — громко сказал, подходя, Звенигора. — Не все здесь изменники, как ты со своими прихвостнями! — Он указал пальцем на тех, что стояли на крыльце, а потом повернулся к невольникам: — Братья! Казаки! Я знаю этого иуду Многогрешного! Был вместе с ним в неволе на берегах Кызыл-Ирмака. Кому вы верите? Предателю, погубившему не один десяток наших людей? Отступнику, который забыл веру и народ свой?.. Спросите его, как он здесь очутился? Продал нас, собака, чтобы спасти свою шкуру!.. Родина проклянёт того, кто вместе с ним и янычарами поднимет на неё руку!

— Арсен, берегись! — разнёсся чей-то зычный знакомый голос.

Звенигора мигом обернулся. Жёлтые глаза Многогрешного источали бешенство. Нижняя челюсть тряслась как в лихорадке. Видно, от убийственно беспощадных слов Звенигоры предатель опешил и замер, как громом поражённый. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Проп-пад-ди, соб-бака! — прохрипел он, выхватывая саблю.

Звенигора скорее инстинктивно, чем намеренно, поднял над головой, защищаясь от удара, скованными руками.

Сабля со скрежетом скользнула по цепи и переломилась надвое. Многогрешный с удивлением и злобой взглянул на оставшийся в руке обломок. Какой-то казачок сзади выхватил и подал ему свою саблю. Но в это время ряды невольников вздрогнули. Многие сотни людей с криком ринулись вперёд, к крыльцу. Зловещие выкрики, топот ног, звон кандалов — все слилось в один грозный рёв…

Чьи-то сильные руки схватили Арсена, потащили внутрь толпы. А над самым ухом прогудело:

— Арсен! Брат! Встретил-таки тебя, холера ясна! Скорее прячься среди людей!

Удивлённый Звенигора почувствовал на своей щеке жёсткие усы пана Спыхальского, который изо всех сил тянул его в самую гущу толпы.

А разъярённые невольники рвались к предателям, потрясая заржавленными кандалами. Со всех сторон тянулись страшные, скрюченные руки, стремясь вцепиться в горло потурнакам.

— Стража!.. — заверещал Многогрешный, прячась за спину здорового горбоносого турка.

Янычары загородили собою дверь, выставили протазаны.

— Дур! Дур![93] Назад, поганые свиньи!

Стража оттеснила невольников. Янычары били людей копьями, протазанами, плоской стороной сабель, сгоняя на середину двора.

Звенигора и Спыхальский, держась за руки, чтоб не потерять друг друга в этом ожесточённом круговороте, мёдленно продвигались туда, где над головами высилась пшеничная шевелюра Романа Воинова.

— На каторги, всех! — закричал позади какой-то ага. — Приковать к вёслам!

Ворота распахнулись. Поднимая пыль сотнями ног, вереница невольников поползла назад к морю.

2.

Наконец Спыхальский, страстный любитель разных историй и новостей, удовлетворил своё любопытство, выслушав подробный рассказ Звенигоры обо всем, что с ним случилось после того, когда они расстались в камышах у Бургаса. Тогда запорожец, в свою очередь, спросил:

— Ну, а ты, пан Мартын, как ты-то оказался здесь?

— Среди казаков? Я надеялся, что встречу кого-нибудь из знакомых, проше пана… И я не ошибся, как можете видеть.

— Да нет, как в руки янычар попал?

Спыхальский захлопал глазами и смутился:

— О, то длуга история…

— А если коротко?

— Проше пана… Меня схватила прибрежная турецкая стража, сто чертей ей в печёнку! Сразу же после вашего ухода. Только я постелил в лодке хорошенькую постель из сухого камыша и травы, прилёг и…

— И задремал? — улыбнулся Звенигора, зная о слабости товарища. — Ох, пан Мартын, пан Мартын!

Спыхальский смутился ещё больше:

— Да, проше пана, задремал… Да так, что проснулся вдруг от неучтивого пинка в бок. Смотрю, стоят надо мной два турка, хлопают чёрными глазами да ещё и гогочут, треклятые! Ну, я вскочил и недолго думая двинул одному в морду, а другому в брюхо! Сразу прекратили смех, проше пана! Как онемели разом! «Что тут делать? — подумал в тот миг. — Беги, пан Мартын, до лясу!» Выскочил из лодки на берег — да в камыши! Но там наскочило на меня ещё двое, повалили на землю и начали стегать нагайками, как какую-то скотину, пся крев! А потом накинулись все чётверо, связали — и, проше пана, в холодную. Ну, а оттуда сюда. Вот так.

— Печальная история произошла с нами… — задумчиво произнёс Звенигора. — Очень печальная. Как рвались на волю, сколько опасностей избежали, какие бедствия вынесли — и на тебе: снова в неволе! Да в какой ещё — на каторгах… Одно утешение, други, мы снова вместе.

* * *

Рано утром, с первыми лучами солнца, тяжёлая, но быстроходная галера «Чёрный дракон», имевшая по три ряда весел на каждом борту, мягко отошла от каменного причала стамбульского военного порта.

Глухо, с расстановкой загудели на нижней палубе удары барабана — бум-бум, бум-бум! В такт этим ударам одновременно поднимались и опускались по обе стороны судна крепкие, длинные весла. Плескалась за бортом голубая вода, искрилась мириадами серебристых брызг. Утренняя прохлада вместе с благоуханием зелёных садов и запахами огромного города врывалась в тесные, затхлые помещения невольников-гребцов.

Корабль быстро мчится мимо крутых берегов Босфора, чужих и неприветливых, все дальше и дальше на север, на широкие просторы Чёрного моря. Попутный южный ветер и сила многих десятков мускулистых рук невольников упорно толкают его все вперёд и вперёд.

Но ещё быстрее, обгоняя корабль, несётся свободная, без оков мысль. Она как ветер! На неё не набросишь ярма, её не закуёшь в кандалы!..

Перед глазами Звенигоры всплывает печальное, до боли милое личико Златки. Вспоминается, как она кинулась к нему на грудь, когда они расставались возле Вратницкого перевала. Он спешил в Чернаводу, чтобы предупредить воеводу Младена об опасности, а Златка с Якубом и Драганом должны были пробираться в безопасное место в непроходимых местах Планины. Девушка тогда ничего не сказала. Только молча кинулась к нему, прижалась щекой к его щеке, и Арсен почувствовал на губах солоноватый привкус девичьих слез. Это она плакала от счастья и от горя одновременно.

— Златка, где-то ты теперь? Встретимся ли мы ещё? Или наши пути навеки разошлись? — шептал он в полузабытьи.

Потом мысль перенеслась на Украину, в тихий зелёный уголок над серебристой Сулой. Из туманной дали, как во сне, появлялись поблекшие скорбные глаза матери. Одни глаза! Ему хотелось увидеть все лицо, но полностью представить его никак не мог. Только глаза, выплаканные, горестные, ожили перед ним в голубой мгле, через степи и моря, горы и долины смотрели на него, заглядывали ему в душу, словно спрашивали: «Где же ты, сыночек? Как тебе там, в чужих, далёких странах? На каких дорогах тебя ожидать, каких пташек расспрашивать о тебе, сынок?».

Ему как тисками сдавило сердце. Открыл глаза, тряхнул головой. Видение исчезло, как ласточка. Снова стал слышать скрип давно не смазанных уключин, бряцанье ржавых цепей на ногах и руках. Донёсся пронзительный свист арапника, и кто-то громко вскрикнул.

Потом снова настала тишина. И мысли понеслись дальше…

Послышался гомон Сечи. Всплыли в памяти крепкие фигуры Метелицы, Секача и Товкача. Промелькнуло среди толпы сморщенное коричневое лицо деда Шевчика… И вдруг явился и сам кошевой Иван Серко. Он был суров и молчалив. Проницательный взгляд его серо-стальных глаз тревожил душу казака, волновал молчаливым вопросом: «Где же ты, казаче? Что с тобой случилось? Почему не подаёшь вести?».

«Как же не подаю? — стукнуло сердце. — Разве не добрались на родину выкупленные у спахии деды? С ними передавал же — ждите нашествия с юга!.. Разве не добрался до сечи посланец Младена с известием о походе визиря Ибрагима-паши? Как же, батько? И передавал и предупреждал! Готовьтесь! Набивайте гакивницы и мушкеты, седлайте вороных коней! Пусть внимательней сторожат дозоры на границах в степи и своевременно подожгут бочку со смолой — всему казачеству ведомый знак, что в поле появился враг. Вот только сам я не смогу вовремя прибыть в Запорожье и передать тебе, батько кошевой, все, что видел и слышал здесь… Да и прибуду ли вообще?».

Шумит впереди морской прибой, рассеивая тяжёлые невольничьи думы, что наплывают, как тучи. Свежеет ветёр — даже гудит в снастях корабля и мчится, не встречая преграды, вдаль, вздымая на волнах белые гребешки бурунов.

Неужели проплыли Босфор?

Да. Уже море. И «Чёрный дракон», выйдя на широкие синие просторы, меняет направление и вот уже плывёт прямо на север.

КНИГА ВТОРАЯ. ФИРМАН СУЛТАНА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

НА КАТОРГЕ.

1.

«Каторга» — унаследованное турками новогреческое слово означало общее название гребного судна с тремя рядами весел. В странах Средиземноморья гребцами на каторге в годы нашего повествования были рабы, военнопленные и преступники, осужденные на тяжелые работы. Всех этих несчастных приковывали на судне к поперечным скамьям или же соединяли одной общей цепью, пропущенной через ножные кандалы, запирающейся у носовой и кормовой перегородок крепкими хитроумными замками. Здесь, избиваемые плетью надсмотрщика, гребцы бессменно сидели за тяжелыми длинными веслами, здесь же ели и спали, здесь же часто сходили с ума или умирали от изнурения и болезней.

Не было страшнее неволи, чем на каторге, или галере, как ее стали называть много позднее. Потому и вошло это слово почти во все европейские языки как синоним нечеловеческих мук, тяжелейшего наказания.

* * *

Когда «Черный дракон» прошел Босфор и заколыхался на могучей груди моря, барабан на палубе стал бить еще чаще и надсаднее. Это означало: грести сильнее, быстрее.

К веслам невольники были прикованы по трое: рядом с проходом — Звенигора, посредине — Спыхальский, а Роман Воинов сидел третьим, возле борта, в темном низком закутке.

Надсмотрщик Абдурахман, толстый, коренастый турок, из тех турков-узников, что попали на галеры за тяжкое преступление, а потом выслужились, свирепо заорал:

— Сильней гребите, паршивые свиньи! Да дружно все — поднимай, опускай! Поднимай, опускай!

Весла летали, как крылья птицы. Монотонно звякали кандалы. Слышалось натужное дыхание истомленных людей: с утра уже прошло столько часов. Но барабан без умолку все гремит и гремит — там-та-там, там-та-там!.. Все чаще и чаще!.. Заставлял, приказывал — греби, греби! Сколько есть силы в руках — греби! Иначе…

Взлетал над головами гребцов арапник и горячо ожигал тех, кто, по мнению Абдурахмана, медлил, не проявлял надлежащего старания. Надсмотрщик был неумолим. Он сам несколько лет провел за веслом, сам не раз бывал избит и теперь, боясь потерять более свободное и сытое житье, старался угодить капудан-паше тем, что заставлял своих прежних товарищей по несчастью грести изо всех сил. Его жирное лицо блестело от пота: солнце поднималось все выше и в тесном помещении для невольников становилось нестерпимо душно. Открытые люки, через которые время от времени врывалось немного свежего воздуха, облегчали мало.

Абдурахман смахнул со лба капли едкой влаги, взглянул на Звенигору тяжелым мрачным взором. Арсен как раз перекинулся словом со Спыхальским, и остроумный ответ поляка развеселил казака. На губах появилась легкая улыбка.

— А-а-а, новичок, гяурская свинья! Поганый ишак! Смеешься?.. Ты у меня станешь работать как следует! — закричал надсмотрщик и несколько раз хлестнул невольника по плечам.

Острая боль обожгла тело казака. Звенигора вздрогнул. В глазах почернело от обиды. Он греб, как и все, даже сильнее, так как у него было намного больше сил, чем у худых, изможденных рабов, много лет сидевших у весел. От ярости помутился разум. Бросив весло, не помня себя он рванулся к Абдурахману. Загремела цепь, и кандалы больно врезались в ноги. Но все же кулак, в который Арсен вложил всю силу и ненависть, достиг челюсти надсмотрщика. Молниеносный удар сшиб толстого Абдурахмана на зашарканный деревянный пол, — он отлетел назад и крепко стукнулся головой о стенку.

Это произошло так неожиданно, что невольники перестали грести. Весла перепутались. Галера заметно начала замедлять ход.

Абдурахман долго лежал без движения, только судорожно хватал воздух широко раскрытым ртом. Потом застонал и открыл глаза.

Все гребцы повернули головы назад и с изумлением и страхом смотрели на Звенигору и надсмотрщика, который никак не мог подняться и лишь ошалело водил круглыми, выпученными глазами.

— Боже мой, Арсен, что ты наделал? — воскликнул изумленный Спыхальский и встопорщил давно не стриженные рыжие усы. — Он же, холера ясна, тебя забьет теперь!..

Роман молчал, но и на его лице был ужас.

Звенигора сел, тяжело дыша. Дрожащими руками, как клещами, сжал рукоятку весла. Понимал, что надо прийти в себя, успокоиться и что-то придумать, иначе Абдурахман и вправду забьет, засечет арапником до смерти. Но ни одной путной мысли в голову не приходило. Да и что тут придумаешь? К тому же от злости и волнения перед глазами все еще плыли красноватые круги.

Тем временем Абдурахман очнулся и медленно, опираясь спиной о стену, встал на ноги. Мутным взглядом обвел неподвижных, застывших в каком-то необычном напряжении гребцов. Казалось, он не понимал, что с ним произошло и почему невольники перестали грести. Удар ошеломил его, в голове все еще гудело.

Но вот его взгляд уперся в Звенигору. Злобная гримаса исказила его круглую, как блин, физиономию. Вся его коротконогая фигура напряглась, а рука крепко вцепилась в рукоятку арапника.

Он шагнул было вперед. Но, очевидно, вспомнив, чем только что закончилась его стычка с этим новичком, остановился и ощерил белые зубы.

— Гяурская собака! Не думаешь ли ты, что аллах даровал тебе бессмертие? Ты ошибаешься! Твоя смерть на кончике моего арапника, жалкий раб! — зловеще прохрипел Абдурахман и начал издали зверски хлестать Звенигору. — Вот тебе! Вот тебе!.. Получил?..

Арсен обхватил руками голову, пригнулся. Спыхальский и Воинов подняли крик. К ним присоединились другие невольники. На разных языках, так как здесь были люди со всех концов необъятной Османской империи и многих смежных стран, неслись проклятия.

— Абдурахман, кровавая собака, что ты делаешь?! — слышалось с кормы. — Забыл, как сам сидел за веслом? Подожди, настанет и для тебя черный день!

— Сын грязного ишака!

— Мерзавец! Чума тебя забери!

— Стамбульский вор! Разбойник!..

Оскорбительные выкрики неслись со всех сторон, но Абдурахман не обращал на них внимания. Ругань еще больше его распаляла, и он, обезумев, бил Звенигору смертным боем. Может, и убил бы казака, если б по ступеням не послышался топот многих ног. Несколько человек быстро спускались вниз.

— Что здесь случилось? Почему не гребут эти проклятые свиньи? — пронесся громкий властный голос. — Где Абдурахман, гнев аллаха на его голову!

Абдурахман отскочил от Звенигоры, вытянулся, сжимая арапник в руке. С лица моментально исчезла гримаса дикой злобы. Все заметили, как мелко дрожат его колени, а нижняя челюсть начала распухать и отвисла вниз.

— Невольники взбунтовались, мой высокочтимый капудан-паша Семестаф, — пролепетал он срывающимся голосом. — Их подбил этот проклятый гяур, эта паршивая собака, да сожрет шайтан его вонючую голову!

Надсмотрщик ткнул рукоятью арапника Звенигору в бок.

Капудан-паша Семестаф сошел с последней ступеньки и остановился перед Абдурахманом. Это был высокий пожилой турок с седоватой бородой и красивым лицом, которое не мог испортить даже шрам, красным рубцом пересекавший щеку. Позади капудан-паши стояли два корабельных аги.

— Разве мало батогов на моем судне, чтоб заставить этот скот работать как следует? — мрачно спросил паша Семестаф.

— Именно это я и делал перед вашим приходом, наиясиейший паша, — поклонился Абдурахман. — Но этот гяур ударил меня в лицо.

Паша Семестаф взглянул на Звенигору. В этом взгляде не было ни интереса, ни теплоты, — так смотрят на вещь, неизвестно как попавшую под ноги, или на норовистую скотину, которую нужно укротить.

— Бунт на корабле карается смертью. Но не станем же мы убивать непокорного ишака, — хватит с него и нескольких ударов арапника! Вот и всыпь этому мерзавцу так, чтоб поумнел, но сохранил силу грести. В море мне нужны гребцы живые, а не мертвые!

Но, к удивлению паши, невольник выпрямился, высоко поднял голову и заговорил на чистейшем турецком языке:

— Почтенный паша ошибается, считая меня всего лишь ишаком. Хотя сегодня я раб, но не утратил человеческого достоинства, как эта свинья Абдурахман! Поэтому я предпочитаю умереть, чем сносить незаслуженные оскорбления!

Капудан-паша стал с нескрываемым интересом рассматривать невольника. Абдурахман тоже вытаращил глаза, услыхав изысканную турецкую речь из уст раба-гяура.

— Ты турок? — спросил паша Семестаф. — Как ты здесь оказался?

— Я купец, высокочтимый паша. Меня коварно схватили мои враги и отдали в рабство. Такая же доля может постичь каждого правоверного, от которого отступится аллах, пусть славится имя его!

— Как тебя зовут?

— Кучук, эфенди. Ибрагим Кучук, купец и сын купца, а теперь — раб нашего светлейшего падишаха, пусть живет он десять тысяч лет!

— Гм, это интересно, — буркнул паша Семестаф. — А богат ли твой отец?

— Достаточно богат, чтобы купить такой корабль, как «Черный дракон», и приобрести для него гребцов.

— О! — вырвалось у паши. — Почему ж он не выкупит тебя?

— Он не знает, куда я делся. А я не могу сообщить ему о себе. Как, наверно, догадывается высокочтимый паша, в моем положении это нелегко сделать. К тому же мой отец, пусть бережет его аллах, живет в Ляхистане, в городе Каменце, у стен которого наш победоносный хандкар прославил себя невиданной победой над неверными.

Звенигора старался заинтересовать пашу возможностью получить за него, как за купеческого сына, выкуп с единственной целью — обеспечить заступничество перед Абдурахманом, который горит неистовым желанием засечь его до смерти. Конечно, рано или поздно обман откроется, и тогда, чего доброго, паша сам прикажет страшно истязать обманщика или даже казнить. Однако далекое будущее мало тревожило казака. Главное — избежать непосредственной опасности. А что будет через год или два, Звенигора и думать не хотел.

— Ну вот что, ага Кучук, — сказал паша, — мы плывем в Килию, и там я постараюсь найти человека, который сообщит о тебе твоему отцу. Пусть готовит деньги. Но до тех пор, пока я не узнаю точно, сколько за тебя дадут, ты останешься сидеть у весла и грести наравне со всеми. Если же будешь проявлять непокорность, Абдурахман быстро угомонит тебя… Ты слышишь, Абдурахман?

— Слышу, милостивый паша, — согнулся дугой надсмотрщик и зло, исподлобья глянул на невольника.

— А теперь за работу, негодные свиньи, — внезапно закричал паша, — если хотите получить свою миску чорбы!.. Абдурахман, неужто твой арапник стал таким легким, что не может заставить поворачиваться этих тварей живее?

Абдурахман только и ждал этого приказа. С высоко поднятым арапником он набросился на гребцов. Посыпались удары направо и налево.

— За весла, проклятые! За весла!

Невольники поспешно начали грести. Каждый пытался уклониться от жестокого удара. Но Абдурахман не пропустил ни одного — всех наградил, кроме Звенигоры, которого пока что боялся трогать, не зная, как может отнестись к этому паша.

2.

Дни были тяжелы, а ночи еще тяжелее. Короткое время отдыха, когда галера ложилась в дрейф или шла под парусами, если дул попутный ветер, невольники проводили здесь же, на широких скамьях. Изнуренные нечеловеческими усилиями, голодные, они подолгу не могли заснуть, стонали, молились или потихоньку проклинали свою судьбу.

Звенигору по ночам мучили кошмары, терзали черные мысли…

Вокруг темнота. Душно. Слышен глухой шорох волн за бортом да храп и стон невольников. Звенигора вздыхает, вытирает рукавом лицо и всматривается в низкий дощатый потолок. Долго лежит с открытыми глазами, старается заснуть, но не может. В голове роятся мысли и воспоминания. Оживают в памяти мать, сестренка Стеша, старый дед, которые, вероятно, уже и надежду потеряли увидеть его живым, вспоминает Златку… Но чьи бы лица ни представлял себе, какие бы картины прошлого ни всплыли перед ним, он не мог долго любоваться ими, ибо сразу же одолевала неотступная жгучая мысль: как освободиться? Неужели ему суждено провести все годы жизни за веслом? Неужели не представится счастливого случая для побега?

Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, Звенигора поднимается, садится на скамье и начинает перебирать в мыслях всевозможные варианты освобождения.

Нападут на судно запорожцы — захватят его. Вот и свободен… Но нападут ли? Не придется ли ждать этого десять, а то и двадцать лет и, наконец, не дождавшись, погибнуть в отчаянии?

Может, воспользоваться золотом атамана Серко?.. Но как? Если паша Семестаф узнает — просто отберет! Пропадет пояс с монетами ни за что ни про что! К тому же останутся в неволе Роман и Спыхальский. А этого он и в мыслях не допустит. Уж если освобождаться, то только вместе!

Перебить охрану и захватить корабль?.. Легко подумать, а сделать — никакой возможности. Прежде всего из-за проклятых кандалов и цепи, на которую их нанизали, как рыбу на кукан.

Становилось ясно, что единственный путь к освобождению — перерезать или перетереть цепь. Тяжелая, кованая, она пропущена под ногами гребцов сквозь кандалы, черной змеей извивается под скамьями и не позволяет ни одному невольнику отойти от своего места дальше чем на шаг.

Звенигора нащупал в темноте несколько звеньев, поднял, положил на колени. Цепь как цепь. Таких на Сечи было полно, — их выковывали в кузнях для разных хозяйских нужд. Но здесь это не просто цепь, а враг, которого необходимо одолеть.

Но как?

Порвать? Не порвешь! Перерубить или перепилить? Нечем.

Что же делать?

Звенигора мысленно перебрал десятки разных способов. Однако ни до чего путного не додумался. В бессильной злости намотал цепь на обе руки и рванул изо всех сил… Железо загремело, зазвенело, словно засмеялось над его бессмысленным усилием. Он бросил цепь под ноги, беспомощно улыбнулся в темноте своей наивности и, обхватив руками голову, повалился на скамью.

Но мысли точат мозг, как шашель дерево.

Вот если бы достать кусок камня-песчаника, им можно было бы постепенно перетереть одно из звеньев. Как бы не так! Где его возьмешь? На берег невольников не пускают! Из турок никто такой услуги не окажет… Так чего же тешить себя призрачной надеждой!..

Вдруг вспомнилось, как дома, еще в Каменце сорвалась однажды с цепи собака и набросилась на нищих, что зашли было во двор. Арсен тогда был еще мальчиком, но и до сих пор помнит, как большой лохматый Цыган рванулся вперед, к незнакомцам, как звякнула натянутая, словно струна, цепь, как закричали перепуганные нищие, отбиваясь от пса посохами. Отец выбежал из мастерской и оттащил собаку назад, к будке. Нищих как ветром сдуло со двора. А отец, удивленный тем, что случилось, поднял с земли цепь.

«Какой сильный наш Цыган», — сказал тогда Арсен.

«Не в силе дело, — ответил отец. — Глянь-ка сюда. Видишь?» — и показал обрывок цепи.

Звенья ее в местах соединения так перетерлись со временем, что были не толще капустного листка.

«Ишь ты! — удивлялся тогда мальчик. — Такое крепкое железо, а перетерлось…».

«Время и железо переедает, сынок», — ответил отец и отбил молотком скобу, чтобы отдать цепь кузнецу для перековки.

Тогда Арсен так и не понял, как это время может переедать железо. А теперь, вспомнив то происшествие, чуть не вскрикнул от радости и даже подскочил на скамье. Затормошил Спыхальского и Романа, разбудил и зашептал:

— Вставайте! Да вставайте же! Хватит спать, сто чертей вам в бок!

— Что случилось, Арсен? Есть дают? — спросонья загудел Спыхальский. — Но еще ж рано, пся крев!

Звенигора зажал ему рот рукой.

— Тс-с-с, пан Мартын… Думка тут одна пришла… Не хотело бы товариство узнать о ней?

— А чтоб тебе стонадцать болячек!.. И для того будить человека среди ночи? — рассердился Спыхальский, громко зевая.

— Помолчи-ка, пан Мартын! — сердито прошептал из угла Роман. — Дай дело послушать! Говори, Арсен.

Звенигора наклонился к ним и зашептал:

— Други, бежать нам удастся, наверно, не скоро. Но надо готовиться к этому. Что я надумал? Так вот, надо тайно перетереть цепь, чтобы в подходящее время разорвать ее и бежать с галеры или вступить в бой с турками. Это единственная наша надежда, единственная дорога на волю!

И Роман и Спыхальский схватили Арсена за руки.

— Как, у тебя есть чем пилить цепь?

— Нет, други, у меня ничего нет… Но наше терпение перетрет и железо! Будем тереть одно звено — железо об железо! Вы когда-нибудь видели старую цепь? Не примечали разве, как некоторые звенья стираются так, что таким дюжим казачинам, как мы с вами, ничего не стоит ее разорвать?

— Перетереть эту цепь? — разочарованно прошептал Спыхальский. — О матка боска!

— Конечно, не за день и не за два, пан Мартын! Может, за полгода, а то и за год… Должно ж когда-нибудь железо нам поддаться!.. А иначе что делать? Сидеть за веслом до смерти? Или, может, ты придумал что лучше?

Спыхальский только запыхтел.

А Роман, по-тульски «акая», быстро заговорил:

— Другова выхода у нас и вправду нету! И чем скорее начнем, тем лучше! Сегодня! Сразу! Я согласен ночь не спать — до утра буду работать! Да еще как! Самого черта перетру… А следующую ночь — Звенигора, а там — ты, пан Спыхальский… Так и будем чередоваться… Ну как?

— Дело говоришь, Роман, — похвалил Звенигора. — Будем работать только по ночам.

— Как же нам ночью узнавать то звено, что будем перетирать? — спросил Спыхальский. — Не кошачьи глаза у нас.

— А, если б только эта помеха была самой трудной! — произнес Звенигора. — Завяжем на соседнем звене ленту какую-либо — вот тебе и метка! — И оторвал от шаровар узкую каемку.

3.

Прошло лето. Незаметно наступила осень с порывистыми северными ветрами и надоедливой изморосью. Море стало мрачным, неприветливым. С его поверхности исчезла приятная голубизна, ласкающая взор, — вместо этого все чаще возникали пенистые буруны, и тяжелые холодные брызги долетали на палубу к гребцам.

Невольникам дали старые дырявые кафтаны и бешметы. Но они не спасали от холода и пронизывающего сырого тумана. Люди мерзли, коченели. Многих душил кашель, и гребцы беспрерывно кашляли, надрываясь.

«Черный дракон», как и другие турецкие военные корабли, все лето и осень сновал между Стамбулом и крепостями в устьях Днепра, Днестра и Дуная. Турция вела большую войну против России и Украины под Чигирином, и стотысячное войско великого визиря Ибрагима-паши требовало подкреплений, много боеприпасов и еды. Все это доставлялось главным образом по морю — силой невольничьих рук.

Назад везли раненых, награбленные на Украине богатства да ясырь — живой товар.

С конца лета, когда Ибрагим-паша начал терпеть поражения, «Черный дракон» перевозил потрепанные войска в Болгарию, на зимние квартиры.

Невольникам передышки не было. Паша Семестаф, желая выслужиться, каждый рейс старался сделать быстрее других кораблей, поэтому требовал, чтобы надсмотрщики выжимали все силы из гребцов.

Абдурахман бесновался, как никогда. Казалось, в него вселился шайтан. Он бегал по помосту, извергая поток проклятий и ругательств, нещадно избивая каждого, кто лишь на миг уменьшал усилия или перекидывался словом с соседом. Свой прежний арапник он заменил таволгой с терном. Связанные в тугие пучки прутья таволги и жесткого терна, усеянного крепкими и острыми, как иголки, колючками, висели на стене его каморки. Розовая таволга, покрывавшая густыми зарослями склоны оврагов и радовавшая взор своим приятным цветом, стала для невольников ужаснейшей пыткой. Тяжелые прутья колючками рвали тело даже сквозь плотную зимнюю одежду.

Все лето Абдурахман обходил Звенигору, помня его разговор с Семестафом-пашой, хотя и бросал на него злобные взгляды. Но продолжалось это лишь до осени, до того самого дня, о котором думал Звенигора, что придет он не раньше чем через год или два.

В этот день Семестаф-паша спустился вниз к невольникам — время от времени он заглядывал во все закоулки корабля — и сказал Звенигоре:

— Кучук-ага, я получил сообщение из Каменца… Оказывается, там действительно есть несколько турецких купцов. Но, к сожалению, никакого Кучука среди них нет. Чем объяснит это Кучук-ага?

Звенигора никак не ожидал, что паша так быстро узнает про обман, и, застигнутый врасплох, на минуту замялся:

— Как — нет?.. Неужели он… умер?

— Э-э, дело в том, что он вовсе не умирал. Купец Кучук не мог умереть, ибо вообще не существовал на свете, жалкий раб! Я поверил тебе, презренный, и поплатился за свое легковерье — выбросил на гонца несколько курушей, которые, как я надеялся, вернутся мне приумноженными. А теперь знаю, что потерял их вовсе!

В это время Абдурахман стоял сзади и внимательно прислушивался к беседе. На его плоском лице проступало торжествующее злорадство.

— Странно, — будто раздумывая, сказал Звенигора. — А не мог тот человек ошибиться, эфенди?

— Не думаю. Он не первый раз выполняет мои поручения.

— И все же в Каменце он был обманут.

— Кем? Зачем?

— Моими врагами, которые продали меня в неволю.

— Я не желаю больше тратиться на тебя, раб! С меня хватит! Ищи теперь сам путь, чтобы известить своих родных!.. — бросил паша и, резко повернувшись, вышел.

В тот же день вечером Абдурахман зверски избил Арсена. Причины он и не искал. Просто считал, что настало его время. Схватив прут таволги покрепче и подлиннее, он подскочил к казаку и с размаху ударил по спине. Тонкие колючки глубоко впились в тело. Арсен вскрикнул от внезапной боли, пригнулся. А удары сыпались один за другим… Таволга стала красной от крови.

Кровавые брызги покрыли одежду и руки Абдурахмана. Он с наслаждением хлестал невольника. Долго ждал он этой минуты и теперь мстил и за то, что невольник его ударил, и за испытанное тогда унижение.

Воинов и Спыхальский стали кричать. Их поддержали остальные невольники. Прибежавший на поднятый ими шум корабельный ага оттащил Абдурахмана и с омерзением отшвырнул в темный угол окровавленную таволгу.

Арсен не помнил себя от боли. Вся спина была истерзана и горела огнем. Сжав зубы, чтоб не кричать, он еле держался за рукоять весла. А отпустить его не мог: это дало бы повод Абдурахману к новым истязаниям. Спыхальский и Воинов гребли и за него.

В эту ночь была очередь Арсена перетирать цепь. Но не то чтобы работать, он даже уснуть не мог. Лежал на животе и широко открытыми глазами глядел в темноту. Роман взялся выполнить ночную часть работы Арсена, а пан Мартын, хотя и любил поспать, заснуть не мог, потрясенный свирепым нападением Абдурахмана.

— Надо что-то придумать, братья, — шептал он. — Если до зимы не вызволимся, то пропадем, ей-ей, как рудые мыши, на этой проклятой каторге, разрази ее гром!.. Боюсь я за тебя, Арсен… Абдурахман, пся крев, не даст тебе житья, друг ты мой любимый… Тьфу, голова трещит от мыслей, а ничего толкового не идет!

— Да что тут надумаешь, пан Мартын? — отозвался Роман, изо всех сил перетирая цепь. — Вот сорвемся с привязи, тогда будем гадать… Немного уж осталось — больше половины перетерли. Вот ударить бы раз, другой, так и сегодня цепь распалась бы!

— Жди! А тем временем Абдурахман с Арсена шкуру, как старый жупан, сдерет… Да и с нас заодно!

— Ну что ж, надо его упредить! Задавить пса прежде, чем он нас загрызет!.. Лет шесть тому назад, когда отец наш, атаман Стенька Разин, заварил на Дону и на Волге кашу и стал громить боярские усадьбы, приказчик, кровавый пес, наговорил хозяину, что я парней подговариваю идти на помощь к Разину. Велел барин меня схватить и забить насмерть батогами. Но и я не лыком шит! Как только верные люди шепнули мне об этом, я с друзьями подстерег приказчика в перелеске, когда он возвращался домой, и подвесил на березе. А потом, дождавшись ночи, незаметно пробрался к помещичьему двору, под стогом сухого сена высек огонь и хорошенько раздул его… На десять верст вперед освещал нам пожар дорогу на Дон! И на сердце веселее стало оттого, что не с пустыми руками прибудем к славному атаману Разину…

— Гм, так вот ты, оказывается, какая птица, пан Роман, — промолвил Спыхальский. — А я и не знал… Ох и везет же мне на вас, шалопутные, Перун вас покарай!.. То пана Квочку встретил, царство ему небесное, теперь вот тебя, Роман… Может, и ты, пан Звенигора, такой же, как и они? А?..

— Все мы из одного теста, пан Мартын, — морщась от боли, усмехнулся Звенигора. — Но ты лучше не занимай этим голову. Мы, в общем-то, все неплохие люди!..

— Га, га, га! — захохотал Спыхальский. — В этом я и не сомневался. Мне сейчас даже стало весело от той мысли, что я наверняка наберусь от вас разбойничьего и своевольного духа. А вернусь на родную землю, в Польшу, натравлю хлопов против вельможного панства и пойду гулять по градам и весям, как Костка Наперский[94]. О пан Езус!

— Сперва дай выбраться из этой дыры, пан Мартын.

— Так-то оно так, проше пана… Вот я и думаю, к чему это рассказал нам пан Роман притчу из своей жизни? Не лучше ли и нам опередить своего обидчика Абдурахмана и укокошить прежде, чем он сдерет шкуру с нас? Да?

— А что?! Славная мысль! — согласился Арсен. — Только дайте хоть немного очухаться. Но перетирать цепь надо как можно скорее. Время не ждет!

Долго еще они шептались в темноте. Никто не обращал на них внимания, никто не прислушивался к их шепоту. Только где-то вверху глухо шумел ветер, завывая в снастях корабля, да словно из глубин моря доносился жалобный звук. То слышались стоны невольников, которые бредили во сне и звякали кандалами, когда кто-нибудь переворачивался или протягивал ноги.

4.

На другой день ветер усилился. Грести стало тяжелей. Корабль бросало, как на качелях.

С палубы звучали взволнованные голоса корабельных старшин. Из отдельных слов, что долетали в помещение гребцов, Звенигора понял одно: приближается буря! Он сразу же поведал об этом товарищам.

— Роман, брат, как хочешь, а цепь перервать надо сегодня! Мы с паном Мартыном будем грести одни… Остерегайся только, чтоб Абдурахман не заметил!

— Зачем же рисковать? — удивился Роман.

— В бурю легче совершить то, что задумали. Да и надсмотрщика способнее будет схватить. Смотри, как кидает его, сатану! Не удержится на помосте да, глядишь, очутится как раз в моих объятиях! Тут ему и каюк!..

— Не болтать, собаки! — издали заорал Абдурахман и, подскочив к Звенигоре, несколько раз хлестнул арапником.

Невольники опустили головы и дружней налегли на весло.

— Ну, погоди, пся крев, — прошептал Спыхальский, — попадешь же ты мне в руки!..

Весь день Звенигора и Спыхальский ворочали тяжелое весло вдвоем. Роман, покачиваясь в такт с гребцами, яростно тер железные кольца. Они жгли ему руки. Тогда он плевал на раскаленный металл и снова, еще неистовей, тер.

Перед вечером «Черный дракон» словно налетел на какую-то подводную преграду. Корабль содрогнулся. Гребцов швырнуло так, что они слетели со скамей. Как спички, треснули несколько весел. Абдурахман распластался на помосте и не поднимался. Послышались вопли отчаяния и страха. Кто-то стал выкрикивать слова молитвы.

Роман не держался за весло, и его отбросило сильнее других. Он упал со скамьи и, выставив руки вперед, чтоб не удариться головой о дубовую перегородку, покатился в носовую часть судна. Что-то обожгло ноги, — невидимая сила сдирала кандалы вместе с кожей. В тот же миг вскрикнул от боли Спыхальский. Перекрывая неимоверный шум и гвалт, его густой голос, казалось, заглушил и стоны невольников, и треск ломающихся весел, и рев бури.

Никто сразу не понял, что случилось. Медленно поднимались невольники, охая и потирая бока. Абдурахман позеленел от страха, бледными губами шептал молитву.

И тут все вдруг ощутили, что корабль не так качает, как раньше.

— Братья; тонем! — раздался чей-то испуганный голос.

— Езус-Мария!.. — выдохнул Спыхальский.

Вновь поднялся неистовый крик. Абдурахман бросился к лестнице и быстрее полез вверх. Вскоре он вернулся с корабельным агой.

— Тихо! — гаркнул ага. — Чего разорались, бешеные ослы? Корабль не тонет! Слава аллаху, паша Семестаф — да продлятся его годы — мастерски ввел его в тихую бухту, и мы здесь переждем бурю. Разобрать весла — и всем за работу! Надо отвести судно в безопасное место, там заночуем.

Гомон улегся. Сломанные весла выбросили. Невольники принялись за свою работу. Никто на них теперь не кричал, никто не избивал: всех подгоняло желание спастись от смерти. Даже Абдурахман вроде притих и только исподлобья зло оглядывал гребцов.

Снова ударил барабан, однако его глухие звуки уже не падали тяжелым камнем на сердце невольников, не вызывали ненависти и отвращения, — казалось, они предвещали спасение.

Звенигора и Спыхальский тоже с силой налегли на весло. Собственно, тянул его один Спыхальский, — стонал, а тянул, чтоб не выбиться из размеренного темпа, чтоб не отстать от других. Арсен помогал ему очень слабо: в изувеченной спине каждое движение отдавалось такой болью, будто на обнаженные, кровоточащие мышцы бросали горячую золу.

Роман возился в своем углу с цепью.

Вдруг он тихонько вскрикнул:

— Братья, готово! — От радости голос его дрожал. — Гляньте, цепь порвана! Недаром мне ноги едва не оторвало… Такой ударище был!

Спыхальский от радости подскочил на скамье:

— Ха, холера ясна! Дождались! Арсен, брат!..

— Тс-с-с! Спокойно, панове-братья, — прошептал Звенигора одними губами. — Роман, скорее берись за весло! Ни одним словом, ни одним движением нельзя выдать себя! Сейчас надо быть особенно осторожными… Поговорим ночью!..

Не веря себе, Роман дрожащими пальцами еще раз ощупал разорванное звено цепи и взялся за весло.

За бортом корабля бесновался северный ветер.

5.

«Черный дракон», почти не различимый в ночной темноте, слегка покачивался на волнах небольшой тихой бухты, окаймленной с суши высокими холмами.

Казалось, весь корабль погружен в сон. Часовые — на корме и на носу судна — натянули поглубже башлыки, плотно закутались в длинные абы[95] и, примостившись в защищенных от ветра местах, спокойно дремали. В тесных и душных каютах храпели янычары. На нижней палубе время от времени позвякивали во сне кандалами невольники.

Не спали только Звенигора, Воинов и Спыхальский. Молча лежали впотьмах. Выжидали, пока на корабле все заснут.

Протяжный свист ветра и глухой рокот разбушевавшегося моря способствовали их замыслам.

Около полуночи Роман осторожно вытянул из кандалов свободный конец разорванной цепи. Потом помог товарищам. Теперь они были почти свободны! Правда, оставались кандалы на ногах и находились невольники все еще на корабле, но это уже не так страшило.

Превозмогая боль, что терзала спину, Звенигора первым поднялся с ненавистной скамьи, тихо подошел к каморке, где спал Абдурахман. Легонько нажал плечом на дверь. Она приоткрылась. Из каморки донесся могучий храп надсмотрщика.

— Погоди, Арсен! Дай-ка мне! — прошептал Спыхальский и протиснулся в каморку. Протянул в темноте свои длинные сильные руки и нащупал постель Абдурахмана. — Пся крев! Добрался-таки до тебя!..

Почувствовав на шее грубые пальцы, надсмотрщик проснулся и испуганно вскрикнул. Но Спыхальский зажал ему рот огромной ладонью.

— Арсен, растолкуй ему, что к чему. Объясни, что, к сожалению, не имеем времени и отправляем на тот свет, не угостив таволгой, холера б его забрала!

— Не нужно! Кончай скорей, пан Мартын! — прошептал Звенигора. — У нас много дел.

Абдурахман, должно быть, так и не понял, что произошло. Правая рука Спыхальского сжала ему горло, как клещами. Он метался недолго и вскоре затих.

— Един готовый! — коротко оповестил Спыхальский и, вытирая руку о штаны, с отвращением сплюнул.

Тем временем Роман разбудил всех невольников.

— Тихо, братцы! Вытаскивайте цепь. Сейчас закончится наша неволя!

Невольники быстро вытащили из кандалов толстую длинную цепь, которая держала их возле весел на привязи. Освобождаясь от нее, люди вскакивали со скамей, натыкались в темноте друг на друга, гремели кандалами.

— Да тише вы, черти! — прикрикнул Звенигора. — Стража услышит!..

Невольники застыли на своих местах. Спыхальский нашел в карманах Абдурахмана кресало и трут, высек огонь, зажег светильник. Тускло-желтый свет обозначил в темноте напряженные, окаменевшие лица.

Звенигора выступил вперед:

— Братья! Настал час, когда мы сможем освободиться! Берег — рукой подать! Доберемся вплавь… Но надо сделать одно — снять стражу на верхней палубе. Если удастся это без шума, мы спасены! На берегу собьем кандалы — и кто куда! Там уже каждый хозяин своей судьбы… А сейчас чтобы все тихо!.. Мы с друзьями снимем часовых. Нам нужен еще один сильный парень на помощь. Кто желает?

— Я, брате Звенигора, — донесся голос с кормы, и из тьмы медленно поднялась высоченная плотная фигура.

— Кто ты, человече? Откуда меня знаешь? — удивленно спросил Арсен.

— Грива я. Помнишь?.. Семибашенный замок в Стамбуле!..

Ну как такое не помнить? Звенигора обрадовался, что с ними будет еще один дюжий и храбрый казак, на которого в тяжелую минуту можно положиться.

— Иди сюда, брат! Прчему же ты не подал знака? Почему не признался?

— Не хотел тебя выдать проклятому Абдурахману неосторожным словом. Да и сидел далеко, не с руки было, — прогудел Грива, придерживая кандалы и пригибаясь, ибо головой доставал почти до потолка.

Совещались недолго. Возбужденные невольники столпились у лестниц, ожидая сигнала.

Звенигора, Спыхальский, Воинов и Грива, крепко натянув кандалы, чтоб не звенели, тихо поднялись по ступеням вверх. На верхней палубе было темно, как в погребе. Ветер свистел в снастях и сыпал в лицо колючими дождевыми каплями. Справа грозно шумело море, слева едва вырисовывались неясные очертания высокого берега.

Постояли немного, вглядываясь в темноту. Потом Звенигора с Гривой заметили на носу темную фигуру часового и стали медленно подкрадываться к нему.

Спыхальский и Роман направились на корму. Часовой дремал и не слышал, как к нему приблизились двое. Высоко занес кулачище Грива, что есть силы ударил турка по голове, тот тяжело осел на палубу.

Звенигора мигом снял с него ятаган, выхватил из-за пояса два пистолета.

Грива хотел сбросить тело часового в воду, но Звенигора остановил его:

— Подожди! Заберем одежду, пригодится!

Сняв одежду и завязав ее в тугой узел, беглецы сбросили янычара в воду. Теперь осталось дождаться Романа и Спыхальского. Где же они?

Но вот из-за палубной надстройки вынырнули две тени. Спыхальский тяжело дышал. Узнав своих, вытянул вперед шею и заговорщически, как великую тайну, сообщил:

— Еще един!

Все поняли, что имел в виду поляк. Арсен молча пожал ему руку выше локтя, сказал:

— Теперь — добраться до берега. Зовите людей! Да чтоб без шума. Янычар не разбудить бы!

Роман метнулся на нижнюю палубу. Вскоре, один за другим, оттуда начали подниматься невольники. Быстро, выполняя приказ Звенигоры, спускались по якорной цепи в воду и исчезали в непроглядной тьме.

Звенигора с Романом и Спыхальским последними сошли с корабля. Холодная соленая вода как огнем обожгла Арсену спину. Кандалы на ногах тянули вниз. «Не все доплывут! Кто плохо плавает, потонет!» — мелькнула мысль. Но он ее сразу же отогнал, — надо было позаботиться о себе, чтоб самому удержаться на поверхности и доплыть до берега. Каждый взмах руки причинял нестерпимую боль. К тому же соленая вода разъедала раны, хотелось выть, кричать… Но Арсен только сильнее сжимал зубы и широко загребал обеими руками.

Наконец почувствовал, что кандалы коснулись дна. Проплыл еще немного и вздохнул облегченно: под ногами галька и зернистый песок.

Выбрался на крутой, обрывистый берег и упал в изнеможении. Несколько минут лежал переводя дух.

Когда беглецы немного отдохнули и разобрались по трое, как сидели на скамьях, оказалось, что шестерых нет.

— Ждать больше нельзя, — сказал Звенигора. — Если утонули, то помочь уже не сможем. А если где дальше выбрались на берег и сами выбрали путь, то пусть им будет удача во всем!.. Да и мы, друзья, должны сейчас разлучиться. Идти по чужой земле всем скопом опасно. По одному, по двое, по трое разойдемся в разных направлениях — ищи ветра в поле! Правильно я говорю?

— Да, да, правильно!.. — согласились все и, не теряя времени, начали небольшими группами разбредаться в глубь побережья.

С Арсеном шли Роман, Спыхальский и Грива. Мокрые, замерзшие, взобрались они на поросший густым кустарником холм и быстро, насколько позволяли кандалы, избавиться от которых в темноте было невозможно, стали удаляться прочь от моря. Его сильный глухой шум постепенно уменьшался, стихал и где-то под утро совсем пропал…

Светало. Из-за низкого небосвода поднимался пасмурный осенний день. Беглецы сбили камнями с ног кандалы, отжали мокрую одежду. Звенигора надел кафтан и шаровары янычара-часового, за пояс заткнул пистолеты, которые, к сожалению, не могли стрелять, так как порох подмок, сбоку прицепил ятаган. Ятаган был такой острый, что Спыхальский побрил им Арсену голову, подровнял бороду и усы, и казак стал походить на настоящего турка. Несмотря на жгучую боль от ран на спине, которые были разъедены солью и кровоточили, Арсен не дал ни себе, ни друзьям долго отдыхать.

— Вставайте, шайтановы дети! — весело подморгнул товарищам. — Вперед! Вперед! Наше спасение — длинные ноги!

6.

В первом же небольшом селении, примостившемся в глубокой балке между пологими склонами гор, они узнали, что попали в Болгарию.

Чтобы не вызывать подозрения у любопытных балканджиев[96] своим одеянием и видом, Роман, Спыхальский и Грива выдавали себя за невольников, а Звенигора — за янычара, который их конвоирует.

За два первых дня они прошли далеко в глубь страны. Затем круто повернули на север, где синели высокие горы Старой Планины. Звенигора вел товарищей к Вратницкому перевалу и в Чернаводу, надеясь встретить там новые отряды Младена и Златку.

Шли большей частью кружным путем, изредка спрашивая у пастухов дорогу. Пересеченная отрогами Старо-Планинского хребта, глубокими оврагами и лесами, безлюдная местность надежно скрывала их от постороннего взгляда. В села заходили только тогда, когда донимал голод, а в карманах не оставалось съестного.

Перебравшись через бурливую Луду-Камчию, вошли в густой буковый лес. Черный и мрачный, без листьев, он навевал глухую тоску. С блестящих мокрых ветвей беспрерывно падали тяжелые холодные капли. Шуршали под ногами опавшие листья.

Дорога круто поднималась вверх.

Вечерело.

Где-то впереди, за густыми зарослями, глухо шумел водопад. Усталые, голодные беглецы ускорили шаг. Надо было искать для ночлега место посуше.

Неутомимый огромный Грива осторожно раздвинул мокрые ветви кустов и замер, приложив палец к губам:

— Тс-с-с!

— Бога ради, что еще там? — спросил выбившийся из сил Спыхальский. Усы его обвисли, и на их кончиках поблескивали капли воды.

— Хижина! И в ней кто-то есть… Глядите, из трубы дым идет…

Беглецы остановились, выглянули из-за кустов.

Перед ними открылась большая, сбегающая к низу поляна, протянувшаяся вдоль обрывистого склона. Посреди поляны, прижавшись одной стеной к скале, стояла старая деревянная хижина. Дальше за нею шумел небольшой водопад.

Вокруг — ни души. Только сизый дымок, который вился из трубы, говорил, что в хижине есть кто-то живой.

Друзья переглянулись.

— Обойдем или зайдем? — спросил Звенигора.

Все промолчали. Но потом Роман сказал:

— Мы очень устали, перемерзли… Нам тяжело видеть твои муки, Арсен! Тебе нужен знахарь, который залечил бы твои раны. Мы все видим, как ты теряешь силы… Думаю, нам не повредит, если зайдем в эту хижину, погреемся, отдохнем. Нас четверо. Кто нам сможет плохое сделать?

— Я тоже так думаю. Здесь, наверно, живут пастухи или лесники. Не янычары же, чтоб им пусто было! — поддержал Романа Спыхальский. — К тому же у каждого из нас добрая дубина в руках. А у Арсена — ятаган… Кого же нам бояться, панство?

— Тогда пошли, — согласился Звенигора.

Они вышли из леса и стали медленно приближаться к хижине. Арсену показалось, что в маленьком оконце, затянутом прозрачным бараньим пузырем, мелькнула неясная тень. Кто-то их уже заметил? Но навстречу никто не вышел. Грубо сбитая из тесаных досок дверь была плотно прикрыта. Казак толкнул ее, заглянул внутрь:

— Здравствуйте, люди добрые! Есть ли здесь кто?

Ответа не было.

Звенигора открыл дверь шире, и все четверо вошли в хижину. Это была довольно большая комната, в которой, несомненно, только что были люди. На широкой лавке, у стены, лежали два кожуха. На столе стояла большая глиняная миска, доверху наполненная горячей чорбой. Возле миски — две деревянные ложки. Хлеб. В углу печь с лежанкой из дикого камня. В ней весело пылали сухие буковые дрова. От огня по суровой комнате разливался красноватый свет и приятное тепло.

— Гм, сдается, мы здесь непрошеные гости, — сказал Звенигора. — По всему видно, что хозяева заметили нас и быстро спрятались. Куда? Во всяком случае, в дверь навстречу нам они не выходили!

— Но здесь имеется еще одна дверь, проше пана, — показал Спыхальский на темную деревянную стену, что перегораживала хижину пополам. — Побей меня громом Перун, если за ней не стоит по крайней мере един из тех, кто только что собирался хлебать эту ароматную чорбу, которая так и щекочет мне ноздри своим душком, холера ясна!

С этими словами пан Мартын толкнул еле заметные в полутьме дверцы, и удивленные беглецы увидели во второй половине хижины несколько овец, что безмятежно лакомились сухим лесным сеном, и высокого старого горца.

— Здравствуй, пан хозяин! — поздоровался удивленный не меньше других Спыхальский.

— Здравствуйте, — ответил горец, входя в комнату. Затем мрачно спросил: — Кто вы такие?

Звенигора выступил вперед:

— Извини, друг, что мы вошли без спроса в твой дом. Но не спрашивай, кто мы. А если ты добрый человек, то прими нас в своей теплой хижине — позволь переночевать!

Горец пристально осмотрел янычарскую одежду Звенигоры и, нахмурив седые брови, показал рукой на лавку:

— Садитесь. Если голодны, прошу отведать моей еды.

— Спасибо, — поблагодарил Звенигора. — Только, я вижу, вас двое собиралось ужинать. Понравится ли тому, другому, что мы без его согласия съедим предназначенную ему порцию чорбы?

— Никого, кроме меня, в хижине нет, незнакомец, — ответил старик. — А вторую ложку, как велит обычай, я положил для того, кто в пути.

«Гм, хитрый старик, выкрутился, — подумал казак. — Однако меня не проведешь! Не на такого напал!.. А зачем тогда два кожуха постелены на лавке! Тоже для гостя?».

Балканджий подал еще две ложки, и изголодавшиеся беглецы с жадностью набросились на горячую похлебку. Молчаливый хозяин хижины не садился к столу. Подбросил в печку несколько сухих поленьев, принес охапку ароматного сена и, настелив его в углу возле печки, вышел из хижины.

— Не нравится мне, как он ведет себя, — тихо произнес Роман. — Отмалчивается и зыркает исподлобья, окаянный лесовик! Не лучше ли нам удрать отсюда, пока он не привел янычар?

Однако его никто не поддержал. Спыхальский после сытной горячей еды разомлел и посоловевшими глазами поглядывал на мягкую, душистую постель. Звенигора совсем расхворался. Спина покрылась жгучими язвами. Его била лихорадка. Гриве, видно, тоже не хотелось идти из теплого дома в мокрый осенний лес.

— Ладно, остаемся. Ложитесь, друзья, спать, а я подежурю до полночи, — сдался Роман. — Потом разбужу пана Мартына.

Все улеглись на сене вповалку. Спыхальский и Грива мгновенно уснули. Арсен долго метался в горячке, бредил, но наконец заснул и он. Только Роман отчаянно боролся со сном. Когда горец вошел и, задув свечку, лег на лавку, дончак ущипнул себя за ухо и широко открыл глаза. Потом попытался прислушаться к ночным шорохам, вглядываться в темноту. Стал припоминать разные истории из своей жизни… Потом дыхание его стало ровнее, веки против воли сомкнулись, и незаметно для себя он погрузился в забытье.

Первым проснулся от резкой боли Арсен. С тех пор как его избил Абдурахман, он спал лишь ничком, на животе. Поэтому он сразу почувствовал, как кто-то сел ему на спину, завернул руки назад и начал их вязать веревкой. От его крика проснулись все.

В хижине было светло: на столе горела свеча. Несколько человек стояли над беглецами, держа в руках пистолеты. Другие связывали руки.

Поняв, что они попали в западню, беглецы попробовали дать отпор. Грива вырвал руки и въехал кулаком в грудь нападавшему, но сильный удар пистолетом по голове уложил его. Досталось и Арсену с Романом. Один Спыхальский, не очнувшись как следует от сна, заметался и извергнул целый поток ругательств лишь после того, как его руки были крепко стянуты сыромятными ремнями.

Когда все закончилось и слышалось только тяжелое сопение связанных беглецов и их противников, один из напавших толкнул Арсена ногою в бок:

— Ну, ты, янычар, вставай! Рассказывай, какой шайтан занес тебя сюда! Да выкладывай все, как на духу, собака! Не вздумай брехать!

— Да кто вы такие, черт вас забери? Янычары или гайдутины? — спросил возмущенно Звенигора, подозревая, что перед ними скорее не янычары, а вольные хозяева гор. — Почему накинулись на нас, как псы? А ты, хозяин, хорош, потерял совесть и честь! Принял, накормил — и сам же выдал этим башибузукам?

Мрачный хозяин, сверля Арсена горящим взглядом, ответил:

— Никто вас сюда не приглашал! Вы сами ворвались, как ворюги! И не очень-то кричи тут, бездельник! Отвечай, пока по-хорошему спрашивают! Откуда здесь появились? Кто прислал?

— Никто нас не присылал. Мы сами пришли.

— Кто вы такие? Янычары?

— С чего вы это взяли?

— Не выкручивайся, видим по шкуре!

Звенигора взглянул на свою одежду, усмехнулся. Действительно, он мог вызвать подозрение у гайдутинов, если это вправду они. Хотя его одежда была забрызгана грязью, сильно измята, но сохраняла еще признаки янычарского наряда.

— Такую шкуру можно и скинуть!

— Это тебя не спасет, янычар!

— Как сказать, а то и спасет… Развяжите мне руки!..

Хозяин хижины посмотрел на стройного молодого парня, который начинал допрос:

— Развязать, Коста?

Тот утвердительно кивнул головой.

Сопя, старик нагнулся и перерезал ножом веревку. Расправив руки, Арсен не спеша снял янычарский бешмет. Потом взялся за сорочку. Потянул — и почувствовал острую боль по всей спине. Сорочка присохла, вросла в глубокие язвы. Стиснув зубы, изо всех сил рванул ее через голову и, скомкав, кинул в угол. Повернулся спиной к свету:

— Глядите!

В хижине стало совсем тихо. Стало слышно, как потрескивает свеча.

— О леле! — вскрикнул Коста. — Что это у тебя, человече? Вся спина в язвах, в крови!

Вместо ответа Арсен, перемогая боль, спросил:

— Теперь говорите, кто вы?

— Мы — гайдутины!

Звенигора с трудом присел на сено, облегченно вздохнул:

— Я так и думал… Ведите нас к воеводе Младену!

Коста переглянулся с товарищами.

— Ты, незнакомец, знаешь воеводу?

— Да.

— Кто ты и твои товарищи?

— Мы невольники. Бежали с каторги…

— Руснаки?

— Да.

— Гм… Вот так притча! — почесал затылок Коста. Видно было, что он смущен и не знает, как поступить. — До воеводы Младена далеко… Да и не имею права вести вас туда, чужеземцы. Или вот что… Проведу я вас к Драгану, а он уже пусть решает, что с вами делать. Не так ли, друзья?

Гайдутины в знак согласия закивали головами:

— Да, да!

— К Драгану? Так это же мой друг! — вскрикнул Арсен, стараясь подняться. — Ведите нас быстрее к нему!

Однако силы, наконец, изменили ему. Голова закружилась, и он, весь окровавленный, повалился на пол. К нему кинулись Роман и Спыхальский.

— Сто дзяблив! Довели, доконали человека!.. — ворчал пан Мартын. — Лайдаки, проше пана!..

МАТЬ И СЫН.

1.

Высоко в горах, среди неприступных скал, на заросшей соснами и елями тихой долине стоит несколько новых хижин. Сложенные из грубо обтесанных бревен, они кажутся издалека приземистыми грибами, из верхушек которых вьются сизые дымки. Перед хижинами бормотал свою нескончаемую песню небольшой ручеек с прозрачной ледяной водой.

Там, где ручей перегорожен, разлилось небольшое живописное озерко. На его берегу, на плоском камне, стоит девушка. Крепким березовым вальком изо всех сил колотит мокрое белье, а от ударов во все стороны разлетаются брызги, словно блестящие искры.

На другой стороне поляны, где виднеется единственный выход из тесной долины, стоит, опираясь на дубовую палку, представительный, средних лет человек в красивом, расшитом узорами кожухе и, прикрыв глаза рукой, всматривается в еле заметную тропинку, что вьется между скал.

— Ох, горе нам! — воскликнул он. — Опять кого-то несут на носилках! Предупреждал ведь Драгана: «Береги людей, их у нас так мало осталось, не ввязывайся в бой с янычарами! Захвати «языка» — и возвращайся назад!» Так нет…

— Кого это, отец? — вскочила девушка.

— Сейчас узнаем, Златка. Впереди, кажется, Дундьо, за ним Славчо… Носилки несут… Возле них не узнаю кто… Какой-то усатый! Кто бы это мог быть?.. А вот Драгана не видно… Неужели это его несут? Убитого или раненого?

— Драгана? — подбежала Златка. — Бедная Марийка! Как она это переживет… Надо позвать ее!

Она вся напряглась, словно собралась взлететь, как птица, и лететь к своей подруге.

За время пребывания в гайдутинском стане, в отдаленном, диком уголке Старой Планины, Златка близко сошлась с Марийкой, ставшей женою Драгана. Быстро переняла от нее обычаи балканджиев, умение вести нехитрое гайдутинское домашнее хозяйство, целый ряд словечек, характерных для говора горцев.

Отец каждый день учил дочку стрелять из пистолета, рубиться на саблях и ездить верхом на коне. Старый воевода считал, что его дочь, живя среди повстанцев, обязана научиться всему, что умеют они.

Свободная жизнь в горах, военные упражнения и посильная работа закалили девушку. Она сохранила гибкость стана, матовую нежность лица, но приобрела гордую, независимую осанку, загорела на солнце и ветре, в глазах, вместо покорности и страха, появилось выражение спокойной уравновешенности, решимости и готовности постоять за себя.

Это уже была не та Златка, что полгода тому назад, — так изменила ее жизнь.

Сейчас, в минуту тревоги, ожидая опасности, новые черты особенно ярко проявились в ее внешности. В другое время воевода залюбовался бы дочкой — такая она была красивая, — но теперь не до того.

— Погоди! — остановил он. — Не пугай раньше времени Марийку! Да вон, кажется, и сам Драган с парнями… Он, наверно, малость отстал… Нет, на носилках кто-то другой… Беги-ка приготовь все, что нужно, для раненого!

Но Златка вдруг вскрикнула, бросилась вперед, к самому обрыву. И застыла неподвижно, прижав ладонь к губам, будто хотела что-то сказать и вдруг передумала. Пристально, не отрывая глаз, всматривалась в тех, кто шел впереди приближавшегося отряда.

— Что с тобой, доченька! — встревожился воевода. — Что там такое увидела?

— Отец, ты сказал, какой-то усатый? Так ведь это Спыхальский! Я тебе рассказывала о нем…

Девушка побледнела. Воевода обнял дочку:

— Не волнуйся, Златка. Это еще ни о чем не говорит. Почему ты думаешь, что со Спыхальским обязательно должен быть и Звенигора?

— Не знаю… Но почему-то так жутко вдруг стало на сердце…

— Успокойся, глупенькая! Сейчас мы обо всем узнаем.

Златка вся дрожала. Разве отец понимает, отчего у нее так бьется сердце, почему краска сбежала с лица и похолодели руки?.. После трагических событий в Чернаводском замке, когда спаслась только треть отряда гайдутинов и воевода вместе с ними построил в дикой неприступной местности новый стан, забрав туда Златку, о бравом казаке Звенигоре здесь говорили только в прошедшем времени. Восхищались его мужеством, хвалили за преданность друзьям. Но разговоры эти были от случая к случаю. О нем просто вспоминали порой. И никто не сомневался в том, что казак погиб. Только Златка и Яцько, который спасся вместе с немногими, думали о нем, верили, что он когда-нибудь, может не скоро, но вернется к ним. Златка только и жила надеждой на это.

И вот появляется Спыхальский! Что-то он поведает ей об Арсене?

Гайдутины приближались. Когда до стана осталось шагов триста, вперед вырвался Яцько, быстро побежал вверх к Златке и воеводе Младену.

— Златка! Зла-а-тка-а!.. — донесся его голос.

Девушка вихрем помчалась вниз. Воевода не успел, даже протянуть руки, чтоб задержать ее. Девушка легко, словно серна, перепрыгивала камни и мчалась навстречу гайдутинам. Голос Яцько сказал ей все.

— Арсен?! Арсен!!

— Он! Живой! — Яцько весело улыбался. — Убежал с друзьями с каторги…

Последних слов паренька она уже не слышала: бросилась к носилкам. Не заметила даже, как, увидев ее, расправил рукою усы и расцвел в улыбке пан Спыхальский. Сразу узнала Арсена. Видела только его. Лежал он вниз лицом, бледный, осунувшийся, с закрытыми глазами и крепко сжатыми, пересохшими от внутреннего жара губами.

Осторожно взяла его за руку. Он открыл глаза и вздрогнул:

— Златка!.. Любимая!..

Девушка сквозь слезы безмолвно кивнула и сжала казаку руку, стараясь совладать с собой. Арсен тоже не произнес больше ни слова, только держал в своей горячей руке холодные пальцы Златки и, пока несли носилки вверх, блестящими глазами не отрываясь смотрел на ее побледневшее, но такое милое, такое родное лицо.

2.

Счастье как вино — пьянит… Увидев Златку, а потом воеводу и Якуба, Звенигора почувствовал, как у него, будто от хмеля, зашумело в голове. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Еще никогда в жизни ему не приходилось так волноваться, как сегодня. Хотелось сразу обо всем расспросить, обо всем узнать.

После коротких приветствий его занесли в хижину.

— Где же… Анка? — спросил Арсен, не видя ее среди встречавших их гайдутинов.

Лицо воеводы помрачнело.

— Она не может выйти, Арсен. Тяжело болеет… Но ты ее увидишь, как только сам встанешь на ноги.

Якуб и Драган помогли Арсену раздеться, положили на широкую скамью, застеленную кошмой. Когда сняли сорочку, Якуб охнул, скрипнул зубами. Вся спина казака была покрыта страшными язвами и незаживающими ранами.

— Узнаю таволгу, — потемнел Якуб. — Какое изуверство!

— Да, это таволга… Прошло уже больше недели, а кажется, до сих пор в теле колючки торчат…

— Ну, потерпи немножко… Я помогу тебе. Сейчас мы искупаем тебя в горячей воде, настоянной на хвое и коре дуба. Потом смажу бальзамом… И всемилостивый аллах поможет мне быстро поставить тебя на ноги, — пообещал Якуб.

Он обрадовался Звенигоре, как родному сыну, и прилагал все усилия, чтобы облегчить страдания казака. Ему во всем помогали Златка и Драган.

На другой день вечером, когда Арсен благодаря врачеванию Якуба и заботливым хлопотам Златки, почувствовал себя значительно лучше, возле его кровати собрались воевода Младен, Драган, Якуб.

В хижине было тепло и уютно. Желтые стены пахли смолой. В печке весело пылали сухие сосновые ветви.

Воевода Младен за время их разлуки еще больше поседел и осунулся. Он сел рядом с Арсеном, положил раненую ногу на скамейку. Напротив, у стола, пристроились Якуб и Драган. Звенигора уже знал, что молодой гайдутин в последнее время стал правой рукой воеводы и пользуется среди балканджиев всеобщим уважением.

— Друзья, — произнес воевода, — мы все рады, что снова собрались вместе. Если б не тяжкая болезнь Анки, нас было бы здесь пятеро. Но ей нельзя волноваться, поэтому сегодня обсудим все без нее и даже не скажем ей, о чем шла речь.

— Случилось что-нибудь серьезное? — встревоженно спросил Звенигора.

— Нет… ничего особенного… Короче говоря, в наших краях снова объявились Гамид и… Сафар-бей, — тихо ответил воевода, и Арсен заметил, как болезненно задергалась у него левая щека. Но Младен пересилил себя и дальше говорил твердым голосом: — На днях Драган по моему приказу произвел глубокий разведывательный выезд к Загоре и Сливену. Мы узнали, что войско великого визиря Ибрагима-паши после неудачного похода на Украину, где оно потерпело поражение под Чигирином, возвратилось назад и стало на постой на всю зиму в Болгарии. Вернулись в Сливен также Гамид и Сафар-бей со своими отрядами.

— Неужели они помирились, Драган? — быстро спросил Якуб.

— Наши люди рассказывают, что отношения у них весьма холодные. Отряды их расквартированы в разных частях города. Сами они почти не встречаются. Разве что по служебным делам у околийного паши.

— Постойте, постойте, я что-то не понимаю вас… — прервал друзей Арсен. — О какой ссоре между Сафар-беем и Гамидом идет разговор?

— Да, ты же этого не знаешь, Арсен, — сказал Младен. — Помнишь наш разговор с Сафар-беем в Чернаводском замке? После этого ага имел стычку с Гамидом и порвал с ним дружбу. Он даже ушел от Захариади, известного лекаря, у которого лечился и Гамид. Узнав об этом, Якуб возвратился в город и две недели лечил Сафар-бея…

— Ненко, — вставил Якуб. — Не Сафар-бея поставил я на ноги, а твоего сына, Младен, который без меня мог бы лишиться руки, а то и самой жизни… Рана у него была неглубокая, но опасная. Он потерял много крови. Немало пришлось повозиться с ним. И, кажется, он благодарен мне… Правда, все мои уговоры, чтобы он бросил службу в янычарском корпусе и признал Младена и Анку родителями, успеха не имели. Как только Ненко выздоровел, он сразу же выступил с отрядом в поход на Украину.

— Тысячи, если не десятки тысяч, воинов сложили там головы, а Гамид и Сафар-бей вернулись целы и невредимы, — с горечью в голосе произнес Младен.

— Младен!.. Не говори так о Ненко!

— У меня нет больше сына, Якуб…

— Но ведь Анка думает иначе!

— Она мать. К тому же она тяжело больна… Но не об этом сейчас разговор, друзья. Я хочу говорить сегодня только о Гамиде. Мы все трое — Якуб, Арсен и я — имеем много причин ненавидеть этого человека лютой ненавистью и жаждать его смерти! Но, вопреки нашему горячему желанию, этот изверг до сих пор ходит по земле и сеет зло. Настало время расквитаться с ним за все его дела! Мы не должны упустить такой удобный случай: Гамид целую зиму вынужден находиться в Сливене. Так воспользуемся этим, друзья!

— Я давно об этом говорю, Младен, — сказал Якуб.

— Да. Однако ж Гамид только сейчас появился в наших краях.

— Я не хотел бы убивать его из-за угла. Для него это слишком легкая смерть! Мы должны выкрасть его и судить нашим судом! — горячился Якуб.

— Я полностью согласен с тобою, Якуб. А что скажут наши молодые друзья?

— Я Гамида не знаю, — сказал Драган, — но, конечно, я с вами всегда.

— Присоединяюсь к вашему союзу, — произнес Звенигора. — У меня тоже есть что сказать этому выродку! Дайте только на ноги стать!

— Через две недели ты будешь вполне здоров, Арсен. Раны затянутся, а сил тебе не занимать. К тому же они будут прибывать с каждым днем, — успокоил казака Якуб.

— Итак, решено: все наши помыслы, все усилия направим на то, чтобы покарать мерзкого пса Гамида! — сказал Младен. — Драган, предупреди наших людей в Сливене, чтобы следили за каждым его шагом!

— Он очень осторожен, собака, — ответил Драган. — Из дома почти не выходит. А если и выходит, то с охраной.

— Ну что ж, возьмем вместе с охраной. Пойдем всем отрядом! Если ж не удастся поймать, рассчитаемся на месте! Никаких других действий против врага не будем предпринимать, пока не покончим с этим негодяем! — Младен протянул руку, и сразу же три руки протянулись навстречу и сплелись в крепком пожатии. — Клянемся: до тех пор пока жив наш враг, мы не отступим от нашего договора! Если смерть сразит кого-нибудь из нас, другие отомстят Гамиду и за него!

— Клянемся!

3.

Прошел месяц. Звенигора поправился, набрался сил на гайдутинских харчах и горном приволье. На щеках заиграл румянец, а в глазах появился жизнерадостный блеск.

Не узнать было и его друзей. Роман ходил гоголем. К его пшеничному чубу и ярко-синим глазам очень шел гайдутинский наряд: белый кожушок с черно-красной вышивкой и узкие белые штаны, заправленные в мягкие юфтевые сапоги. Звенигора шутил: «Ты, Роман, как девица! Хоть замуж выдавай!» Пожилой Грива посерьезнел, стал еще кряжистей и крепче. А пан Мартын, ощутив, как снова в жилах заиграла кровь, принял постепенно свой обычный высокомерный вид. Гордо задирал голову, а старательно подстриженные усы, прежде взлохмаченные и опущенные книзу, молодецки закручивал вверх.

Но в гайдутинском стане радости не было: тяжело болела Анка. В последнее время ей стало совсем плохо.

Сразу после разгрома в Чернаводе и встречи с сыном она долго тосковала, прихварывала. Густая сизая изморозь покрыла ее густые волосы, под глазами легли глубокие синие тени. Однако летом и осенью, пока было тепло, она еще держалась на ногах. А когда над Планиной прошумели осенние дожди, а потом закрутили холодные метели, женщине стало намного хуже. Жаловалась на боли в левом боку, на одышку, мерзла, несмотря на то, что гайдутины с утра до ночи топили в хижине. Златка не отходила от матери, поила ее горячим козьим молоком с горным медом, давала снадобья, приготовленные Якубом, обкладывала ноги мешочками с горячими отрубями и песком.

Воевода Младен осунулся и постарел.

Однажды весь стан всполошился. Слух о том, что Анке стало еще хуже, мигом облетел хижины, и гайдутины высыпали наружу. Звенигора и Драган зашли в дом воеводы. Здесь пахло настоями трав и зеленой хвоей, раскиданной по земляному полу.

Анка лежала на высоко взбитых подушках, тяжело дышала. У нее в ногах сидела Златка. По щекам ее сбегали слезы. Якуб подогревал над огнем какое-то ароматное питье.

Звенигора и Драган остановились у порога.

Воевода, склонившись к жене, шептал:

— Анко, Анночко, что это ты надумала?.. Подожди весны — тепла, солнца! Я возьму тебя на руки, подниму на высокую гору, оттуда взглянешь на всю Болгарию. Может, милые виды ее вдохнут в тебя новые силы, а теплый весенний ветер с Белого моря отогреет твою кровь… Не болей так, моя дорогая! Не причиняй мне, и Златке, и всему нашему товариству горе! Анко!..

Он опустился перед кроватью на колени, взял бледные, исхудавшие руки жены, прижал их к щекам. Плечи вздрагивали от рыданий, которые он пытался сдержать неимоверным усилием воли.

Златка мокрым платочком тщетно вытирала слезы. Якуб перестал помешивать в горшочке, закусил губу. Звенигора и Драган опустили головы.

Анка улыбнулась болезненно, виновато.

— Младен, любимый мой! Не видать мне больше наших милых гор, нашей Планины… И не вынесешь ты меня на высокую гору… Разве что мертвую… чтоб я вечно смотрела на родную Болгарию… Но и оттуда я не увижу своего сына… своего Ненко… Я так хочу встретиться с ним… в последний раз… Хочу насмотреться на него… перед смертью. Ибо за жизнь не насмотрелась…

Она замолчала и отвернулась к стене.

Младен растерянно оглянулся вокруг.

— Но это же, милая, невозможно сделать, — сказал он тихо. — Ненко — янычар. Он в Сливене… Ты не можешь поехать к нему, а он…

В хижине нависла долгая мрачная тишина. Потрескивали дрова в очаге, гудело в трубе. Слышалось хриплое, прерывистое дыхание больной.

— А он… может прибыть сюда! — раздался вдруг голос Звенигоры.

Анка встрепенулась, подняла голову.

— Как?

Младен удивленно, с горечью взглянул на казака. Но Арсен и не заметил этого.

— Мы привезем его сюда!

Воевода резко поднялся. В его глазах вспыхнул гнев.

— Арсен, ты понимаешь, что говоришь? — И, понизив голос до шепота, добавил: — Ты обезумел! Ожидание, надежда придадут больной силы. Эти дни она будет жить, чтобы дождаться встречи… Но если Ненко не приедет, это убьет ее!

— Он приедет! Не может не приехать! А не захочет — силой привезем его!

— Как же это сделать? Вас немедленно схватят в Сливене! Там полно войск! Кроме того, мы подвергаем опасности свой новый стан…

— Младен, это… моя последняя просьба к тебе, — тихо проговорила Анка.

Воевода опустил плечи, помолчал. Потом махнул рукой:

— Ладно.

4.

День был ветреный, холодный. Вместо мелкого колючего снега, что шел в горах, здесь, в долине, сыпалась надоедливая морось. Пронизывающие колючие иглы секли лицо. Гайдутины кутались в грубошерстные епанчи[97], глубже натягивали шапки. Вздрагивали и фыркали мокрые кони.

Драган дал знак остановиться. Четыре всадника спешились, завели лошадей в узкое мрачное ущелье, привязали к деревьям. Возле них остался Дундьо. Он по-медвежьи, неуклюже обнял всех уходящих:

— Счастливо, друзья!

Когда стемнело, Драган, Якуб и Звенигора вошли в город. Узким переулком, залитым жидкой, чавкающей под ногами грязью, добрались до базарной площади. Драган оглянулся и, убедившись, что вблизи никого нет, постучал в ставни большого высокого дома. Двери быстро открылись, показался хозяин.

— Кто тут? — спросил, присматриваясь к темным фигурам.

— Бай Димитр, поклон от воеводы, — прошептал Драган, заходя в сени.

— Прошу в дом, друзья, — так же тихо ответил хозяин и, закрыв за ними двери, закричал: — Майка, майка[98], дай нам чего-нибудь подкрепиться!..

— Что узнал, бай Димитр? — спросил Драган, ставя на стол чарку.

— Выведал все, что надо. Сафар-бей расквартировал своих головорезов в замке, а сам остановился у богатого спахии Онбаши.

— Это хорошо. В замке его труднее было бы взять.

— Дом Онбаши тоже усиленно охраняется. Сафар-бей всюду выставил стражу.

— Вот как!

— Но рядом с Онбаши живет мой старый приятель Станко. Этого не предусмотрел ага, — улыбнулся Димитр. — Правда, пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить Станко помочь нам, но все же согласился. Он оставит на ночь ворота не запертыми, а также выставит из сарая лестницу — ею вы воспользуетесь, чтобы перелезть через каменную стену, которая отделяет усадьбу Онбаши от двора Станко. А с той стороны опуститесь по веревочной лестнице — я приготовил…

— Спасибо, бай Димитр.

— Теперь смотрите внимательно. — Бай Димитр взял из очага головешку и начал быстро рисовать на краю стола. — Это дом Онбаши. С улицы в него только один вход, — там всегда стоит янычар… Второй часовой — на углу возле ахчийницы. Третий, конный, все время проезжает от одного к другому. Очевидно, для того, чтобы не заснули или не отлучились куда-нибудь… Остальные янычары — более десятка — живут в одной из комнат дома Онбаши, но они обычно ложатся спать вместе с курами. Зато сам Сафар-бей засиживается допоздна.

— Возле его двери нет часового?

— Внутри дома нет. А вот в саду, куда выходят окна комнаты Сафар-бея, после того, как ага ложится спать, обязательно стоит один янычар. Поэтому опаздывать нам нельзя.

— Еще раз спасибо, бай Димитр. Думаю, все будет хорошо. Теперь выслеживайте другого зверя — Гамида! Этого будет нелегко захватить. Но взять должны! Веди нас, бай Димитр!

5.

Якуб пересек улицу и остановился напротив большого двухэтажного дома Онбаши. В окнах мигал трепещущий свет свечей. Перед дверями стоял дежурный янычар.

— Дур! Кто такой? — заступил он дорогу Якубу.

— Кагамлык! — обрадовался Якуб. — Ты ли это? Вот не думал встретить знакомого! Надеюсь, ты не забыл Якуба?

— А-а, старик! Откуда ты вдруг взялся? — вытянул шею янычар и покрутил небольшой, круглой, как булава, головой.

— Услышал, что ага с отрядом вернулся с войны, и решил проведать. Узнать о здоровье, да ниспошлет его аллах… Да и дело у меня к нему…

— Гм, не мог ты другое время выбрать, старик? Ночь на дворе!

— Только вечер. А днем Сафар-бею не до меня: служба, поездки, друзья. Разве найдет он хоть минутку для старого знахаря, когда у него ничего не болит? О нас вспоминают, когда припечет!

— Ну, тебе-то он обрадуется! Чем ты сумел покорить его сердце?

Якуб не ответил на вопрос.

— Так можно пройти?

— Да иди уж… Сначала прямо, а потом — последние двери налево. Представляю, как удивится ага!

«Я тоже представляю», — подумал Якуб и вошел в полутемный длинный коридор.

Нашел последние двери, постучал. Услыхав голос Сафар-бея, порывисто открыл дверь и вошел в комнату. Освещена она была скупо, только одной свечой, поэтому углы были в густой тени. У противоположной стены, за низеньким столиком на кривых ножках, сидел Сафар-бей. Он сразу же поднялся:

— Якуб? Вот не ждал! Заходи, садись, гостем будешь! Салям!

— Салям! Правда, у гяуров-урусов есть пословица: «Непрошеный гость хуже татарина»!

— Ну что ты говоришь, Якуб! Я тебе всегда рад, сам знаешь! Садись.

Якуб сел на низкую мягкую тахту, что стояла между окнами, Сафар-бей — на стул напротив. Выглядел он усталым и бледным. Глаза глубоко запали, между бровями появились морщины.

— Как всевалось, Ненко?

— Не называй меня так, Якуб, — скривился ага и с горечью в голосе добавил: — Воевалось? Очень плохо… Гяуры не отступили ни на шаг! И хотя нас было в полтора раза больше под Чигирином, мы не смогли взять эту крепость. А сколько верных защитников ислама сложило свои головы в полудиких сарматских степях! Скольких отважных рыцарей недосчитался падишах после месячной осады этого проклятого города!

— Чем же это можно объяснить?

— Аллах отступился от защитников славы падишаха!

— Нет, Ненко, не обвиняй аллаха. Должно быть, вся причина в том, что казаки и урусы защищали свою землю, свою свободу, а это удваивало их силы.

— Думаю, Якуб, ты не учить меня пришел в такой поздний час?

— Конечно, нет, Ненко. У меня серьезное дело. Нас здесь никто не услышит?

— Никто. Говори смело.

— Ненко, умирает твоя мать.

— Что?! — Сафар-бей ожидал всего, только не такого известия. По лицу промелькнула мучительная тень, которую ага напрасно пытался скрыть от собеседника. — Моя мать?..

— Да, мой дорогой Ненко. Ей очень плохо.

— Чем же я могу помочь ей? Я даже не знаю, где она.

— Она хочет видеть тебя.

— Но это же невозможно! — воскликнул пораженный Сафар-бей.

— Почему невозможно? Какая бы стена ни разделяла вас до этого, перед смертью той, что дала тебе жизнь, она должна пасть!

Сафар-бей наклонил голову. Молчал. Пальцы невольно и быстро перебирали складки широких шаровар.

— Куда ехать? Далеко? — спросил глухо.

— Я проведу тебя… На третий день ты снова будешь в Сливене.

— И гайдутины не побоятся впустить меня в свой лагерь?

— Мы завяжем тебе глаза. Гайдутины вынуждены будут это сделать.

— Ты говоришь так, Якуб, словно и сам гайдутин…

— Не об этом сейчас разговор. Что же ты решаешь?

— Мне жаль разочаровывать тебя, Якуб, но я никуда не поеду. Со временем об этом станет известно беглер-бею. Я не могу рисковать своим будущим.

— На войне ты каждый день рисковал жизнью, Ненко, и, уверен, не боялся!

— Там совсем другое. Там шла война.

— Это твое последнее слово?

— Да.

Якуб поднялся, взял со стола подсвечник со свечой и подошел к окну. Постоял в глубокой задумчивости, тяжело вздыхая и с сожалением качая головой. И если бы Сафар-бей не был так взволнован, он заметил бы, что Якуб, пристально вглядываясь в темный сад, дважды поднял и опустил перед собою свечку. Но занятый своими нелегкими мыслями, ага пропустил это мимо внимания. Якуб вернулся назад и поставил подсвечник на место.

— Я думал, у тебя мягкое сердце, Ненко.

— Будь у меня мягкое сердце, я бы не был воином, Якуб.

За окном послышался шорох и стук. Сафар-бей вскочил на ноги. С подозрением глянул на Якуба:

— Что там?

— Не волнуйся, Ненко. Тебе ничто не угрожает.

Двери приоткрылись. В комнату бесшумно проскользнул Звенигора, а за ним Драган. Сафар-бей кинулся к стене, где висело оружие. Но Арсен молниеносно пересек ему путь и направил в грудь черное дуло пистолета:

— Спокойно, Сафар-бей! Салям! Разве так принимают гостей?

— Что вам нужно? — побледнел ага.

— Уважаемый ага, Якуб уже все объяснил тебе. Но ты оказался бессердечным человеком. Поэтому приходится разговаривать с тобой несколько иначе. Позволь твои руки! Драган, давай веревку.

— Урус, ты мстишь мне за то, что в Чернаводе я отправил тебя в плен? Но поверь, я потом передумал и хотел приказать…

— Я знаю об этом, — ответил Звенигора. — Якуб мне рассказал. И хотя благодаря тебе я почти год провел на каторге, мстить не собираюсь. Но об этом успеем поговорить в дороге. Времени у нас там хватит. Вяжи, Драган!

6.

На второй день в полдень, все тридцать гайдутинов, оставшихся зимовать в горах, столпились возле хижины воеводы. Младен стоял впереди. Только Златка осталась с больной матерью.

Снизу, по вьющейся горной тропинке, поднимались пять всадников. Гайдутины молча смотрели на них, собственно, на одного — с завязанными глазами. Он ехал вторым, сразу за Драганом.

— Быстрее! Быстрее!.. — закричал со скалы Яцько, размахивая шапкой.

Воевода волновался, хотя и старался не показывать этого. Но по тому, как он побледнел, а потом снял шапку и скомкал ее в руке, гайдутины могли догадаться, какие чувства бурлят в сердце их вожака. Резкий ледяной ветер трепал его длинный седой чуб, бросал в лицо колючим снежком, но Младен будто не замечал холода. С обрыва неотрывно всматривался в приближавшегося к нему сына.

Наконец всадники миновали скалу, на которую забрался Яцько, и остановились перед хижинами, откуда открывался вид на глубокое ущелье, затянутое снежной мглою. Арсен снял повязку с глаз Сафар-бея.

— Здравей, воевода! Здравейте, другари! — поздоровался Драган, спрыгивая с коня. — Какво правите?[99].

— Здравейте! Здравейте! — Младен обнял каждого из прибывших и остановился перед Сафар-беем.

Наступила глубокая тишина. Все затаили дыхание. Хмурые обветренные лица гайдутинов повернулись к янычарскому аге. Противоречивые чувства бурлили в сердцах повстанцев. Так вот он какой, Сафар-бей, их самый злейший враг! Молодой, статный, удивительно похожий на госпожу Анку, он ловко сидел на коне, оглядывая черными жгучими глазами гайдутинов и их стан. Несмотря на усталость и волнение, которое охватило его, он старался держаться горделиво, не опускал глаз под пронизывающими взглядами гайдутинов.

Узнав воеводу, быстро спрыгнул с коня, застыл напряженно, не выпуская поводьев из рук.

— Здравей, сыну! — тихо произнес воевода, пристально глядя в лицо аги.

Сафар-бей не выдержал взгляда воеводы. Опустил глаза. Арсен, что стоял рядом, мог бы присягнуть, что у него задрожали губы.

— Здравей… тате!

Слова эти, видно, стоили Сафар-бею огромного усилия, ибо голос его дрогнул и прозвучал хрипло.

Собравшиеся всколыхнулись, пронесся легкий, почти не слышный в порыве ветра вздох. Старый Момчил крякнул, будто у него запершило в горле. Якуб отвернулся и молча вытер затуманившиеся глаза.

— Спасибо, сын, что приехал. Пойдем в хижину, — пригласил Младен. — Там твоя майка… ждет тебя… О боже, слишком долго она тебя ждала, бедная!..

Они направились к хижине. Гайдутины гурьбой двинулись за ними, но у дверей остановились.

— Сейчас мы там лишние, — произнес Якуб. — Пусть сами…

Но толпа не расходилась. Люди стояли на ветру. Снег таял на их лицах и стекал на мокрые кожушки. В мутном небе желтело круглое пятно чуть заметного холодного солнца.

Через некоторое время вышел Младен и кивнул Звенигоре:

— Арсен, зайди!

Звенигора переступил порог хижины. В горнице горела свеча, пахло воском. Анка лежала на широкой деревянной кровати. Глаза ее блестели. Дышала она тяжело. Возле нее сидела заплаканная Златка. Сафар-бей стоял у изголовья, и мать держала его руку в своей, словно боялась, что вот-вот он уйдет от нее. На лице Сафар-бея неловкость и смятение.

Анка заметила казака, прошептала:

— Арсен, подойди ближе!

Звенигора приблизился к кровати. Стал рядом со Златкой.

— Спасибо тебе, что привез мне сына… Я так рада… — Голос Анки прерывался. Ей тяжело было говорить, и Звенигора сделал движение, как бы желая ее остановить, но она отрицательно покачала головой: — Нет, нет, дай мне сказать… У меня так мало времени… Ты очень любишь Златку?

Вопрос был неожидан, и Арсен смутился. Но тихо и твердо ответил:

— Очень! — и взглянул на девушку. Ее бледные щеки загорелись румянцем.

— А ты, доченька?

— Я… тоже, — прошептала Златка.

Анка помолчала, внимательно вглядываясь в смущенное лицо дочери. Собравшись с силами, заговорила снова:

— Дайте друг другу руки… Вот так… Прежде я боялась, Арсен, что ты отберешь у меня дочку, которую я едва нашла. А теперь сама вручаю тебе… Береги ее… Она здесь, в гайдутинском стане, стала такой сорвиголовой… Я рада за вас… Будьте счастливы!.. Младен, дорогой мой… — Она подала ему свободную руку, и воевода, опустившись на колени, прижался к ней щекою. — Вот мы и собрались… наконец… всей семьей… Я так счастлива… мои дети снова со мною…

У Младена вздрогнули плечи, из груди вырвалось глухое горестное рыдание. Златка плакала навзрыд, не сдерживая себя. Звенигора почувствовал, как по щеке покатилась теплая слеза, но не смел поднять руку, чтоб вытереть ее. Сафар-бей стоял бледный, закусив губу. Он прилагал все силы, чтобы не проявить, как он привык думать, малодушия, но и в его глазах стояли слезы.

Анка закрыла глаза и откинулась на подушку. Дышала тяжело, прерывисто. Из последних сил сжимала сыновнюю руку. Боялась хоть на миг выпустить ее.

Отдохнув немного, встрепенулась. Заговорила тихо, но ясно:

— Ненко, сынок… родной мой… Я знаю, как тяжело тебе привыкнуть к мысли, что я… твоя мать… Я понимаю тебя… Ты — отломанная ветка, которую ветер унес далеко от дерева. Ты и не помнишь того дерева, на котором рос… А я помню… твой первый крик… Потом лепет… До сих пор вижу твои веселые черные глазки, густые кудри… Помню каждый твой шаг от первого дня до того самого часа, когда… когда… Потом наступило тяжелое время… долгие годы поисков, надежд и разочарований… И все это время ты жил в моем сердце рядом со Златкой… маленьким черноволосым мальчиком с тремя длинными шрамами на ручке… Потому так легко и узнала после стольких лет разлуки… Ведь ты — моя плоть… моя кровь…

Она судорожно сжала руку Сафар-бея. Широко открытыми глазами долго смотрела на него, словно старалась навеки запомнить каждую черточку. Потом перевела взгляд на Младена.

— Младен… — прошептала совсем тихо, чуть слышно: каждое слово давалось ей с большим трудом. — Младен, положи свою руку… на руку… нашего Ненко… Вот так… Арсен, Златка… вы тоже…

Арсен и Златка подошли к изголовью, положили свои руки на руку Сафар-бея.

— А теперь поклянитесь… поклянитесь… что никто из вас никогда не поднимет друг на друга… руку… хотя и придется быть в разных станах… Умоляю вас!.. Не поднимайте руки на моего сына!..

— Клянусь! — тихо произнес воевода.

— Клянусь! — глухо отозвался Звенигора, и к его негромкому голосу присоединилось легкое, как вздох ветерка, Златкино:

— Клянусь!

Опустилась тишина. Немая, тревожная.

— Ненко, а ты?..

— Клянусь! — выдавил из себя Сафар-бей и опустил глаза.

Звенигоре казалось, что за всю свою жизнь, полную тревог, смертей и невзгод, он никогда не переживал минуты тяжелее этой. Нестерпимо больно было ему смотреть на этих людей, в семью которых он входил, на их муки и страдания. Его огрубевшее в боях и неволе сердце мучительно щемило, а глаза наполнились слезами.

Младен сдерживал рыдания, клокотавшие глубоко в груди. Все опустили головы. Только Златка не скрывала слез.

— Не плачьте, — прошептала Анка. — Не нужно… Мы же все вместе… одной семьей… Я так счастлива…

Голос ее внезапно оборвался. Рука соскользнула с руки Сафар-бея и упала на белое шерстяное одеяло…

На крик Златки в хижину стали входить гайдутины.

…Хоронили Анку на другой день в полдень. Вынесли на плечах в тисовом гробу на било — наивысший гребень горы, поднимавшийся над Планиной.

Ветер утих, тучи разошлись. Сияло яркое солнце. В голубом небе стоила безмолвная тишина, а в ней спокойно, торжественно парили ширококрылые черные орлы.

С горы было видно всю Планину: далекие вершины, присыпанные ослепительно белым снегом, глубокие темные ущелья, густо-зеленые сосновые и тисовые леса, голые хмурые утесы там, где не ступала нога человека.

— Отсюда, Анка, тебе будет видна вся Болгария, — сказал Младен, первым бросая в могилу горстку земли. — Смотри на нее, орлица моя! Слушай песни весеннего ветра над родною Планиной, шум зеленых лесов в ущельях, говор прозрачных звонких потоков… А как всколыхнется Планина, задрожит земля, знай: жив твой Младен, живы твои ясные соколы-гайдутины! Это они с саблями и самопалами в руках снова кинулись в бой за свободу любимой Болгарии!.. Так ли я говорю, братья?..

— Так, так, воевода! Так, отец наш! — откликнулись гайдутины.

— Ну, прощайтесь! Пусть спит вечным сном наша мать!

На вершине быстро вырос могильный холмик. Гайдутины повытаскивали из-за поясов пистолеты, и горную тишину разорвал гром выстрелов. Постояли немного молча и начали потихоньку спускаться вниз.

— Тате, пойдем, — позвала Златка, тронув отца за рукав.

— Идите. Я приду потом, — тихо ответил воевода.

Он стоял простоволосый, без шапки, смотрел вдаль, где небо сливалось с горами. В сухих покрасневших глазах не было слез — только глубокая скорбь и острая боль.

Всем было понятно, что воевода хочет остаться наедине с дорогой могилой.

Арсен обнял Златку за плечи и повел с горы. Когда отошли до первого крутого уступа, оглянулся. На вершине, кроме воеводы, остался также и Сафар-бей. На фоне ярко-голубого неба четко вырисовывались две темные неподвижные фигуры…

Только к вечеру спустились Младен и Сафар-бей в стан. Никто не знал, что было там между ними, о чем они говорили. Пройдя хижины, Сафар-бей подошел к обрыву и сел на холодный, заснеженный камень. Было печальным и горестным выражение его бледного, утомленного лица, скорбно опущены плечи.

— Драган, пошли людей — пусть проводят до Сливена, — коротко приказал воевода.

— А как… — Драган хотел спросить, завязывать ли снова глаза Сафар-бею, но промолчал. Что-то неуловимое во взгляде, которым смотрел воевода на сына, удержало его. Но Младен понял своего молодого друга.

— Нет, нет, повязки не надобно! — сказал поспешно. — Не надо… Я верю… Не сможет он привести янычар на могилу своей матери…

ФИРМАН.

1.

Гамид сидел в комнате Сафар-бея на мягком миндере и со злорадством смотрел на исполосованную батогами спину бая Станко, подвешенного за вывернутые руки к потолку. Напротив замерли в ожидании приказа янычары — Кагамлык и великан Абдагул.

— Ты уже старый, бай Станко, а ведешь себя, как неразумный подросток. Ай-ай-ай! — произнес Гамид спокойно. — Твое упрямое молчание свидетельствует не в твою пользу. Неужели тебе так хочется, чтобы мы переломали тебе ноги, вырвали язык и выжгли глаза? Не вынуждай нас делать это. Скажи, куда делся Сафар-бей?

— Не знаю, ага, — прохрипел бай Станко.

— Но ведь следы ведут на твой двор, мерзкий гяур! Как же ты можешь не знать?

— В который раз говорю: аллах свидетель, не знаю, куда делся Сафар-бей.

— Тогда говори, где искать Якуба? Не будешь же ты лгать, что незнаком с этим разбойником!

— Впервые слышу это имя.

— Не говори глупостей! Якуб вечером зашел к Сафар-бею с улицы. Его видел аскер Кагамлык. Но оттуда он не выходил. Не трудно догадаться, какой дорогой разбойник или разбойники, выкрав агу, покинули дом. Тут не обошлось без твоей помощи, старая собака!

— И все же я не знаю никакого Якуба, провалиться мне в пекло, если вру!..

Гамид потерял терпение. Он крикнул:

— Абдагул, всыпь этому ишаку еще! Может, он поумнеет и вспомнит то, о чем с таким упрямством старается забыть!

Верзила Абдагул вышел на середину комнаты, смахнул рукавом пот со лба. Вновь засвистел батог. Страшная боль исказила лицо старого болгарина.

— Изверги!.. — прошептал несчастный. — Сил больше нет терпеть…

Гамид подал знак прекратить пытку.

— Ну, говори!

— Дайте воды.

Кагамлык поднес к запекшимся, обкусанным губам старика кружку воды. Бай Станко с жадностью припал к краю. Утолив жажду, помолчал. Затуманенным взором смотрел на мрачное сытое лицо спахии.

— Я жду, — процедил Гамид. — Куда делся Сафар-бей?

Станко сплюнул из разбитого рта кровь, отрицательно качнул головой. Лицо его распухло от побоев, туго связанные руки одеревенели. Он терял последние силы. Если бы не веревка, которой он был подвязан к потолку, он не устоял бы и минуты на ногах.

— Я его… в глаза не видал, ага.

— Брешешь! Ты с Якубом выкрал его!

— Клянусь, я не имею чести быть знакомым ни с каким Якубом!

— Невелика честь знаться с разбойником… Да не крути: ты превосходно знаешь Якуба! Скажи только, где он? Куда вы дели Сафар-бея?

— Напрасно пытаешь меня, ага. Мне ничего не известно ни о Сафар-бее, ни о Якубе…

Тихий, спокойный ответ Станко вконец разозлил Гамида.

Проклятый гяур! В чем только душа держится, а правды не говорит! Но он развяжет язык упрямому гайдутину! Должен развязать и допытаться, куда делся Сафар-бей, даже если пришлось бы замучить до смерти не одного, а тысячу болгарских собак! На это у Гамида были серьезные причины.

О таинственном исчезновении Сафар-бея он узнал сегодня утром, вернувшись из Загоры от беглер-бея. Известие ошеломило спахию. Несмотря на то что почти год между ними были напряженные, даже враждебные взаимоотношения, Гамид не спускал глаз с молодого аги и очень волновался, когда тому приходилось сталкиваться с опасностью. Дело в том, что Гамид был очень суеверен. А много-много лет назад, когда он с детьми воеводы Младена подъезжал к Загоре и, уставший, отдыхал на камне у дороги, к нему неслышно, как тень, подошла старая цыганка. Ее тусклые черные глаза впились в его лицо.

«Позолоти руку, добрый ага, и я расскажу все, что случилось с тобой в жизни», — прокаркала старуха.

Гамид хотел было прогнать ее, но цыганка отгадала его намерение и вцепилась смуглыми скрюченными пальцами в рукав:

«Не прогоняй, ага!.. Вокруг тебя кровь, много крови. Мрачные думы бороздят твое чело… Я не буду говорить о былом… Позолоти, красавчик, руку, и я поведаю тебе, что ожидает тебя впереди. Не пожалей для бедной цыганки куруша…».

Гамид заколебался. Будущее его пугало. Сказанные цыганкой наугад слова о крови заставили его вздрогнуть. Может, и вправду старая ведьма провидит будущее?

Он вытащил из кармана куруш. Цыганка с жадностью схватила монету, запрятала в густые складки пестрого одеяния. Быстро разложила карты.

«Будущее твое светло, добрый ага, — снова прокаркала она. — Выпадает тебе богатство и длинная дорога. И почет, и уважение. Ожидал тебя тяжелый удар, но ты счастливо избежал его. А еще имеешь ты большой интерес в детях. Они не кровные, не родные тебе, ага, но тесно связаны с твоей судьбой. Настолько тесно, что я даже боюсь говорить…».

«Говори, старая!..» — прикрикнул встревоженный Гамид.

«Позолоти руку, счастливчик!».

Он бросил еще одну монету. Цыганка посмотрела на него тусклым взором, проскрипела:

«Далеко стелется твоя дорога, счастливчик. И все время рядом с тобой идут по ней двое. То они отходят от тебя, то снова приближаются: дороги ваши пересекаются, как морщины на моем лице. И вот что дивно: даже смерть твоя зависит от смерти одного из них…».

Гамид посерел. Голос его задрожал:

«Тех детей?».

«Тех, что сопутствуют тебе, ага…».

Цыганка исчезла так же неслышно и незаметно, как и появилась. А Гамид еще долго сидел на теплом камне, потрясенный услышанным. Со страхом смотрел на черное одеяло, под которым лежали укутанные, а вернее, связанные дети воеводы. Тьфу, шайтан! Неужели его судьба теперь зависит от участи гайдутинских последышей? Неужели для того, чтобы продлить свою жизнь, он должен радеть и о них?..

Слова цыганки глубоко запали в сердце Гамида. Суеверный страх за свою жизнь заставлял его долгие годы беречь Ненко и его сестренку, заботиться о них и о их будущем. Когда беглер-бей, желая нанести беспощадный удар воеводе Младену, хотел уничтожить детей, Гамид выпросил для них помилования, а затем отдал Ненко под именем Сафар-бея в янычарский корпус, а Златку держал при себе вместе со своими детьми, дав ей имя Адике.

Как только он узнал, что три дня назад при загадочных обстоятельствах исчез Сафар-бей, то немедленно начал розыски, которые дали повод думать, что Сафар-бей выкраден. Куда же он делся? Что с ним? Жив ли? На это мог ответить только один человек — Станко. К его двору ведут следы… Он, очевидно, мог бы дать сведения и о Якубе, которого Гамид не без оснований считал своим смертельным врагом и хотел побыстрее убрать с дороги. Но проклятый болгарин молчит! Не желает говорить правду! Ну нет, он развяжет ему язык!

Гамид сам схватил тяжелый батог и начал бить им болгарина по рукам, по лицу, по спине.

Станко извивался, пытаясь хотя бы как-нибудь защитить глаза.

— Ты скажешь все, гяурский пес! — хрипел спахия, вкладывая в удары всю свою силу. — Все скажешь!

— Я ничего не знаю… — стонал бай Станко.

— Где Якуб? Куда вы девали Сафар-бея?

— Я их не видел, ага. Бог — свидетель.

Батог засвистел снова. Гамид осатанел. Даже Абдагул и Кагамлык отошли к стене, боясь, как бы и им не перепало.

Неожиданно скрипнули двери, и на пороге появился Сафар-бей. Гамид застыл с поднятым батогом. В глазах — и удивление, и смятение, и радость, которые он не в состоянии был скрыть.

— Что это все означает, Гамид-ага? — спросил Сафар-бей, прикрывая за собой дверь и с удивлением оглядывая свою комнату. — Салям!

Гамид глупо улыбнулся, протянув к Сафар-бею руки, словно ждал, что тот кинется в его объятия. Но Сафар-бей сделал вид, что не замечает порыва спахии.

— Так что же здесь происходит? — повторил он свой вопрос.

Гамид бросил батог. Помрачнел.

— Когда исчезает из своей комнаты янычарский старшина, я должен узнать, куда он делся.

— И поэтому ты избиваешь этого несчастного? Что же он рассказал тебе?

— Я узнал от аскеров, что у тебя был Якуб…

— А еще что?

— Больше ничего. Но и этого достаточно для меня.

— Якуб — мой друг, — холодно сказал ага.

Гамид натянуто улыбнулся.

— Сафар-бей, дорогой мой, неужели мы так и будем говорить стоя посреди комнаты? Я сегодня вернулся от беглер-бея и привез очень важный фирман султана. В нем говорится о новом походе на урусов. Может, мы поговорим обо всем наедине?

— Хорошо, — мрачно согласился Сафар-бей.

— Тогда прикажи вывести эту гайдутинскую собаку и запереть в подвал.

Сафар-бей кивнул аскерам:

— Выведите его и отпустите!

Кагамлык и Абдагул бросились отвязывать Станко. Гамид недовольно засопел:

— Сафар-бей, ты допускаешь ошибку. Этот болгарин причастен к твоему похищению! Его надо допросить!

— Ошибаешься ты сам, Гамид-ага, — спокойно ответил Сафар-бей. — Никто меня не похищал… Якуб у меня действительно был. Он принес мне важную весть, которая и заставила меня отправиться в путь.

— Куда?

— А уж это моя маленькая тайна, Гамид-ага. Как тебе, наверно, известно, я не евнух. Поэтому нетрудно догадаться, какие чувства заставили меня ненадолго покинуть свой дом…

Гамид недоверчиво покосился на Сафар-бея, но ничего не сказал. Кагамлык и Абдагул подхватили Станко под руки, поволокли из комнаты.

Сафар-бей плотно прикрыл дверь, взбил на мягкой оттоманке миндер, предложил Гамиду сесть.

— Теперь поговорим, Гамид-ага. Что нового у беглер-бея? О чем пишет наияснейший султан в своем фирмане?

2.

Старая Планина была наилучшим пристанищем и убежищем для гайдутинов. Во всех малодоступных местах — на высокогорных лугах, в глубоких темных ущельях, в чащах вековечных девственных лесов — стояли темные сосновые хижины, срубленные пастухами-горцами по приказу гайдутинских воевод прежних времен. Хижины эти были приземисты, неказисты, но надежно защищали от осеннего ненастья и зимних холодов.

В одну из таких заснеженных мрачных долин привел свой отряд воевода Младен. Похоронив Анку, он ни дня не хотел оставаться там, где все напоминало о ней. К тому же к Сливену его влекло желание отомстить Гамиду.

Пока гайдутины рубили дрова, растапливали в хижинах печи, готовили горячую пищу, Драган, переобувшись после долгого перехода в сухие сапоги, подошел к воеводе:

— Думаю, бай Младен, мне не мешало бы прогуляться до города. Надо оповестить наших людей, где мы расположились.

— Ты утомился, Драган.

— И все-таки отдыхать некогда. Сафар-бей уже прибыл в Сливен, и нам необходимо знать его намерения относительно нас. Интересно также узнать, что поделывает Гамид…

— Ты настоящий юнак, Драган! Когда мне придется перебраться в лучший мир, я распрощаюсь с землей без сожаления: ты продолжишь то дело, за которое я боролся всю жизнь! — с чувством сказал воевода. — Ну что ж, иди! Но будь осторожен.

Драган ушел.

Возвратился он неожиданно быстро — перед рассветом. Младен ждал его только на второй день к вечеру, поэтому был удивлен, когда увидел своего молодого друга, запорошенного снегом, в своей хижине.

— Что случилось, Драган? Ты вернулся с полпути?

— Да. Но не один. Со мною бай Димитр. Нам обоим повезло: он торопился из Сливена в наш стан, где никого не застал бы, а я топал в Сливен, где напрасно разыскивал бы бая Димитра, — потому благодарим всех святых, что началась вьюга. Она загнала нас в Медвежью пещеру, где мы и встретились, к радости обоих.

— Где же Димитр? Зови его сюда! — Воевода накинул на плечи кожух, раздул в устье печки огонь. — Он, наверное, может многое рассказать…

— Да, пришел он не с пустыми руками. Сейчас я его приведу.

Через минуту в хижину вошел Димитр, сбил с длинных обвислых усов снег. Младен обнял его, посадил возле огня. В хижине проснулись все: Звенигора, Спыхальский, Грива, Златка, Якуб, Яцько. Каждого интересовало, с чем возвратился Драган.

Марийка подала на стол хлеб и жареную козлятину, но Димитр не притронулся к еде. В печи разгорелись сухие сосновые сучья, и пламя осветило лицо болгарина. На нем лежала печать тяжелой усталости, — видно, не легко было пробираться по заснеженным горам окольными путями. В глазах застыла тревога.

Все, конечно, понимали, что только очень важная причина могла заставить бая Димитра покинуть Сливен и самому, не ожидая гайдутинского связного, двинуться в горы.

— Что произошло, бай Димитр? — спросил воевода, положив на плечо гостя руку.

Бай Димитр тяжело вздохнул:

— Бая Станко пытали…

— Как? Кто это сделал?

— Гамид… Все допытывался, проклятый, куда девался Сафар-бей. А также интересовался Якубом.

— Ну?

— Бай Станко ничего не сказал. Да он и не знал ничего, кроме того, что я причастен к этой истории. Но меня он не выдал. А подозрение на него пало потому, что наши следы вели к его двору…

— Жаль бая Станко, — сказал Драган. — Он жив? В безопасном месте?

— Да, аскеры притащили его чуть живого и бросили во дворе, как собаку… Но крепок старик! Не успела жена ввести в комнату и отпоить молодым вином, как он сразу же приказал позвать меня.

Бай Димитр провел рукой по лицу, вытирая с оттаявших в тепле бровей и усов холодные капельки воды.

— Что-нибудь важное? — спросил воевода Младен.

— Очень важную новость сообщил мне бай Станко… Гамид при нем обмолвился о султанском фирмане, в котором идет речь о новом походе на руснаков. Думаю, было бы интересно знать подробное его содержание, бай Младен, а?.. Вот почему я так торопился к вам…

— Спасибо тебе, друг Димитр! — с чувством произнес воевода. — Спасибо тебе от всей Болгарии за верную службу… Ты принес очень важное известие, и мы теперь сообща подумаем не только над тем, как захватить Гамида, но и как овладеть султанским фирманом.

— А что это за штука — фирман? — спросил протяжно степенный Грива.

— Фирман, друзья, — это султанский указ, — пояснил воевода. — Если бы нам удалось раздобыть его, мы, очевидно, смогли бы узнать о необычайно важных и серьезных делах. Если в нем действительно говорится о новом походе турок на Украину, то мы узнали бы о начале его, количестве войск и кому поручено возглавлять поход. Так я думаю…

— Гм, то было бы вправду хорошо раздобыть ту штукенцию, панство! — прогудел Спыхальский.

— Безусловно, — поддержал его Звенигора. — Во что бы то ни стало мы должны немедленно выступить в Сливен.

Он вопросительно взглянул на воеводу, ожидая его поддержки.

Воевода Младен немного помолчал, должно быть в мыслях решаясь на что-то. Потом сказал:

— Ясно одно — мы должны это сделать немедленно. Но как? Кто пойдет на это?

— Гамид живет в хане Абди-аги, — вставил Димитр. — Его охраняют.

— Мы с Драганом уже бывали в том хане, — промолвил Звенигора. — Думаю, и теперь следует идти нам. Двоих вполне достаточно.

— Нет, должно быть, втроем лучше, — засомневался Драган.

— Тогда я — третий! — поднялся Спыхальский.

— Нет, нет, пан Мартын, — поспешил отказаться Арсен от помощи своего шумливого, запальчивого друга. — Мы на тебя и одеяния янычарского не подберем.

— Тогда пойду я, — произнес Якуб. — Мне…

Но неожиданно его перебила Златка:

— Нет-нет, за третьего буду я! Я очень хорошо, лучше всех вас, знаю Гамида, его повадки. По скрипу половиц под ногами я могу узнать не только его самого, но даже в каком он настроении…

— Ну что ты, Златка… — начал Арсен. — Там нужен воин, который умел бы…

Девушка не дала казаку закончить мысль:

— …который умел бы стрелять, хочешь сказать?.. Отец, скажи ему! — обратилась она к воеводе.

Младен развел руками. Неожиданное желание дочери наполнило его сердце гордостью: он вдруг увидел в ее характере то, чего сам желал своим детям, когда они появились на свет, — смелость, решительность, верность отчизне и готовность отдать за нее жизнь. Но как отпустить ее, девушку, на такое опасное дело?

Он заколебался.

— Да, Златка умеет хорошо стрелять, — произнес погодя. — И на коне ездит… Но сможешь ли ты, — обратился он к ней, — проявить выдержку и силу духа в обстановке, в которой вы окажетесь там?

— Выдержку и силу духа только и можно проявить в сложной обстановке.

Здесь вмешался Драган.

— А я вот думаю, — сказал он, — Златка будет полезна нам больше, чем кто-нибудь другой. Она прекрасно знает турецкий, одно это много значит. Кроме того, вдруг все сложится так, что она окажется необходимой, как приманка для Гамида.

Девушка благодарно взглянула на молодого гайдутина. Арсен же остался недоволен словами своего друга и хотел резко возразить ему. Однако Младен прекратил их спор.

— Я согласен, — промолвил он. — Дочь воеводы имеет право подвергать себя опасности наравне со всеми… Теперь, друзья, обдумаем все получше — и в путь!..

3.

Из-за Родопов подул теплый ветер, и снег сразу посерел, пропитавшись водой. По улицам Сливена зажурчали быстрые ручьи.

Возле хана Абди-аги остановились три всадника. Судя по одежде, это были два аги из конного отряда и молоденький воин-слуга. Привязав лошадей к коновязи, они направились к дверям.

В хане было полутемно и пусто, если не считать четырех аскеров, которые после сытного обеда дремали в углу за своим столом, да самого кафеджи Абди-аги. Увидев новых, незнакомых посетителей, кафеджи сложил в приветствии руки перед длинной седой бородою и с неожиданной для его возраста резвостью кинулся навстречу гостям:

— Салям, правоверные! Мой дом к вашим услугам.

Несмотря на то что в городе было много войск, прибыли хана не приносили его хозяину удовлетворения, и Абди-ага искренне радовался каждому новому человеку, переступающему его порог с курушем в кармане.

— Ночлег и обед для троих, — произнес один из прибывших, бросая на стол золотую монету.

Абди-ага низко поклонился высокому красивому аге, который с такой небрежной легкостью бросается золотыми динарами, словно он испанский инфант.

— Все будет к вашим услугам, высокочтимый ага!

Он провел прибывших на второй этаж своего большого дома, открыл изъеденные шашелем двери и ввел в просторную комнату. Цветные стекла окон пропускали мало света, и здесь было сумрачно, как и внизу.

Повеяло застоявшимся воздухом помещения, в котором редко живут люди.

— Располагайтесь, высокочтимые! Сейчас слуга принесет вам обед, — сказал Абди-ага и, взглянув на высокого, в котором признал старшего, спросил: — Осмелюсь узнать, ага, как долго вы собираетесь пробыть в нашем городе?

— Это будет зависеть от многих обстоятельств, кафеджи-ага.

— Вы впервые в нашем городе? Мне кажется, я уже имел честь встречаться с вами…

— Ошибаешься, кафеджи-ага. В Сливене я впервые, — ответил тот, поворачиваясь спиною к окну, чтобы свет не падал ему на лицо.

— Возможно, я ошибся. У меня бывает много разного народа, да и зрение стало слабеть с годами. Пусть извинит меня высокоуважаемый ага, — пробормотал хозяин, пятясь к дверям.

— Арсен, как ты думаешь, узнал он тебя или ему действительно показалось что-то знакомое в твоем лице? — тревожно спросил молодой аскер, когда затихли шаги кафеджи.

— Не волнуйся, Златка. В этом одеянии меня и родная мать не узнает, а не то что этот старый турок. Но все же надо быть осторожным, — ответил Звенигора, снимая архалук из дорогого сукна. — Думаю, все будет хорошо. Тем более, что мы здесь не задержимся.

— И все же я пойду проверю, не донесет ли на нас этот старый лис, — сказал третий аскер. — Меня здесь никто не знает.

— Иди, Драган, но не мешкай, — согласился Звенигора. — Гамид должен вот-вот прибыть…

Драган вышел.

В комнате наступила та тревожно-радостная тишина, которая бывает только тогда, когда остаются наедине двое влюбленных, между которыми еще не установилось такой близости, что позволяла бы держать себя непринужденно. Златка подошла к окну, не столько стараясь сквозь давно не мытые, мутные стекла посмотреть на площадь, сколько пытаясь создать такое впечатление. Арсен любовался ее небольшой стройной фигуркой, нежным овалом лица, тонким черным локоном, что предательски выбился из-под шапки аскера.

— Златка!

Девушка тут же повернулась к казаку, будто только и ждала его восклицания. В ее глазах сверкнули искорки. Арсен подошел порывисто, взял девушку за руки.

— Любимая, я еще раз прошу тебя: пока не поздно, оставь нас с Драганом вдвоем! Это очень опасная затея…

— Арсен, я сама настояла на этом, и отец мне позволил…

— А я не позволяю. — Он обнял ее. — Слышишь? Не позволяю! Ты подвергаешься страшной опасности!

— С тобой мне ничего не страшно, мой юнак! Я верю, что все закончится благополучно…

Она попробовала освободиться из его объятий, но делала это скорее инстинктивно, так как душа ее рвалась к нему. Алели ее уста, глаза сияли. Внезапно девушка ощутила горячий поцелуй. Губы Арсена нашли ее уста и обожгли неведомо сладким огнем, что проник в самое сердце…

— Ой!..

— Любимая! Хотя бы теперь послушай меня! Я буду спокоен, если буду знать, что ты в безопасности, — шептал Арсен, — что тебе ничто не угрожает… Почему ты не послушала меня раньше, еще там, в стане?

— Теперь тем более никуда не уйду от тебя, — ответила Златка. — Я не хочу пережить тебя…

Звенигора изумленно любовался этим прекрасным созданием, которое все глубже и глубже входило в его жизнь, становилось таким родным и дорогим, что он готов был отдать за него и жизнь, и все самое дорогое.

За дверями послышались шаги. Вбежал возбужденный Драган.

— Он все-таки узнал тебя, Арсен! — воскликнул приглушенно.

Звенигора и Златка кинулись к гайдутину. Но Драган их успокоил:

— Не волнуйтесь! Я позаботился о том, чтобы Абди-ага не помешал нам.

— Не тяни, Драган! Говори толком! Что случилось?

— Я спустился вниз вовремя. Абди-ага как раз подошел к аскерам и хотел им что-то сказать. В этот миг я и позвал его. Кафеджи, как я заметил, смутился, вздрогнул, но все же подошел ко мне. Спросил: «Что угодно высокочтимому аге?» Я объяснил, что хотел бы поставить в конюшню лошадей. Он вышел со мною во двор. В конюшне, как я и надеялся, никого, кроме нас, не оказалось. Недолго думая я скрутил старику руки, заткнул рот кляпом и запер в каморке. Пусть померзнет, коварный пес!

— Да, нехорошо вышло. Если начнут его искать, поднимется переполох.

— Пока это случится, мы будем далеко. Гамид только что прибыл в хан…

— Правда? Ты посмотрел, где он остановился?

— Да. На другой половине. Его охраняет лишь один аскер — дремлет на оттоманке возле окна. Думаю, мы с ним легко справимся. А вот те четверо, что внизу…

— Ну что ж, придется Гамида прикончить здесь! — сказал Звенигора.

— Нет, приказ воеводы ясен: мы должны доставить его живым!

Звенигора на это ничего не ответил, но по выражению его лица было заметно, что он не очень одобряет приказ воеводы. Была бы его воля, не возился бы он со спахией!

Проверив пистолеты, они вышли в длинный полутемный коридор. В конце его, возле окна, стоял аскер. Заметив трех незнакомцев, он медленно направился к ним, очевидно, чтоб лучше рассмотреть.

— Салям! — приветливо сказал Звенигора. — А что, почтенный, Гамид-ага вернулся уже домой?

Аскер не ожидал, что с ним заговорят о его хозяине, и подозрительно взглянул на незнакомого спахию.

— Вы знаете Гамида-агу?

— Еще бы! Давние друзья! Мы привезли ему привет от его зятя Ферхада и дочки Хатче, а также от свата Исхака-аги.

— О, ага знает моих добрых хозяев! — обрадовался аскер. — Что нового в наших краях? Ага давно оттуда?

— Не так давно. — Звенигора по-приятельски похлопал аскера по спине, взял под руку. Они медленно шли вдоль коридора. — Всего месяц…

Аскер вдруг задергался: сильная рука Драгана зажала ему рот, а Звенигора схватил в объятия, как в тиски. Златка быстро открыла двери ближайшей комнаты, и гайдутины вмиг впихнули туда аскера. Перепуганный вояка только с ужасом поводил глазами, следя, как ловкие руки связывают его.

— Хочешь жить — лежи спокойно! — промолвил Звенигора. — Вечером тебя найдут твои друзья…

Чтобы аскер не подкатился к дверям, его привязали к кровати.

— На всякий случай, — буркнул Драган, затягивая узел покрепче.

Гайдутины вышли в коридор. Златка подала знак, что все спокойно. Можно было приняться за Гамида.

— Предпоследние двери направо, — прошептал Драган, оставаясь на страже.

Арсен и Златка подошли к дверям. Прислушались… Тихо. Значит, Гамид в комнате один… Звенигора вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок, левым плечом нажал на дверь.

Гамид сидел спиной ко входу. Не подозревая опасности, спокойно, не поворачивая головы, спросил:

— Что случилось, Энвер?

— Салям, Гамид! — произнес Арсен, направляя дуло пистолета на спину спахии.

Гамид стремительно обернулся. Увидев блестящее дуло пистолета, как завороженный не мог отвести от него взора. Лицо его мгновенно посерело, нижняя челюсть отвисла, задрожала… Наконец он поднял взгляд на незнакомцев, которые осмелились так нагло, днем, когда в городе полно войск, ворваться сюда. Узнал казака.

— Звенигора? О аллах!

— Не только, — выступила вперед Златка, снимая шапку. — Салям, ага!

— Адике!.. — простонал Гамид, бледнея. — Что вы хотите от меня?

— Султанский фирман! — Арсен подошел ближе.

— Фирман? — Гамид был изумлен: он ждал худшего. — У меня его нет…

— Где же он?

— Я отдал Сафар-бею.

— Жаль… Тогда придется без лишних разговоров застрелить тебя.

Гамид растерянно молчал.

— Златка, посмотри хорошенько: может, фирман здесь, а Гамид просто морочит нам голову?

Златка бросилась на поиски…

— Подождите! — вскрикнул спахия. — Вы все равно не найдете! Договоримся по-хорошему: я вам — фирман, а вы мне — жизнь. Согласны?

Он представлял всю безвыходность своего положения, это наполняло его сердце злобой и отчаянием. О аллах, что творится с ним! Минуту назад он чувствовал себя в полной безопасности, имел власть и считался третьим, после околийного паши и Сафар-бея, лицом в городе и околии. А теперь… Смерть глядит ему в глаза, и он не знает, как увернуться от нее, потому судорожно хватается за любую возможность спастись. Фирман, конечно, очень важный документ, и за его утрату беглер-бей по головке не погладит, но думать об этом перед лицом близкой смерти было неразумно и смешно. Разговор с беглер-беем будет потом… А может, и совсем не будет! Главное — сохранить жизнь! Неужели придется сложить голову? О аллах экбер!..

— Мы не торгаши, — сурово сказал Звенигора. — Где фирман? Я не верю, что он у Сафар-бея!

— Вот он! — вскрикнула Златка, вынимая из темной шкатулки плотный свиток пергамента.

Гамид сорвался с места:

— Адике, не смей! Это секретный приказ! За него всей нам снимут головы!

— Тем интереснее узнать, о чем же пишет султан в таком важном фирмане, — сказал Арсен. — Златка, читай!

Златка пробежала глазами по пергаменту.

— О! Действительно важный приказ! — вскрикнула она. — Султан оповещает военачальников и войска, что за позорное отступление из-под Чигирина в прошлом году великий визирь Ибрагим-паша и крымский хан Селим-Гирей лишены всех чинов и сосланы на остров Родос в Белом море. Великим визирем назначается паша Асан Мустафа. Падишах приказывает ему стереть с лица земли проклятый город Чигирин, захватить Киев и Левобережную Украину, а Запорожскую Сечь взорвать. Всех запорожцев на арканах притащить в Порту и продать на галеры! С этого года вся Украина должна стать вилайэтом Османской империи!

— Адике! — прошипел Гамид. — Ты понимаешь, несчастная, что ты делаешь? Ты выдаешь важнейшую государственную тайну! Отныне ты вне закона и не можешь рассчитывать ни на чье заступничество… О вай-вай, аллах покарал меня за то, что я считал тебя своей дочерью и дал такое же образование тебе, как и Хатче, — научил читать и писать, что противоречит духу корана, о вай-вай!..

— Напрасно Гамид-ага печалится о каком-то фирмане. Это всего-навсего клочок выделанной телячьей шкуры, — сказал Звенигора. — Подумал бы о себе… Мы пришли не только за фирманом…

Смертельный страх вновь засветился в глазах Гамида. Только сейчас он постиг окончательно, что его ждет, если он попадет в руки Младена и Якуба. Он сполз на пол и упал перед Златкой на колени. Обхватил ее ноги руками, прижался жирной щекой к мокрым, холодным от талого снега сапожкам девушки. Из его груди вырвался стон.

— Адике! Дорогая! Я же был тебе отцом… В Аксу ты не знала горя… Неужели ты позволишь, чтобы меня подвергли пыткам?.. Вспомни Хатче… Она была тебе сестрой… Неужели хочешь осиротить ее?.. Адике, я знаю: я негодяй… я принес горе твоим родителям… Но ни ты, ни твой брат не имеете причин мстить мне; я дал вам все то, что и своим детям… Если ты не спасешь меня, аллах проклянет тебя, Адике!..

Златка замерла в нерешительности. Гнев и ненависть, охватившие ее существо, когда узнала, кто такой Гамид, теперь испарились, как утренняя роса под лучами солнца.

У ее ног на полу лежал человек, которого она знала многие годы и который действительно не делал ей ничего плохого, наделял подарками, баловал лакомствами наравне с Хатче, своей дочерью, своей любимицей.

В ее глазах блеснули слезы. Она с мольбой взглянула на Арсена, прося совета и поддержки.

— Хватит болтать, Гамид! — сказал Звенигора. — Вставай! Не пытайся разжалобить сердце девушки! Не поможет! Сейчас ты пойдешь с нами… И не вздумай сказать что-либо своим людям или подать им знак, если не хочешь немедленно умереть!

— Я не с тобой говорю, гяур! — окрысился Гамид и снова припал щекой к ноге Златки, содрогаясь от плача и страха.

— Арсен, оставим его… — Голос Златки дрожал. — Наконец, прошло столько времени… Скажем отцу и Якубу…

Она не договорила. Широко распахнулись двери, и в комнату вошел Сафар-бей, а за ним растерянный Драган.

4.

Увидев Звенигору с пистолетом в руке, Гамида, что ползал в ногах у Златки, Сафар-бей остановился как вкопанный. Он оглянулся на Драгана, которого принял за стражника Гамида, но вместо сочувствия заметил в его глазах враждебность, а в руке — взведенный пистолет.

— Аллах экбер! Что все это значит? — выкрикнул ошеломленно. — Златка, как ты очутилась здесь?

Не успела Златка ответить, как Драган выхватил у Сафар-бея из-за пояса пистолет, а из ножен — саблю. Потом поспешно отскочил к дверям и стал там на часах, поглядывая сквозь узкую щель в коридор.

Положение существенно изменилось. Звенигора переглянулся с Драганом: что они могли сделать? Вывести с собой, кроме Гамида, еще и Сафар-бея? Маловато сил. Взять только Гамида, а Сафар-бея, связав, оставить в комнате? Разве даст связать себя Сафар-бей? Наверняка окажет сопротивление, во время которого подвергнутся опасности и он сам, и Златка. Что тогда скажет воевода Младен? А кроме того, не исключена возможность, что Сафар-бей прибыл сюда с охраной, которая может вот-вот нагрянуть и схватить их всех.

Пока Звенигора и Драган обменивались взглядами, решая, как поступить, Сафар-бей мигом представил, что здесь произошло перед его приходом. Он заметил и фирман в руке у Златки, и сникшего Гамида, продолжавшего стоять на коленях, и растерянность на лице сестры. Заметил — и все понял. Сразу сообразил, в какое сложное положение попал. В данную минуту сила была, конечно, не на его стороне. И тем более не на стороне Гамида. За свою жизнь не боялся: помнил, как гайдутины, в том числе и Звенигора и Драган, давали его матери клятву не поднимать руки на ее сына. А вот за жизнь Гамида он не дал бы и ломаного куруша. Достаточно Звенигоре или Драгану нажать собачку пистолета, и он очутится в райских садах аллаха! Но он, Сафар-бей, не мог, не имел права допустить, чтобы на его глазах гайдутины убили мусульманина, верного защитника падишаха. Этого ему никогда не простило бы ни войско, ни беглер-бей. Поэтому, пренебрегая опасностью, бросился к Гамиду, поднял его и, став перед ним, резко произнес:

— Арсен-ага, ты здесь старший, потому должен понять, что я не позволю безнаказанно расправиться с Гамидом-агой. Порукой этому — моя честь! Если же вы осмелитесь стрелять в него, то стреляйте и в меня!.. Но должен предупредить: внизу, кроме воинов Гамида-аги, сидит пятеро моих аскеров. Если они услышат выстрелы…

— Я понял тебя, Сафар-бей, — сказал Звенигора, отбирая у Златки фирман и пряча его себе за пазуху. — Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю вам наилучший выход: бегите, пока не поздно! С минуты на минуту сюда могут прийти наши люди, и вам придется туго… Подумайте о Златке! Итак, за одну или две жизни — три жизни!

— Пусть этот гяур возвратит султанский фирман, — пробормотал, приходя в себя, Гамид.

Звенигора насмешливо улыбнулся. Сафар-бей сделал вид, что не слышал слов Гамида.

— Не теряйте времени, Арсен-ага!

Звенигора взглянул на Драгана; тот утвердительно кивнул головой, но вслух произнес:

— Сафар-бей, мы вынуждены вас с Гамидом связать, чтобы вы не помешали нам выбраться из города.

— Я даю вам слово чести. С вами моя сестра. — Сафар-бей горько усмехнулся: — Разве я позволю глумиться над ней?

— Хорошо. Мы согласны, — сказал Звенигора. — Златка, Драган, пошли! В самом деле, время терять нельзя!

Они быстро вышли из комнаты. Драган подпер дверь оттоманкой.

— Знаем мы честь янычара, — пробормотал он при этом. — Эх, черт! Сами выпустили Гамида из рук!

— Зато получили кое-что поважнее, — похлопал себя по груди, где был спрятан фирман, Звенигора. — Ну, айда! Быстрее!

Они спокойно спустились вниз, миновали аскеров Гамида и янычаров Сафар-бея. Кони стояли оседланными. Во дворе и на площади — ни души. Арсен помог Златке сесть в седло — и вмиг три всадника выехали из ворот.

И тут- из хана раздался пронзительный крик Гамида:

— Аскеры! Не зевайте! Гайдутины выезжают из города!

Он высунулся из окна и вопил на весь Сливен. Арсен схватился за пистолет, но Гамид умолк: сильная рука Сафар-бея зажала ему рот и отшвырнула в глубь комнаты. Через открытое окно доносилась ругань Гамида. Он старался вырваться из рук Сафар-бея, и, должно быть, ему удалось это сделать, ибо шум в хане сразу затих.

— Вперед, друзья! — выкрикнул Драган и погнал коня галопом по узким улочкам Сливена.

За ним мчалась Златка на гнедом жеребце. Звенигора немного отстал. Поворачивая за угол, он оглянулся: из ворот хана вынырнули четыре всадника и понеслись следом за ними. Итак, погоня! Аскеры Гамида теперь не отстанут от них, будут преследовать, пока выдержат кони. А до гайдутинской засады почти два фарсаха и дорога идет все время на подъем.

По улицам беглецы промчались без препятствий. Из-под копыт летели тяжелые брызги бурой воды и комья талого снега. Свистел в ушах напоенный запахами весны теплый ветер. Вдали синели в дымке горы.

Но разглядывать некогда. Вперед! Быстрее вперед!

С высокого холма Арсен еще раз оглянулся. Преследователи вырвались из города и растянулись по дороге длинной цепочкой. Их уже было не четверо, а десятка два. Видно, крик Гамида поднял на ноги аскеров, и их сытые, застоявшиеся кони медленно, но упорно догоняли беглецов. А из города вылетали всё новые и новые всадники. «Да, многовато, — подумал Звенигора. — Весь отряд Гамида против нас троих! И кажется, они собираются преследовать нас до тех пор, пока не загонят в тупик. Жаль будет, если я не сумею передать этот фирман на Украину, чтобы войско и народ узнали о смертельной опасности, которая вот-вот надвинется с юга».

Левой рукой он пощупал тугой свиток за пазухой, услышал характерный хруст свежевыделанного пергамента и продолжал лихорадочно думать над тем, как оторваться от преследователей или обмануть их. Если бы не Златка, было бы проще. Они с Драганом бросили б в каком-нибудь ущелье лошадей и попытались запутать свои следы в непроходимых для конницы местах. Но со Златкой… Выдержит ли она переход по дебрям, обрывам и скалам? Не для девичьих ног такие дороги.

Погоня приближалась… Вперед вырвалось несколько всадников на быстрых арабских конях. Среди них выделялась толстая фигура Гамида. Арсену даже показалось, что он видит его красное от напряжения лицо и злые, с желтизною глаза. Издали донесся хриплый крик:

— Урус, сдавайся!

Арсен ударил коня, хотя он и так мчался изо всех сил. Выносливый в горных переходах, привыкший к крутым и опасным тропам, небольшой толстоногий жеребец не мог соперничать в быстроте бега с быстроногими рысаками аскеров. Казак уже хорошо слышал за спиной топот лошадиных копыт и яростные крики всадников. Вот-вот они настигнут его…

Вдали завиднелись горы, поросшие кустарником. Скорее туда! Хотя Златка и устала от бешеного галопа, но придется спешиться и бежать напрямик через горный кряж и колючие безлистные, кусты. Звенигора пригнулся к самой луке седла. Крепко ударил взмокшего коня ногами под бока. Но разве этим заставишь его бежать быстрее?..

Вон и ущелье! Еще полверсты! Еще!..

Вдруг Арсен вздрогнул: конь под Златкой споткнулся и упал. Златка кувырком покатилась по рыхлому снегу. Драган натянул было поводья, но Арсен крикнул изо всех сил:

— Драган, беги! Скачи к своим!

Драган снова рванулся вперед. Златка тем временем поднялась на ноги, и Арсен, нагнувшись, рывком подхватил ее вверх и посадил перед собой.

Ну, конь-огонь, выручай!..

Сзади закричали, загалдели преследователи. Каких-то сто шагов отделяли теперь их от беглецов, и аскеры были уверены, что теперь добыча не выскользнет из их рук.

— Златка, дорогая моя, — прошептал Арсен, — возьми фирман! Спрячь! Вези в отряд, а там отец найдет способ передать его на Украину…

— Арсен, что ты надумал?

— Конь долго не выдержит… За меня не волнуйся… Беги! — крепко поцеловал девушку и, освободив ноги из стремян, легко оттолкнулся от луки седла и покатился в придорожный овражек. Сразу же вскочил — стал карабкаться вверх.

Часть всадников спешилась — кинулась за ним. Звенигора услышал голос Гамида:

— Живым или мертвым доставьте мне его! Большая же часть отряда помчалась за Златкой.

5.

Яцько забрался выше всех: оседлал отвесную скалу, с которой открывался широкий вид на Сливен и его окраины. Ярко сияло весеннее солнце, и паренек, приложив руку козырьком к глазам, пристально вглядывался в даль.

Внизу, недалеко от дороги, в тихой долине остановился гайдутинский отряд. Все молчали. Воевода Младен возбужденно ходил по сухому пригорку, время от времени бросая тревожные взгляды на далекую дорогу. Каждый понимал, что воевода беспокоится за дочь.

А у него болело сердце. И эта боль была такой острой, что воевода сжал зубы, чтобы не застонать. Он связывал это с волнениями о Златке и мысленно корил себя за то, что разрешил ей участвовать в этой рискованной поездке в Сливен.

Он представлял себе одну картину страшнее другой. И укорял себя, и клял свой минутный порыв, который, возможно, стоил девушке жизни.

— Едут! — вдруг закричал со скалы Яцько. — Мчатся во весь дух!.. Трое!

Гайдутины полезли на скалы. Младен застыл на своем пригорке, зорко вглядываясь в голубой простор, но ничего не видел там.

А Яцько не спускал глаз с далеких всадников. Когда из города выскочила погоня, он сначала даже не сообразил, кто это, какое отношение имеет к Звенигоре и его друзьям. Только потом, когда страшная догадка пронзила его сознание, он дико закричал:

— Погоня! Погоня! Наши в опасности!..

Гайдутины уже и сами видели, что Драган, Звенигора и Златка пытаются уйти от погони и что расстояние между ними и преследователями постепенно уменьшается. Воевода побледнел.

— Набейте пистолеты и янычарки! Приготовьтесь к бою, друзья! — закричал он. — Занимайте свои места!

Гайдутины залегли по обеим сторонам дороги за скалами. Спыхальский, Роман и Грива, высунув головы из-за каменных глыб, не сводили глаз с беглецов.

— Быстрей! Быстрей! О, чтоб вас!.. — шептал побледневшими губами пан Мартын. — О пан Езус, защити их!..

Когда под Златкой упал конь, гайдутины ахнули. Воевода схватился за голову, глухо, мучительно застонал.

Ловкий маневр Звенигоры вселил в сердца его друзей и гайдутинов новую веру в их спасение. И даже в то время, когда казак спрыгнул с коня, давая возможность Златке спастись, никто не сомневался в том, что ему удастся уйти от аскеров.

Тем временем Драган и Златка быстро приближались к гайдутинской засаде. За ними по пятам гнались аскеры.

Гайдутины лежали за скалами, сжимая в руках оружие. Ни шороха, ни звука… Только шелест ветерка над головами и звон копыт вдали на дороге нарушали мертвую тишину.

Воевода Младен притаился за скалой рядом со Спыхальским и Романом. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Руки до боли в суставах сжимали янычарку, но он не замечал этого. Взгляд сопровождал двух всадников, рассчитывая тот момент, когда они проскочат засаду и можно будет отсечь преследователей огнем.

У Спыхальского лицо густо покрылось потом, дрожал острый кончик колючего уса. Голубые, слегка навыкате глаза подернулись стальной синевою.

Роман почти не дышал. Левый глаз зажмурил, а правый не сводил с мушки, держа на ней переднего преследователя.

Наконец Драган и Златка вихрем промчались мимо гайдутинов.

— Огонь! — крикнул воевода.

Прогремел залп. Гулом отозвался в горах. Дико заржали, падая через голову, раненые лошади. Полетели вниз всадники. Крики боли и ужаса зазвучали в ущелье… Уцелевшие всадники торопливо разворачивались назад.

Драган и Златка быстро спешились и вскоре, бледные, взволнованные, подбежали к гайдутинам. Кто-то повел их взмыленных жеребцов в безопасное место.

— Отец, спаси, спаси Арсена! — крикнула Златка, падая в объятия воеводы.

Младен прижал к груди дочку. Плечи его вздрагивали от только что пережитого волнения.

Всадники отступили и сбились в кучку на расстоянии, недосягаемом для пуль. К ним подскакал Гамид. Не спеша подтягивались те, что отстали. Вскоре воевода насчитал около полусотни вражеских аскеров, которые, судя по всему, готовились к бою.

— Не беспокойся, доченька. Все будет хорошо, — сказал воевода. — Арсен — отважный юнак и не дастся в руки врагам. Иди отдохни. А мы должны как следует встретить гостей…

Отряд занимал выгодное для обороны место. Невысокие скалы и нагромождение их обломков, что лежали по-над дорогою, надежно прикрывали гайдутинов от пуль. Справа и слева вздымались обрывистые кручи, тоже занятые гайдутинами. Сзади, по направлению к Старой Планине, пролегли две долины, поросшие кустарником и лесом, они были удобны для отступления.

Не имея представления о количестве гайдутинов, аскеры не спешили наступать. Они ожидали подкрепления. Из Сливена поодиночке мчались всадники. Вскоре прибыл небольшой янычарский отряд Сафар-бея. К вечеру Гамид имел около сотни воинов и только тогда отдал приказ о наступлении.

Часть аскеров пошла вдоль дороги, прячась в расщелинах, кустах и за скалами. Другая часть — большая — осталась на месте. Десятка два воинов полезли на склоны, чтобы обойти гайдутинов сбоку.

— Спокойно, друзья! Подпустите врагов поближе и тогда цельтесь точно! Чтоб ни одна пуля не пролетела мимо! — поучал своих соколов воевода. — Нас меньше, но за нами правда! Да живея Болгария!

Затрещали с обеих сторон выстрелы. Заклубились в долине сизые дымки. Тягостно повизгивали в воздухе оловянные пули.

Гайдутины берегли порох и потому, выполняя приказ воеводы, стреляли редко. Но зорок глаз горца, тверда его рука! То в одном, то в другом месте вскрикивали раненые аскеры либо падали мертвыми на холодные камни. После первого же приступа Гамид недосчитался больше десятка своих воинов. Столько же было ранено и отправлено в Сливен.

Как только наступило затишье, Яцько отложил в сторону мешочек с порохом (он заряжал янычарки для Романа и Гривы), заткнул за пояс два ятагана и незаметно шмыгнул в кустарник. Осторожно, чтоб не шелохнулась ни одна ветка, пробрался ущельем на противоположную часть горы и быстро засеменил в тыл врагам. Его все время беспокоила мысль об Арсене. Где он? Удалось ли ему уйти от преследователей? Или, может, он схвачен или убит? Если бы живой был и на свободе, то давно бы прибыл в расположение гайдутинов. Значит…

За вечер Яцько проделал немалый крюк по горам и оказался на склоне, откуда был виден как на ладони весь лагерь Гамида. Паренек лежал в кустах за камнем и следил за врагами, которые, как он скоро понял, готовились провести здесь ночь. Но ничего, что могло сказать о судьбе Звенигоры, не увидел.

6.

А в это время Арсен, связанный, лежал в яме под скалой, которая и закрывала его от Яцько. Напротив него сидел долговязый аскер и следил за пленным, как волк. Арсен не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Ему оставалось лишь одно: думать. И он вспоминал события последнего часа.

Спрыгнув с коня, он быстро полез на гору. Краем глаза заметил, что Златка крепко держится в седле и во весь дух мчится за Драганом. Это придало ему сил. Он пролез сквозь густые заросли дрока и вдруг оказался перед высокой каменной стеной. Как он не обратил на нее внимания! Мог же прыгнуть в другую сторону! Снизу к нему уже лезли аскеры с выставленными вперед ятаганами.

— Сдавайся, гяур! — кричали.

Арсен побежал вдоль стены, высматривая, нет ли местечка, по которому можно взобраться вверх. Но такого местечка не было. Зато из кустов выскочили еще несколько воинов и бросились ему наперерез. Он остановился, тяжело дыша. Сжал в руке пистолет. Однако выстрелить не удалось: с полки сдуло порох, вспышки не вышло.

Его схватили сразу трое. Потом подбежали еще двое. Он пытался вырваться, освободиться из их рук, но нападающие оказались ловкими и сильными людьми, повалили его наземь, связали.

Увидав полоненного казака, Гамид даже зашипел от радости. Подскочил — запустил руку за пазуху архалука…

Звенигора иронически улыбнулся:

— Напрасно ищешь, ага!

— Молчи! Ни слова! Убью!! — заверещал Гамид, не желая, чтоб воины узнали о пропаже султанского фирмана, и вывернул Арсену карманы.

Но и там не оказалось фирмана.

Гамид отослал аскеров вперед.

— Где фирман, урус?

— Я его спрятал, ага. Видишь — при мне его нет…

— Где спрятал? Или кому передал?

— Нет, не передавал. Поищи вон там, под горой. Может, удастся найти. — Казак насмешливо взглянул.

— Ты что мне голову морочишь? Говори правду, если хочешь жить!

Звенигора прекрасно понимал, что жить ему только до тех пор, пока Гамид не утратит надежду выпытать у него сведения о фирмане. Поэтому с самого начала повел себя так, чтоб у Гамида теплилась надежда добиться своего.

— Я и говорю правду. Фирман я запрятал. Давай, Гамид-ага, договоримся: я тебе фирман возвращаю, ты мне — жизнь!

Несмотря на трагичность положения, он не мог удержать горькой улыбки, вспомнив, что невольно повторил слова Гамида, которые тот произнес какой-нибудь час назад в хане Абди-аги…

Какая все-таки хитроумная штука — жизнь! Не успеешь глазом моргнуть, как она повернется к тебе другой стороной, преподнесет такую закавыку, которую никак не ждешь…

Гамид сразу повеселел:

— Я обещаю тебе это. Давай фирман!

— Э-е, ага, найди кого подурнее! Так дела не делаются!

Тут прозвучал гайдутинский залп. Погоня за Драганом и Златкой прекратилась. Всадники откатились назад. А Гамид, приказав одному из аскеров, подъехавшему только что, стеречь пленного как зеницу ока, помчался к своим воинам…

И вот лежит он, несколько минут назад вольный казак, а теперь недвижимая колода, в холодной и мокрой от талого снега яме и смотрит на рябое, изрытое оспой лицо своего сторожа.

— Эй, ага-джан, — обращается Звенигора к нему, — видишь, меня заливает водой… Вытащи меня на сухое!

— Не утонешь!

— Но простужусь, дурная твоя голова! Меня освободят, и я тебе эти слова припомню…

Часовой заморгал. Он не знал, кто перед ним. Дорогая одежда подтверждала, что стережет он не обычного пленника. Собственно, если вытянуть его на сухое место, какая в том вина? И аскер выволок полоненного наверх, положив против солнца под глыбой ноздреватого известняка.

Отсюда видны были дорога, группа всадников на ней и продолжавшие прибывать из Сливена воины. В отряде янычар Звенигора заметил Сафар-бея. Ага был хмурый, казался озабоченным. Увидев Звенигору, осадил коня.

— Ты? — удивился он.

— Да, Сафар-бей. Это я. Благодаря твоей милости…

Сафар-бей молча отвернулся, ударил коня. Помчался следом за своими воинами.

Вечером, после неудачного наступления на гайдутинов, Гамид приказал разбить лагерь и выставить усиленные дозоры. Запылали костры. Спахии и янычары не обращали внимания на близость гайдутинов: сила была на их стороне. Из Сливена прибыли подводы с припасами, и проголодавшиеся люди накинулись на еду.

Гамид и Сафар-бей подошли к Звенигоре. На их лица падал отсвет костра. Гамид отослал часового.

— У тебя было время, гяур, подумать о своей судьбе, — промолвил Гамид. — Скажи, где фирман, и я отпущу тебя!

— Слишком хорошо я тебя знаю, Гамид, чтобы поверить твоим словам.

— Тогда — болтайся на ветке! Эй, люди!

— Погоди, Гамид-ага, — вмешался Сафар-бей. — Повесить никогда не поздно… Казак и правда имеет основания не верить твоим обещаниям. И можно понять его: он хочет выторговать себе жизнь за фирман.

— Но его же нет при нем! Я уверен, что он успел передать фирман гайдутинам…

— Тогда мы можем предложить им обмен… Думаю, что игра стоит свеч. Если мы не хотим иметь неприятности от беглер-бея, вернее, если ты не хочешь иметь неприятности, так как я здесь ни при чем, то мы должны раздобыть этот фирман, чего бы это нам ни стоило! Гайдутины пойдут на такой обмен. Казака они ценят, как мне известно, достаточно высоко, а содержание фирмана для них уже не тайна.

Гамид молчал. Зло поглядывал на Звенигору. С каким наслаждением он подверг бы его пыткам, а потом накинул петлю на шею! Но не тут-то было! Страх за собственную шкуру заставлял его сдерживаться, быть рассудительным. Мысль Сафар-бея об обмене, если фирман действительно у гайдутинов, понравилась ему.

— Ну что ж, хорошо, — буркнул мрачно. — Я согласен… Но как это сделать? Я боюсь, что до утра гайдутинов и след простынет. Слышишь, гяур?

— Никуда они отсюда не уйдут, — сказал Сафар-бей. — Они знают, что Звенигора у нас в плену, и постараются отбить его. С восходом солнца пошлем кого-нибудь на переговоры.

— Хорошо, — согласился Гамид и кликнул часового.

Ночь была холодной. Аскеры разбили шатры, но о Звенигоре никто не побеспокоился, и он, связанный, мокрый, дрожал от ночного холода. Часовой тоже мерз. До полуночи, пока горели костры, он ходил, а утомившись, сел под скалою, поставив янычарку между ногами.

Небо было звездное, но безлунное. Пофыркивали в темноте лошади, перекликались дозорные.

Под утро Арсену показалось, что часовой уснул. Доносилось его ровное дыхание. Но что из того, когда ты крепко связан? Лежишь, как колода! И казак тяжело вздыхает…

Где-то за шатром, что стоял у дороги, послышались крадущиеся шаги. Арсен насторожился. Кто-то тихо направляется к нему. Кто бы это мог быть? Может, Драган? Ничего не видно.

Неизвестный остановился рядом, словно прислушиваясь. Затем его руки нащупали веревки, которыми Арсен был связан, блеснуло в темноте лезвие ятагана — и казак почувствовал себя свободным. Затаил дыхание, разминая занемевшие руки и ноги. Повернулся, чтобы увидеть своего спасителя, но заметил только темную фигуру, которая быстро исчезла в ночной мгле.

Осторожно, чтобы не зашуметь, Арсен попятился от скалы, под которой дремал часовой, и шмыгнул в кусты. Вдруг перед ним кто-то вскочил на ноги, тихо вскрикнул:

— Ой, кто это?

Звенигора узнал голос Яцько. Мигом зажал парню рот рукой. Так вот кто его спаситель!

— Это я, Арсен. Бежим скорей!

Они нырнули в темноту. Арсен в душе благодарил паренька за удачное спасение. Смелый воин растет!..

Яцько уверенно полз вперед. Юрким ужом раздвигал заросли, гибкой куницей миновал преграды, возникающие на их пути. Когда удалились от вражеского лагеря достаточно далеко, остановился, чтобы перевести дух. Арсен схватил его в объятия.

— Спасибо тебе, Яцько, что вторично вызволил меня! — прошептал на ухо. — Не побоялся пробраться в самое логово врагов… Что же ты делал бы, если б часовой проснулся?

— Часовой? Я его что-то не видел. Да и далеко я был от него.

— Как? Он был рядом с тобой, когда ты разрезал на мне веревки…

— Веревки? — еще больше удивился Яцько. — Я не разрезал никаких веревок…

— Так кто ж меня вызволил?

— Как — кто? Я думал, ты сам…

— Гм, да… — задумался Звенигора. — Странно… Неужели…

Он не договорил. Невероятная догадка поразила его: неужели Сафар-бей?

7.

Гайдутины старались оторваться от наседавших аскеров Гамида и полдня петляли по тайным звериным тропам Старой Планины. Но скрыться не удалось. Гамид проявил исключительную настойчивость. Без отдыха преследовал отряд Младена до горы Хладной.

Здесь разгорелся бой. Гайдутины засели в узком ущелье. Дали два залпа по наступающим, но не остановили их. Разъяренный бегством Звенигоры, Гамид во что бы то ни стало хотел разгромить повстанцев, схватить их вожаков и отобрать фирман, а потому и гнал своих аскеров в наступление, не считаясь с потерями.

Аскеры рвались в рукопашный бой. Воспользовавшись тем, что гайдутины перезаряжали янычарки, они с криком и визгом ринулись в узкий проход.

— Алла! Алла! — дико ревели разинутые рты.

— За сабли, друзья! — раздался голос Младена. — Не посрамим земли болгарской! За сабли!..

С высоко поднятой саблей он первым кинулся на врагов. Плечом к плечу с ним шли Драган и Звенигора. В атаку ринулись все гайдутины, за исключением Златки, Якуба и Яцько. Они остались с ранеными и охраняли лошадей.

В мрачном скалистом ущелье столкнулись две лавины. Заскрежетала сталь… Упали первые убитые. Воинственные крики стихли. Слышались лишь отрывистые возгласы бойцов да стоны раненых. Рубились люто, не отступая ни на шаг. Серый камень покрылся кровью.

Звенигора и Драган неослабно оберегали Младена.

Кто-то из спахиев узнал его и с криком «Воевода Младен!» бросился на гайдутинского вожака с высоко занесенной саблей. Драган отбил удар, а Звенигора прикончил нападавшего. Но теперь все аскеры заметили воеводу, и каждый старался скрестить с ним оружие. Каждому хотелось стяжать славу победителя воеводы и получить обещанную Гамидом награду за его голову.

Один из аскеров, которому никак не удавалось из-за толчеи добраться к воеводе, решил добиться своего другим путем. Он выхватил пистолет и, вскочив на камень, через головы товарищей выстрелил в Младена. Старый воевода вздрогнул, начал оседать… Звенигора успел подхватить его под руки. Гайдутины сразу же заслонили его, и Арсену удалось вынести воеводу в тыл.

На крик Звенигоры подбежал Драган.

— О горе! — вскрикнул он, увидев окровавленного, побледневшего воеводу. — Быстрее к Якубу! Неси, Арсен! А я останусь здесь…

Рана Младена оказалась серьезной. Пуля пробила предплечье.

Якуб туго перевязал рану, Златка со слезами на глазах поддерживала голову отца.

Младен крепился, но силы оставляли его.

— Как там? — спросил слабо.

— Держатся наши, — ответил Арсен.

— Жаль, мало нас, а то поймали бы сегодня Гамида… Арсен, передай Драгану, чтоб выводил отряд из боя! Достаточно врагов мы положили! — Воевода смолк, стиснув зубы.

Звенигора с Якубом посадили его в седло. Златка подъехала вплотную, готовая поддержать отца. Поднялись и раненые, которые могли идти сами.

— Трогайтесь, — сказал Звенигора. — Мы догоним вас.

Бой затихал. Гайдутины постепенно отступали, подбирая раненых. Драган надеялся, что спахии, понеся чувствительные потери, не станут преследовать их, однако ошибся. Хотя они и не бросались теперь врукопашную, но и не отставали. Слух о ранении Младена дошел до Гамида, и он решил одним ударом покончить и с воеводой, и с его отрядом.

Так и шли окольными дорогами, по темным ущельям, загроможденным скалами и буреломом. Впереди — гайдутины, позади — спахии, не отставая, но и не решаясь пока что навязать новый бой. Гамид рассчитывал по-своему. Он знал, что гайдутинам тяжелее. Они несли своих раненых, а он своих оставил на месте боя под присмотром Сафар-бея, который отказался участвовать дальше в походе. К тому же ага надеялся, что со временем истощенных, утомленных гайдутинов победить будет легче.

8.

Два дня продолжалось это тяжкое, изнурительное отступление. Голодные люди молча брели по горным тропинкам, ежеминутно оглядываясь. Когда враги наседали, более выносливые и потому сохранившие остатки сил устраивали засаду и обстреливали их из-за скал. Это заставляло турок вновь отходить на безопасное расстояние.

Звенигора шел рядом с Драганом. Теперь вся ответственность за судьбу отряда легла на плечи молодого горца.

— Так можно пройти всю Планину, — промолвил гайдутин. — Надо спасать Младена и не дать возможность Гамиду вернуть себе фирман. Но как это сделать? По-моему, нам следует разделиться. Ты, Арсен, вместе со своими Друзьями, Младеном, Златкой и Якубом оторвешься и пойдешь на северный склон Планины. А я с отрядом отвлеку Гамида от вас…

Звенигора молчал. Он понимал, что тяжелораненому воеводе потребуется отдых. Хотя бы на два-три дня. Но разделять отряд… Согласится ли на это Младен? Арсен поделился своими сомнениями с Драганом.

— А мы ничего не скажем ему, — ответил Драган. — Собственно говоря, речь идет о его жизни, и мы имеем право решать это сами.

— Ну что ж, я согласен.

Они договорились о месте будущей встречи. Драган снова повеселел. Он верил, что без тяжелораненого воеводы отряд сможет скрыться от преследователей, а сам воевода поправится в тихом месте, в одной из хижин пастухов-горцев.

Звенигора оповестил о намерении Драгана товарищей и Златку. Все согласились с этим. Не теряя времени, Арсен повел свой отряд в самую глубь гор, прямо на север. Драган остался в засаде и после короткого боя, на виду у спахиев, свернул налево и через отроги хребта стал уходить на запад.

Гамид тронулся за ним. Но не прошел он и половины фарсаха, как его догнал запыхавшийся аскер в забрызганной грязью одежде.

— Осмелюсь доложить, ага, что отряд гайдутинов разделился на две части, — выдохнул он.

— С чего ты это взял? — встревожился Гамид.

— Я немного отстал. Догоняя вас, я шел по конским следам. Ведь известно, что у гайдутинов осталось всего две лошади, на которых они везут своего раненого воеводу. Вот я и пошел по этому следу. Взобравшись на гору, вдали увидел небольшую группу людей — их было восемь — и две лошади. Сначала я было обрадовался. Ну, думаю, где-то и наши недалеко. И, повернувшись, вдруг увидел на противоположном склоне два отряда — гайдутинский и наш. Я понял, что нас обманули. Стараются спровадить раненого пса Младена в безопасное место. Я так думаю, ага.

— А ты уверен, что их только восемь?

— Я видел их, как сейчас вижу вас, — подтвердил аскер.

— Хорошо. Спасибо. Ты принес очень важную весть, — сказал Гамид и, отобрав десятка два аскеров, повернул назад. — Веди нас! Да побыстрее!

Он торопился. В долине сам убедился, что аскер сказал правду. На мягкой от талого снега земле отчетливо были видны следы двух лошадей. Гамид обругал себя: «Ишак, глупый баран! Тебя чуть было не обдурили эти хитрые балканджии! Мог бы и сам додуматься, что прежде всего они захотят спасти своего вожака. А где Младен, там, наверное, и тот урус… Ну, теперь они не выскользнут из моих рук!».

— Быстрее! Быстрее! — подгонял он аскеров, которые тоже устали, не меньше гайдутинов, и понуро плелись опустив головы.

Тем временем Звенигора со своим небольшим отрядом взбирался все выше и выше на главный хребет Старой Планины. Роман и Грива вели в поводу коней, на которой сидели Младен и Златка. Впереди шли Якуб и пан Мартын. Яцько плелся сзади. Паренек очень устал, но ни за что не хотел признаваться в этом. Выбрав удобный плоский камень, присел переобуться. Как ему хотелось вот так посидеть на солнышке, чтоб отошли одеревеневшие от бесконечной ходьбы ноги, чтоб расправились поникшие плечи! Или с каким удовольствием лег бы под открытым небом и заснул, чтобы выгнать из тела тяжелую усталость! Но… Руки Яцько, державшие онучу, вдруг застыли на полпути, мигом испарились из головы праздные мечты: взгляд остановился на тропинке внизу, по которой они только что прошли. По ней быстро поднимались вверх аскеры. Яцько сразу же узнал среди них Гамида. Быстро обулся, бросился за товарищами.

— Арсен, погляди! — крикнул он. — Нас догоняют!

Все остановились. С отвесного скалистого уступа была хорошо видна долина и каменистый склон, кое-где поросший низенькими кустиками. Между ними мелькали серые архалуки турок.

— Пся крев! Холера! Обхитрил нас! — выкрикнул Спыхальский, ударив шапкой оземь. — Туго нам доведется теперь, Панове! Их там до стобеса!.. Еден, два, тши… Ого, двадцать мерзавцев ведет за собой тей галган! Стонадцать дзяблов ему в живот! А нас только четыре вояки…

— Пять, — обиженно поправил Яцько. — Проше пана, пять…

Спыхальский похлопал паренька по спине:

— Так, так, пять… Извини, пан Яцько! — и невесело улыбнулся.

— И вправду, туго нам придется, — согласился Звенигора. — Вперед, друзья! Только вперед! Кажется, они еще не видят нас…

Но злые выкрики и свист, долетевшие снизу, тут же разбили эту надежду.

Гайдутины быстро двинулись дальше.

— Нам бы перевалить через хребет… — произнес Младен. — В урочище Студена Вода гайдутинский стан. Там всегда есть лошади, запас оружия, одежды… К ночи должны быть там… Но впереди самая тяжелая часть пути… Крутой перевал…

Говорить ему было больно, и он замолчал. Дорога действительно стала почти непроходимой. Кони все время спотыкались, из-под ног срывались камни и с шумом летели вниз.

Вскоре тропинка совсем исчезла. Справа поднималась отвесная скала, слева — голый, каменистый крутой склон. Оставался только узенький карниз у самой скалы, круто поднимавшийся вверх, по которому и должны были пройти беглецы.

Впереди всех Арсен поставил Романа. Смелый, сильный, цепкий, он вел за повод коня, на котором сидел Младен. Златкин конь шел следом, привязанный к седлу первого… Арсен остался последним. С четырьмя заряженными пистолетами за поясом, с саблей и ятаганом, он прикрывал отступление отряда. На сердце у него было тяжко. Он хорошо понимал, что их небольшой отряд с раненым воеводой и не привыкшей к тяготам военных походов Златкой легко может стать добычей Гамида.

Заметив, что беглецы замедлили ход, спахии, еще не зная предстоящей дороги, с криком и руганью ринулись вперед.

— Урус, гяурская собака, отдавай то, что принадлежит мне! — кричал Гамид. — Все равно тебе не уйти!

Звенигора не отвечал. Прикидывал на глаз, сколько осталось еще взбираться до перевала, который узкой щелью синел на фоне предвечернего неба. Казалось, немного — всего не более версты. Но что их ждет потом?

Сзади послышался выстрел. Пуля дзенькнула над головой и расплющилась о гранитную стену. Арсен оглянулся — аскеры были всего в двухстах шагах. Если позволить им взобраться на карниз, они смогут тогда обстреливать весь путь до самого перевала.

Звенигора выхватил пистолет, взвел курок. Осторожно выглянул из-за скалы. Аскеры уже не лезли скопом, а растянулись цепочкой. Жаль, что Гамид был где-то позади. Его тучная фигура — хорошая цель для пули!

Впереди быстро взбирается молодой крепкий аскер. В руках — янычарка. Из ее ствола вьется сизая струйка дыма. Это он стрелял только что.

Арсен поднял пистолет, прицелился. Аскер, увидев наведенное на него дуло, вытаращил глаза, отшатнулся, но было поздно: прогремел выстрел — и аскер с диким криком полетел вниз, цепляясь за камни и увлекая их за собой.

Остальные мигом подались назад. Звенигора мог поразить еще одного аскера, но не стрелял. Главное — выиграть время.

— Вперед! Вперед! — послышался голос Гамида.

Аскеры не двигались. Со страхом поглядывали на пропасть, где исчез их товарищ, и на каменный выступ, за которым прятался гайдутин. Говорили о чем-то, но слов разобрать казак не мог.

Через некоторое время аскеры начали раздеваться. Сбрасывали тяжелые архалуки, суконные кафтаны. Арсен сначала удивился: зачем это? Но когда они связали из одежды что-то вроде большого и толстого щита и один из аскеров двинулся вперед, держа его перед собой, Арсен встревожился. Пуля, конечно, застрянет в таком щите, и спахии смогут подойти к нему почти вплотную.

Когда аскер приблизился и был шагах в десяти, Арсен выстрелил ему в ноги. Аскер вскрикнул, но скорее от неожиданности, так как, поборов страх, продолжал осторожно продвигаться вперед.

Оставаться за выступом становилось опасно. За передним аскером шли другие с янычарками наготове. Арсен оглянулся: его друзья были уже на перевале. Если враги и прорвутся сейчас, то не смогут теперь сразить их из своих ружей.

9.

Солнце заходило за далекий скалистый небосклон. Вечерело. Здесь, на вершинах гор, беспрерывно дул порывистый ледяной ветер. Стало холодно. Арсен подышал на окоченевшие пальцы и снова крепко сжал рукоятку пистолета. Он стоял на самой вершине перевала и смотрел вниз.

Аскеры что-то горячо обсуждали, поглядывая на него. Гамид вышел вперед и закричал:

— Эй, урус, еще раз предлагаю: сдавайся! Обещаю жизнь и свободу!

— Без твоих обещаний я жив и на воле! — крикнул в ответ Арсен и взглянул назад: его маленький отряд взбирался уже на склон противоположной горы.

— Возврати мне письмо — и убирайся прочь, гяур! — горячился Гамид.

Арсен хотел было, чтоб досадить Гамиду, крикнуть о том, что это не простое письмо, а фирман султана, но вовремя спохватился. Нет-нет, об этом надо молчать! О фирмане ни слова! Чтоб о его похищении не узнали ни беглер-бей, ни сам султан, чтоб турки не изменили своих планов. А что касается Гамида, то он, безусловно, тоже будет молчать.

— Иди, возьми его, Гамид! — засмеялся казак. — Ну, давай, ты же храбрец!..

Аскеры потоптались на месте и двинулись вперед. Последние сто шагов перед перевалом были не такими тяжелыми, как раньше. Путь стал более широким и позволял теперь туркам наступать всем сразу.

Звенигора выстрелил. Еще один турок, нелепо взмахнув руками, упал навзничь. Но это не задержало остальных. Аскеры оступались, падали, но продолжали упорно лезть вперед.

Арсен схватил огромный камень, вытащил его на вершину перевала. Поднялся во весь рост, грозно держа над головой, в дрожащих от напряжения руках, огромную черную глыбу.

— Кто сделает хотя бы шаг, я раскрою башку! — крикнул вниз.

Аскеры дрогнули, остановились.

— Вперед! Вперед! Чего вы боитесь гяура, сыны падишаха! Сейчас вы схватите его! — подбадривал Гамид аскеров и выстрелил из янычарки.

Арсен почувствовал тупой удар в живот. «Ранен!» — мелькнула мысль. Но боли не было. Напряг все силы, швырнул камень вниз. Турки с визгом бросились врассыпную. Пользуясь замешательством врагов, Арсен осмотрел себя. Крови не видно. Только на бекеше чернела дырка от пули. Неужели пуля застряла в суконном жупане?.. Подожди… почему в жупане? А может… это пояс Серко, подаренный ему при расставании, спас теперь жизнь? Как это он не догадался сразу? Несомненно, туго набитый золотыми и серебряными монетами, пояс оказался надежной преградой для оловянной пули!

Звенигора быстро расстегнулся, сорвал из-под сорочки широкий тяжелый кожаный пояс. Золото — вот что остановит аскеров, задержит их, пока стемнеет и его друзья будут на безопасном расстоянии!

Он открыл один из клапанов пояса, набрал горсть золотых монет.

— Аскеры! — закричал громко. — Я отдаю вам все, что есть у меня ценного! Вот, берите!

Он швырнул монеты на каменистый склон. Золотой дождь засверкал в лучах заходящего солнца, брызнул на воинов и со звоном рассыпался по камням. На какой-то миг аскеры остолбенели. Потом дружно пригнулись и бросились, обгоняя друг друга, рыскать, выискивая блестящие кружочки.

— Вперед! Гнев аллаха на вас, шайтаново отродье! — гремел Гамид. — На обратном пути все соберете!

Никто его не слушал. Нескольким аскерам посчастливилось — они сразу нашли по три-четыре монеты. Это разожгло зависть и жадность остальных. Началась ссора. Те, кто ничего не нашел, требовали поделить добычу поровну. Счастливчики, поддерживая друг друга, отказывались делиться.

Гамид бегал от одного к другому, просил, грозил, умолял. Но на него не обращали внимания. Тогда он в отчаянии завизжал:

— Паскудные шакалы! Вонючие гиены! Я перестреляю вас! Упеку на каторги, собаки, свиньи!..

Аскеры сумрачно притихли. Но ни один не изъявил желания оставить место, где можно было вмиг разбогатеть на тысячу курушей. Такое случается не часто!

Время шло. Солнце опустилось за далекие вершины гор. В долинах сгустилась тьма. Только западная часть неба горела багровым заревом и на вершинах было еще светло. Звенигора продолжал следить за своим отрядом — он уже поднялся на последний скалистый кряж и начинал исчезать за горизонтом. Если бы еще немного задержать аскеров, чтоб они не заметили в сумерках, куда он уйдет!

Но вдруг Гамид выкрикнул:

— Аскеры, не теряйте времени! У этого гяура много золота! Я знаю, он несет гайдутинскую казну. Догоним его — и вся добыча будет вашей! Вперед, смельчаки!

Сначала нехотя, а потом все быстрей и быстрей аскеры стали карабкаться вверх. Теперь они не отступят: их подгоняла жадность к золоту, заманчивая мысль о легкой наживе.

— Стойте, аскеры! — крикнул Арсен. — Все равно не догоните меня! Вот, нате последнее!..

Он снова широко разбросал по склону горсть монет.

Спахии вновь остановились. Напрасно Гамид кричал, грозил страшной карой, ругался — ничто не помогало. Его воины как обезумели — копошились в камнях и песке, отталкивали друг друга, выхватывая из рук кусочки холодного желтого металла.

Звенигора быстро надел на себя пояс, ставший значительно легче, и кинулся догонять товарищей.

Вскоре совсем стемнело. Когда он поднялся на противоположную гору и оглянулся, позади все было покрыто густой темнотой.

В гайдутинском стане беглецы позволили себе короткую передышку. Старый пастух-горец угостил их ужином, оседлал для всех свежих коней, принес из кладовки одежду спахиев. За ужином состоялся короткий совет.

— Думаю, нам не помешает переодеться, — сказал воевода. — По Старой Планине теперь рыскают, кроме Гамида, и другие отряды спахиев и янычар. Так наденем и мы на некоторое время их шкуру, чтоб ввести их в заблуждение. А султанский фирман станет для нас надежным тезкере — пропуском…

— Хорошая мысль, — сразу согласился Арсен, а в голове сразу родился другой план. Не зная, как отнесется к этому воевода, казак начал издалека: — Однако, друзья, мы должны сейчас обсудить, как доставить фирман на Украину. Время идет. Наступила весна. Через месяц-другой турки могут двинуться в поход…

Он замолчал, внимательно всматриваясь в каждого.

— Что ты предлагаешь? — нарушил наконец молчание воевода.

— Я предлагаю всем двинуться на Украину! Баю Младену надо долго лечиться. А с нами будет Якуб. Он и в дороге найдет лекарства… Под видом спахиев, везущих султанский фирман, мы легко преодолеем наш путь!

— Младену тяжело будет ехать верхом, — промолвил Якуб.

— Нам бы только добраться до Дуная, — ответил Арсен. — А там мы купим у валахов хорошую телегу…

Он вопросительно взглянул на воеводу. Тот долго молчал. Все ждали, что он решит.

Нарушила тишину Златка.

— Поедем, тате, — попросила тихо. — Все равно ты не скоро вернешься в отряд… А Драган — надежный юнак.

Младен лежал с закрытыми глазами на широкой скамье, застеленной одеялом. Якуб успел наложить новую повязку на рану, и острая боль начала постепенно утихать. Воевода думал.

— Я согласен, друзья, — прошептал он. — Наконец наша поездка к руснацким военачальникам причинит большой вред османам, а это на пользу Болгарии!

Звенигора облегченно вздохнул. Вот он, путь на отчизну!..

Замелькали, закружились в голове мысли, тревожно забилось сердце. Неужели через месяц-другой он будет на родной земле? Неужели вдохнет солоновато-горький полынный запах, смешанный с ароматом созревающего жита и кудрявого любистка? Принесет в Сечь кошевому отчет о своих странствиях в чужих краях да выпьет с товариством ковш жгучей горилки или игристого меда? Неужели наконец отворит скрипучие двери хатенки над Сулою, прижмет к груди поседевшую мать, онемеет от счастья, вглядываясь в дорогие сердцу лица сестры и деда?

Дыхание Арсена участилось. Прикрыл глаза, чтоб подольше задержать в мыслях картины родной земли, возникшие перед ним.

О родная земля! Ты как мать — единственная и неповторимая! И совсем необязательно, чтобы ты была самая красивая. На свете есть другие страны, полные волшебной красоты, где ласковый шум морского прибоя сливается с нежным пением радужных птиц, а запахи лавра или магнолии настояны на свежести южных ветров.

Ну так что ж!

Пусть ты скромнее в убранстве, пусть твоя красота не так заметна и не каждому бросается в глаза, но от этого ты не менее любима и дорога сыновнему сердцу, родная земля! Ты вошла в него вместе с молоком матери и шумом старой вербы у калитки, с плачем чайки у степного озерца и золотистым шорохом пшеничной нивы за селом, со звуками родного языка и девичьих песен по вечерам. Всем этим и многим другим, часто незаметным для глаза, ты, отчизна, вросла в сердце так прочно, что нет на свете силы, способной вырвать тебя из него и заменить другой…

В дни радости и в дни горя все чувства и помыслы наши мы отдаем тебе, родная земля, отчизна дорогая! Веселишься ли ты от полноты счастья, истекаешь ли кровью и на пожарищах воздеваешь к небу руки в проклятьях и мольбах, мы всегда с тобою, где б мы ни были. И пока в груди бьется сердце, мы не перестанем любить тебя, родная земля!

10.

Прошел месяц. Преодолев немало трудностей и препятствий на пути, небольшой отряд всадников подъезжал к Каневу. То, что Арсен и его товарищи увидели на Правобережье, глубоко потрясло каждого. Весь край был опустошен. Города разорены, села сожжены. Тысячи мужчин, женщин и детей татары угнали в неволю. Большая часть населения бежала на Левобережье. Лишь у самого Днепра, среди Каневских гор, кое-где остались хутора, не видавшие еще ни татар, ни турок. Но люди были удручены и со дня на день ожидали беды.

Больше всех не терпелось Гриве. Он рвался в Канев. Там жили его старые родители, жена, пятеро малых детишек. Тревога и радость сменяли друг друга в его душе.

— Эх и угощу вас на славу, братья! — выкрикивал он, когда был в хорошем настроении. — Только б быстрее добраться до дома! Весь Канев скличу! Столов наставлю душ на пятьсот! Десять бочек горилки закуплю у шинкаря! Нищим пойду по свету, а всех угощу на радостях, что возвратился из басурманской неволи!

Но проезжали сожженное село или местечко — он умолкал и гневно сжимал огромные, как кувалды, кулаки. И долго потом от него не слышно было ни слова.

Когда перебрались через Рось, он все время был впереди. А за две версты до Канева оставил товарищей и погнал коня галопом. Только на горе, откуда был виден весь город, остановился и слез с коня. Здесь и догнали его друзья.

Он стоял остолбенев. Не шевельнулся, не произнес ни слова. Изменился в лице и потухшими глазами смотрел на те холмы, на которых когда-то стоял Канев. Теперь там чернело пожарище. Тянуло смрадом. В небе кружилось вороньё…

Наконец Звенигора тронул Гриву за плечо:

— Поедем, Степан.

Грива двинулся молча, не проронил ни слова, пока не спустились вниз, в широкое ущелье, ведущее к Днепру. Там он свернул в боковую улочку и вскоре остановился перед сгоревшим дворищем, с трудом слез с коня.

— Здесь была моя хата, — произнес глухо, словно про себя.

От дома остались только закопченная печь да обгоревшие угловые столбы. Посреди двора вздымала в небо обугленные ветви старая дуплистая груша. Грива подошел к ней, обхватил руками, прижался лбом к твердой, потрескавшейся коре. И застыл так в немом горе.

В глазах у Златки заблестели слезы. Все стояли понурившись. Чем утешишь товарища?

Неожиданно сзади раздался резкий женский смех:

— Ха-ха-ха! Приехали, басурманы? Еще поживиться хотите? У-у!.. Ироды!

Арсен даже вздрогнул. Он уже слышал подобный безумный смех, когда ехал по приказу Серко из Сечи в Турцию. Тоже на разоренном дворище, тоже после татарского набега.

Так вот как встречает его родная земля…

Он быстро повернулся. К ним подходила пожилая женщина с горящими глазами на худом измученном лице. Косы распущены, в них колючки репейника; видно, ночевала она в бурьяне.

— Проклятые! Все разорили! Всех забрали, поубивали! А теперь еще и любуетесь нашим горем, нехристи! — Женщина подняла вверх скрюченные руки и шла прямо на них. — Убейте и меня, ироды, чтоб мои очи не видели этого горя!..

Только сейчас Арсен понял, что она приняла их за турок. Ее ввело в заблуждение их одеяние.

— Мы не турки, мать! — бросился он к ней. — Мы свои! Из туретчины бежали… Вот и земляк ваш… Грива… вернулся.

Он указал на склоненную фигуру товарища.

Женщина недоверчиво оглядела незнакомцев и подошла к Гриве. Тот взглянул на нее мутными, невидящими глазами. Потом порывисто бросился к старой:

— Тетка! Тетушка Катерина!

— Степан!

Они обнялись.

— Где же… мои? — с трудом выдавил Грива.

Женщина уныло глянула на пожарище, на стоящих молча возле нее людей, и вдруг ее вид начал меняться на глазах. Губы болезненно скривились, глаза наполнились слезами.

— Спалили, Степан… Всех твоих спалили, нехристи!..

— Кто спалил?

— Татары.

— Здесь? В хате?

— Нет, канивчане долго оборонялись. Но выстоять не было сил. Почти все мужчины погибли в бою. А потом…

— А потом?

— Женщины, дети и старики спрятались в соборе. Заперлись там… А татары обложили стены соломой и подожгли. Так живьем и сгорели все… и твои тоже…

На Гриву страшно было смотреть. Он весь дрожал как в лихорадке. В глазах отчаяние и неистовство.

— Пошли к церкви! — И тронулся первым.

На холме, где стоял каневский собор, теперь лежала груда серой золы. Грива осторожно, словно боясь наступить на кого-нибудь, подошел к ней, упал на колени и долго стоял так, склонив голову. Потом достал из кармана бархатный кисет, высыпал из него прямо на землю серебряные монеты, наполнил кисет пеплом, перемешанным с человеческими костями, и повесил его себе на шею.

— Буду носить вас у самого сердца… — произнес глухо, обращаясь к тем, кто стоял сейчас перед ним в его мыслях: к своим детям, жене, к стареньким родителям. — Чтоб никогда не погасли жгучая ненависть и жажда мести!

Подошел к коню, вскочил в седло:

— Арсен, брат, поедем! Мне здесь больше делать нечего. Горит моя душа! Только кровью смогу погасить этот нестерпимый огонь, что палит меня… Поедем!.. Прощайте, тетка Катерина…

Он ударил коня и вихрем помчался крутой дорогой, ведущей вниз к Днепру. Звенигора сокрушенно покачал головой и дал знак ехать следом за ним.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

СЕСТРА.

1.

Было теплое весеннее утро. Не колыхнется воздух, настоянный на густых запахах степного бурьяна и луговых трав. Сизые дымки стремительно поднимаются над трубами белых мазанок, рассыпанных по широкой долине вдоль Сулы. Над водой колышется прозрачный утренний туман.

В одном из дворов, огороженном высоким узорчатым плетнем, послышались женские голоса.

— Стеша, доченька! — позвал первый голос. — Пора вставать! День на дворе!

— Так уж и день, — послышался из риги голос молодой девушки, недовольный, но приятный. — Сами, мамо, с дедушкой толчетесь от зари до зари и другим поспать не даете…

Мать подошла к риге, распахнула двери:

— Да ты выгляни, касаточка, на свет божий! Погляди, солнце уж в Суле купается, пора гусей выгонять на луг! Да и завтракать время…

— Сейчас! Иду!

Мать вернулась к хате. Вскоре из риги вышла девушка. Потянулась сладко, тряхнула роскошной русой косой, посмотрела на солнце.

— И правда, Стеха, день уже! А ты, соня, спишь да спишь! Так и счастье проспать недолго! — пожурила сама себя.

Перебежала через двор, поросший травкой, открыла дверцы плетенного из лозы и обмазанного красной глиной хлева.

— Гиля, гиля!.. — позвала гусей.

Первым вышел горбоносый гусак-гоготун. Важно оглядел все вокруг, широко расправил крылья, радостно загоготал и пошел вперевалку по двору. За ним потянулась стайка гусынь. Двор сразу наполнился шумом крыльев, веселым гусиным переговором.

Стеша длинной хворостиной выгнала гусей на луг, к речке, а сама осторожно вошла по колени в прохладную воду, глянула в нее, как в зеркало.

— Фу, какая заспанная! — игриво повела тонкой бровью и показала своему изображению язык.

Однако по всему было видно, что девушка собою довольна. Это и понятно! Из воды на нее смотрело ярко-голубыми глазами молоденькое, нежное личико. Волосы еще не заплетены и рассыпаются по плечам, как шелк. Белая сорочка расшита узорами, а пестрая панева облегает стройный стан.

Стеша нагнулась, набрала полные пригоршни воды, пахнущей аиром и водорослями, плеснула в лицо. Потом еще и еще… Оглянулась — не подглядывает ли кто? — подошла к желто-зеленым кустам ракитника и вытерлась белым подолом сорочки.

Свежая, румяная, полная сил, девушка закинула вверх руки и стала пальцами, как гребешком, расчесывать волосы. Все пело в ней. Хотелось танцевать, нести к людям свою молодую красу, чтобы все любовались ею. Хотелось изведать то сладостное, как мед, чувство, которое в песнях зовется любовью… Но увы! Горькая печаль по брату Арсену, который пропал, исчез неизвестно где и как, бередила ее сердце неутихающей болью. До любви ли тут, когда сердце ноет, мать ежедневно плачет, а дедушка ходит как туча, тяжко вздыхая. А любить так хочется!..

Стеша вздохнула: бедный братик, что с тобою? Где ты? Сколько уж времени прошло, как была от тебя последняя весточка… Ой!

Позади зашелестели кусты. Стеша вздрогнула. В тот же миг кто-то обхватил ее руками, а жесткая ладонь, от которой разило конским потом, крепко зажала рот. Стеша заметалась, как перепелка в силке, пытаясь вырваться. Смертельный ужас охватил сердце. Татары? Она хотела крикнуть, но не могла: плотный тряпичный кляп забил ей рот; на голову наброшен темный колпак с прорезью, чтобы не задохнулась, а руки и ноги связаны крепкими веревками.

Двое — это она почувствовала — подняли ее и понесли. По шуршанию ракитника поняла: несут к лесу. До него рукой подать. Густой, пушистый от весенней зелени, он широко раскинулся вдоль гор и на самих горах, высоко поднимавшихся на правом берегу Сулы.

Она металась, извивалась, пытаясь освободиться, но ничего сделать не могла. Несли ее долго. Слышалось тяжелое дыхание уставших людей, глухой говор их голосов.

Наконец ее положили на землю, а затем кинули на коня и привязали к седлу. Кто-то вскрикнул: «Вйо!» — и под копытами коней загудела земля.

2.

Только в полдень, когда Стеша не появилась и к обеду, мать и дед Оноприй подняли крик. На шум сбежались люди. Весь хутор поднялся на ноги. Заплаканная мать, в который уж раз, объясняла, как она разбудила дочь и послала пасти гусей на луг и что с того времени Стеша как в воду канула.

— А может, она, знаешь-понимаешь, тово… и правда утонула? — рассуждал маленький заикающийся человечек, которого на хуторе звали не иначе, как Знаешь-Понимаешь, за его бессмысленную поговорку, или Иваником за малый рост. — Надо в Суле искать.

— Ох боже мой, деточка моя!.. Голубка сизая!.. — убивалась в неутешном горе мать. — И зачем же я послала тебя с теми гусями к речке… Зачем же ты, серденько, в холодную воду полезла…

Толпа быстро покатила к Суле. Самые расторопные пригнали челны, начали шнырять на них по спокойной глади реки, вглядываясь в прозрачную, как стекло, воду. Другие искали на берегу одежду.

Не нашли ни тела, ни платья…

— Знаешь-понимаешь, может, она тово… на глубину заплыла, — продолжал развивать свою мысль Иваник. — А там тово… и утонула…

— Одетая, что ли? — спросил дед Оноприй. — Мелешь невесть что!

— Так куда ж она подевалась… тово… знаешь-понимаешь?

Дед Оноприй пожал плечами и, понурив голову, побрел к дому. За ним потянулись остальные. Остался на берегу один только Иваник.

Мать причитала. Женщины успокаивали ее. Говорили, что Стеха росла непокорной, даже норовистой дивчиною, так вот, может, вздумалось ей в лес пойти, да там и задержалась. А то в соседнее село махнула. «Баклуши бить», — добавляли потихоньку кто поязыкастее.

— А когда б Звенигориха не панькалась так со своей доченькой-касаточкой, а хоть разок взяла бы за косы да всыпала в одно место березовой каши, то не пришлось бы голосить сейчас! А то избаловала дочку, словно она барышня какая, во всем ей потакала, а теперь — плачьте очи, хоть слезой изойдите! — злословила на улице полнотелая краснощекая молодуха.

Другая из толпы возразила ей:

— Ну что зря говорите, Зинаида! Стеха совсем не балованная девушка. Красивая, работящая, скромная. И Звенигориха никогда не потакала ей. Может, и вправду утонула дивчина…

Весь этот разноголосый шум — плач, вздохи, пересуды, — что звучал во дворе и рядом на улице, внезапно стих. Люди с надеждой и страхом всматривались в отряд странно одетых всадников, что выскочил из леса и направлялся прямо к хутору.

— Ой, мамочка! Турки! — вскрикнула какая-то женщина.

— Откуда б они тут взялись?

— Правда, турки! Погляди!..

Толпа заволновалась. Люди забыли о Стеше, о ее убитых горем матери и деде. Женщины и дети отошли во двор, казаки, которые никогда не расставались с саблями, выступили вперед.

Отряд тем временем приближался. От него отделился всадник и погнал коня галопом. Из-под копыт серого жеребца вздымалась пыль. И только перед самой толпой всадник осадил коня.

— Люди, что здесь случилось? — крикнул он, снимая с головы шапку-янычарку.

— Арсен! Арсен Звенигора! Живой!.. — зашумели вокруг.

— Да, это я… Но, ради всего святого, скажите — у нас дома несчастье? Почему здесь столько людей?

Пожилой казак, почесывая затылок, выступил вперед:

— Да, понимаешь ли, казак, сами не знаем, несчастье или нет… Стеха пропала. Твоя сестра… Погнала утром гусей на луг — и вот нет! Или ушла куда, или утонула, может… Никто ничего толком не знает… Мать плачет, убивается… Да вот и она!

Кто-то успел сообщить матери, что сын приехал. Женщина схватилась за сердце и побежала на улицу. За нею рысцой засеменил дед Оноприй. Люди тоже повалили со двора.

— Арсен! — вскрикнула мать, и в крике том слились и радость и горе. — Стеши-то нет!..

Арсен прижал мать к груди. Начал утешать:

— Успокойся, мамо! Я уже знаю… Что-нибудь сделаем! Найдется Стеша… Не иголка же… Не плачьте, родная!.. А вот и дедушка! — Казак поцеловался с дедом. — Побелел еще больше…

— Да как тут не побелеешь, о вас горюя!

— Не тужите, найдется Стеха! — успокаивал Арсен родных, хотя у самого похолодело сердце. — А сейчас принимайте гостей… Моих друзей… С самой Турции добирались…

Подъехали всадники. Здесь были: Златка, Спыхальский, Роман, Грива, Яцько. Между двух коней, на плотной попоне, под присмотром Якуба лежал Младен.

Арсен кратко объяснил друзьям, какое горе пришло в дом. Печаль покрыла их лица.

— Перун ясный! — пробасил Спыхальский. — И тут лихо! Когда только люди избавятся от него?

Прибывшие завели коней во двор. Дед Оноприй вынес из риги сено. Младена внесли в хату, положили на кровать.

Хуторяне начали понемногу расходиться. Только дети и самые любопытные разглядывали смуглого, серебристоголового турка и усатого горделивого великана, который перемежал речь польскими словами.

Вдруг во двор вбежал взволнованный Иваник.

— Нашел! — выкрикнул он. Увидев Звенигору и незнакомых людей, смутился и уже тише добавил: — Знаешь-Понимаешь, тово… след нашел!

— Где?

Все кинулись к нему. Обступили. Арсен схватил его за плечо:

— Говори! Где Стеха? Куда ведут следы?

— Э-е, знаешь-понимаешь, тово… и не знаю… Я только в-вот ленту девичью н-нашел… В-вот!..

Он разжал маленький кулачок. На ладони рдела шелковая ленточка от косы.

— Это Стешина! — вскрикнула мать.

Арсен не раздумывал:

— Веди скорее! Покажи место, где ленту нашел, дядько Иван!

Все повалили на луг.

— Вот тут! — показал Иваник на истоптанную траву под кустом ракитника.

Арсен внимательно осмотрел следы. Они четко были видны на влажном иле. Вот отпечаток небольшой босой ноги. Это, конечно, Стешин… Здесь она стояла долго. Должно быть, косы расчесывала. Не зря же именно здесь и нашли ленту. А вот и несколько белокурых волосков на ветке ракитника. Постой-постой, а это что? Чуть дальше — следы от сапог…

— Роман, посмотри! — позвал друга Арсен.

Роман вышел из толпы и нагнулся рядом.

— Тут было, кроме девушки, двое мужчин, — произнес он уверенно. Как и запорожцы, дончаки умели находить по следу дичь, а если требовалось, то и врага. — Видишь, следы разные: один — от сапог, узкий, длинный со стоптанными каблуками, а другой — короче, на нем ясно видны отпечатки подковок…

— Значит, это не татары. Татарские чирики таких следов не оставляют, да никогда с подковками и не бывают.

— Конечно, не татарские… Тогда чьи?

Арсен ничего не ответил. Сделал знак Роману рукой и, приглядываясь к притоптанной траве и растрепанным кустам ракитника, нырнул в заросли. Роман поспешил за ним.

След вскоре вывел к лесу. Казаки несколько замедлили шаг. Земля здесь была сухой и следов не сохранила. Только сбитая головка сон-травы или сломанный плечом гнилой сучок кое-как указывали путь.

В овраге, под горой, нашли следы ночлега. Вытоптанная копытами трава, свежий конский помет и огрызки сухарей говорили о том, что здесь ночевало несколько всадников и что уехали они отсюда не раньше сегодняшнего утра.

Не представляло труда проследить, куда они направились: кованые лошади оставляли такой выразительный след, что с него трудно было сбиться. Под горою Роман нашел подкову и положил себе в карман. Это была счастливая примета.

Когда поднялись вверх, где кончался лес и начиналась степь, и, увидев, что отсюда следы повернули на юг, в сторону Днепра, казаки остановились.

— Не догнать, — сказал сокрушенно Роман.

— Да, пешком не догонишь, — согласился Звенигора. — Есть же кони!.. Да и теперь я, кажется, догадываюсь, чья тут работа.

— Чья?

— Чернобая! Я рассказывал тебе о нем… Похищение и продажу красивых девчат он сделал своим ремеслом. Решил, что на этом можно нажиться больше, чем выращивать хлеб и разводить скот. Собака!

— А может, кто другой тоже занимается этим подлым промыслом?

— Вполне возможно. Но, думаю, они все связаны одной ниточкой. Если хорошенько прижать Чернобая, то клубок распутается! Но мне почему-то кажется, что Стеха не минует Чернобаевки… Не будем терять времени, Роман. Айда домой!..

3.

С Арсеном, кроме Романа, пана Мартына, Гривы и Яцько, выехало из Дубовой Балки еще пятнадцать добровольцев. Все — бывалые казаки Лубенского полка. Один Иваник никогда не нюхал пороха и не слышал посвиста татарских стрел, но Арсен не смог отказать ему: очень просился человечек.

— Да ладно, пусть идет! — махнул рукой и тут же пожалел.

Не успел Иваник взобраться с колоды на высокого гнедого коня, которому не доставал головою и до загривка, как во двор влетела дебелая молодка. Лицо ее пылало гневом, глаза блестели, сорочка распахнута, из-под очипка[100] выбилась коса. Заметив Иваника, что пригнулся к гриве коня, стараясь быть незаметным, молодица в сердцах ударила кулаком о кулак.

— А черт бы тебя побрал, муженек! — завопила она. — В какую это дорогу ты собрался, бродяга этакий, головой бы тебя об нее било!.. Обзавелся детишками, а теперь на кого покидаешь их, сорвиголова! Или я двужильная — тянуть лямку и за себя и за тебя, разбойник ты несчастный?

Сорвиголова и разбойник совсем сник и побледнел, от этого стал казаться еще меньше.

— Зинка, п-прошу т-т-тебя, перестань кричать, — взмолился тихо. — Люди ведь кругом! Что п-подумают… знаешь-понимаешь!

— Чихать мне на твоих людей! Слазь живее с коня — и марш домой, не то за чуприну стащу! Негодник! Бродяга! Ишь ты, разобиделся, что родная жинка не тем словом назвала — и наутек! Бросает детей — и по свету! Воевать ему захотелось! Славы добыть!.. А чирей на… не хочешь?

— Зинка…

— Что Зинка? Слазь, говорю тебе, да веди коня домой! Сам кидается сломя голову и коня еще ведет! Намучилась я с тобой, чума б тебя схватила в дороге! А теперь еще и вдовой хочешь оставить! Не дождешься!..

Распалилась она не на шутку. Могучей грудью теснила коня, а тот, прижимая уши, пятился от нее. Перепуганный Иваник вцепился в гриву, словно надеялся найти в ней спасение. Но властные руки жены вот-вот достанут и стянут вниз. Что делать?.. Что делать?.. Чего доброго, еще и подзатыльников надает! Ну, куда ни шло, если б это дома, где никто не видит! Так нет же, перед всем хутором осрамить его хочет, противная баба!

— Зинка!.. — тонким голоском выкрикнул он. — Не тронь! А не то, вот тебе… т…того… знаешь-понимаешь… крест, все брошу… на Запорожье уйду… казаковать буду… знаешь-понимаешь!

— Что-о?! Ты еще мне грозить вздумал? — Она покраснела от негодования и схватила мужа за шаровары: — А ну-ка слазь! Тоже мне запорожец нашелся! «Знаешь-понимаешь»!..

Это было уже чересчур. Смеялись казаки, смеялись женщины, даже ребятишки хохотали, повизгивая от восторга. Иваник не стерпел такой обиды и выхватил из ножен саблю. Она молнией сверкнула над его головой. Жена охнула и отшатнулась. Этим не замедлил воспользоваться муж — ударил коня пятками под бока и вихрем вылетел из толпы.

Зинка на время растерялась. С лица сбежал злой румянец, нижняя губа задрожала.

— Иваничек, милый, куда же ты? Подожди!..

Тот даже не оглянулся — помчался к подъему, что желтел среди зелени леса. Только там остановился и помахал рукой. Зинка тоже подняла было руку, чтобы ответить ему, но вдруг ей показалось, что муж насмехается над ней. Глаза ее вновь зло блеснули, смуглое миловидное лицо побагровело. Она подбоченилась и крикнула так, что гул пошел по лесу:

— Только вернись, бродяга! Будет тебе!

Спыхальский, с интересом наблюдавший вместе со всеми эту сценку, удивленно покачал головой, лихо закрутил вверх рыжий ус и подтолкнул Гриву в бок:

— Ну и бой-баба, пан Грива! Га? — и прищелкнул языком.

— Да уж так! — согласился Грива. — Не то что ваши изнеженные панночки!

Спыхальский не возразил и еще долго не мог отвести глаз от крепкой, плотной фигуры молодицы. Лишь после того, как Арсен попрощался с родными и Златкой и сказал, чтобы трогались, Спыхальский глубоко вздохнул и вскочил на коня.

Вскоре отряд одолел подъем и скрылся в лесу. А хуторяне долго еще не расходились и судили-рядили, удастся ли казакам разыскать и освободить Стешу.

4.

На третий день к вечеру Звенигора с товарищами прибыл в Чернобаевку. Дубовые ворота маленькой крепости были закрыты. На стук выглянул в окошко над воротами заспанный слуга. Увидев четырех турецких спахиев (Звенигора, Спыхальский, Воинов и Грива в спешке даже не переоделись), он не спеша спустился вниз и, открыв калитку, впустил их во двор.

— Хозяин дома? — спросил Звенигора.

— Отдыхает, — ответил, позевывая, слуга.

— Проведи нас к нему!

— Хе! Так и проведи! А трепка кому будет? Мне или вам?

— Не будет, — улыбнулся Звенигора. — Он так обрадуется нашему приезду, что тут же прикажет достать из подвала бочонок меда.

— Ну, если уж так… — Парень пошел впереди, продолжая с сомнением: — А то ведь он с далекой дороги прибыл и отдыхать прилег…

Грива остался возле коней. По его знаку из засады появились остальные казаки и бесшумно приблизились к воротам.

Звенигора, Воинов и Спыхальский приближались к дому. Во дворе — ни души.

— Где же челядь пана Чернобая? — спросил Арсен.

— Хозяйственный двор вон там, внизу над речкой… Там и челядь. А слуги тоже спят. По домам на селе…

Миновав полутемные сени, они вошли в просторную комнату, В которой стояли крашеные скамьи, резные сундуки, шкаф и массивный дубовый стол, покрытый плотной гарусной скатертью.

Из соседней комнаты сквозь приоткрытые двери доносился громкий храп.

— Хозяин спит, — прошептал парень и на цыпочках направился к спальне, но Звенигора опередил его:

— Стой здесь, я сам разбужу. Представляю, как обрадуется твой господин, увидев спросонок своего давнего знакомого!

Слуга отошел к стене. Спыхальский остался у выходных дверей, а Воинов, положив руку на пистолет, стал посреди комнаты.

Хотя на дворе стояла теплая весенняя погода, Чернобай спал в шароварах и кунтуше, расстегнув его и широко раскинувшись навзничь на белых перинах. Его бледное, нездоровое лицо было покрыто мелкими каплями пота. Сабля — на боку, а в изголовье — красиво инкрустированные пистолеты.

Арсен постучал ножнами сабли по подошве сапога Чернобая:

— Вставай, сотник! Проснись!

Храп прекратился. Чернобай бессмысленно взглянул мутными глазами на казака и снова закрыл их, переворачиваясь на левый бок. Но, очевидно, что-то дошло до его сознания, он сразу поднялся и сел на кровати, уставившись в незнакомца.

— Ты кто такой? Откуда? — В его голосе послышались нотки тревоги.

— Не узнаешь, Чернобай? — спросил Арсен, вынимая из-за пояса пистолет и взводя курок.

— Что это значит?.. Как ты попал сюда? Эй, люди!..

Голос затерялся в комнатах Слуга попытался было кинуться к хозяину, но, увидев направленное на него острие ятагана в руке Спыхальского, отступил снова к стене.

Тем временем Чернобай вскочил с кровати. Мертвенная бледность разлилась по его лицу. В глазах светился ужас.

— Боже! Звенигора! — вскрикнул он. — Откуда?..

— С того света, пан Чернобай! Ты все-таки не утратил памяти… Благодарствую, что признал… Выходи-ка в светлицу, там поговорим! — Арсен схватил Чернобая за плечо и так швырнул, что тот кубарем долетел до дверей. Там его подхватил Роман, одним взмахом ятагана отрезал от пояса саблю, и она с лязгом покатилась по полу.

Слуга ошалело переводил взгляд с хозяина на незнакомцев, все еще не понимая, что же происходит. Арсен стал напротив Чернобая. Как долго ждал он этой минуты! Сколько раз в бессонные ночи в подземелье Гамида или прикованный к веслу на галере представлял, что скажет при встрече своему врагу… И вот эта минута настала!

— Ну, вот и встретились, пан Чернобай. Не ждал?

Чернобай молчал. Под распахнутым кунтушом высоко вздымалась грудь.

— Чего молчишь? Страшно теперь вспомнить, как продавал татарам в неволю наших девчат? Или жалеешь, что тогда не перерезал мне горло?

— Чего ты от меня хочешь? — прохрипел Чернобай.

Арсен стремительно приблизился к нему, схватил за грудь, рванул к себе:

— Хочу узнать, паскуда, откуда ты сегодня прибыл? Из Дубовой Балки?.. Куда девал мою сестру Стеху, которую твои люди там выкрали? Ну! Говори!..

— Я там не был, — прошептал Чернобай, но по тому, как вздрогнули его брови и расширились зрачки, Арсен понял, что тот лжет. Стеха в его руках.

— Мы пришли сюда по твоему следу, сотник! Не верти хвостом, гадюка! Отдавай мою сестру!

— Ее нет у меня!

— Ты и твои люди были в Дубовой Балке!..

— Нет!

Роман, наблюдая эту сцену, менялся в лице. Услышав последний ответ Чернобая, он выхватил из кармана большую подкову и сунул ее сотнику под нос.

— А это узнаешь, собака? Мы ее нашли в лесу, на месте вашего привала… Может, повести тебя в конюшню и показать, который из твоих коней эту подкову потерял?..

Чернобай молчал. От страха и бессильной злобы закусил до крови губу.

— Чего молчишь? — тряхнул его Арсен.

— Да что с ним говорить, Панове! — воскликнул Спыхальский. — Пальни, Арсен, из пистолета — пусть сгинет до дзябла!

— И правда! — поддержал товарища Роман.

Звенигора молча посмотрел на друзей. Он еще колебался.

— А как же сестра?

— Перевернем это логово вверх дном, а найдем! Она где-то здесь запрятана!

— Ну, если что так, — смерть негодяю! — Арсен поднял пистолет.

— Погоди! — прохрипел Чернобай. — Позволь помолиться перед смертью!.. Не губи душу без покаяния!

Арсен переглянулся с товарищами. Те утвердительно кивнули головами.

Чернобай, неуклюже сутулясь, направился в угол, к висящим под рушниками иконам. Там, упав на колени, оперся обеими руками о некрашеный деревянный пол и начал отбивать поклоны, что-то бормоча себе под нос.

Арсен и его друзья стали таким образом, чтобы Чернобай и слуга оставались в поле зрения.

Внезапно что-то скрипнуло, стукнуло. Тут же послышался громкий грохот — и Чернобай исчез. На том месте, где он стоял на коленях, зиял черный проем.

— Проклятье!.. — вырвалось у Арсена.

Все кинулись вперед. Заглянули в яму. Но, кроме деревянной ляды, качавшейся на петлях, ничего не увидели. Снизу донесся чуть слышный шорох: где-то в глубине осыпалась земля.

Звенигора занес над ямой ногу, собираясь прыгнуть. Воинов схватил его за руку.

— Ты что, рехнулся, Арсен? Куда? Кто ведает, какие неожиданности приготовил там Чернобай для преследователей!.. — Он быстро нагнулся и выстрелил в подземелье из пистолета. Прогрохотало эхо, пороховой дым заволок узкий проем.

Позади хлопнули двери: перепуганный насмерть слуга вышмыгнул из комнаты.

— Стой, пся крев! — метнулся за ним Спыхальский.

Но парень далеко не ушел. В сенях его схватил Грива. Прижал к стене. Арсен отвел тяжелую руку товарища:

— Подожди, Грива, этот холуй нам нужен. — И к слуге: — Если хочешь жить, говори правду, как на исповеди! Где дивчина, которую Чернобай привез сегодня? Куда вы ее девали?

— Хозяин меня убьет. Отпусти, добрый пан!

— Дурень, позаботься о том, чтобы не лишиться жизни сейчас!

— У него есть… тайники.

— Показывай все! Один — на мельнице, я сам знаю…

— Два тут, в крепости. Один — в стене, вход из конюшни… Я покажу. Но там сейчас нет никого…

— А второй?

— Поклянись, что отпустишь живого!

— Отпущу. Вот тебе крест!

Парень сразу оживился. Облегченно вздохнул:

— Тогда скажу. Может, на душе легче станет, а то носишь это как камень на сердце! Но никому не говорите, что от меня узнали… Видели во дворе собачью будку? Между конюшней и амбаром… Это и есть вход в тайник! Под будкой глубокий подвал, а в будке — собака… Поняли?

— Поняли. А еще где?

— Есть еще в лесу. Версты за две отсюда, в урочище Журавли. Напротив родника в чаще тайный погреб… Но тот для зимы.

— Ясно. Как тебя звать?

— Минка…

— Ну, вот что, Минка: если не врешь, не утаиваешь, мы тебя отпустим. Хотя, по правде говоря, все Чернобаево отродье заслуживает висеть на одном суку. Веди нас к будке!

5.

Минка унял рассвирепевшего пса и запер его в амбар. Оттащил будку в сторону. Под ней оказалась искусно сделанная ляда.

— Тут, — сказал Минка и, испуганно оглядываясь, не видно ли кого из людей Чернобая, отступил за угол амбара.

Звенигора с Романом подняли тяжелую ляду, стали на колени, заглянули в погреб. На них пахнуло сырой землей и плесенью.

— Стеша! — тихо позвал Арсен, все еще не веря, что здесь может быть сестра. — Стеша! Сестричка!

Вокруг него сгрудились товарищи и односельчане, которые прибыли с ним. Все затаили дыхание.

Из погреба донесся тихий шорох, послышалось шуршание соломы.

— Стеша! Ты здесь? Это я — Арсен! — крикнул казак изо всех сил.

— Арсе-ен! — не крик, а вопль вырвался из ямы.

Звенигора сразу узнал голос сестры. Раздались крики еще нескольких девчат. Послышался топот ног, и внизу, как раз под отверстием, появилось четыре девичьих лица. Запорожец увидел измученные глаза Стеши, ее растрепанные косы. Девушка протянула вверх тонкие руки.

— Лестницу! — крикнул Звенигора.

Принесли лестницу, опустили в яму. Пленницы одна за другой поднялись наверх. Арсен подхватил Стешу на руки, прижал к груди.

— Сестренка!

— Братик! Арсен! Откуда ты?..

В это время внизу, у речки, забили в набат. Низкие отрывистые звуки колокола тревогой отозвались в сердцах казаков. Все сразу притихли. Звенигора поискал взглядом Минку, но того как ветром сдуло — исчез куда-то.

— Чернобай скликает своих людей, — сказал Роман.

— Да, проворонили мы его, собаку! — глухо отозвался Арсен. — Теперь здесь оставаться опасно… По коням, друзья!

Они поспешно выехали из ворот крепости, повернули в поле и понеслись галопом. Впереди мчались девчата. Арсен ехал последним. Поворачивая на широкую степную дорогу, сквозь тучи пыли успел заметить, что сзади, из-за склона, вынырнул конный отряд. Хотя до него было не менее двухсот саженей, он узнал малиновый кунтуш Чернобая.

Началась погоня.

Гудела под копытами земля. Бряцало казацкое оружие. Справа промелькнули белые хатки села — и оба отряда вырвались в степь. Передний заметно сбавлял ход. Не привыкшие к быстрой верховой езде пленницы еле держались в седлах.

Когда стало ясно, что до темноты оторваться от погони не удастся, Звенигора крикнул:

— Приготовить мушкеты! Стрелять на ходу залпом! Целиться в лошадей!

Казаки сорвали из-за спин мушкеты, рассыпались лавой.

— Пали!

Прогремел залп. Три или четыре преследователя рухнули на землю. Кони поднялись на дыбы, испуганно заржали. Послышался крик раненых. Потом все исчезло — пороховой дым косматым облачком набежал на преследователей и скрыл их от казаков.

— Вперед! — крикнул Звенигора.

Прижав уши, кони рванулись во весь дух. Выстрелы, крики, запах дыма встревожили их, придали новые силы, и беглецы быстро помчались к лесу.

Через две-три сотни шагов Звенигора оглянулся. Радостно ёкнуло сердце: испытанный в боях запорожский способ останавливать наступление вражеской конницы оправдал себя и здесь. Отряд Чернобая, сбившись в кучу, топтался на месте. Очевидно, смерть или ранение нескольких товарищей отбили у челяди охоту продолжать преследование.

Вскоре вечерние сумерки сгустились и темно-сизой пеленой покрыли степь. Теперь Чернобай если бы и хотел и имел силы, все равно должен был прекратить погоню.

6.

Действительно, неожиданный казацкий залп вызвал в отряде Чернобая большое замешательство. Двое слуг были ранены. Еще четверо, упав с подстреленных коней, так разбились, что не сразу пришли в себя, а остальные вгорячах сочли их убитыми.

Сам Чернобай остался невредимым. Он хотел продолжать погоню, но никто за ним не последовал. Только поэтому он, скрежеща зубами, приказал подобрать раненых и возвращаться домой.

В крепости, бросив повод слуге, приказал!

— Разыщи Минку и приведи ко мне! И пошли за Митрофаном и Хорем — пусть зайдут!

Сам же прошел к себе в спальню, сорвал со стены два пистолета, засунув за пояс и присев у стола на скамью, задумался. Положение его сразу осложнилось. Возвращение Звенигоры было как гром среди ясного неба. Сегодня он спасся только чудом. Арсен может в любой день вернуться с большими силами или подстеречь его где-нибудь одного и послать пулю в спину. Да, было о чем подумать сотнику.

Хлопнули двери, и слуги ввели Минку.

Чернобай поднял голову, сурово взглянул на парня.

— Подойди ближе! А вы — прочь отсюда!

Когда слуги вышли, Чернобай встал, подошел к Минке. У парня задрожали колени.

— Это ты впустил тех разбойников, негодяй? — прошипел хозяин. — Сколько они тебе заплатили?

— Батечку, ей-богу, ничего! — забормотал Минка. — Пусть меня гром разразит, если брешу!.. Я думал, люди из Немирова… От Юрия Хмельницкого или от Многогрешного… А оказалось…

— Ты слышал, что они здесь говорили?

— Слышал…

По тому, как у Чернобая сверкнули глаза, парень понял, что напрасно проговорился. Руки его задрожали.

— Кому об этом рассказывал? Только правду!

— Никому. Пусть у меня язык отсохнет, если брешу!

— Побожись!

— Разрази меня господь, никому!.. Что я — маленький?

— Хорошо. Иди!

Парень повернулся и шагнул к двери. В тот же миг в руке Чернобая блеснул ятаган — и слуга, не успев вскрикнуть, свалился на пол. Чернобай наклонился над ним и ударил еще раз, в сердце. Потом вытер ятаган об одежду убитого и снова сел на скамью.

Через некоторое время в сенях послышались шаги. Чернобай встал, высек огонь, зажег свечу. Потом приоткрыл дверь.

— Это ты, Митрофан?

— Я, — послышалось в ответ.

— А Хорь с тобою?

— А как же.

— Входите!

Слуги робко вошли в светлицу. После поездки за Днепр они крепко спали и теперь, узнав о нападении на крепость и погоне, в которой они не участвовали, не знали, что ждать от хозяина. Увидав на полу труп, остановились. Митрофан перекрестился:

— Неужели Минка?

Чернобай не ответил. Закрыв за ними дверь, подтолкнул их на середину комнаты и стал напротив.

Слуги почувствовали опасность. Митрофан, как стреноженный конь, неловко переступал с ноги на ногу. Хорь, маленький, юркий, норовил спрятаться за долговязого товарища. Но Чернобай прикрикнул на него:

— Чего вертишься, как муха в кипятке? Перед кем стоишь, подлец? Забыл?

Хорь замер, лихорадочно соображая, откуда ждать беды. Митрофан придурковато смотрел на хозяина. Его неповоротливый ум не мог сообразить, что произошло. А Чернобай сразу ошеломил обоих неожиданным вопросом:

— Куда девали Звенигору?

Митрофан вытаращил глаза:

— Какого Звенигору?

— Не прикидывайся дурнее, чем есть, остолоп! — крикнул Чернобай. — Того казака, которого я приказал посадить на кол, а потом кинуть в озеро!

— А-а… — Митрофан повернулся к Хорю с таким видом, словно говоря: «Видишь, я же тебе говорил!».

Хорь подобострастно улыбнулся, виновато опустил глаза:

— Мы продали его Али, хозяин.

— Продали Али? Да как вы посмели, несчастные?

— Митрофан подбил… Говорил: хозяин заработал хорошо, а мы разве не люди? Я и не хотел, а он пристал… Угрожал…

У Митрофана еще больше выкатились глаза. Лицо его побагровело от гнева. Он задыхался, слыша, как Хорь сваливает свою вину на него, и не мог ничего сказать в свое оправдание. Он обычно орудовал кулаками и потому недолго думая двинул Хорю в ухо. Тот отлетел к окну и выхватил пистолет. Прогремел выстрел. Митрофан вскрикнул, схватился за грудь и медленно осел на пол.

Чернобай же неподвижно стоял у стола, только зорко следил за каждым движением Хоря, держа пистолет на взводе. Хорь бросился к Митрофану, лежащему рядом с Минкой, заглянул в лицо.

— Готов!..

— И ты думаешь, что этим спас свою мерзкую шкуру? — тихо спросил Чернобай. — Думаешь, я так и поверил, будто Митрофан подбил тебя продать Звенигору татарину?

Хорь позеленел. Упал на колени, пополз к хозяину, пытаясь обхватить его ноги руками. Но Чернобай резко оттолкнул холопа.

— Ты, Хорь, хитрый. Но и тебе пришел конец! Твоя хитрость могла стоить мне жизни.

— Прости меня, добрый господин! — всхлипнул Хорь. — Не иначе, дьявол меня попутал! Но, клянусь богом, я еще услужу… Только не убивай!.. Вспомни, сколько раз я спасал тебе жизнь… Я всегда служил тебе верой и правдой. Ну, и только раз согрешил — позарился на деньги… Каюсь…

Он снова подполз к хозяину и, плача, целовал его вымазанные в глине сапоги.

Чернобай молчал. Лишь после нескольких минут раздумий схватил Хоря за сорочку и поставил перед собой. Свеча, мерцая, освещала перекошенное от страха лицо слуги желтым призрачным светом, и от этого оно казалось неестественно зеленым, мертвым, безобразным. Чернобай с омерзением оттолкнул парня от себя.

— Хорошо, Хорь… Я помилую тебя…

Из груди парня вырвался радостный стон.

— Однако не думай, что я тебя прощаю… Ты должен заслужить прощение! Слушай внимательно… Ты проберешься в Запорожье, вступишь в сечевое товариство. А там выберешь удобную минуту и прикончишь Звенигору… Он тебя в лицо знает?

— Нет, не знает.

— Вот и хорошо. Это поможет нашему замыслу… Да не оттягивай! Пока Звенигора жив, я не могу оставаться в Чернобаевке. Сегодня же отправлюсь в Крым, к Али… Я буду ждать известия от тебя… Слышишь?

— Слышу… Все будет сделано, как приказал, хозяин.

НЕОЖИДАННОЕ ОСЛОЖНЕНИЕ.

1.

Доставив девчат в Дубовую Балку, Звенигора с товарищами — Романом, Спыхальским, Гривой — повернул на юго-запад, к Запорожью.

На третий день, поздно вечером, четыре всадника остановились у ворот сечевой крепости. Звенигора рукояткой пистолета стал колотить в крепкие дубовые ворота. Гулкое эхо усиливало этот грохот.

Где-то вверху, в темноте, скрипнул ставень, и сонный голос недовольно спросил:

— Экой черт, прости господи, дубасит там?

Звенигора чуть было не расхохотался. Радость распирала ему грудь. После всего пережитого на чужбине вот он наконец стоит у ворот родной Сечи и сам себе не верит: сон это или явь? Будто не было ни тяжелого пути в Крым, ни Гамида с Сафар-беем, ни гайдутинов Младена, ненавистной галеры, долгого пути через Болгарию, Валахию и разоренную Правобережную Украину к тихой Суле. Кажется ему, что лишь вчера вечером выехал он из этих ворот, а сегодня уже возвращается назад. И встречает его не кто иной, как сам батька Метелица! Улыбаясь в темноте, Арсен представляет, как там, вверху, высунувшись из оконца, старый казачина всматривается вниз, стараясь рассмотреть, кто прибыл. Но ничего не видит и от этого злится, готовый разразиться от гнева отборной бранью.

Голос загремел снова:

— Или тебе уши заложило, идол? Чего барабанишь, спрашиваю?

Тут уж Арсен не выдержал и от души рассмеялся. Именно такие слова, сказанные точно таким тоном, присущим только бывалым запорожцам, не боящимся ни бога, ни черта, он и ожидал услышать сейчас от своего старого учителя.

— Узнаю родню! — сквозь слезы и смех произнес Арсен. — Отчиняйте, батько Корней! Неужели не признали?

Метелица на время замолк. Потом охнул и послышалось, как отскочил он от смотрового оконца. С надвратной башни снова донесся его зычный голос. Он будил дежурных запорожцев, которые, пренебрегая опасностью, спокойно улеглись спать.

— Вставайте! Да вставайте же, иродовы души! Секач, Товкач, будет спать! Просыпайтесь! Дорогой гость прибыл!..

По деревянным ступеням затопали тяжелые сапоги. Заскрипел подъемник, звякнул железный засов, и ворота открылись. Из них выскочил заспанный Метелица. За ним, недовольно бурча, торопились Секач и Товкач, так и не разобравшиеся спросонок, зачем их так быстро подняли.

— Арсен! Чертяка! — воскликнул Метелица и сгреб Звенигору в свои медвежьи объятия. — Живой! Прилетел, соколик! Ох ты боже!..

Он крепко прижал Арсена к груди, расцеловал в обе щеки и, наконец, прослезился.

Удивленные и обрадованные Секач и Товкач насилу вырвали из могучих ручищ Метелицы своего товарища и побратима, которого уже и не надеялись увидеть живым.

— Арсен! Брат!..

После первых бурных проявлений радости, когда слышались лишь отдельные выкрики, Метелица первый вспомнил, что прибывшие устали и нуждаются в отдыхе.

— Без передышки от самого Дуная, батько, — сказал Арсен. — Так что и я и мои други не откажемся от гостеприимства. Последние три дня мчались, как на крыльях. Соскучился по товариству сечевому да и дела неотложные… А что, кошевым все еще Серко?

— А кто же? Отказывался, правда, очень. Говорил — старый стал. Но товариство настояло… Да и времена тревожные…

— Мне бы сразу к нему…

— Постой, постой, парень! Глухая ночь на дворе, а ты к кошевому… Горит, что ли? Выспишься, а тогда делай как знаешь, — охладил Арсена Метелица. — Заезжайте!.. Товкач, поставь коней в конюшню! А ты, Секач, раздобудь чего-нибудь казакам! Да поворачивайтесь поживей, увальни!.. А я уж постою на часах…

После сытного ужина Метелица отправил Романа, Спыхальского и Гриву спать, а Звенигору заставил поведать о своих скитаниях и бедствиях. Старый запорожец и его молодые товарищи затаив дыхание долго слушали необычные рассказы, и лишь на рассвете утомленный Арсен заснул.

Утром вся Сечь узнала о возвращении Звенигоры. Каждый хотел собственными глазами увидеть его и послушать обо всем, что он перенес. Однако Звенигора, сбросив с себя турецкий наряд, отправился к кошевому. Зато Спыхальский, Грива и Роман на все лады рассказывали о своих мытарствах в неволе. Особенным успехом пользовался у запорожцев пан Мартын. Рассказывал он интересно, с шуткой, частенько ввертывая в свою речь те польские словечки, что похлеще, и изображал Арсена чуть ли не сказочным богатырем и непобедимым воителем. Слушая его, казаки то и дело разражались веселым хохотом, так как Спыхальский даже о трагичных событиях их жизни умел рассказать остроумно и весело. Тогда и пан Мартын сам хохотал громче всех, запрокинув голову и нацелив в небо свои рыжие усы-копья. Потом напускал на себя важный вид и вновь принимался развлекать своих слушателей новыми приключениями, в которых правда нередко украшалась буйной выдумкой неутомимого рассказчика.

Проходя мимо, Звенигора встретился взглядом с паном Мартыном — тот стоял на бочке, перевернутой вверх дном запорожцами, чтобы всем было его видно. Спыхальский хитро улыбнулся, подморгнул и продолжал в том же духе:

— А однажды — это было уж на Днестре — послал меня пан Арсен переправу разведать… Шмыгнул я в кусты и иду себе по-над берегом. Остерегаюсь, чтобы какой-либо татарин не заметил меня. Вдруг вижу — бежит к речке хорошенькая татарочка с высоким медным кувшином на плече. Я остановился. Думаю, что же будет дальше? Татарочка поставила кувшин на камень, оглянулась вокруг и — о панство! — начала быстро раздеваться… Я закрыл глаза… Когда мне надоело стоять, как слепому, я приоткрыл один глаз…

— Га, га, га! — захохотали вокруг запорожцы.

— Смотрю — осталась татарочка в одних цветастых шелковых шароварах… Ох, Езус!.. А как только я открыл и второй глаз, она уж успела…

Звенигора не разобрал, что там «уж успела» татарочка, но по тому, какой громовой раскат хохота пронесся над толпой, стало ясно, что пан Мартын веселым словом и шуткой сумел полонить казацкие сердца.

В комнате войсковой канцелярии Звенигору встретил сам Серко. Арсен впервые видел кошевого таким взволнованным и возбужденным. Старый атаман раскрыл объятия и, не позволяя младшему поклониться по старинному казацкому обычаю до земли, прижал его к груди.

— Ты все-таки вернулся! Слава богу! А я уже и не надеялся увидеть тебя живым и тяжкий грех держал на своей душе…

— Вернулся, батько, но, к сожалению, без вашего брата. Не нашел…

Серко усадил Арсена напротив себя. Вздохнул.

— Вижу. Если б нашел, вместе с ним прибыл… Значит, не доведется бедняге умереть на родной земле… Однако ты не даром там побывал: сослужил службу родной матери — Украине и всему Кошу Запорожскому. Твоя весть о походе Ибрагима-паши на Чигирин помогла нам подготовиться к встрече и успешно отбить нападение… Напрасно Ибрагим-паша и хан Селим-Гирей три недели беспрестанно штурмовали Чигирин. Помногу раз на день бросали они свои войска на приступ, вели подкопы и закладывали под стены города пороховые мины — ничто им не помогло! Чигирин выстоял, а Ибрагим-паша с Селим-Гиреем бесславно отступили… Да и мы здесь, в Понизовье, тоже не сидели сложа руки — совершали набеги на татарские улусы, громили турецкие переправы через Буг, подстерегали на Муравской дороге и разоряли вражеские обозы с припасами… Во всем этом есть и твоя доля! Вовремя получить предупреждение о замыслах врага — это уже наполовину выиграть сражение!

— Рад твоим словам, батько, — скромно ответил Звенигора. — Но то — дело прошлое… Турки не оставили намерения завладеть Украиной. Султан Магомет снова готовит поход. Более грозный, чем в прошлом году!

Серко внимательно посмотрел на казака.

— Сведения у тебя надежные?

— Да. Мне удалось вместе с друзьями-болгарами раздобыть султанский фирман. — С этими словами Арсен вытащил из-за пазухи твердый свиток пергамента и подал его кошевому.

Серко развернул желтоватый лист, покрытый узорчатым турецким письмом, прижал его ладонями к столу. Долго всматривался в строчки.

— О чем пишет султан?

Звенигора прочитал фирман и перевел слово в слово. Серко слушал молча. На его высоком загорелом лбу легла между бровями глубокая морщина. Наверно, кошевого глубоко потрясло услышанное, но он не хотел показать это. Мужественное лицо Серко, которому так подходили густые длинные усы, подковой охватившие чисто выбритый крутой подбородок, оставалось непроницаемым.

Некоторое время он молчал. Свернув свиток, Арсен смотрел на кошевого и старался отгадать его мысли и чувства.

— Так вот оно как, — наконец тихо промолвил Серко. — Значит, этим летом не менее двухсот тысяч турок и татар будут топтать наши степи, жечь села и хутора, разрушать города… А кто может сказать, скольких наших людей они убьют, искалечат, потянут в нечестивую магометанскую неволю!.. Бедная моя Украина, чем ты провинилась перед богом, что он насылает на тебя напасть за напастью! Сколько горя уже ты познала и сколько еще падет его на твою голову!.. Вот уже ровно сорок лет, со времен гетмана Якова Острянина, я не выпускаю сабли из рук… Походы великого Богдана… Булава Винницкого полковника… Кошевой славного Низового товариства… Непрерывные войны с татарами… Начинаю чувствовать, что не те уже силы у меня. Слабеет зрение, медленнее бьется сердце… Боже! Ниспошли на меня свою благодать: сохрани в моих руках силу ровно настолько, чтобы отвести от моей любимой отчизны опасность, а глазам сбереги зоркость, чтобы мог я увидеть, как побежит Кара-Мустафа с остатками своего войска с земли нашей! А потом хоть и упокой мя, господи!

Арсен затаил дыхание. Никогда не приходилось ему так близко и так остро, как теперь, почувствовать душу этого необыкновенного, могучего человека. Давно уже возглавляет Серко на Сечи запорожцев в их смертельной борьбе с турками и татарами. Десятки больших боев и сотни мелких стычек, выигранных им, принесли ему славу непобедимого воина. Враги боялись даже имени Серко. Часто показывали казакам спины, не вступая в бой, если узнавали, что перед ними Урус-Шайтан, или Русский Черт, как прозвали его татары и турки… Земляки же называли его Ганнибалом и грозой крымчаков-людоловов. И правда, сотни и тысячи пленников с Украины, Московской Руси, Польши освобождал с казаками Серко, перехватывая в степях перегруженные добычей хищные конные отряды татар; десятки улусов, городков и крепостей в Крыму, в Ногайской и Буджацкой ордах он сжег, разрушил в отместку за грабительские набеги на Украину; не раз на легкокрылых чайках[101] вырывался на просторы Черного моря, громя галеры, сандалы, и освобождая невольников! Потому-то его имя и наводило на врагов ужас, а земляками прославлялось и воспевалось в думах-сказаниях и песнях. Запорожцы безгранично верили своему вожаку и искренне любили его. Каждый из них не раздумывая пошел бы за ним хоть к черту в самое пекло!

После паузы, словно устыдившись своего душевного порыва, Серко досадливо поморщился, грубовато сказал:

— Тьфу, распустил нюни, старый пустомеля!.. Арсен, сынку, — Серко вновь обнял казака, — спасибо тебе от всего Коша за известие, которому и цены нет! Твои старания, твои мучения окупились сторицей прошлый год и, верю, окупятся этим летом… Мы предполагали возможность нового турецкого нападения, а теперь уверены в этом и сделаем все, чтобы Кара-Мустафа сломал себе шею на Чигирине, как и паша Ибрагим!.. Надо немедленно сообщить об этом гетману Самойловичу и воеводе Ромодановскому. Я сегодня же пошлю гонцов. А ты поедешь немного позднее — сам отвезешь султанский фирман. Может, гетман-скряга раскошелится и наградит запорожца-горемыку сотней злотых! Да еще, чего доброго, сам царь-батюшка пришлет подарок — и сразу станешь богатеем… Конечно, не говоря уж о нашем подарке… От Коша…

— Что ты, батько! И так я сколько твоих денег растранжирил! Ни одного злотого не привез домой… — И Звенигора рассказал Серко, как спасался с друзьями от Гамида и его аскеров.

— Что упало, то пропало, — успокоил его кошевой. — Деньги — вещь наживная. Были бы только сами живы да здоровы… А в дороге они просто необходимы, сам знаешь!..

Он подошел к столу, вынул из ящика бархатный кошелек.

— Здесь немного, но хватит, чтобы десяток запорожцев не знали нужды в дороге до Чигирина, а то и до Батурина… А теперь слушай. Сначала заедешь в Чигирин, покажешь фирман окольничему Ржевскому; он знает, что надо делать, это опытный воин… После прошлогоднего штурма, когда Чигирин наполовину был разрушен, он обновил стены, починил городские ворота, пополнил запасы. А если узнает, что вскоре придется снова встречать нежданных гостей, то подготовится еще лучше! Из Чигирина мчись в ставку гетмана. За Днепр. Думаю, там же встретишь и воеводу Ромодановского… У них и оставишь фирман — пусть отошлют царю… Но должен сказать тебе, что ни к первому, ни ко второму я особой приязни не чувствую… Гетман спит и видит в своей руке рядом с гетманской булавой еще и булаву кошевого. Однако всем известно, что рука та — слабая, хотя и загребущая, и булава кошевого ей была бы не под силу… А с князем у меня давние счеты. Когда князь захотел было по московским порядкам закрепостить наших слобожан, я с запорожцами и слобожанами малость потрепал его людей под Белгородом, и он затаил зло. Коварно схватил меня, заковал в кандалы и сослал в Сибирь… Рассказываю тебе об этом для того, чтобы знал, как держаться с ними обоими, чтобы отстаивать нашу Сечь. Пока речь идет о войне с турками и татарами, гетман и воевода считают запорожцев надежными союзниками, но как только война затухает, они оба стараются прибрать нас к рукам…

— Что же мне делать?

Серко пристально посмотрел на казака.

— Самойлович будет стараться заставить запорожцев примкнуть к его войску, чтобы сообща защищать Чигирин… Необходимо исподволь убедить князя Ромодановского в неверности суждений гетмана, по-умному доказать ему, что мы не можем бросить Сечь на произвол судьбы. Каждому ясно, что Сечь — надежная защита Украины от татар и турок. И пока существует смертельная угроза с юга, должна существовать и наша Сечь-матушка!.. Стало быть, здесь мы принесем больше пользы общему делу, нападая на тылы турецкого войска и угрожая Крыму, нежели у Чигирина.

— Понимаю, батько!

— Ты побывал уже дома? — вдруг спросил кошевой.

— Всего один день.

— Мало. Но сам знаешь, какое время настает… Поэтому, повидав гетмана и воеводу Ромодановского, возвращайся назад. Будешь здесь нужен. А сейчас — иди! Выбери себе надежных попутчиков и ожидай. Я приготовлю письма и позову тебя…

2.

С горы, с Субботинской дороги, Звенигора с товарищами увидели Чигирин и придержали коней.

Слева, на отвесной скале, возвышается мрачный старинный замок. Он вознесся так высоко, что кажется, плывет в бездонном синем небе, как исполинский корабль. Сходство с кораблем ему придавала и остроносая форма, и целый ряд пушек, что выглядывали черными жерлами из узких бойниц.

Справа, под Чигиринской горой, которая звалась в народе Каменной, раскинулся город, обнесенный земляным валом с сосновым частоколом на нем. Вместо многих домов руины или пепелища. Это следы прошлогодней турецкой осады.

Вдали, за городом, изгибаясь крутым коленом из-за Чигиринской горы, узкой лентой вьется по зеленому лугу Тясмин. За речкой темнеет густая чигиринская дубрава.

Однако казакам некогда было любоваться прекрасным видом, и они погнали уставших коней к Крымским воротам.

Двор коменданта был запружен военным людом.

Казаки спешились, привязали коней к коновязи. Метелица пошел раздобыть сена, Секач и Товкач ринулись на поиски съестного, а Звенигора со Спыхальским, Гривой и Романом Воиновым направились к большому каменному дому коменданта. Арсен решил, что было бы не по-товарищески самому вручать высоким военачальникам сообща привезенный из Турции фирман. Потому и пошли все вместе.

Молодой, бравый стрелецкий старшина, которому Звенигора рассказал о цели их приезда, на минуту задумался.

— Коменданта, окольничего Ржевского, нет сейчас в городе, — произнес он наконец, не зная, как быть. — Разве что провести вас к генералу?

Звенигора рассудил, что у него нет оснований отказываться. Наконец они привезли такое известие, которое нужно широко разгласить среди войска и народа. Потому и решил:

— Давай к генералу!

Старшина ввел их в большой пустой зал. Только у одной стены стояла длинная широкая скамья, на которой сидело несколько дежурных стрельцов с протазанами. Двое дверей вело в соседние комнаты. Из-за одной из них доносился шум голосов. Старшина одернул на себе кафтан и скрылся за этой дверью.

— Султанский фирман? О ля-ля! Шудесно! Подавайт его сюда! — долетел сквозь неплотно прикрытые двери резкий голос. — Или подождать! Я сам выходиль… Господа офицеры, гераус![102] Запорошци привозиль султанский фирман… Я хочу видаль его сей секунд!.. Ком, ком![103].

В зал ввалилась гурьба войсковых старшин. Впереди шел розовощекий генерал. Его ярко-голубые глаза с интересом скользнули по казакам, вытянувшимся перед ним.

Увидев генерала, Роман Воинов вздрогнул и хотел было сделать шаг назад, но в зале наступила тишина, все замерли, и он не посмел нарушить строй.

— Генерал Трауернихт! — объявил кто-то из старшин.

Звенигора шагнул вперед. Поклонился, опуская правую руку чуть ли не до пола.

— Ти привозиль фирман? — спросил Трауернихт, с удовольствием оглядывая стройную, туго сбитую фигуру казака.

— Да, пан генерал. Я с товарищами раздобыл его в Турции. Кошевой Серко приказал отвезти его к гетману и господину воеводе, а по дороге показать коменданту Чигирина, чтобы он спешно готовил крепость к новой осаде.

— О-о, ви слухаль? Что говорит этот косак!.. Это есть снова война! — выкрикнул генерал.

— Да, пан генерал, — подтвердил Звенигора, вынимая фирман и подавая его генералу.

Тот развернул, повертел перед глазами.

— Швайнерай[104], это же написаль по-турецки?

— Да, пан генерал. Дозвольте, я прочту и переведу.

Звенигора уже знал наизусть весь текст и быстро пересказал его содержание. Трауернихт не сводил с него глаз. Видно было, что он поражен не только важным известием, но и тем, что обыкновенный запорожец так свободно переводит с турецкого.

— Господа, чрезвычайно интересант! — выкрикнул генерал. — Ми ждаль война, но все-таки сомневались… И вот запорошци привозиль такой важный новость… Колоссаль! Колоссаль! — и похлопал Звенигору по плечу. — Данке, майн либер![105] Я всегда восхищаль от запорошски косак… Ошень карош зольдат, майне гершафтен!..<a l:href="#n_106" type="note">[106]</a> От дизер[107] новость князь Ромодановский ошень довольный быть… Я тоже довольный… Молодшина, косаки… — И посмотрел на товарищей Арсена: — А это твои камераден[108]?

Он подошел к Спыхальскому. Тот выпятил грудь, вытянулся. Немец покровительственно похлопал по плечу и его.

— О, богатир! Геркулес!.. А этот… Ба! Ба! — Генерал вдруг поперхнулся, вытаращил глаза, а лицо его стало наливаться кровью. — Доннерветтер[109]! Так это же есть холоп Ромка Воиноф! Ройбер[110]! Грабитель! — Он задохнулся, посинев от злости, нахлынувшей на него. — Зольдатен! Взяти этот ферфлюхтер хунд[111]! Он никакой косак есть! Это есть моя крепостной из село Плоский, под Тула… Бунтовщик, поджигальшик!.. Сжигаль мой имение… Ошень карош имение… И бежаль, ферфлюхтер!.. Н-на! Теперь, видишь, он сталь запорошский косак!.. Герой!.. А где быль? У Стенька Разин?.. Голюбшик, твой место на конюшня! Там я покажу, как палить мой дом!.. Зольдатен, схватить его, забийть в кандали! В тюрьма! — Трауернихт брызгал слюной, размахивал руками, топал ногами.

Стрельцы схватили Романа, вырвали у него саблю, которую он пытался вытащить из ножен, поволокли к выходу.

— Прощай, брат Арсен! Прощайте, друзья! — крикнул, упираясь. — Вот какую волю нашел я на родине! Проклятье!..

Арсен кинулся к стрельцам:

— Стойте! Что вы делаете? — Затем от них к генералу: — Мы с ним привезли из Турции такое важное известие, а его в тюрьму?! Это такая награда?

— Зашем косак так кричит? Или он думает, што тут есть Запорошский Сечь? — произнес с издевкой Трауернихт.

Звенигора дрожал от негодования. Нет, не такой встречи он ждал в Чигирине. Рука невольно потянулась к сабле. Но его сразу же оттеснил плечом Спыхальский, а Грива сильно сжал локоть.

Пан Мартын стал перед генералом, встопорщил на него усы. Лицо его побледнело, а глаза готовы были выскочить из орбит. Голос дрожал.

— Пся крев! Пан генерал, не подобает творить такое наглое злодейство с нашим другом, которое с ним только что учинили! Даже если и правда, что Роман пустил красного петуха на усадьбу пана, все равно не можно хватать его, как какого-то последнего разбойника, бездельника, бо пан Роман с лихвою возместил это, оказав важную услугу отчизне! И к тому же он уже не холоп, проше пана, а запорожский казак! А это, мосьпане, уже другое дело!

Трауернихт пытался что-то сказать, но Спыхальский так разошелся, что ничего не замечал и продолжал говорить, неистово поводя вокруг выпуклыми глазами.

— Я только что понял, что значит быть холопом! Представляю, как пан обращался со своими крепостными, если такой добрый и чуткий человек, как пан Роман, поднял руку на ваше имение! Видно, ему жилось хуже, чем панской скотине… Однако ж, панство, холоп — тоже человек, холера ясна!.. У него та же плоть и кровь, что и у нас, шляхтичей. Он точно так же радуется, печалится, любит и ненавидит… Так кто же дал нам право издеваться над ним? Природа? Или пан Езус? Га? Спрашиваю я вас!..

— Холоп — это есть холоп, майн либер! — вытаращился на Спыхальского Трауернихт. — А если ви есть шляхтич, как заявляйт, то мне странно слухайт от вас подобный слов!.. Нихт вар[112], господа?

— Так, так, господин генерал!.. — послышались голоса.

— Ви все слухаль?.. На этом с холопом кончайт!.. Шпасибо, косакен, за фирман, за ошень важный весть… Думаю, князь Ромодановский даст за него шудесный презент.

— Нам не нужен никакой презент! — снова вырвался вперед Звенигора. — Освободи, пан генерал, нашего товарища! Иначе мы освободим его силой! — И он яростно стукнул рукояткой сабли о ножны.

— Вас[113]? Что это означайт, менш[114]? Угроза?.. Эй, зольдатен, витолкайт этот наглый косак на двор!

От гнева и обиды кровь бросилась Арсену в голову. Он рванулся вперед вне себя. Трауернихт вскрикнул испуганно и попятился назад. Но в этот миг между ним и запорожцем выросла долговязая фигура какого-то сурового на вид рыжего генерала, который поднял перед Звенигорой руку.

— Стоп! — крикнул он громовым голосом. — В его речи тоже чувствовался чужеземный акцент. — Господа, ваш спор зашел слишком далеко! Прошу прекратить его! Успокойтесь! Господину запорожцу следует быть осмотрительным в выборе слов, не перед татарами или янычарами стоит… А вам, генерал, должно быть стыдно за то, что позволили себе арестовать одного из запорожских гонцов. А то, что он восемь или девять лёт назад был крепостным и совершил преступление, не меняет дела. Не такое сейчас время, чтобы сводить счеты!

— Генерал Гордон! — взвизгнул Трауернихт. — Не забивайт, что здесь нижний чины! Я не потерплю оскорблений! Прошу не указывает мне, как мне обращайт со свой крепостными!

— В своем имении вы свободны обращаться с ними так, как позволяет ваша совесть. Но здесь, в войске, нет крепостных. — Генерал Гордон говорил с акцентом, но довольно правильно. — Совершенную ошибку необходимо исправить, чтобы не причинить вреда обороне Чигирина.

— Генерал, ви преувеличивайт!

— Нисколько! Думаю, будет разумно заверить запорожцев в том, что с их товарищем ничего плохого не случится. Его судьбу должен решить главнокомандующий князь Ромодановский… А до того времени за его безопасность ручаюсь я! От вашего имени, генерал, я даю слово запорожцам, что вы не совершите над их товарищем насилья.

Трауернихт ничего не ответил. Молча исчез за дверью.

Генерал Гордон обратился к Звенигоре. Его маленькие пытливые глаза смотрели на казака доброжелательно, но вместе с тем и твердо. Видно было, что этот человек привык приказывать и добиваться своего.

— Мой добрый совет, молодой человек: если хотите вызволить друга, немедля мчитесь к князю или к гетману. Только они могут заставить генерала выпустить его из тюрьмы… А за султанский фирман великое спасибо от всего гарнизона Чигирина! Счастливого пути!

Звенигора молча поклонился и направился к выходу, Спыхальский и Грива поспешили за ним.

Шли быстро, возбужденные, со сжатыми кулаками. Звенигора и Грива молчали. А Спыхальский извергал проклятья и ругань. Наконец это ему надоело, и он замолчал.

Метелица еще издали заметил, что нет Романа, а его друзья чем-то взволнованы.

— Что случилось?

Арсен коротко рассказал о беде, которая стряслась с Романом. Корил себя за то, что потянул товарищей за собою. Если бы сам отнес этот фирман, все было бы хорошо. А теперь получай! Роман в темнице, и его ожидают плети, а то и виселица…

Вспыльчивый Секач выхватил из ножен саблю.

— Братья, чего же мы ждем? Нас бьют, а мы только придурковато ухмыляемся? Бежим скорее! Саблями пробьем себе дорогу и вызволим товарища! Позор нам будет на все Запорожье, когда там узнают, что мы ничего не сделали для освобождения Романа!

— Постой, постой! — охладил его пыл Метелица и наморщил лоб. — Ишь какой быстрый!.. Кроме сабли, еще и разума трошки иметь надо!.. Погляди, сколько тут вояк. Не успеем оружие вынуть, как нас скрутят в бараний рог. Чего тогда добьемся?.. Да и подумай, кого рубить будем — стрельцов да сердюков[115]. Своих людей, а не янычар… Нет, так мы не вызволим Романа. Надо придумать что-нибудь такое… — И старый казак покрутил перед носом Секача растопыренной пятерней.

— Батько правду говорит, — протяжно произнес немногословный Товкач.

— Что же тут придумаешь? — горячился Секач.

Взоры всех обратились к Звенигоре.

— Есть несколько путей, — как бы в раздумье заговорил Арсен. — Можно сейчас напасть на стражу и попытаться освободить Романа. Сначала я так и хотел сделать. Но я согласен с батькой Метелицей, что этот путь не годится. Кого-то мы убьем, кто-то из нас погибнет. А главное, неизвестно, удастся ли вызволить Романа… Есть и другой путь — законный. Просить князя Ромодановского и гетмана Самойловича. Через несколько дней мы будем у них. Одного их слова достаточно, чтобы наш товарищ снова был на воле. Есть и третья возможность…

К группке запорожцев быстро подошел незнакомый стрелец, и Звенигора замолчал. Стрельцу было лет тридцать, но небольшая темно-русая бородка и такой же темно-русый, подстриженный под скобку чуб, выбивавшийся из-под шапки, делали его старше, солиднее. Он поздоровался и обратился к Звенигоре.

— Я хочу сообщить вам кое-что о вашем друге…

— О Романе? Кто ты такой? И почему заботишься о нем?

— Не удивляйтесь, братья, — приветливо улыбнулся незнакомец. — Меня зовут Кузьма Рожков… Я сопровождал генерала Гордона и видел, как схватили вашего друга и, как оказалось, моего земляка Романа Воинова… Я, чтобы вы знали, как и он, туляк.

— Ты и раньше знал Романа?

— Нет, да разве в этом дело? Я знаю Трауернихта и слышал о нем еще дома… Настоящая собака! А узнав, что Роман пустил на его дом красного петуха, я дал себе слово сделать все, чтобы помочь земляку.

Запорожцы теснее окружили стрельца. У Арсена загорелись глаза. Неожиданный помощник был очень кстати.

— Где сейчас Роман?

— Его бросили в погреб. Вон там, в конце двора.

— И часовых поставили?

— А как же.

— Как можно его освободить?

— Этого я пока не знаю. Надо разведать, подумать…

— А тем временем немец замучает Романа!

— Не замучает. Вы слышали, что сказал мой генерал?

— Гордон?

— Да. Справедливый шотландец. И воин хороший… Он заступится за Романа.

— Гм… — Звенигора задумался. — Все дело упирается в то, что мы должны немедленно ехать дальше. Что же делать? Может, мне остаться, а вы поедете? — посмотрел он на товарищей.

— Нет-нет, ты должен ехать, Арсен! — зашумели казаки. — Ты раздобыл фирман, ты читаешь по-турецки! Да и многое рассказать сможешь… А кроме всего, попросишь воеводу за Романа. Может, прикажет выпустить.

— Если надо кому-нибудь остаться, то пусть это буду я, — сказал Грива. — Стрелец мне поможет, и мы к вашему приезду что-нибудь разузнаем.

— Что ж, это хорошо, — подтвердил Кузьма Рожков.

Согласились на этом.

Договорившись о месте следующей встречи, запорожцы попрощались с Гривой и со стрельцом, вскочили на коней и помчались к Калиновому мосту через Тясмин.

3.

Тяжелые мысли одолели боярина Григория Григорьевича Ромодановского. Стоит ему только остаться одному в своем роскошном походном шатре, не дает ему покоя одна мысль: о сыне Андрее, который вот уже много лет мается в татарском плену. Все попытки и старания выкупить его закончились ничем. И боярин не без оснований подозревал, что в задержке его сына были заинтересованы не татары, которые были бы не прочь получить за знатного невольника большой выкуп, а турки. Вероятно, сам султан.

Обхватив голову руками, опершись локтями на небольшой походный столик, боярин в молчании сидит в сумерках. Он хочет отдохнуть, старается не думать о князе Андрее, но не в силах отогнать неотступные горькие мысли.

За пологом шатра послышался шум. Вошел начальник стражи:

— Светлейший князь, прибыл гетман Самойлович.

Ромодановский провел рукой по лицу, согнав с него застывшую печаль, расправил плечи.

— Проси!

В шатер вошел Самойлович, плотный, высокий, в богатом малиновом жупане и горностаевой шапке, украшенной красивым павлиньим пером и драгоценными камнями. Левой рукой придерживал саблю, сверкающую серебром и самоцветами.

— Поклон тебе, боярин Григорий Григорьевич! Рад видеть тебя во здравии!

— Спасибо. Милости прошу, ясновельможный гетман. Садись, будь гостем!

Гетман тяжело опустился на диван.

— Не гостить я приехал, князь… Придется снова воевать. Серко прислал гонцов. Запорожцы привезли очень важное письмо султана: турки снова идут, чтоб овладеть Чигирином!..

— Мы это предвидели.

— А теперь знаем достоверно. Князь Голицын настаивал, чтобы мы двинули войско под Киев. Он полагал, что именно туда на этот раз направят турки свой главный удар…

— Но мы, пан Иван, оказались дальновиднее.

— Да, Чигирин — это ключ ко всей Украине. И прежде всего к Правобережной. Мы хорошо сделали, что восстановили городские валы, усилили гарнизон. Теперь в крепости сорок пять пушек, достаточно пороха и ядер, а также других припасов. Сегодня я приказал отправить из Великих Сорочинцев обоз селитры. Из Миргорода, Лубен и Полтавы гонят стада скота, везут пшено, муку, солонину… Переправы через Днепр в наших руках. Мы всегда сможем подбросить подкрепление осажденным. И людей у нас в этом году больше, чем в прошлом. Со мной пятьдесят тысяч казаков!

— Мне сообщили, что сюда идет князь Булат с калмыками и донскими казаками. Тогда государевых людей будет больше семидесяти тысяч. А с казаками — сто двадцать…

— Думаю, что нужно подтянуть под Чигирин и запорожцев. Серко, оставив в Сечи гарнизон, приведет десять тысяч опытных в нападении и обороне воинов. Если у турок будет даже двести тысяч, то и тогда мы с божьей помощью сможем противостоять им!

— Война — это игра, пан гетман. И выиграет тот, кто с самого начала захватит больше козырей…

— Один из них в наших руках, князь, и ждет позволения войти в шатер.

— Запорожцы?

— Да.

Ромодановский хлопнул в ладоши. Вошел старшина.

— Введите гонца из Запорожья, — сказал Самойлович.

В шатер вошел Звенигора. Поклонился:

— Поклон тебе, князь! Поклон, ясновельможный гетман!

— Покажи, казак, боярину письмо султана. Прочитай! — приказал гетман.

Звенигора вынул фирман. Перевел.

Ромодановский внимательно выслушал. Потом порывисто встал, обнял казака.

— Спасибо, добрый молодец! — Затем к гетману: — Необычайная удача! Я распоряжусь немедленно отослать это письмо царю… Что нам стало из него известно? Во-первых, наших прошлогодних знакомцев Ибрагима-пашу и хана Селима-Гирея убрали с их высоких постов и сослали на остров Родос. Во-вторых, великим визирем назначен Асан Мустафа, которого называют Кара-Мустафа. Это умный и жестокий воин. Конечно, он не захочет разделить участь Ибрагима-паши и приложит все силы, чтобы добиться победы. В-третьих, как и в прошлом году, турки идут на Чигирин. Для нас знать сие очень важно. Если мы до сих пор колебались и не знали, где сосредоточить силы, то теперь, благодаря этой вести, будущее прояснилось, и мы будем действовать наверняка. Но, по сравнению с прошлым годом, расширяются общие цели войны. Султан уже замахивается не только на Чигирин, а хочет захватить Киев и даже Левобережную Украину. Однако Мустафа-паша сможет этого добиться только в том случае, если уничтожит наше войско под Чигирином. Поэтому наша задача — не допустить сдачи города или же, по крайней мере, сохранить боеспособность нашего войска… Наконец, у султана есть еще одна цель — уничтожить Запорожскую Сечь. Недавние набеги запорожцев на турецкие и татарские тылы, надо полагать, не на шутку встревожили султана.

— Безусловно, нам очень повезло, — согласился Самойлович. — И я уже постарался вознаградить запорожцев.

Ромодановский отстегнул от пояса свою дорогую саблю, протянул Арсену:

— Спасибо, казак. Знаю от гетмана, что ты не один привез этот фирман… Я прикажу выдать из казны каждому по пять золотых червонцев.

Звенигора с достоинством поклонился!

— Премного благодарен, князь. Однако, если возможно, вместо золотых червонцев мы просим милости для одного из наших товарищей… Он вместе со мной привез это письмо из самой Турции.

— Что с ним?

— Его бросил в тюрьму генерал Трауернихт.

— Как это так? Трауернихт проявил самоуправство!.. За что он его арестовал?

Арсен смело взглянул в глаза боярину. Он понимал, что надо говорить правду, так как только правда может помочь освободить Романа.

— Он был крепостным генерала… Несколько лет назад бежал от него на Дон.

Ромодановский нахмурил брови. Взялся левой рукой за бороду и начал накручивать ее на указательный палец. Это было признаком того, что воевода чем-то весьма недоволен.

— Так о чем же тогда речь? Генерал просто вернул себе то, что ему принадлежит!

— Но это же человек, а не вещь… Низовое товариство приняло его к себе, он стал запорожским казаком!

Гетман, глядя на Ромодановского, иронически улыбнулся: на лице князя мелькнули плохо скрытые досада и раздражение. Не дожидаясь, что ответит казаку воевода, Самойлович откланялся и вышел.

Ромодановский подошел к Звенигоре, стал перед ним, насупился:

— Если каждый беглый крепостной станет объявлять себя донским или запорожским казаком, то мы, помещики, скоро останемся без работных людей, без крепостных… А они еще собираются в ватаги, и среди них начинается вольнодумство. Объявляется какой-нибудь Стенька Разин — и льется дворянская кровь!.. Нет, нет, казак, не проси у меня заступничества за такого бродягу!.. Будь я на месте Трауернихта, сделал бы то же самое!

Арсен понял, что просить дальше бесполезно и небезопасно для Воинова. Не склонить же воеводу к милости рассказом об участии Романа в восстании Разина! Но уходить нельзя, надо еще выполнить наказ Серко. Поэтому запорожец вновь поклонился.

— Ну, что еще? — недовольно произнес боярин.

— Светлейший князь, — понизил голос Звенигора, — хочу передать тайную просьбу кошевого…

— Говори.

— Кошевой опасается, что гетман будет пытаться заставить запорожцев идти под Чигирин… А это дало бы возможность татарам и туркам завладеть Сечью, а потом и всем югом нашего края. Серко полагает, что мы в Понизовье принесем больше пользы, чем под Чигирином. В подходящее время запорожцы нападут на Крым или на Буджацкую орду и заставят хана отступить из-под Чигирина. Мы не пропустим по Днепру турецкие челны с припасами. Сечевая крепость в тылу врага, имея несколько тысяч запорожцев, будет острой занозой в глазу у Кары-Мустафы. Мы будем знать все намерения турок, передвижения и численность их войск…

Ромодановский задумался. Нет, что ни говори, а надо отдать должное этому запорожцу: разумный, храбрый как сто чертей! И рассуждает, как зрелый, опытный воин, даром что молод… Не поспешил ли он, отказав в просьбе выручить его товарища, думает воевода. Одно слово Трауернихту — и тот выпустит своего бывшего крепостного. Но тут мысль воеводы метнулась на несколько лет назад… Грозные зарева освещают берега Дона и Волги — это проходят повстанцы Разина… Огонь восстания разрастается, ширится и заливает всё новые и новые области Российской державы, докатываясь чуть ли не до Москвы. Отзвуки того пожарища долго еще сотрясали землю и едва не стоили ему самому жизни во время волнений на Харьковщине и Белгородщине. Князь вспоминает сейчас и то, что вожаком там был тогда Серко… Серко! Натянутые взаимоотношения сложились у воеводы с ним. Ромодановский знает, что кошевой атаман не забыл, по чьей милости загнали его на Иртыш после подавления харьковских волнений… Боярин понимает, что Серко — недюжинный человек, что только он с запорожцами может отбивать кровавые набеги татар и совершать в ответ успешные походы на Крым. Потому и относится воевода к кошевому с уважением, но холодно. Не вспоминает ему старого, однако не забывает и того, что тот не терпел притеснений и обид не только от татар, но и от царских вельмож… Воевода понимает, что кошевой не хочет приводить свое войско под Чигирин, чтобы не встретиться здесь с ним… Ну что ж, пусть промышляет в Понизовье! Там он со своими сорвиголовами действительно принесет больше пользы… А Трауернихту ничего говорить не будет! Не станет он, князь, боярин, защищать мерзкого холопа, который, может, завтра и на него поднимет руку!..

Пока боярин размышлял, Звенигора стоял неподвижно, с интересом наблюдая, как меняется выражение лица воеводы. Наконец Ромодановский поднял на него глаза.

— Я напишу кошевому. Завтра тебе передадут мое письмо — отвезешь на Сечь. Но, на всякий случай, запомни: запорожцам — оставаться на Сечи и частью своих сил совершать набеги на тылы врага, пересекать дороги на Аккерман, в Крым, охранять Муравскую дорогу! Другой частью — напасть на Кызы-Кермен. Хорошо бы захватить крепость. Нужно крепко напугать татар, чтобы новый их хан Мюрад-Гирей почувствовал себя под Чигирином, как карась в бредне!.. Ты понял меня?

— Понял, светлейший князь.

— Тогда иди! С богом!

Запорожцы с нетерпением ждали Арсена.

— Ну как? — кинулись все к нему.

— А, и не спрашивайте! Ворон ворону глаз не выклюет!.. Господа везде одинаковы, чтоб им пусто было! Боярин отказался помочь!..

— Но есть же еще сабли в руках! — воскликнул горячий Секач. — Силою вызволим Романа! Едем немедленно!

— Или, Панове, — поддержал его не менее горячий Спыхальский, — айда на Сечь! Возьмем полкуреня казаков, вернемся в Чигирин — и покажем тому швабу!..

Разгорелся спор. Секачу и Спыхальскому возражали Метелица и Товкач.

— Вы как малые дети! — сердился Метелица. — Саблями! А что будет дальше, подумали? Договорились же: Грива с Рожковым обо всем узнают, присмотрятся, принюхаются, а потом уж и мы возьмемся за дело. Нужно перехитрить Трауувер… Траер… Тьфу, черт, язык сломаешь, пока выговоришь!.. Травернихта, гром на его голову!

— Батько правильно думает, — сказал Звенигора. — Наобум нападать — шею сломать! Поищем другого пути, более разумного. Не всегда нужно на рожон лезть! Но это — потом. Возвращаемся завтра. По дороге я хочу на полдня заглянуть домой, если будет на то ваше согласие…

4.

Еще издалека, переезжая вброд Сулу по отмели, запорожцы заметили в хуторе какое-то необычное оживление. Посреди хутора стояла толпа, слышался гул встревоженных голосов, сквозь который прорывались отдельные выкрики и вопли.

— Что там опять за оказия? — спросил пан Мартын.

Арсен встревожился. Поднялся на стременах, стараясь рассмотреть, что происходит на площади, но, кроме пестрой женской одежды, соломенных брилей да мерлушковых шапок, ничего не увидел.

Не раздумывая долго, погнали коней через луг и вскоре по узкой хуторской дорожке выскочили на широкий выгон.

Здесь собралось почти все население Дубовой Балки. Одного взгляда на опечаленных, заплаканных женщин, притихших детишек, взволнованных старых мужчин и седых дедов, а особенно вооруженных по-походному казаков было достаточно, чтобы сообразить — провожают мужчин на войну.

Все обратили внимание на запорожцев. К Звенигоре тут же пробилась через толпу заплаканная женщина, схватила за стремя. Арсен сдержанно поздоровался.

Она подняла вверх распухшее от слез лицо.

— Арсен, голубчик, скажи ты моему антихристу — может, тебя хоть послушает! С тех пор как приехал с твоей сестрой, как подменили человека — все за вояку себя выдает! Вместо того чтобы косить и жать, вскочит на коня и мчится в степь. Там саблею рубит бурьяну головы, стреляет из мушкета… Все в казаки лезет… А сегодня — бедная моя головушка! — вместе со всеми собирается в войско… Бросает меня с малыми детками сиротою несчастною! А-а-а!..

Она прижалась к ноге Арсена и зарыдала.

«Антихрист» стоял в стороне, уныло глядел на жену и на запорожцев. Это был Иваник. На боку у него была сабля, а в руках мушкет. Казацкий жупан складками свисал с его узких плеч, шапка налезала на самые уши, но человечек этого не замечал и лихо подкручивал реденькие усы.

— Зинка, буде тебе! Поплакала — и хватит! Все равно по-моему получится, знаешь-понимаешь… Как надумал, так и сделаю!.. Турки идут, а я на печи буду сидеть? Эвон чего надумала… Ну нет, я воевать иду! Еще, чего доброго, какого-нибудь пашу притяну тебе на аркане…

— А чтоб тебя в омут затянуло, ирод проклятый! Ты из меня все жилы вытянул! — Дородная молодица отпустила стремя и накинулась на мужа: — Чтоб я забыла тот день, когда под венец с тобой стала, бродяга несусветный!..

Звенигора не имел времени выслушивать проклятия и плач взволнованной женщины и тронул коня. Издали он увидел Стешу и Златку, которые, расталкивая людей, бежали к нему.

— Арсен!

Обе мчались рядом, но перед самым конем казака Златка вдруг нерешительно остановилась, а Стеша прижалась к брату. Наклонившись и поцеловав сестру в пылающие щеки, Арсен протянул руки к Златке, словно подбадривая ее. Златка оглянулась кругом. Сотни глаз смотрели в этот миг на нее, следили за каждым ее движением и взглядом.

Видя, что девушка все еще колеблется, Арсен поравнялся с ней. И вдруг, неожиданно для всех и прежде всего для самой Златки, подхватил ее под руки, поднял и посадил перед собою на коня.

— Ой, Милый, что ты делаешь? — испуганно шепнула девушка. — Люди же!

— Пусть смотрят! Чтобы знали, что ты моя!.. Тебя здесь не обижали?

— Нет.

— А воевода как?

— Уже поправляется понемногу. Вчера впервые сам по хате прошел.

Они медленно ехали вдоль хутора: впереди Звенигора со Златкой и Стешей, державшейся за стремя, а позади, немного отстав, запорожцы.

У самого двора Стеша дернула брата за рукав. Арсен повернулся к ней. В глазах девушки невысказанный вопрос.

— Что тебе, сестренка?

Стеша вспыхнула.

— Арсен, а что я хочу тебя спросить… — начала нерешительно.

— Говори.

— А где один твой товарищ?

— Какой?

— Ну, такой белокурый… Романом звать…

Арсен внимательно посмотрел на Стешу. Теперь от его взгляда не скрылось замешательство, овладевшее девушкой, и краска, еще гуще покрывшая щеки. А-а, так вот оно что! Какого-нибудь часа оказалось достаточно, чтобы она заприметила и роскошный пшеничный чуб Романа, и его стройную фигуру, и всю его спокойную голубоглазую красу.

При упоминании о донском казаке лицо Арсена помрачнело. Стеша заметила это.

— Погиб? Ранен? — тревожно вскрикнула.

— Ну с чего ты взяла? — медлил с ответом Арсен. — Живой он. В Чигирине остался…

— Не захотел сюда ехать с тобой? — В ее голосе зазвучало чувство оскорбленной гордости.

— Да нет! Его там… важные дела задержали… А тебе зачем? Ты, случаем, не того…

Стеша вдруг отпустила стремя и, не отвечая, побежала открывать ворота. Арсен, глядя на ее стройные ноги, сверкавшие из-под плахты[116], на чудесную русую косу, грустно улыбнулся. Разговор напомнил ему об опасности, в которой оказался его товарищ, о том, что задерживаться в Дубовой Балке он не имеет права.

Запорожцы въехали во двор. На крик Стеши первым из хаты выскочил Яцько. За ним выбежала мать. Наконец, поддерживаемый под руки Якубом и дедом Оноприем, вышел на крыльцо воевода Младен.

Арсен переходил из объятий в объятия. Спыхальский тоже, на правах старого знакомого, здороваясь, целовался со всеми, наполняя двор своим могучим голосом. Метелица, Секач и Товкач степенно отвешивали традиционные запорожские поклоны.

Мать сразу начала собирать на стол. Ей помогали Стеша и Златка. Мужчины сидели на бревне, вели оживленную беседу. Каждому было о чем спросить и рассказать. А пан Спыхальский успевал на обе стороны: помогал женщинам носить еду, кувшины с вишневкой и сливянкой и подбрасывал в общую беседу свои неожиданные смешные словечки.

Когда все уселись за стол, пан Мартын, цокая от удовольствия языком, стал пробовать вкусные напитки и не менее вкусные блюда. Ему нравилось все: и наваристый борщ со свежей зеленью, и пшеничные пампушки с салом и чесноком, и гречневые блины со сметаной, и коржики с маком да медом…

— О, какая это роскошь, Панове! — басил он, запихивая в рот пышный гречаник, на котором густая холодная сметана белела как снег. А запивая еду ароматной сливянкой, жмурил от восхищения глаза, чмокал губами и мурлыкал, словно кот: — М-м-м! Сколько на этом свете живу, ничего лучшего не пил!

— Не спеши, пан Мартын, хвалить, — сказал дед Оноприй, вставая из-за стола. — Есть в нашем краю вещи и получше!

Он поковылял к погребу и вскоре вернулся с большим деревянным жбаном, наполненным по самый край золотистым напитком. Подал пану Мартыну полную кружку.

Спыхальский вдохнул резковатый, но приятный запах напитка и немного отхлебнул. Лицо его блаженно улыбалось, глаза закатились под лоб.

— О пан Езус, какое великолепие! — И не отрываясь осушил кружку до дна. — Что это, пан Оноприй?

— Мед, пан Мартын… Вареный мед.

— О, так это же райский напиток! Налейте, пан Оноприй, еще едну кружку, чтоб как следует распробовать.

После обеда, который, собственно говоря, можно было назвать ужином, ибо затянулся он до сумерек, запорожцы со Спыхальским побрели к риге, спать на сене, а Арсен еще долго разговаривал с родными, с Младеном, Якубом и Златкой.

— Значит, снова война, Арсен? — спросил воевода. — Сегодня прискакал гонец — всех, кто владеет оружием, призывал в войско.

— Вскоре ожидаем Кару-Мустафу.

— С ним, наверно, появится и Гамид. Жаль, я еще не могу сесть на коня. А то бы смог разыскать его среди турецкого войска!

— Тебе, воевода, рано об этом думать… Если поможет бог, то и я его найду! А там уж ведомо, что с ним делать!

— Должно быть, и Ненко прибудет на Украину, — вставил Якуб. — А не поехать ли и мне под Чигирин?

— Нет-нет, — горячо возразил Арсен, — тебе, Якуб, надо оставаться в Дубовой Балке… Кто же иначе вылечит воеводу?.. К тому же и я с товарищами надеюсь в случае ранения воспользоваться твоими услугами. Все мы ходим под богом, и если что случится, приползем на хутор, как медведь к родной берлоге.

— Арсен правильно говорит, — согласился Младен. — Нам с тобою, Якуб, еще рано выбираться из Дубовой Балки… Но как только я твердо стану на ноги, поеду в Болгарию. Верю: не все мои соколы погибли! Хоть кто-нибудь живой остался — мы снова поднимем людей против поработителей! Вновь содрогнется Планина, зашумят горные потоки, всколыхнется вся болгарская земля! Пусть поначалу мало нас будет, но мы согреем сердца болгар сиянием надежды, пробудим в них уснувшие силы и стремление к свободе!

Хотя Младен был истощенный, худой и почти весь седой, сейчас он выглядел значительно лучше, чем в пути через Валахию. А темные глаза, когда зашла речь о борьбе с османами, заискрились неугасимым огнем и молодецкой силой.

Звенигора невольно залюбовался старым воеводой, его высоким открытым лбом, серебристым чубом, который он откидывал назад привычным жестом, залюбовался всем его мужественным и гордым обликом.

Спать легли поздно вечером.

Арсен заснуть не мог. Тихо, чтоб не разбудить товарищей, встал со свежего лугового сена, открыл плетенные из лозы двери и вышел из риги.

Ночь была теплая, лунная. Прямо перед двором чернел на горе дремлющий лес, а где-то за ригой, в пойме Сулы, завели свой концерт неутомимые лягушки. Их глухое — на тысячу ладов — кваканье заполняло всю долину, в которой раскинулся хутор, и эхом отдавалось в древнем лесу.

Арсен перешел двор и остановился у крыльца. Здесь его словно ждали. Скрипнула в сенях дверь, из тьмы возникла маленькая белая фигурка.

— Златка!

Девушка спорхнула с крыльца, как птичка. Сложив на груди тонкие белые руки, молча остановилась перед казаком. Арсен нежно обнял ее, чувствуя, как от волнения у него перехватывает дыхание.

— Златка!

— Как я ждала тебя, Арсен!

— Я тоже, милая, так ждал этого часа!

— Но завтра ты уже уедешь?

— Должен, любимая. Надвигается война.

— Я опять буду ждать тебя.

Он нежно пожал ее руки, еще крепче прижал к себе и медленно повел со двора. На улице повернули направо и не спеша пошли по холодному спорышу[117] навстречу луне.

5.

Запорожцы въехали в Чигирин по Черкасской дороге через Калиновый мост.

Как изменился город за эти дни! Тысячи русских стрельцов и украинских казаков наводнили улицы и площади. На валах кипит работа: чинят палисад, складывают штабелями мешки с землей для заделки проломов в стене, устанавливают пушки. К Калиновому мосту спешат с домашним скарбом горожане — те, кто не может с оружием в руках защищать город, они торопятся за Днепр. Проносятся на конях гонцы. Звучат приказы и распоряжения старшин, зачастую подкрепляемые крепким словом. Под огромными закопченными котлами пылают смолистые дрова, привезенные из Черного леса, — кашевары готовят обед. Шум, гам, крики. Но на всем лежит печать тревоги и беспокойства. В этом шуме и гомоне почти не слышно веселых выкриков и смеха.

Чигирин очень хорошо помнит прошлогоднюю осаду, а потому серьезно и тревожно готовится к новой.

Гриву запорожцы нашли среди сердюков полковника Коровки, Вместе с другими воинами он работал на валу, забивая в земляную стену крепкие дубовые колья. Высокий, молчаливый, в синем одеянии сердюка, он с натугой поднимал тяжелую дубовую бабу и с ожесточением опускал ее вниз. Увидев друзей, неторопливо вытер вспотевший лоб и медленно спустился вниз.

— Ну, что нового? Как Кузьма Рожков? — спросил Звенигора, пожимая руку казаку. — Роман все еще в темнице?

— А где ж ему еще быть? Не так просто стережет его Трауернихт, чтобы нам было легко освободить!

— В том же погребе?

— В том самом. У дверей все время стоят двое часовых.

— Вы не пробовали с ними поговорить?

— Ничего не выходит. В разговор нипочем не вступают.

— Ну и черт с ними! Значит, надо подкупить!

— Я же говорю: такие псы цепные, ни слова не отвечают! Как тут подкупишь?

— Романа никуда не выводили? Не допрашивали?

— Не знаю. Не могу же я сидеть там целый день. Чтоб из Чигирина не выгнали, пришлось в сердюцкий полк записаться. Хорошо еще, что знакомые там нашлись — помогли. Зато теперь приказы сполнять надо и отлучиться трудно.

— Не много же вам удалось сделать, — разочарованно произнес Арсен. — Где же нам найти Рожкова? Может, он что-нибудь придумал?

Грива обиженно пожал плечами.

— Рожков знает то же, что и я… Да вот и он!

Кузьма Рожков издалека заметил всадников и узнал в них запорожцев. Приветливо улыбаясь, он спешил к ним. Подав всем руку и заметив, что Грива насупился больше, чем обычно, Рожков сразу понял причину.

— Что, брат Грива, перепало уже?

— Перепало, — хмуро ответил тот. — Арсен думает, что нам здесь легко было.

— Я этого не думаю, — возразил Звенигора раздраженно. — Но могли же вы за это время хоть придумать что-нибудь!

— Не надо торопиться, — сказал Рожков. — Поспешишь — людей насмешишь! Пока Роман в Чигирине, до тех пор он вроде в безопасности. Я просил генерала Гордона, и он разговаривал с Трауернихтом. Немец освободить своего крепостного отказывается, но и пытать не будет: боится шотландца.

— Он в любой день может вывести его отсюда, и тогда ищи ветра в поле! Где-нибудь незаметно замучит, даже не узнаем…

— Ну что ж делать-то, головой стену не прошибешь…

Звенигора с досадой стукнул рукоятью сабли.

— Эх, черт! Думал я, что вы сообразительнее… Не можем же мы сидеть здесь несколько дней! Должны немедленно мчаться в Сечь! Нужно не откладывая, сегодня же выручить Романа, хотя бы и пришлось пустить в ход сабли!

— Это можно сделать не раньше вечера, — сказал стрелец. — Днем нечего и думать об этом. Нас схватят, как куропаток. И сами погибнем, и Роману не поможем.

Неожиданно с укреплений ударила пушка. Выстрел был такой сильный и неожиданный, что всех взяла оторопь. За первым выстрелом последовал залп из всех пушек. Содрогнулась земля. В ушах зазвенело. Кони тревожно заржали, затоптались, приседая на задние ноги.

— О господи, что случилось?

— Ту-у-рки-и! Ту-у-рки-и! — донесся чей-то зычный голос. — Закрывай ворота-а!..

Запорожцы выскочили на вал. Отсюда видны были все подходы к городу с юга, востока и запада. Окинув быстрым взглядом местность, Звенигора сжал зубы.

Вдали по всему полю надвигалась темная туча. Широкие лавы конных отрядов, вздымая пыль, катились к Чигирину. Низиной, от Субботова, по-над Тясмином шли янычары.

— Ну вот, началось! — сказал Метелица.

— Да, началось. Скоро они будут уже под стенами города. И чтобы не оказаться в осаде, мы должны немедленно бежать отсюда, — произнес Звенигора, мысленно укоряя себя за то, что заезжал в Дубовую Балку. Теперь не хватало как раз одного дня, чтобы вызволить Романа. — Что будем делать, братья?..

— Как — что? Надо ехать в Запорожье! — высказал общую мысль Метелица.

Звенигора и сам понимал, что оставаться в осажденном городе он не может, не имеет права. Письма гетмана и воеводы Ромодановского обязывают его немедленно мчаться в Сечь. Но нельзя и Романа бросить на произвол судьбы. Где же выход?

— Друзья, — обратился он к Рожкову и Гриве, — не гневайтесь на меня. Вижу, что теперь только вы сможете помочь Роману… Вот деньги — расходуйте их по своему разумению!.. А я постараюсь поскорее вернуться. И даже если Чигирин будет обложен со всех сторон, я все равно найду возможность пробраться сюда, к вам! Прощайте! Удачи вам во всем!

Запорожцы вскочили на коней и помчались к Крымским воротам, надеясь успеть проскочить между турецкими войсками и Тясмином в направлении на Павлыш.

ОТВЕТ ЗАПОРОЖЦЕВ.

1.

Необычное известие, словно молния, мигом облетело все курени[118]: в Сечь прибыли послы турецкого султана.

— Такого еще не бывало! — воскликнул ошеломленный Метелица. — Что им тут надо, нехристям? Га? А пойдем-ка, хлопцы, посмотрим на них поближе. Может, кто из них узнает Метелицу да почешет старый шрам! Да, не одному я навсегда оставил метку своею саблей! Пошли!

Весь курень высыпал во двор. Каждому было интересно увидеть живых турок вблизи: и тем, кто никогда их не видел, и тем, кто не раз встречал их с оружием в руках на поле и в море. Только Звенигора и Спыхальский не торопились — шли не спеша, медленно приближаясь к пестрой толпе на площади.

Еще издалека, через головы запорожцев, они увидели белые тюрбаны спахиев. Турок было немного — они стояли молча, сгрудившись тесной кучкой, и напряженно, с опаской глядели на запорожцев и их крепость, слава которой разносилась далеко по всему свету.

Между турками и запорожцами образовалась узкая полоса свободного пространства. На ней стояли рослые молодцы из личной стражи кошевого.

Несмотря на необычность положения, запорожцы вели себя сдержанно, спокойно. Толпа все время передвигалась, глухо шумела, но не было слышно ни выкриков, ни ругани, ни смеха.

Раздвигая плечом запорожцев, Спыхальский пробрался вперед. За ним протиснулся и Звенигора. Теперь с расстояния в десяток шагов они могли спокойно наблюдать невиданное зрелище: турки на Сечи! Не плененные и не купцы, а воины, с саблями, пистолетами и янычарками! На это стоило посмотреть… А интересно, с чем они прибыли сюда?

Вдруг Арсена как обожгло: среди посланцев султана он узнал Гамида!

— Пан Мартын, погляди! Или я сплю, или мне наяву мерещится? Гамид!

Спыхальский оторопел; казалось, что ему перехватило дыхание.

— Пся крев! Холера ясна! Это и вправду он, Гамид! — загремел поляк. — Черт меня побери, если я ошибаюсь!.. Вот где мы с ним встретились, стонадцать дзяблов ему в глотку! — И крикнул изо всех сил: — Эй, Гамид!

Турки заволновались, что-то быстро заговорили, а Гамид, узнав Спыхальского, а потом и Звенигору, побледнел и невольно поднял руку, как бы заслоняясь от удара.

Арсен рванулся вперед, оттолкнул часового и в один миг очутился перед Гамидом. Спахия вскрикнул от испуга. Арсен же усмехнулся:

— Вот где довелось встретиться, Гамид-ага! Недаром говорится: только гора с горой не сходятся… Как живется-можется, ага? Салям!

— Салям, — растерянно пробормотал Гамид.

— Что привело тебя сюда, ага?

— Дела.

— И ты не побоялся ехать в Сечь, зная, что я жив?

— Я посол султана. Моя особа неприкосновенна, — торопливо ответил Гамид, почуяв в словах казака угрозу.

Запорожцы притихли, вслушиваясь в чужую речь. Турки тоже молчали — ведь никто из них не знал, какие кровавые отношения связывали этих двух людей. Только Спыхальский, напряженно сопя за плечами Арсена, допытывался: «Что он сказал, Арсен?» Но тот не отвечал ему, неотрывно смотрел в лицо Гамиду, бросал ему гневные слова.

— Я тоже был послом нашего кошевого, и ага знает, кем я стал в Аксу и какие невзгоды перенес, пока добрался домой… Но пусть ага не боится: мы здесь, в Запорожье, послов уважаем. И пока ага в Сечи, я его и пальцем не трону. Но в степи… — Арсен выдержал паузу, которая была красноречивее слов. — Но в степи, если пошлет такую встречу аллах, мы скрестим сабли!

— Я тоже приехал в ваши степи не для того, чтобы избегать опасности, — напыжился Гамид, поняв, что сейчас Звенигора ему не страшен.

— А не хотелось бы тебе, Гамид-ага, узнать, что стало с воеводой Младеном, Златкой и Якубом? — переменил тему разговора Арсен.

— Конечно. Хотя о Младене и без тебя догадываюсь: он погиб! — со злобой выкрикнул спахия.

— Ошибаешься, ага. Все они живы и здоровы. И не теряют надежды расквитаться с тобой за все твои злодейства!

— Вот как?! Вы все вместе и порознь уже не раз пытались сжить меня со света, но аллах бережет своего верного сына…

— А где сейчас Ненко, ага? — Арсен умышленно не назвал его Сафар-беем, чтобы спутники Гамида не поняли, о ком идет речь.

— Он в войске падишаха. Где же ему еще быть? Живой, здоровый и рвется бить гяуров!

— Не откажи, ага, в любезности, — передай Ненко привет, скажи, что мы все живы, здоровы и помним его.

В ответ Гамид пробурчал что-то невнятное. Но в это время толпа всколыхнулась, расступилась, — от войсковой канцелярии шли два куренных атамана и казначей. Увидев Звенигору, казначей поманил его пальцем к себе и сказал:

— Арсен, немедленно иди к кошевому. У него беседа будет вот с этими…

Атаманы поздоровались с турецкими посланниками.

— Привет и почтение! Честь и уважение! Кошевой атаман славного войска Низового Запорожского ждет вас, послы!

2.

— Заходи, Арсен! — послышался голос кошевого.

Звенигора вошел и остановился у порога: за столом, что стоял в глубине большой комнаты, сидели двое — кошевой Серко и Свирид Многогрешный. «Ну и денек сегодня! — подумал запорожец. — Недоставало еще с Сафар-беем встретиться!».

Он пристально посмотрел на своего давнего знакомого. Это был уже не тот Многогрешный, которого он знал в Турции. Куда подевались тщедушность и измождение! Свирид раздобрел и вроде даже помолодел. На нем ловко сидел красный жупан из тонкого сукна, а на ногах красовались мягкие сапоги с подковками.

— Поклон тебе, батько кошевой! Поклон, дядько Свирид! Каким ветром?

Серко в ответ кивнул головой. Многогрешный важно встал и надменно поклонился:

— Поклон, казак. А прибыл попутным ветром — к батьке кошевому от князя Украины Георга Гедеона Вензика Хмельницкого с письмом, а также как провожатый посольства турецкого султана к запорожскому казачеству. Величай меня, казак, паном хорунжим, а не дядькой Свиридом.

Звенигора едва поклонился, но не мог скрыть удивления, как изменился дядька Свирид; наглая спесь, сквозившая в его глазах и самодовольно расплывшейся округлой физиономии, невольно вызвали у казака усмешку. Запорожцу было известно, что несчастный сын Богдана Хмельницкого, Юрий, после многолетних мытарств в татарском и турецком плену согласился под нажимом янычар провозгласить себя князем Украины и даже принял участие в осаде Чигирина. Правда, войско его состояло из татар, которые во главе с турецким агою Аземом не столько штурмовали Чигирин, сколько следили за тем, чтобы их «князь» не перебежал на сторону русских. И еще было у него восемьдесят казаков из тех турецких невольников, которые, спасая жизнь, согласились служить в войсках падишаха. Припомнив, что именно Многогрешный в Семибашенном замке Стамбула уговаривал невольников идти на службу к туркам, Звенигора понял, как он очутился в войске Юрия Хмельницкого. Но с чем Свирид прибыл в Сечь?

Течение мыслей Арсена нарушил Серко: кошевой, очевидно, продолжал прерванную беседу.

— Бог мне свидетель, никогда я не ходил с войском на Украину, чтоб разорять отчизну свою! Не хвастаясь, по чести скажу: все мои заботы и старания были направлены на то, чтобы причинить ущерб нашим исконным врагам — басурманам. И теперь, на склоне лет своих, думаю я не о власти и почестях, не о ратных подвигах, а о том, чтобы до последних дней моих твердо стоять против тех же врагов наших — басурман… Так и передай князю своему Юрию!.. А еще скажи: турки и татары столько горя и зла причинили народу нашему, стольких наших людей порубили, а других заарканили и потащили в неволю, что не с ними следовало бы Юрасю Хмельниченко отвоевывать для себя наследство дедов — Субботов и славный город Чигирин. Народ не поймет и не поддержит его… И на поддержку запорожцев тоже пусть не надеется!..

Многогрешный побледнел. Слушая Серко, беспокойно бегал взглядом по комнате и мял в руках меховую шапку с бархатным верхом. Видно, не ожидал он резкого отказа, как, очевидно, не ожидал этого и сам Юрий Хмельницкий.

Звенигоре стала понятна цель приезда Многогрешного, он с еще большим интересом стал следить за выражением лица «посла» и ждал, что же он скажет на полные высоких чувств и достоинства слова кошевого.

— Спасибо за искренний ответ, пан кошевой, — тихо произнес Многогрешный. — Не скрою, что он огорчил меня, а ясновельможного князя-гетмана глубоко опечалит… Он помнит любовь и уважение пана к его отцу, Богдану Хмельницкому, и надеялся на такую же любовь и уважение и к нему. А вон что получается…

— Пан посол, — резко перебил Серко Многогрешного, — вот уже больше сорока лет держу я в руке саблю и всегда считал, что служу ею не отдельным людям, даже и таким великим, каким был наш покойный гетман Богдан, а дорогой нашей матери-Украине, и только ей одной!.. Так и передай!.. А теперь — иди! Я слышу, пришли послы султана, а их не следует задерживать в Сечи.

Многогрешный молча поклонился и торопливо вышел.

Серко прошелся по комнате, расправил широкие плечи и улыбнулся казаку.

— Ну вот, одного посла отшили… Интересно, с чем прибыли турки? Зови их, Арсен!

3.

В тот же день, когда казначей и Звенигора отвели султанских послов к сечевому предместью, где высился красивый посольский, или, как его звали запорожцы, греческий, дом, и разместили их на отдых, неожиданно сечевой довбыш[119] изо всех сил стал колотить в тулумбас. Гулкие тревожные звуки понеслись над Сечью, созывая запорожцев на совет.

Они стремительно выбегали из куреней, мчались из пушечной, из оружейной, из корчмы, торопились из гавани, где стояла казацкая флотилия, с ближайших островов Войсковой Скарбницы[120] и выстраивались полукругом на площади у огромного дубового стола, за которым сидел уже писарь перед большой серебряной чернильницей. Из церкви войсковой есаул вынес клейноды[121] — малиновую хоругвь и бунчук. Под бунчуком стали старшины. Затем из войсковой канцелярии вышел Иван Серко. Остановился у стола, вынул из-за пояса булаву, поднял вверх.

Запорожцы, выстроенные по куреням, постепенно успокаивались. Наконец над площадью установилась тишина. Слышалось только шумное сопение Метелицы да кашель старого Шевчика.

Кошевой вышел на несколько шагов вперед, стал среди полукруга, образованного тысячами воинов.

— Братья, атаманы, молодцы, войско запорожское! — разнесся его мощный голос. — Я собрал вас на раду, чтобы сообщить: султан турецкий Магомет Четвертый прислал к нам на Сечь с депутацией письмо. Послушайте внимательно и сами решайте, что ответить… А перед этим хотел бы вам сказать: я не сомневаюсь в вашем ответе, братья, но все же напомню — может, кто забыл, — кто мы и зачем здесь, на Низу, проживаем…

Испокон веку кровожадные татарские ханы и мурзы, а также турецкие паши да султаны разоряли нашу землю, старых и младых убивали, а сильных и здоровых на арканах тащили в агарянскую[122] неволю. Испокон веку, запорожское войско разбивало татарские отряды и вызволяло из тяжелого полона тысячи невольников, громило города и села Крыма и Турции, отплачивало мурзам и пашам за невинную кровь людей наших. Да и сама Сечь возникла потому, что нужно было обороняться от лютых захватчиков с юга. И жить будет Сечь до тех пор, пока существует эта смертельная угроза… А сейчас, как вам известно, братья, нечестивый султан турецкий нагнал на Украину войск множество. Черная мгла покрывает наши степи! Визирь Мустафа поклялся бородою пророка вытоптать конями всю нашу землю от Каменца до Полтавы, от Запорожья до Киева! И вот теперь султан предлагает нам… Но лучше сами послушайте, что пишет этот нехристь. Писарь, читай!

Писарь вышел из-за стола, расправил свиток пергамента, начал читать.

— «Я, Султан Магомет Четвертый, брат солнца и луны, внук и наместник божий, повелитель царств — Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Большого и Малого Египта, царь над царями, повелитель повелителей, никем не превзойденный и непобедимый рыцарь, неотступный защитник гроба Иисуса Христа, любимец самого бога, надежда и утешение всех мусульман, гроза и в то же время великий защитник христиан, — повелеваю вам, запорожские казаки, по доброй воле сдаться мне без малейшего сопротивления и своими набегами мне больше не досаждать. Султан турецкий Магомет Четвертый».

Могильная тишина, царившая, пока писарь читал письмо, продлилась на какую-то минуту и после этого. Потом площадь взорвалась как вулкан. Словно треснуло, раскололось небо от молнии и покатился гром!

Что произошло на Сечи!

Толпа — казаки вмиг нарушили строй — забурлила, заклокотала. Поднялся неимоверный гвалт. Гневные выкрики, оскорбительная брань, угрозы неслись со всех сторон. Никто никого не слушал. Каждый старался крикнуть так, чтобы его обязательно услыхали на берегах Босфора.

Но постепенно негодование перешло в удивление, а удивление — в громовой, повальный хохот.

Первым громко рассмеялся старый Метелица.

— Га-га-га! — заколыхался он, хватаясь за тучный живот. — Ну и насмешил, клятый нехристь! Ну и отколол, свиное ухо!.. Га-га-га!..

Дед Шевчик согнулся до земли:

— Хи-хи-и-и!.. Ой, братцы, дайте ковш горилки, бо не выдержу — смехом изойду!.. Хи-хи-и-и!..

— Го-го-го! — забубнил, как в бочку, Товкач.

Раскатисто заливался веселый Секач.

Вокруг ревело, клокотало, бурлило, плескалось человеческое море.

Но вскоре неудержимый смех постепенно стал сменяться опять на злые выкрики. Звенигора стукнул кулаком по рукояти сабли, со злобой крикнул:

— Ишь куда загнул, шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь! Сдаться!..

— А дули с маком не хочешь? — поддержал его Секач.

— Вавилонский ты кухар, арапская свинья, а не рыцарь! — потрясал громадным кулачищем Метелица.

— Каменецкий кат[123]!

— Подолийский ворюга!

— Самого аспида внук и всего света шут!

— Свиное рыло!

— Кровожадная собака!

Со всех сторон неслись выкрики, смех, ругань. Каждый старался побольнее досадить далекому, но такому ненавистному султану. Серко, весело сверкнув глазами, крикнул писарю:

— Пиши! Записывай быстрее! Это же такой ответ, что султану от него тошно станет! Ха-ха-ха!.. Ишь, а мы думали-гадали, как ответить!..

Писарь схватил белое перо, начал быстро-быстро писать. А отовсюду летело — с гиканьем, свистом, язвительными прибаутками:

— Македонский колесник!

— Некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт!

— Свиное рыло! Га-га-га!

— Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Ге-ге-ге! Хе-хе-хе-е-е! — на все лады смеялись казаки.

Серко поднял булаву. Шум начал стихать. Все еще содрогаясь от смеха, кошевой вытер от слез глаза, промолвил:

— Спасибо, братья! Вот так ответили! Писарь, записал?

— Записал, батько!

— Ну-ка, прочитай! Как это вышло по-ученому?

Запорожцы вновь разразились хохотом. А писарь встал, заложил перо за ухо, поднял руку. Постепенно шумливая толпа угомонилась.

— «Запорожские казаки турецкому султану, — начал читать писарь. — Ты — шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь. Який же ты, к черту, рыцарь, ежели голым з…м даже ежа не убьешь? Не будешь ты достоин сынами христианскими владеть! Твоего войска мы не боимся, землей и водою будем биться с тобою! Вавилонский ты кухар, македонский колесник, иерусалимский броварник[124], александрийский козолуп[125], Большого и Малого Египта свинарь, татарский сагайдак[126], каменецкий кат, подолийский ворюга, самого аспида внук и всего света и подсвета скоморох, а нашего бога дурень, свиное рыло, кровожадная собака, некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт! Вот тоби казаков ответ, плюгавец!.. Числа не знаем, бо календаря не маем[127], месяц на небе, год в книге, а день — такой у нас, как и у вас, поцелуй за то вот куда нас!».

Последние слова потонули в буйном реготе, вырвавшемся из тысяч крепких казацких глоток.

Часовые на башнях, пушкари у пушек, не зная, что случилось на раде, удивленно и тревожно всматривались в грохочущее товариство. Однако, разглядев, что ничего опасного нет, а наоборот, Сечью овладело буйное веселье, сами начали улыбаться. Но смех, как и болезнь, заразителен. Видя, как товариство поголовно корчится от гогота, часовые и пушкари тоже схватились за животы. Смех потряс крепостные стены и башни. Спыхальский, который стоял в дальнем углу при пушке, задремал было на солнышке. Неожиданный взрыв смеха разбудил его. Не уразумев, в чем дело, думая, что на Сечь напали татары, он схватил факел и пальнул из пушки.

Выстрел вмиг отрезвил всех. Серко погрозил пушкарю булавой.

— Кто там дурит? Захотел, сучий сын, чтоб погладил тебя булавою пониже спины?

Спыхальский покраснел, захлопал глазами. Пушкари заступились за него:

— Это мы, батько, на радостях! Привет султану посылаем!

— Ну разве что! — остыл кошевой и повернулся к писарю: — Подписывай: кошевой атаман Иван Серко со всем Кошем Запорожским. Подписал?

— Подписал, батько.

— Вот теперь хорошо! Перепиши начисто и отнеси послам султана. Пускай везут на здоровьичко!

— Батько, среди послов мой лютый враг Гамид. Дозволь с товариством перехватить их в поле и отбить его, — обратился к кошевому Звенигора.

— Нет, нет, мы не татары! — запретил Серко. — Встретишь в другом месте — делай с ним что хочешь, а сейчас не тронь! Особа посла неприкосновенна!

Звенигора недовольно почесал затылок, но перечить кошевому не посмел.

Серко поднял булаву. Его загорелое, изборожденное шрамами и морщинами лицо сразу посуровело. Выразительные темно-серые глаза под изгибом густых бровей блеснули, как сталь.

— Братья, атаманы, молодцы! А теперь слушай приказ: делом подтвердим наш ответ чертову султану! Пока Кара-Мустафа под Чигирином стоит, потреплем турецкие и татарские силы возле моря!.. Кириловский, Донской, Каневский и Полтавский курени пойдут с наказным атаманом Рогом промышлять под Тягин. Корсуньский и Черкасский — на Муравский шлях[128] татар поджидать. А я с куренями Батуринским, Уманским, Переяславским, Ирклиевским вниз по Днепру пойду. Землею и водою будем биться с проклятыми басурманами!..

4.

Флотилия запорожских судов-чаек, подняв около двух тысяч казаков — по полусотне на каждом судне, — приближалась к острову Тавань.

Под сильными взмахами весел чайки быстро плыли по одному из бесчисленных рукавов Днепра. Вокруг все заволокло утренним туманом. Запорожцы торопились, чтобы до восхода солнца незаметно подойти к турецко-татарской крепости Кызы-Кермен.

На передней ладье стоит Серко и пристально всматривается в неясные очертания берега. За бортом плещется теплая мягкая вода, пахнущая рогозой и кувшинками. Тихо опускаются и поднимаются стройные ряды длинных весел.

Чайки плывут вплотную друг за другом, чтобы не растеряться в рукавах и протоках. На носах стоят атаманы — ничто не укроется от их зоркого взгляда!

Вот кошевой подал знак, и передняя чайка замедлила ход.

— Суши весла! Суши весла! — послышался приглушенный говор. — Собраться в круг!

Гребцы прижали весла к бортам. Ладьи медленно появлялись из розовой дымки и становились на широком плесе в тесный круг. Ни разговоров, ни кашля, ни бряцания оружия. Запорожцы были опытными воинами и подкрадывались к вражеской крепости, как осторожный охотник к дичи.

— Братья! — произнес Серко тихо. — Напротив нас, за этой косой, — Кызы-Кермен. Крепость мощная, говорят, неприступная! В ней много пушек, большой гарнизон. Стены каменные, высокие — не перепрыгнешь!.. Так вот, чтобы взять ее, надо, стало быть, не головой стены пробивать, не переть на рожон, а пошевелить мозгами…

Над чайками, как дыхание утреннего ветерка, прошелестело всеобщее одобрение. Казаки верили: Серко что-нибудь придумает.

А кошевой вел дальше:

— Нам надо, браты-молодцы, обмануть врага. Наши лазутчики узнали, что, кроме часовых на крепостных башнях, турки выставили стражу на ближайших островах. В том числе трое татар охраняют этот остров, что перед нами, как раз напротив главных ворот крепости. Пока не снимем их, нечего и думать об успешном нападении. Но убрать их нужно без шума, чтоб и не встрепенулись! Метелица, трогай!..

Одна из чаек тихо выплыла из круга и, таща за собой на привязи небольшой, но высокобортный челн, поплыла вниз по течению. Вскоре она завернула за поросший ракитником мыс острова и исчезла из виду.

Проводив ее взглядом, Серко продолжал пояснять свой замысел:

— Если Метелица с товарищами удачно снимет стражу, то это будет только доброе начало. Главное — захватить ворота!.. Тут уже поработает Звенигора со своими хлопцами…

Все невольно взглянули на татарский каюк[129], один среди казацких чаек, на котором в татарских бешметах и лисьих шапках-малахаях сидели их товарищи. А Звенигора был одет как янычар: на голове у него красовался белый тюрбан, а на боку дорогая, инкрустированная серебром и перламутром сабля. Только теперь становилось понятием, зачем они так вырядились и какое рискованное дело им предстоит.

5.

С Метелицей должны были идти всего пятеро казаков: Секач, Товкач, Шевчик и два брата Пивненки. Братья Пивненки, которых казаки для удобства называли Пивнем и Когутом[130], как раз и были теми запорожскими лазутчиками, что разведали подступы к Кызы-Кермену.

Все они молча сидели рядом на скамье, всматриваясь в туманную мглу. Когда чайка миновала крутой изгиб песчаного мыса, Пивень подал знак рулевому пристать к берегу.

— Сразу за этими кустами начинается песчаная коса. Плыть дальше нельзя — татары заметят.

Чайка мягко врезалась в прибрежный ил. Гребцы оставили весла, мигом отвязали челн, подтянули его и, прыгнув в воду, перевернули вверх днищем. Потом подняли над водой и осторожно опустили, чтобы из-под бортов не вышел воздух.

— Давай грузила! — прошептал Метелица.

С чайки подали несколько больших тяжелых камней, связанных попарно, и казаки перекинули их через мокрое днище. Челн погрузился в воду.

— Готово! Раздевайся, хлопцы! — приказал Метелица.

Он первым сбросил с себя одежду. Секач, Товкач, Пивненки и Шевчик не заставили себя ждать. Оставив на чайке нехитрое казацкое одеяние, они с одними ятаганами в руках попрыгали в воду, стали по трое вокруг погруженного в воду челна и осторожно повели его вдоль берега.

От острой косы, из-за которой открывался широкий вид на Днепр и остров Тавань, был виден пологий песчаный берег. Ни камня, ни кустика. Метелица и Пивень осторожно приподняли головы. Шагов за сто от них виднелся небольшой черный каюк. На нем сидел татарин, лицом на север, откуда могли появиться запорожцы.

— Только один, — прошептал Метелица, поеживаясь от утренней прохлады.

— Двое спят в каюке, — ответил Пивень. — Да и этот, кажется, косом клюет…

— Ну, не будем зря время терять!

Казаки поднырнули под челн. Здесь было темно, как в могиле, пахло мокрым деревом. Засунув ятаганы в приготовленные загодя кожаные чехлы, запорожцы стали друг за другом, уперлись руками в перегородки челна и тронулись вперед.

Метелица шел первым и отсчитывал шаги, а также следил за глубиной. Только так можно было держаться правильного направления под водой, не отдаляясь от берега и не опасаясь вынырнуть слишком рано или поздно. Под ногами был намытый течением твердый песок, идти поэтому было легко.

Шевчик кашлянул.

— Цыц! Старый бухикало! — зашипел Метелица. — Татары услышат!..

— Пусть слышат! Подумают, шайтан под водой кашляет, — огрызнулся Шевчик и хихикнул.

— Замолчь! — одним дыханием пригрозил Метелица, сбившись со счета, и продолжал дальше шептать: —Тридцать два, тридцать три…

Запорожская подводная лодка медленно, но уверенно продвигалась вперед. Тяжелее становилось дышать. Казаки с усилием сопели. Почувствовав, что ноги не достают дна, Метелица направил челн левее, пока не достигли нужной глубины.

Насчитав сто шагов, Метелица шепнул:

— Близко! Осторожнее!..

Казаки замедлили ход. Теперь челн двигался еле-еле. Метелица выставил вперед руку, стараясь нащупать днище татарского каюка. Наступила решительная минута, от которой, возможно, зависел успех всего похода. Казаки схватили ятаганы. Напряжение все больше нарастало.

Вдруг Метелица изо всех сил уперся ногами в песок. Челн остановился.

— Прибыли! Выныривай! С богом! — промолвил старый.

Казаки поднырнули под борт.

Если бы перед татарином, сонно глядевшим на водную ширь Днепра, появился шайтан, то не так напугал бы, как внезапно появившаяся мокрая усатая голова Метелицы. Татарин онемел от ужаса. Он разинул рот, захлопал глазами и в тот же миг, пронзенный с обеих сторон ятаганами, плюхнулся в воду. Его товарищи, что спали на две каюка, не успели даже подняться. Пивень и Когут точными, сильными ударами сразу покончили с ними.

Всходило солнце. Туман быстро рассеивался, и на противоположном берегу Днепра появлялись нечеткие очертания зубчатых крепостных стен.

Следовало спешить. Сбросив в воду ненужные уже грузила, казаки перевернули челн, вылили из него воду и вдоль самого берега быстро направились назад, к чайке.

6.

Серко поднял булаву, и сотни глаз впились в нее. Все было готово к набегу: пушки на носах чаек заряжены, мушкеты и пистолеты набиты порохом и свинцовыми пулями, сабли пристегнуты к поясу.

Кошевой отдал последние распоряжения.

— Арсен, твоя задача — захватить ворота и продержаться в них до нашего подхода! А тогда, сынки, — обратился ко всем, — руби, кроши неверных! Чтоб в самом Бахчисарае и Стамбуле услыхали, как отливаются врагам слезы и кровь наших людей! Вот и солнышко всходит, а с ним Метелица знак подает, что дорога через Днепр свободна… Ну, хлопцы, с богом! Арсен, друже, на тебя вся надежда!

— Не сомневайся, батько! — ответил тихо Звенигора. — Сделаем все как следует! — И к своим в каюке: — Ну, други, выгребаем вперед, на чистую воду!.. Да кричите вовсю, только не по-нашему, а по-татарски! Никто чтоб не забыл!.. Опускай весла!

Каюк качнулся и быстро полетел по спокойному зеркалу протоки. За ним тронулась вся флотилия, но она не могла, конечно, догнать легкую лодку и стала заметно отставать.

Каюк обогнул мыс и вырвался на широкую гладь основного русла Днепра.

Туман почти рассеялся. На той стороне, примерно за версту от каюка, зажелтели ноздреватые стены Кызы-Кермена, выложенные из ракушечника. На высокой башне вяло колыхалось белое турецкое знамя с красной каймой по краям и карминным полумесяцем посредине.

На берегу, перед крепостью, несмотря на ранний час, слонялось несколько татар, очевидно рыбаков. Заметив вдали каюк, они замерли, вытянув шеи, — старались распознать плывущих в нем людей.

— Налегай, хлопцы, на весла! Сильнее! — подбадривал казаков Звенигора. — Раз-два! Раз-два!

Весла замелькали быстрее.

Каюк быстро мчался к острову.

Внезапно из-за поймы вынырнуло несколько запорожских чаек. А за ними еще и еще… Татары на берегу дико заверещали и помчались к крепости. На стенах сразу же появились аскеры. Ударила пушка. Ядро со свистом пронеслось над каюком и бултыхнулось в воду.

Рыбаки вскочили в крепость, и за ними закрылись тяжелые, окованные железом ворота.

— Кричите, хлопцы! А то эти плешивые черти не признают нас за своих! — сказал Арсен и первый закричал по-татарски: — Ойе, правоверные! Не закрывайте ворота! Мы из колена Шаяхметова! Спасите нас!

Но было еще далеко, и на стенах, должно быть, не услышали, так как снова пальнули по ним из пушки.

— Хорь, кричи, черт забери! У тебя ж зычный голос! А то как в третий раз бабахнут, костей не соберем! — крикнул Звенигора молодому парню, что недавно записался в сечевой реестр и, хотя пришел с Правобережья, попросился в Переяславский курень. — Кричи, чтоб перестали стрелять! Свои, мол!

Хорь приложил ладони ко рту и закричал:

— Ойе, оглан-джан! Не стреляй! Свои! Свои!

Со стен замахали руками. Донеслись крики. Тем временем каюк пристал к берегу, и переодетые татарами запорожцы с шумом и криком ринулись к крепости. Добежав до ворот, они отчаянно застучали. Те, кто хорошо говорил по-татарски, наперебой вопили о помощи.

Но ворота не открывались. Только вверху, на башне, из смотрового оконца высунулась круглая бритая голова татарина.

— Ойе, оглан-джан! — заорал Хорь. — Открой! Аллах отблагодарит за доброту твою! Не дай погибнуть от рук неверных!

Татарин заморгал глазами.

— Подожди, спрошу бея, можно ли открыть ворота!

— Ах ты, дурная твоя башка! Пока найдешь бея — пусть аллах продлит его годы! — казаки посекут нас, как беззащитных баранов!

Однако татарин не торопился открывать ворота. Из башни доносился спор: стражники, видно, не знали, что делать. А запорожские чайки уже вырвались на середину реки. Залп из пушек не задержал их. Они еще быстрее ринулись вперед. Вторым залпом разнесло в щепы одну из чаек. На воде закружились красные пятна. Но и это не остановило отчаянного порыва запорожцев.

Видя, что перепуганные защитники крепости не решаются открыть ворота, Звенигора начал ругаться, грозить кулаками:

— Эй вы, трусливые шакалы! Глупые ишаки! Я посланец великого визиря Мустафы-паши! Я везу письмо от визиря солнцеликому султану — пусть славится имя его!.. Немедленно откройте ворота, паршивые свиньи! Или вы умышленно хотите отдать меня с важным известием в руки урусов, гнев аллаха на ваши головы!..

Какой-то круглолицый ага перевесился из бойницы и спросил:

— Ты кто?

— Сафар-бей! Посланец Мустафы-паши! Открывайте ворота!

Ага всплеснул руками:

— Сафар-бей? О небо! Какими судьбами?.. Подожди, я сейчас!

По деревянным ступеням башни глухо загрохотали быстрые шаги. Лязгнули засовы. Заскрипели деревянные рычаги, и ворота открылись.

Запорожцы ринулись в крепость.

— Быстрее! Быстрее! — кричал круглолицый ага. — Сафар-бей, сюда! Я Мемдух Айтюр… Ты помнишь меня?

— Конечно! — ответил Звенигора, выдернув из ножен саблю и опуская ее на голову неведомого ему Мемдуха Айтюра.

Ага упал. Татарская стража у ворот с диким визгом насела на Звенигору. Но наперерез им кинулись запорожцы. У ворот завязался бой.

На крики часовых отовсюду бежали полуодетые аскеры и ханские сеймены[131].

— Хорь, крикни нашим, чтобы спешили! А то не продержимся! — крикнул Арсен новичку, который все время вертелся возле него.

Хорь метнулся выполнять приказ атамана. Замыслив убить Арсена, он пока что старался помогать казакам, так как от их победы зависела его собственная жизнь. Не отходя от ворот, чтобы не нарваться на татарскую стрелу или янычарскую пулю, он замахал руками.

— Быстрее, браты! Быстрее!

Запорожцы прыгали с чаек, мчались к крепости. Серко, несмотря на свой преклонный возраст, бежал вместе со всеми. Его обгоняли молодые казаки.

— Захватывай стены! Открывай пороховые погреба! — кричал кошевой. — Тех, кто сдается, не убивать! За них мы выкупим из неволи наших людей!

Неудержимая казацкая лавина ворвалась в ворота, где Арсен с горсткой своих смельчаков еле сдерживал натиск врагов. Чтобы в пылу боя не принять своего за чужого, они сбросили татарские малахаи и узнавали друг друга по длинным оселедцам, что развевались на бритых головах.

К Звенигоре подоспели свежие силы: Метелица, Спыхальский, Секач, Товкач, братья Пивненки. Прыгал, как воробей, старый, но шустрый дед Шевчик, и его сабля не зря свистела в воздухе.

Весь гарнизон крепости был уже на ногах. Турки и татары сопротивлялись отчаянно. Янычары-пушкари торопливо разворачивали на стенах пушки, чтобы ударить по казакам, что прорвались в крепость. Но к ним уже подбирались чубатые запорожцы и меткими ударами сбрасывали вниз.

Натиск нападающих был таким неожиданным и мощным, что турки с воплями откатились от ворот к стенам внутренней цитадели. Там завязался жестокий рукопашный бой. Постепенно он распался на отдельные очаги, пылавшие повсюду: на площади, в тесных переходах, во дворах.

Арсен схватился с янычарским агою. Ага, видно, был лихой рубака и успешно отбивал все выпады казака.

А Хорь тем временем, не ввязываясь в бой, крался следом за Арсеном. Вокруг раздавались крики, стоны раненых смешивались с хрипом умирающих, казацкое «слава» и турецкое «алла» слились в одно страшное, протяжное «а-а-а!».

Во всем этом аду Хорь не спускал глаз с мощной фигуры запорожца… Перепрыгнув глинобитную стену, из-за которой, по его мнению, можно было безопасно наблюдать за боем, Хорь неожиданно столкнулся со старым татарином, выскочившим из низких дверей сакли с луком и сагайдаком в руках. Хорь выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил старику в грудь. Тот упал. Хорь схватил лук, выдернул из сагайдака стрелу с белым оперением, воровато выглянул из-за стены. Звенигора оттеснил агу к самой цитадели и старался точным ударом прикончить его или обезоружить.

Хорь прикинул расстояние, поднял лук. Тетива забренчала, как струна, и стрела молнией метнулась через площадь…

Но Хорь не увидел, попал ли в свою жертву. В тот миг позади него раздался пронзительный крик. Он опасливо оглянулся — склонившись над убитым стариком, кричала тоненькая, как тростинка, татарочка с развевающимися по плечам тонкими косичками.

Хорь сообразил, что отсюда опасность ему не грозит, и снова выглянул из-за стены. Он надеялся увидеть Звенигору на земле со стрелою в спине. Но вместо этого заметил Секача, летящего к нему через площадь с высоко поднятой саблей. А Звенигора держал на руках какого-то запорожца, пытающегося вырвать из своей груди окровавленную стрелу.

— Проклятье! — выругался Хорь и кинулся к девушке.

Татарочка вскрикнула, протянула вверх руки, будто защищаясь от удара или умоляя о пощаде. Но Хорь не сдержал руки — и сабля заалела от девичьей крови.

— Что ты делаешь? Зачем дивчину убил? — послышался голос Секача.

Хорь не спеша вытер саблю об одежду татарина, сплюнул.

— Змея! Стреляла из лука в наших… Пришлось сначала отца, а потом — ее…

— А-а, вот как!.. Молодец! Это она, стерва, целилась в Арсена… Хорошо, что Когут вовремя заметил и заслонил собой товарища… Теперь у него кровь струей бьет из раны. Жаль будет, если помрет, добрый был казачина!.. Пошли, брат, еще много работы!

Секач побежал к запорожцам, которые уже повсюду теснили охваченных отчаянием защитников крепости. А Хорь, еще не оправившись от страха и мысленно кляня Чернобая, который послал его в этот ад, а сам удрал в Крым к Али, шмыгнул в саклю, чтоб поживиться татарским добром.

Возле Арсена и раненого Когута собрались ближайшие друзья. Арсен осторожно вытащил из груди товарища стрелу. Метелица достал из глубокого кармана штанов плоскую бутылочку с горилкой, насыпал в нее из пороховницы пороха, взболтал и вылил эту жгучую смесь на рану. Потом перевязал чистой тряпицей.

— Хлопцы, отнесите его на лодку, — приказал Звенигора.

Старший Пивненко поднял брата на руки и вместе с Товкачом понес к Днепру. А запорожцы снова ринулись в гущу сражения.

Когда пала и цитадель, кызы-керменский бей заперся с группой воинов в мечети. Из окон, с крыш, с минарета отстреливались они от наседающих казаков.

Одиночные разрозненные янычарские отряды с боем пробивались к мечети и под прикрытием своих стрелков оказывали отчаянное сопротивление казакам.

— Бейте их, детки! Бейте неверных! — загремел среди боя голос Серко. — Не давайте опомниться проклятым!

И «детки», среди которых было немало седовласых бойцов, пренебрегая смертью, неудержимой лавиной теснили врага. Один за другим падали янычары, орошая кровью каменные плиты лестниц, дико кричали турецкие аги и татарские мурзы…

Но не было у них уже силы, которая смогла бы остановить тот натиск, тот боевой порыв, который охватил казаков.

Звенигора со Спыхальским ворвались в мечеть одними из первых. Еще издали, через головы низкорослых татар, Арсен заметил скуластого бея. Его заслоняли собою телохранители. В глазах бея светился неимоверный ужас, лицо тряслось. Бей мечтал исчезнуть, провалиться сквозь землю или хотя бы превратиться в рядового воина. Однако сытое, холеное лицо, а особенно бархатный бешмет выдавали высокое его положение.

— Бей, сдавайся! — крикнул Арсен, размахивая саблей. — Имеешь честь самому Серко сдаться!

Рядом свистела тяжелая сабля Спыхальского. Татары подались назад, прижав бея к стене. В тесноте они не могли свободно орудовать оружием, мешали друг другу. Кто-то из них взвизгнул:

— Урус-Шайтан! Урус-Шайтан!

От этого крика дрогнули защитники мечети. Несколькими сильными ударами Звенигора проложил себе дорогу к бею. Спыхальский прикрывал его с тыла.

Бей выхватил из сверкающих ножен саблю. Должно быть, сегодня она еще не побывала в деле. Скрестил ее с казацкой.

Теперь Арсен уже не видел ничего, кроме лоснящегося одутловатого лица татарского мурзы. В памяти, словно упавшая звезда, мелькнуло воспоминание о невольничьем рынке в Кафе: холодное солнце, мрачное море, полураздетые невольники и свист плетей, падающих на его плечи… Ненависть утроила его силы. В полумраке мечети от ударов сабель брызнули ослепительные искры. Бею некуда было отступать, и оборонялся он неистово и яро. Его сабля ловко отбивала все удары казака. Но, видно, страх сковал сердце ханского вельможи, лоб его густо покрылся каплями пота.

Арсен отступил на шаг и всем телом отклонился назад, намеренно завлекая бея на себя. Татарин невольно подался следом и расслабил далеко вытянутую вперед руку. Арсен неожиданно и сильно ударил снизу. Сабля противника мелькнула в воздухе, перелетела через голову казака и с дребезгом ударилась о каменный пол. Бей смертельно побледнел, отпрянул назад и уперся спиной в стену. Его горла коснулось холодное острие блестящей стали. Но Звенигора в последний миг задержал руку.

— Бей, прикажи своим людям прекратить сопротивление! За это получишь жизнь! Ну!

— О правоверные! Аллах отступился от нас! — хрипло выкрикнул бей. — Приказываю сложить оружие! Сдавайтесь! Сдавайтесь!.. О горе нам, сыны Магомета!..

Сначала ближние к бею сеймены и аскеры побросали сабли. Потом, когда бей повторил свой приказ громче, сдались остальные.

В мечети наступила тишина. Слышалось только тяжелое дыхание многих усталых людей да стоны раненых.

К Арсену подошел Серко. Обнял казака:

— Спасибо, сынку! Я все видел!.. Славную птаху поймал! Молодец! — и еще, раз прижал к груди.

…В полдень, тяжело нагруженная пушками, янычарками, порохом, пленными, казацкая флотилия отчалила от Таваня. На месте крепости остались груды камня, трупы. В небо вздымались черные столбы густого, смердящего дыма.

7.

Подплывая к Сечи, Звенигора обдумывал то, как сквозь турецкие и татарские заслоны и разъезды пробраться в Чигирин. На сердце было тревожно. Опасался не застать Романа. Трауернихт мог за это время вывезти его или замучить. Турки могли ворваться в город и всех пленных вырезать или угнать в неволю, как они сделали три года назад в Каменце. А возможно, просто окружили город так, что и мышь не проскочит.

Десятки мыслей роились в голове Арсена, возникали десятки разнообразнейших предположений. Но все они развеялись в один миг, как только флотилия причалила к сечевой пристани.

Не успел Звенигора сойти на берег, как его позвали к кошевому, который прибыл немного раньше.

Серко стоял в окружении нескольких атаманов, которые водили свои курени на Буг. Перед ним замер на коленях молоденький янычарский ага. В его глазах испуг и мольба.

— Арсен, надо подробно и точно расспросить этого турчонка, — сказал кошевой. — Он, кажется, знает много интересного для нас… Эй, ага, — обратился Серко к турку, — ты уже знаешь, кто я, и убедился, что шутить с тобою не входит в мои намерения. Скажешь правду — будешь жить; сбрешешь — будешь кормить раков в Днепре! Понял?

Арсен перевел.

— Понял, паша!

Серко улыбнулся, услыхав, как величает его турок.

— А если понял, то скажи, куда направлялся твой отряд с обозом раненых и больных из-под Чигирина? Почему вы шли не на Аджидер, а повернули к Днепру?

Турок метнул испуганный взгляд на Серко и атаманов, строго смотревших на него.

— Такой был приказ великого визиря, паша, — пробормотал он.

— Какой приказ?

— Мы должны были добраться до Днепра и там ждать нашу флотилию…

— Ну?

— Она доставит съестные припасы и порох для войска великого визиря, паша. А мы должны были, передав раненых и больных, забрать весь груз и везти под Чигирин.

— Раньше вы ездили к Аджидеру или к Очакову.

— Да. Но туда вдвое дальше…

— Значит, Кара-Мустафа ощущает недостачу в припасах, если торопится получить их?

— Ощущает, паша. Войска много — припасов мало… Рассчитывали найти на Украине, но в прошлом году Ибрагим-паша так разорил край, что нам теперь ничего не осталось.

— Сам поживился, как собака палкой, и своего преемника, значит, под монастырь подвел! — мрачно улыбнулся кошевой. — Сколько же кораблей должно прибыть?

— Не знаю, паша… Но судя по тому, сколько возов с нами отправили, должно быть много.

— Ну что ж, снова будет работа… Турки прутся на Украину, как грешные души в ад.

— Однако ж, батько кошевой, мне позарез надо быть в Чигирине! — воскликнул Арсен.

— Знаю. Слышал. Похвально, что так радеешь о товарище. Но здесь ты нужен не меньше. А может, и больше!

Это был приказ, и Звенягора ничего не мог поделать.

— Уведите агу! — распорядился Серко. — Похоже, он сказал правду… Приготовьте все к новому походу: на чайках пополнить запаек ядер, пороха, сухарей, саламахи<a l:href="#n_132" type="note">[132]</a>. На заре выступаем.

8.

— Друже, гляди — плывут! — выкрикнул Секач, сидя на толстом суку старой ветвистой вербы, высоко поднимавшейся над другими деревьями.

Товкач сощурился от солнца.

— Что-то я не вижу… Ты, часом, не брешешь?

— Ей-богу, плывут!.. Да куда ты смотришь?.. Вон, против Краснякова выплывают. Поворачивают, сдается, в устье Корабельной… Да сколько их, матушки!

Теперь уже и Товкач заметил турецкую флотилию.

На широком, сверкающем против солнца плесе Днепра появлялись из-за поворота корабли. Один, два, три… пять… десять… двадцать… пятьдесят… Товкач сбился со счета.

— Это они! Не будем мешкать! Бежим скорее к кошевому! — выкрикнул Секач, быстро спускаясь вниз.

Выслушав дозорных. Серко надел на саблю шапку и поднял ее. Это был условный знак. В гот же миг десятки чаек вынырнули из камышей, из-за кустов чернотала и быстро помчались наперехват турецким кораблям. Как быстрокрылые птицы, летели они по спокойным водам Корабельной, со всех сторон окружая вражескую флотилию.

— С богом, братья-молодцы! — прогремел голос Серко. — Палите из гакивниц! Стреляйте из мушкетов! На приступ! Готовьте крюки! На приступ!

Над рекой раздались пушечные выстрелы. Запорожские гакивницы, укрепленные на носах кораблей, ударили картечью. Турки ответили ядрами. Пороховой дым заклубился над кораблями, над зелеными поймами.

Две подбитые чайки пошли на дно. Уцелевшие с них запорожцы барахтались в воде, сбрасывали с себя одежду и, фыркая, поворачивали к берегу.

Серко стоял на своей чайке, окидывая взглядом все устье Корабельной, где завязался бой. Турецкие корабли остановились, нарушили строй. На них заметались, закричали янычары, усиливая пушечный огонь.

— Кидайте огненные трубки! Ошарашьте песьи морды! — крикнул Серко, видя, что еще одна чайка перевернулась от попавшего в нее ядра и пошла на дно.

На каждой чайке было по две начиненных порохом трубки, изготовленных в мастерских Сечи. Это было великолепное изобретение запорожцев. С одной стороны трубку наглухо заклепывали, а с другой оставляли открытой. Сюда засыпали порох, вставляли пропитанный селитрой фитиль. Трубку заряжали в гакивницу вместо ядра. Небольшой заряд пороха выталкивал трубку из ствола пушки и одновременно поджигал фитиль. От фитиля загорался порох в самой трубке, мчал ее к цели, где она разрывалась со страшным грохотом и разбрасывала палящий огонь…

Услышав приказ кошевого, Звенигора вставил трубку в жерло пушки, насыпал в запал пороха и поднес факел. Огненная трубка прочертила в сизом дыму сражения яркий след и взорвалась в снастях головного вражеского корабля. Сноп огня ослепил глаза… Турки дико закричали и бросились тушить пожар.

Чайка скользнула боком о борт корабля.

— Кидай крюки! — крикнул Звенигора.

Вверх полетели тяжелые железные крючья с острыми лапами. Повисли крепкие веревочные лестницы. Над бортом блеснули кривые турецкие сабли. Некоторые из них успели перерубить две-три лестницы, но с чайки прогремел залп казацких мушкетов, и несколько янычар с криками бултыхнулись в воду.

— На приступ! На приступ!

Арсен ухватился за перекладину, подергал: крепко ли зацепился крюк за обшивку корабля? Крепко! Теперь саблю в зубы, пистолет в правую руку — и быстро полез вверх. Перекинул ногу через борт… На него налетел янычар, занес саблю над головой. Арсен выстрелил в упор. Турок без крика свалился навзничь. Арсен перешагнул через него и саблей отбил нападение приземистого толстого турка.

А за ним уже взбирались Метелица, Спыхальский, Секач, Пивень. На палубе завязался короткий, но жестокий бой. Замолкли пистолеты и мушкеты. Рубились саблями и ятаганами.

— Бейте их, иродов, хлопцы! — гремел Метелица, перекрывая своим могучим голосом шум и крики. — Не щадите проклятых! Они нашего брата не милуют!

Его сабля не знала усталости. Вместе с Секачом и Товкачом он теснил янычар к корме и там сбрасывал в воду. Возле него вертелся Шевчик, жаля, как шершень, тех, кто увертывался от ударов Метелицы.

Арсен дрался молча. Зато Спыхальский, идя рядом, не умолкал.

— А, холера ясна, получай гостинец от меня, басурман! — приговаривал он, опуская на голову янычара длинную саблю. — Згинь до дзябла!

Его зычный голос, как и голос Метелицы, наводил ужас на врагов.

— Налетай, проше пана! — гремел он на всю палубу. — Попотчую полной чаркой!

— Пан Мартын, — крикнул Звенигора, — смотри, что за птица перед нами! Сам паша! Надо живым взять!

В толпе янычар, отбивающихся от казаков, выделялась белоснежная чалма паши.

— А, гром на его голову! — загудел Спыхальский. — Вот это, проше пана, встреча! — И крикнул через головы турок: — Эй, паша, сдавайся!

Высокий, худой паша поднял глаза, зловещая улыбка легла на его сухое коричневое лицо. Седая козлиная борода задрожала, словно ее кто дергал снизу.

— Сдавайся, паша! — крикнул и Арсен.

Паша зло взглянул на казака и выхватил из-за пояса пистолет.

— Мартын, берегись! — крикнул Арсен.

Но было поздно. Прогремел выстрел. Спыхальский вскрикнул и выпустил саблю из рук. Пуля попала в грудь.

— Ох, пся крев!.. — Он согнулся, зажал рану ладонями и начал медленно оседать на залитую кровью палубу.

Заметив, что между пальцами товарища обильно сочится кровь, Арсен подхватил Спыхальского, придерживая, чтобы не упал под ноги разъяренных бойцов.

— Братья, кончайте их! — крикнул казакам. — Пашу живьем брать!

— Друже, оставь… Это смерть моя… — простонал пан Мартын. — Эх, пся крев! Не доведется еще раз повидать свою Польску… отчизну любу!

Арсен подтащил его к борту, передал казакам, что оставались в резерве на чайке. Сердце Арсена содрогнулось от гнева и жалости. Не брать пашу в плен! Отомстить за пана Мартына!

Но бой уже закончился. Всюду лежали убитые и раненые. Паша стоял у стены надстройки, скрестив на груди руки. По его морщинистым щекам катились слезы.

Казаки вокруг него никак не могли отдышаться, вытирали вспотевшие лбы.

Звенигора поднял саблю:

— Старый пес! Нет тебе моей пощады!

Казаки перехватили его:

— Опомнись, Арсен! Ты же сам приказал взять его живьем!.. И безоружный он…

Арсен понурил голову. Слезы душили, не давали дышать. С усилием выдавил жгучие слова:

— Пана Мартына… убил он, собака!.. Эх! — Не сдержавшись, ударил пашу наотмашь по лицу: — Негодяй!

Тот зло блеснул глазами.

— Я воин! Ты можешь убить меня, гяур, но оскорблять не смей! Я честно сражался!

Арсен отошел.

Бой на Днепре затихал. Несколько фелюг горело. Дым сизым туманом стлался над водою, выжимая слезы из глаз. Слышались радостные выкрики запорожцев, одиночные выстрелы на тех кораблях, где еще сопротивлялись турки.

…Перед вечером огромная флотилия, состоящая из двух сотен казацких чаек и почти сотни турецких сандалов и фелюг, нагруженных хлебом, порохом, ядрами и другими припасами, медленно тронулась из устья Корабельной речки и поплыла вверх по Днепру.

Скрипят уключины, шумят весла, плещется за бортом теплая вода. Над рекою стоит густой запах луговых трав, водорослей и серебристо-курчавого ивняка.

Спыхальский лежит на белых турецких простынях. Над ним склонился Шевчик и шепчет беззубым ртом:

— Мати божья, царица небесная, помоги казаку и заступись за него! Останови кровь, затяни рану живою плотью, дай сердцу силы, чтоб казацкое тело больше не болело, чтоб душа мужала, рука саблю держала, ноги по земле ходили, очи на белый свет глядели!.. А ты, лихоманка-поганка, белого тела не ломи! Лети себе на луга, на широкие берега, в непролазные чащи-нетрища[133], глубокие вертепища[134], где Марище[135] бродит, смерть колобродит, в омуте утопись, тиною затянись, — тьфу, сгинь, пропади, прах тебя забери!

Шевчик сплюнул через борт и рукавом вытер рот.

Пока он говорил, Метелица с пренебрежением смотрел на своего старого побратима. Потом решительно отстранил его рукой:

— Твои дурницы ни к чему. Дай-ка я его полечу! По-своему!

Он снова достал из бездонного кармана бутылку, налил из нее в рог, заменявший ему в походе кружку, горилки, насыпал пороха, размешал все это стволом пистолета и подал пану Мартыну:

— На, сынку, выпей половинку! — и приподнял его.

Спыхальский выпил. Обессиленный, обливаясь холодным потом, тяжело опустил голову на мягкую подушку.

Вторую половину Метелица вылил ему на рану и туго завязал чистым полотном.

— Вот так! Отдыхай теперь!

Поднявшись, снова налил в рог горилки. Взглянул на пожелтевшего Спыхальского:

— Ну, за твое здоровье, казаче!

Поднес рог к губам, но тут услышал покашливание Звенигоры, увидел его суровый, осуждающий взгляд. Рука старого казака застыла в воздухе… Затем медленно, с сожалением опустилась и выплеснула горилку из рога в Днепр.

— Кгм, кгм! — крякнул он, вытирая ладонью сухие усы.

Дед Шевчик, глядя на бутылку, в которой осталось немного горилки, смачно облизнулся.

Спыхальский приподнял веки, хватил пересохшими от жажды губами прохладный вечерний воздух.

— Арсен, друже… схорони меня на такой высокой горе, чтоб видать было всю Подолию… и ту землю, за ней… мою родную… Польску… — Он говорил тихо, с напряжением, но внятно. Видно было, что каждое слово причиняет ему невыносимую боль. — А если придется быть… в Закопаном, то… разыщи пани Ванду. Скажи, что я ей… все прощаю… даже измену… с тем глистом маршалком… Прощаю… как бога кохам[136]!..

Арсен отвернулся, чтобы пан Мартын не видел слез в его глазах. «Вот и довоевался, пан Мартын! Довоевался… И не увидишь своей отчизны и неверной Ванды, которую ты все же, несмотря ни на что, любил… Ты был с виду нескладный и чудаковатый, но имел доброе и по-детски нежное сердце. Ты был шляхтич, но из той шляхты, которую в народе зовут голопузой и которая ничего, кроме гонора, не имеет. Поэтому ты не чурался простого народа и стоял к нему ближе, чем к шляхетским магнатам, которые гнушались тобою и использовали как могли… Эх, пан Мартын, пан Мартын!..».

А вслух сказал:

— Не поддавайся отчаянию, брат Мартын! Не помрешь ты… Вот доплывем ночью до Сечи, возьму коней, и помчим тебя в Дубовую Балку… А там Якуб и дед Оноприй приготовят такую мазь, что враз поставят тебя на ноги. Будешь еще взбрыкивать, как жеребец копытами… Будешь жить не тужить! До ста лет!

На бледном, покрытом холодным потом лице Спыхальского промелькнула слабая улыбка.

— Добрый ты, Арсен, хлопак… Как брат ты мне!

Он закрыл глаза и, обессиленный, затих.

ЧИГИРИН.

1.

Шла третья неделя осады Чигирина. Русско-украинское войско переправилось возле Бужина на правый берег Днепра, в решительном бою отбросило турок и татар за Тясмин, захватило Калиновый мост и установило связь с осажденными. Но несмотря на то что турки потеряли двадцать восемь пушек, множество возов с порохом, табуны скота и коней, несмотря на то что в истоптанном бурьяне остались лежать сотни воинов падишаха, великий визирь Мустафа располагал еще достаточными силами, чтобы не впасть в отчаяние и не повторить прошлогодней ошибки Ибрагима-паши — сняться без генеральной битвы с позиций и бежать.

Когда войска остановились на укрепленном правом берегу Тясмина, а урусы, как донесли лазутчики, не проявляли намерения форсировать реку и с ходу напасть на турецкие позиции, Кара-Мустафа приказал всем пашам собраться на военный совет.

Большой роскошный шатер визиря еле вместил всех наивысших военачальников.

Кара-Мустафа сидел мрачный, насупленный, черный, как головешка. Паши молча переглядывались, ожидая страшную взбучку за поражение. Только надменный и хитрый хан Мюрад-Гирей держался независимо, давая всем понять, что ему все нипочем. За его спиной — пятьдесят тысяч всадников.

Но визирь заговорил необычным для себя тоном — тихо, без раздражения:

— Доблестные воины падишаха, аллах покарал нас за то, что мы принесли сюда, в дикие степи сарматов[137], мало ненависти в своих сердцах к неверным, мало мужества и желания прославить великую державу османов, солнцеликого хандкара и себя… Вот уже наступает четвертая неделя осады, а мы никак не можем взять этот проклятый город! А вчера и сегодня вынуждены были показать спины воинам гетмана Самойловича и Ромодана-паши… Позор нам!.. И я хочу спросить вас, прославленные полководцы, — и тебя, Ахмет паша египетский, и тебя, Суваш, паша константинопольский, и тебя, Кур-паша, и тебя, Чурум-паша, и всех вас, воинов, в чьей доблести я никогда не сомневался: почему мы, имея вдвое больше войска, чем у урусов, вынуждены сегодня позорно бежать с поля боя? Ну?

Наступило тяжелое молчание.

Кара-Мустафа застыл, как черная статуя.

Первым поднялся Ахмет-паша. Шелковым шарфиком вытер пот со лба. Начал негромко:

— Великий визирь и все доблестное воинство, по долгому раздумью я пришел к заключению, что по неведомым мне причинам аллах отступился от нас и уже не одаряет своих защитников милостью своею… Ничем иным я не могу объяснить гибель многих воинов ислама и потерю пушек… Мое войско уменьшилось на треть. А к урусам прибыли с севера свежие силы… Я не вижу возможности продолжать эту длительную и опасную для нашей славы войну. Я никогда не был трусом, но сейчас в мое сердце закрадывается страх. Аллах отступился от нас, и неверные могут одолеть нас… Поэтому я за немедленное почетное отступление, иначе и наше непобедимое войско погибнет, и все пушки потеряем. Утрачена будет честь державы до самого воскресения мертвых, а мы за это будем прокляты на веки вечные!

Ахмет-паша поклонился и сел.

Все молчали, хмурые, удрученные. Каждый понимал, что если до сих пор двухсоттысячное войско не смогло взять Чигирин, на валах которого до вчерашнего дня оставалось не более семи-восьми тысяч вконец измученных, изможденных стрельцов и казаков, то теперь, после того как урусы стали на левом берегу Тясмина и имеют свободный доступ в город, только чудо может помочь туркам и татарам добиться победы.

Наконец молчание нарушил Кур-паша. С большим трудом поднял тяжелое тучное тело, перевел дух, словно взобрался на высокую гору.

— Великий визирь, силы войска исчерпаны. Ни подкопы, ни мины, ни апроши[138], ни беспрерывный обстрел из пушек, ни бой на самих стенах — ничто не помогло сынам Магомета взять осажденный город. Мы ощущаем недостачу во всем: мало хлеба, не хватает пороха, лишь на один-два штурма бомб и ядер. Зато много убитых, раненых и больных..

— Чего же хочет Кур-паша? — спросил визирь.

— Почетного отступления.

— Такого, как в прошлом году? Тогда мы почетно отступили…

Хан Мюрад-Гирей судорожно вскочил с места. Злобно сверкнул на Кур-пашу черными раскосыми глазами.

— Великий визирь, славные и мужественные воины Магомета! Достоинство веры и державы нашей, а также честь самого падишаха требуют от нас одного — победы!.. Я помню, как в прошлом году, почти в это самое время и на этом же месте, мой предшественник хан Селим-Гирей на совете у Ибрагима-паши говорил то же самое, что говорят сейчас Ахмет-паша и Кур-паша. Кто забыл, я напомню. Вот его слова: «Войско исламское, что находится в лагере и окопах, не сможет сейчас выстоять против неверных. Если осада продлится еще дня два, то и победоносное воинство, и снаряды, и пушки наши — все пропадет, а мы будем покрыты позором. Благоразумнее всего вывести из окопов войско, вытянуть пушки и возвращаться, сохраняя силы, по спасительному пути отступления…» Разве не то же самое сегодня говорят славные паши? Но я вас спрашиваю: где сейчас хан Селим-Гирей и визирь Ибрагим-паша?

Все молчали, понурив головы, опустив глаза. Хан живо напомнил им о тяжкой и далеко не завидной участи прошлогодних полководцев.

А Мюрад-Гирей говорил дальше, все более распаляясь:

— Они в позоре и бесчестье, как рабы, брошены на безлюдный остров… Лишены богатства, чинов и заслуг, издыхают от голода и всеобщего презрения… Неужели и вам, паши, хочется такой же участи?.. Нет, я не хочу! Мои воины готовы и завтра, и послезавтра, и сколько понадобится нести все тяготы войны, чтобы добиться славной победы!.. Да поможет нам аллах!

Слова хана произвели большое впечатление на всех. Теперь уже никто не решался подать голос за почетное отступление. Все притихли.

Кара-Мустафа сухими длинными пальцами, на которых кровью отливали рубины в перстнях, ударил по сверкающему эфесу сабли:

— Я внимательно выслушал всех. Большинство из вас заботится не о величии Османской державы, не о славе аллаха и ислама, а о своем спокойствии, о спасении собственных голов, что не достойно воинов падишаха! Ваш боевой дух ослабел. Но он воспрянет в бою, в победах! Поэтому властью, данной мне падишахом, приказываю немедленно начать подготовку к генеральному штурму Чигирина! Этот город я сотру с лица земли, а над Чигиринской крепостью собственноручно подниму знамя ислама!..

Паши понимали состояние визиря. Два года подряд все турецкое войско не могло овладеть Чигирином, не говоря уже об окончательной победе над русскими и украинцами. Престиж Османской державы среди других государств Востока и Запада катастрофически падал. Султан неистовствовал. И Кара-Мустафа, хорошо помня о горькой доле Ибрагима-паши, жаждал лишь победы. Победы любой ценой! Только падение Чигирина могло спасти его положение в войске и в державе, а возможно, и голову. Что будет потом, удастся ли Порте удержать захваченные земли Украины или нет, это его совсем не интересовало и не волновало. Речь шла о важнейшем для него — о собственной жизни и собственном благополучии. А здесь — паши знали — у визиря колебаний никогда не было. Больше того, он знал, что падение Чигирина, вопреки надеждам султана, вовсе не принесет желаемой победы, но спасет честь войска и его собственную честь. Поэтому и держался своего с такой твердостью.

— Я хотел бы знать, высокочтимый Мюрад-Гирей, — произнес после паузы визирь, — привезли ли твои нукеры[139] из Бахчисарая сына Ромодана-паши?

— Привезли, великий визирь.

— Пусть приведут его ко мне!.. А сейчас все идите и готовьтесь к новому наступлению, да поможет вам аллах!

Паши, молча кланяясь, начали, пятясь, покидать шатер.

2.

Объехав стороною Павлыш, захваченный татарами, отряд запорожцев, сопровождавший пленного пашу к гетману Самойловичу, повернул на северо-запад. У Звенигоры под жупаном похрустывал свежий бумажный свиток — письмо Серко гетману.

Запорожцы ехали быстро и надеялись быть под Чигирином на следующее утро. Между двух коней, в брезентовой попоне, обложенный подушками, лежал Спыхальский. Арсен вез его в Дубовую Балку, где, как он надеялся, Якуб сможет поставить казака на ноги.

Всюду виднелись следы турецко-татарского нашествия. Опустошенные, сожженные села. Вытоптанные нивы. Скелеты коров и лошадей у дороги, а кое-где — человеческие. Одичавшие собаки выли по-волчьи, скрываясь при приближении всадников в сухом бурьяне.

Звенигора выслал вперед дозорных: по степи рыскали вражеские разъезды.

Под вечер один из дозорных, что ехал слева, внезапно развернул коня и галопом помчался к отряду.

— Турки! — еще издалека крикнул он. — Скачут сюда!

Звенигора понял, что их обнаружили. Теперь надежда только на быстрых казацких коней. Но они без отдыха преодолели расстояние от Чертомлыка почти до Тясмина! Не близкий свет! И все же…

— Вперед! — крикнул встревоженно.

Загудела под копытами земля. Зашелестел, зашумел сухой типчак. Казаки повернули к далекому лесу, видневшемуся на горизонте.

А турки гнали наперерез. Их было с полсотни. Звенигора узнал темный наряд спахиев. Все, как один, на белых конях, они выглядели красочно и грозно. Казалось, летят черные призраки.

Запорожцы выхватили сабли, плашмя ударили коней по крупам. Бедные животные прижали уши, вытянули шеи и еще быстрее рванулись вперед. Но расстояние до преследователей все уменьшалось. Турецкие рысаки упорно догоняли убегавших.

— Батько Корней, гоните к лесу! Спасайте пана Мартына! Везите прямо в Дубовую Балку… А пашу — гетману! — крикнул на ходу Звенигора. — А я с половиной отряда задержу врага!

— Погибнешь, Арсен!

— Судьбу на коне не объедешь… Гоните!.. Кто со мною — оставайся!

Большая часть отряда замедлила бег.

— Разворачивайся лавой! Бейте, хлопцы, супостатов! Вперед!

Запорожцы лавою двинулись навстречу спахиям, вихрем летевших на них. Через минуту оба отряда сшиблись друг с другом. Вздыбились кони, протяжно и тревожно заржали. Засверкали сабли. Упали первые убитые и раненые.

Арсен подбадривал товарищей:

— Хлопцы, не посрамим казацкого оружия! Бьемся до последнего!..

Спахиев было больше. На каждого казака накидывались по двое и по трое. Гремели выстрелы из пистолетов. Свистели сабли. Брызгала кровь, хрустели перерубленные кости. Взаимная ненависть была такова, что даже раненые, упавшие с коней, набрасывались на противников, выбитых из седла, и умирали под копытами коней.

Арсен бился с яростью и самозабвением обреченного: отбивал удары, обрушивавшиеся на него, сам наносил смертоносные удары врагам, защищал товарищей. Его сильный конь, послушный малейшему движению повода, нес всадника в самое опасное место и там налетал грудью на врагов и рвал их зубами. А тем временем сабля Арсена без устали и передышки сверкала над головами врагов. Сколько спахиев отведали уже ее острого жала!

— Шайтан! Шайтан! — вопили они, стараясь издали или сзади нанести казаку смертельный удар. Однако Арсен счастливо избегал его. И неизвестно было, что его спасало: счастье или опытность и смелость.

Но силы были слишком неравны, и запорожцы один за другим падали с коней. Вот их уже пятеро. Бежать нельзя, да и некуда. Со всех сторон они окружены врагами. Больше того: из степи к спахиям подошло подкрепление — примчался еще один отряд, и свежие воины с ходу вступили в бой. Упало еще трое казаков. Арсен остался вдвоем с Пивнем. К ним не могли подступиться. Оба сильные, неутомимые и отважные, они своими саблями будто начертили вокруг себя круг, переступить который не решался ни один из спахиев.

Несколько вновь прибывших воинов сунулись было к Арсену, но, не выдержав могучих ударов его сабли, кинулись врассыпную.

Их остановил голос аги, что сидел на красивом сером жеребце.

— Куда, трусливые шакалы? Рубите гяура!

Арсен даже на стременах поднялся — узнал голос Гамида.

Так вот чей отряд прибыл на помощь спахиям! Размахивая саблей, ага возвращал беглецов и поощрял других воинов испробовать счастья в бою с двумя казаками.

— Эй, Гамид-ага, паршивый пес! Выходи со мною на поединок! Один на один! Не прячься за спинами воинов! — крикнул Арсен.

Гамид тоже узнал казака. Обрюзгшее лицо его налилось кровью, карие глаза с желтоватыми белками чуть не вылезли из орбит.

— Звенигора! Неверная свинья! — Ага задохнулся от злобы и радости, охвативших его. — Сдавайся!

— Выходи! Померяемся силами, Гамид! Как подобает истинным воинам! — Арсен надеялся задеть агу за живое, оскорбить перед соплеменниками его гордость, чтобы вынудить его на поединок. — Хотя я давно знаю, что ты трус! Ты не выйдешь, так как не уверен в себе! Давно уже ты не воин, а жирный евнух! К тому же коварный, как шакал!

Спахии в замешательстве перестали нападать на казаков, окружив их кольцом. Ждали, что ответит Гамид. По правде сказать, они обрадовались такому повороту дела — никто не хотел лезть под саблю этого шайтана.

Но Гамид рассудил иначе.

— Кидайте арканы! Берите его живьем! — закричал он воинам. И обратился к аге первого отряда: — Джаббар-ага, это твоя добыча, но заклинаю тебя аллахом — отдай мне! Этот гяур — мой бывший раб!

— Я с удовольствием отдаю его тебе, Гамид-ага, — ответил молодой красивый ага Джаббар.

— Благодарю тебя, Джаббар-ага. Пускай аллах осуществит все твои желания!.. Эй, аскеры, вперед! Схватить этого гяура!

Над головами казаков прошелестело несколько арканов. Они перерубили их саблями. Тогда Гамид вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в Пивня.

— О проклятый! — вскрикнул молодой казак, падая с Коня.

Арсен остался в одиночестве против сотни врагов. В кольце, как в пасти. Снова взвились над его головой арканы. Несколько из них он успел перерубить. Но вдруг в глазах потемнело: страшная сила сжала горло, вырвала из седла. Выпустив саблю, казак тяжело упал на землю.

Его тут же подняли, ослабили на шее аркан.

Гамид спрыгнул с коня, остановился перед ним:

— И все-таки ты не убежал от меня, раб!

Арсен не отвечал. Для чего? Разве впервые он смотрит смерти в глаза? Привык… Беспокоила мысль: успеют ли товарищи добраться до леса? Взглянул через головы спешившихся спахиев — заметил вдали маленькую, чуть заметную в предвечерней мгле тучку пыли. Уйдут! Даже если сейчас спахии кинутся в погоню, — уйдут!.. Но турки или не заметили беглецов, или же удовлетворились кровавой победой и не торопились садиться на коней. Одни перевязывали раненых, другие добивали казаков, а третьи, окружив агу и плененного запорожца, с интересом наблюдали, что будет дальше.

— Повесьте, собаку! — без долгих раздумий указал Гамид на одинокое дерево, что росло поблизости на холме.

Всем это понравилось.

— Повесить! Повесить! — раздались голоса.

Двое наиболее прытких помчались к дереву с арканом в руках. Другие потащили казака следом. Кто-то толкнул его в спину, кто-то, выскочив вперед, дернул за жупан, да так сильно, что отлетели пуговицы.

Из-за пазухи выпал белый свиток бумаги.

— Ага, у него письмо! — выкрикнул молоденький безусый аскер, нагибаясь и поднимая свиток.

— Письмо? — Гамид схватил бумагу, развернул и, увидев, что написано не по-турецки, поднял глаза на Звенигору. — Кому?

— Великому визирю Мустафе, пусть бережет его аллах! — ответил не задумываясь Арсен.

— Что? — Гамид явно оторопел. Повертел бумагу в руках, бессмысленно взглянул на агу Джаббара, который был поражен не менее Гамида. — От кого?

— От кошевого атамана Серко. От Урус-Шайтана, как вы его зовете.

Спахии молча переглянулись. Их озадачило письмо, которое так неожиданно изменило всю обстановку, а особенно удивила правильная турецкая речь казака. Не совершили ли они роковую ошибку, разгромив казацкий отряд и схватив посланца самого Урус-Шайтана? Кара-Мустафа скор на расправу! Слава аллаху, что в последнюю минуту хоть о письме узнали и оно будет вручено по назначению.

И Гамид, и ага Джаббар молчали. Ага Джаббар побледнел: это он приказал преследовать и уничтожить запорожский отряд. Ему и отвечать перед визирем.

Наконец Гамид нарушил молчание:

— Что пишет Урус-Шайтан?

Голос его дрогнул. Гамиду лучше, чем кому-либо из присутствующих, было известно, что султан хотел привлечь на свою сторону запорожцев и что они ответили отказом. Но, может, они изменили свое решение. От этих сорвиголов можно всего ожидать! Гамид сразу понял, что Звенигора снова выскальзывает у него из рук. Эх, почему он стрелял в того, другого, а не в этого проклятого гяура!.. Страх и злоба терзали его сердце, и он не знал, какое чувство пересиливает.

— Ну, так что же пишет Урус-Шайтан?

— Я не имею права читать вам письмо, предназначенное визирю! — отрезал Арсен, почувствовав, что расстояние до дерева, на котором его хотели повесить, значительно увеличилось. — За это визирь прикажет снять головы и мне и вам! Запорожцы решили служить солнцеликому султану, и кошевой, наверно, оповещает об этом великого визиря.

Гамид крякнул. У него отнялся язык, а злоба лишила разума.

— Ты брешешь, гяур! Зачем же ты убегал тогда? Зачем рубился с нами?

— А что нам оставалось делать? Не мы же напали, а вы на нас. Мы только защищались!

— Я сам передам письмо визирю! — вдруг твердо заявил Гамид, решившись на отчаянный поступок. — А ты, собака, должен поплатиться за смерть стольких воинов, которых ты убил вместе со своими шайтанами. Эй, люди, ведите его к дереву! Да подтяните повыше, чтобы скорее предстал перед аллахом!

— Не трогайте! — выступил вперед ага Джаббар. — Гамид-ага, шайтан помутил твой разум, несчастный! Что ты надумал? Визирь и так разгневается на нас. А что он скажет, когда станет известно ему о том, что мы, зная уже, кто этот казак, казнили его?.. На коней! На коней! И в ставку визиря! Положимся на его милость, и пусть бережет нас аллах!

3.

Кара-Мустафа был в отчаянии. Еще один «генеральный» штурм Чигирина потерпел неудачу. Тысячи сынов Магомета сложили сегодня головы в глубоких апрошах, во рвах под стенами и на самих стенах города. О походе на Киев и на Левобережье, о чем лелеял глубоко в душе надежду визирь, нечего и думать. Почему-то не возвращается обоз с речки Корабельной…

Проклятый город! Остались только одни руины да крепость на горе, а держится! Думал, сегодня никакое чудо не спасет его от падения… Так нет же — выстоял! Гяуры-урусы умирают, но не сдаются! Ромодан-паша и гетман Самойлович могут радоваться победе… Радоваться? Нет, рано! Одному из них он, визирь, нанесет удар в самое сердце! Такой мучительный и страшный удар, от которого и сам шайтан содрогнется!

Визирь хлопнул в ладоши. В шатер вошел ага.

— Привезли уже князя Андрея, сына Ромодана-паши?

— Да, великий визирь. Ханские нукеры только что прибыли с плененным княжичем.

— Приведите его сюда!

Два аскера ввели закованного в кандалы, желтого, измученного пленника. Почти десять лет назад попал юный Ромодановский в полон к татарам. Хан, под нажимом Стамбула, не отпускал его, хотя воевода Ромодановский предлагал за сына большие деньги или знатных крымских мурз, находящихся у него в плену.

Визирь повел бровью — аскеры, кланяясь, вышли.

— Ты понимаешь по-татарски, князь?

— Немного, — слегка поклонился князь Андрей.

— Ты знаешь, что твой эта[140] — воевода войска урусов под Чигирином?

— Знаю.

— Завтра ты будешь вольный, если напишешь отцу, чтобы сдал Чигирин… То есть получишь волю после того, как воевода сдаст город!

— Я этого не напишу, великий визирь.

— Я заставлю тебя сделать это!

— Даже аллах не заставит! Извини меня великодушно, великий визирь.

— Тогда ты умрешь страшной смертью!

— Значит, умру. Все мы смертны.

Визирь с удивлением посмотрел на пленника. Юродивый или фанатик?

В это время откинулся полог шатра — вошел ага. Поклонился.

— Великий визирь, отряд спахиев захватил в поле казака-запорожца с важным письмом от Урус-Шайтана Серко.

— О чем письмо?

— Как будто о том, что запорожцы желают служить нашему наияснейшему султану.

— Введи казака!.. Постой, кто его захватил?

— Джаббар-ага и Гамид-ага,

— Пусть тоже войдут.

Ага хлопнул в ладоши — аскеры ввели в шатер Звенигору. Потом зашли Гамид и Джаббар-ага. Поклонились визирю до земли.

Звенигора был со связанными руками и поздоровался с визирем легким поклоном головы.

— Почему посланец связан? — нахмурил брови визирь.

Джаббар-ага хотел что-то ответить, но его опередил Гамид. Это он настоял, чтобы казак был связан.

— Я не доверяю ему, великий и высокочтимый визирь. Это мой бывший раб, невольник, который поднял восстание, сжег мое поместье, а потом убежал. Я прошу, великий повелитель правоверных, отдать мне его потом, чтобы я мог свершить над ним справедливый суд, — сказал Гамид и поклонился еще ниже.

Кара-Мустафа выслушал его рассеянно.

— Где письмо?

Джаббар-ага подал белый свиток.

— Но кто же мне прочтет его? Позовите драгомана[141]!

— Я прочитаю, — выступил вперед Звенигора.

— О, ты понимаешь по-турецки?

— Да, великий визирь.

— Развяжите ему руки!

Блеснул ятаган аги, и веревка упала вниз.

— Читай! — приказал Кара-Мустафа.

Звенигора взял бумагу. На миг замялся, соображая, что делать. Переводить действительный текст или продолжать обманывать и визиря, как обманул Гамида с Джабба-ром? Если сделать первое, то, безусловно, лишат головы, зато визирь будет поражен в самое сердце известиями о падении Кызы-Кермена и разгроме турецкой флотилии… Если же сделать второе, то казнь оттянется на какой-нибудь час, пока придет драгоман и переведет письмо правильно… А потом?.. Потом все равно смерть!.. А-а, пан или пропал — читай, как есть, Арсен!

Он расправил бумажный лист и начал громко переводить, следя за выражением лица визиря. Сначала Кара-Мустафа слушал с недоумением, потом начал багроветь. Падение Кызы-Кермена! Флотилия с припасами! Это была страшная неожиданность. Как гром среди ясного неба…

— «…Июля 12 дня против Краснякова, — продолжал Звенигора, — в устье Корабельной, ударил на те все суды, овладел ими, одно только судно парусами и многими гребцы ушло… Вызволены все невольники, взято пятьсот полоненников, семь пушек, тридцать знамен и все продовольствие, а такожды корабельного пашу… Ясырь, предназначенный для тебя, ясновельможный гетман, оставил под стражей в Кардышине… Пашу с верными людьми посылаю к тебе с тем, чтобы ты отправил его в подарок его царской милости государю московскому… А сам с товариством иду на Буг к турскому мосту и заставе, которую, даст бог, погромлю… Кошевой атаман Серко».

— Что все это значит? — выкрикнул визирь. — Ты меня обманул, гяур?

— Нет, великий визирь, я обманул не тебя, а своего злейшего врага Гамида. А тебе я прочитал настоящее письмо кошевого.

— А ты ведаешь, что тебя ожидает?

Вперед выступил Гамид:

— Великий повелитель правоверных, разреши мне наконец расправиться с собакой! Прошу даровать мне такую милость, мудрейший советник властителя трех материков!

Раздраженный Кара-Мустафа, кажется, только сейчас вспомнил, что в шатре находятся посторонние люди, которым не следовало бы слышать такие горькие для турок вести из Запорожья. Он вспыхнул:

— Прочь все отсюда! И забудьте о том, что здесь слышали!

Гамид, Джаббар-ага, а также стражники, пятясь и беспрерывно кланяясь, бесшумно скрылись за пологом.

Князь Андрей коснулся плеча Арсена, сказал тихо:

— Спасибо, казак, за добрые вести. Утешил мое сердце.

— Кто ты такой? — с сочувствием посмотрел Арсен на закованного в кандалы невольника.

— Князь Андрей Ромодановский.

— Что?! — воскликнул Арсен. — Ты сын боярина Ромодановского?

— Да. А ты знаешь моего отца?

— Еще бы! Я недавно встречался с ним и разговаривал.

Визирь молча следил за их беседой. Не перебивал. Вслушивался в чужую речь и о чем-то напряженно думал. Глаза его горели. На высоком темном лбу собрались тугие морщины.

Неожиданно он хлопнул в ладоши. Вошел ага.

— Увести невольника!

Князя Андрея повели из шатра.

Визирь встал, подошел к Арсену. Долго сверлил его молча пронизывающим взглядом узких черных глаз. Наконец произнес:

— Ты родился под счастливой звездой, гяур! Благодари аллаха!

Арсен недоуменно взглянул в колючие глаза визиря, не понимая, к чему тот клонит. А визирь продолжал:

— Ты знаешь, кто этот невольник?

— Знаю. Несчастный сын воеводы Ромодановского.

— Да, сын Ромодана-паши… Его судьба сегодня тесно переплелась с твоей.

— Каким образом?

— Сейчас я напишу письмо Ромодану-паше. А ты — отнесешь.

— Значит…

— Да, ты будешь свободен. Мои люди выведут тебя к самому стану урусов.

Кара-Мустафа прошел в глубину шатра к походному столику, на котором в подсвечнике горела свеча, взял длинное белое перо, задумчиво посмотрел в маленькое слюдяное оконце. Потом порывисто кинул перо на стол и повернулся к казаку:

— Нет, писать не буду! Передашь Ромодану-паше на словах… Слово в слово!.. Слушай внимательно!

4.

— Невероятно! — воскликнул боярин Ромодановский, вскакивая с изящного, обтянутого красным бархатом стула. Он находился у гетмана, а тот любил роскошь и уют — даже в походах возил за собою дорогие вещи: кресла, кровати, наряды. — Невероятно! Ты видел моего сына? В шатре самого Кара-Мустафы? Значит, татары все же поддались настояниям турок, выдали им князя Андрея! Что же сказал визирь?

Ромодановский был взволнован. Нервно дергал себя за бороду, тяжело дышал. Подошел, положил руку на плечо Арсену:

— Говори! Все говори, ничего не скрывая. Я догадываюсь, что нелегкую весть ты принес мне сегодня… Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь!

— Боярин, мне тоже нелегко решиться передать слова визиря. Но я должен. Так что прости ради бога, когда мои слова причинят тебе боль, — потупился Звенигора.

Ромодановский молча кивнул головой, а Самойлович, нахмурив седоватые брови, кинул строго:

— Говори же!

— Визирь хотел написать письмо, но передумал. Хитрый. Побоялся доверить свои мысли бумаге. Потому решил все передать устно… И это спасло меня от смерти… Визирь сказал: «Передай Ромодану-паше, что его сын в моих руках. Ты видел его и можешь подтвердить это боярину, чтобы он поверил мне… Князь Андрей еще молодой человек и хочет жить. Ромодан-паша имеет возможность спасти сына, если любит его… Но для этого он должен сдать Чигирин!.. Я не требую, чтобы Ромодан-паша и гетман сдавались мне с войском. Знаю, что на такое они никогда не пойдут. Это была бы чересчур высокая плата за головы даже трех сыновей!.. Но Чигирин, в котором уже нечего защищать, они могут сдать без ущерба для себя. А мне нужно взять хотя бы руины города, ибо я не хочу разделить участь Ибрагима-паши!..» Так сказал визирь Мустафа.

Арсен замолк. Ромодановский с усилием поднял голову.

— Что еще сказал визирь? Все говори!

— Он сказал: «Если я завтра к полудню не вступлю в Чигирин, то прикажу с головы живого князя Андрея содрать кожу, набить соломой и отвезти старому Ромодану-паше в подарок!..» Прости, боярин, я повторяю слова проклятого басурманина.

Ромодановский стиснул руками виски, застонал.

— Боже, за что посылаешь мне такое испытание!..

Самойлович обнял его за плечи, посадил на кровать. Поднес кружку вина.

— Григорий Григорьевич, дорогой, успокойся! Все будет хорошо! Ты только вдумайся в слова визиря… Ведь в них признание того, что турки потеряли веру в победу. Кара-Мустафа отступил бы и сегодня, но боится гнева султана. Ему нужно хотя бы на один день вступить в Чигирин… Ну так пусть берет его!

Заметив напряжение и недоумение на лице Звенигоры, гетман махнул ему рукой, чтоб вышел, а потом, закрыв за казаком тяжелый полог, продолжил свою мысль:

— Чигирин дотла разрушен. С каждым днем его все трудней и трудней оборонять…

— Однако турки не могут его взять! — возразил князь. — Сегодняшний штурм закончился, как и все предыдущие, отступлением… К тому же разрушен только город, а крепость почти не повреждена! В ней много пушек, пороха, припасов…

— Однако ж, боярин, вспомни и о сыне… У меня самого сердце кровью обливается при одной только мысли, что Чигирин надо сдать. Но что поделаешь?.. Чигирин — не Украина и не Москва! Мы взорвем крепость, подожжем город — и пусть тогда Кара-Мустафа въезжает на белом коне на Чигиринскую Каменную гору! Не велика для него будет честь!

— А что скажет царь? — воскликнул боярин.

Видно было, что в душе он был согласен с доводами гетмана о том, что вступление турок в Чигирин никак не означало бы покорения им Украины, а тем более России. Но он боялся, что эта сдача, которая спасла бы жизнь князя Андрея, будет расценена и на Украине и в России как поражение войска русского и украинского.

— А что скажет царь, если турки отступят? — настаивал на своем Самойлович. — В том, что они отступят, я уверен! Уже сейчас они едят одну конину. Запорожцы перерезали все дороги, захватили флотилию — подвоза почти никакого! У нас сто двадцать тысяч войска, много ядер, пороха, продовольствия… Визирь знает об этом. Ему остается один путь — бежать на юг, в Турцию. А это означает, наконец, что победили мы! И войско нам спасибо скажет, ибо этим мы сохраним тысячи стрелецких и казацких голов… Ну, решай, Григорий Григорьевич!

Ромодановский долго молчал. Потом вздохнул и сказал глухо, как сквозь слезы:

— Гетман, я ценю твою доброту ко мне. Однако согласиться с твоими рассуждениями не могу… Завтра или послезавтра Кара-Мустафа начнет новый штурм, и мы должны быть готовы к тому, чтобы отбить его! Поэтому я сегодня же введу в Чигирин свежий стрелецкий полк, а тебя прошу подкрепить гарнизон полком сердюков.

У Самойловича опустились плечи. Этот приказ — смертный приговор для княжича Андрея. Гетман сокрушенно покачал большой седоватой головой, подошел к боярину, обнял его.

Ромодановский долго стоял неподвижно, закрыв ладонями лицо, потом горестно застонал и хрипло прошептал:

— Сынок мой, прости меня!..

5.

Выйдя из шатра воеводы, Арсен некоторое время постоял на песчаном холме, откуда был виден Чигирин и турецкие окопы по ту сторону Тясмина. Синяя вечерняя дымка поднималась с лугов и медленно обволакивала все вокруг. Стояла необычайная тишина. Ни одного выстрела. А всего какой-нибудь час назад земля дрожала от пушечной пальбы и взрывов бомб, от топота и криков многих тысяч воинов.

Звенигора старался рассмотреть сквозь дымку дом коменданта города. Там где-то Роман. Жив ли он?.. Когда шел к князю Ромодановскому, хотел еще раз попросить его за друга, но старому воеводе теперь не до того…

Напрямик, пологим песчаным склоном, направился Звенигора к Калиновому мосту.

Чигирин тех времен — достаточно большой город. Он привольно раскинулся на покатой равнине под крутой Чигиринской, или Каменной, горой. Земляной вал с палисадами тянется от Тясмина до самого южного края Каменной горы, на которой высится мощный замок, построенный из рыжеватого тесаного песчаника.

Несмотря на ночь, в городе шумно. Горят костры. Снуют черные тени стрельцов и казаков. Изредка проскачет всадник.

Звенигора с Гривой и Кузьмой Рожковым остановились у костра, разложенного прямо посреди площади. Вокруг костра большая группа воинов. В кругу, на сосновой колоде, сидит кобзарь. Красноватые отсветы падают на его темное морщинистое лицо, белые волосы, остриженные «под горшок». Кобзарь не спеша перебирает струны кобзы — плывут нежные мелодичные звуки. Они заворожили слушателей. Воины замерли. Кто сидит на земле, кто на бревнах, кто стоит, задумавшись и подперев голову рукою.

Тихо, с щемящей болью и смиренно-тревожной печалью летит в темную ночь грустная песня:

Над горою Каменной.

Голуби летают.

Не изведал счастья я,

А года уж тают…

Задумались воины. Один, теребя усы, смотрит на малиновое пламя, другой в мыслях далеко отсюда — думает о самом заветном, третий чуть слышно подтягивает кобзарю. А над ними, на фоне темного звездного неба, виднеется крутая Каменная гора.

Не над ней ли летали белые голуби? И не здесь ли при дворе гетмана Хмельницкого, когда Чигирин стал столицей Украины, жил тот кобзарь-слепец, сложивший задушевную песню, которой суждено было пережить века и своей тихой печалью и глубокой мудростью доныне тревожить людские сердца? Не на этом ли самом мосту через Тясмин, меж берегами, покрытыми густыми, непролазными зарослями калины, кто-то пытался на конях вороных догнать свои впустую прожитые годы, заклинал их вернуться к нему хотя бы ненадолго?

Догонял я годы свои.

На мосту Калиновом.

Ой, вернитесь, годы мои,

Погостите, милые!

Арсен стоял рядом у огня, вместе с Кузьмой Рожковым и высоким нескладным Гривой. Слушал и удивлялся: какую силу имеет песня! Несмотря на грусть, что окутала сердце, она окрыляла душу, будоражила глубинные силы, которые, как подземные воды, до поры до времени сдерживаемые холодными тяжелыми глыбами камня, вдруг вырывались на поверхность и бурлили мощным водоворотом.

Песня навеяла воспоминания о Златке. На казака смотрели темно-синие, с искорками глаза, словно кусочки звездного неба перед восходом луны. Только печальные и далекие-далекие… Почему?.. Арсен вздрогнул. Неужели теперь, когда до счастья один шаг, неумолимая война разрушит его, проведет между ним и Златкой черту, которую не в силах переступить ни один смертный?.. Златка, Златка, теперь, когда ты такая близкая и в то же самое время далекая, ты стала еще желаннее, еще роднее! Ты вошла в сердце как песня и как песня останешься в нем навсегда!

А песня кобзаря будила уже новые мысли и чувства.

Где-то там, в темноте, совсем недалеко, за городскими стенами, притаился хищный враг и, может, в это самое время роет подкопы, чтобы проникнуть в город, набивает порохом пушки, чтобы с восходом солнца посеять смерть и убить эту песню!.. Затоптать ее в землю вместе с душою людской! А самую землю потом назвать своею…

Нет, нельзя допустить этого! Нельзя позволить убить песню и живое слово, ибо и в слове и в песне — душа народа, его прошлое, настоящее и будущее! А что такое тело без души? Живой труп! Бессловесное животное! Навоз, которым удобряют чужую ниву! Или, в худшем случае, — плоть, в которую подлые люди вкладывают отравленную душу изменника-янычара!

По спине у Арсена побежали холодные мурашки. Нет! Нельзя допустить этого! Нельзя позволить ордам султана катиться от Карпат до Дона и истреблять все живое на своем пути! Нужно здесь, под этой Каменной Чигиринской горой, остановить их, отбросить прочь за море!

Он посмотрел на суровые лица воинов. Давно не бритые, исхудавшие, прокопченные дымом, они казались высеченными из камня, вытесанными из мореного дуба. Такие не отступят. Не сдадутся.

Вот московские драгуны. Стройные молодые парни. Откуда они? Из самой Москвы, из Тулы или Смоленска? А может, с берегов далекой, никогда не виденной им реки Волги, которая, как говорят, вдвое шире Днепра?

Там — стрельцы. В серых кафтанах, яловых сапогах сидят на бревнах, склонив белокурые головы. С затаенной грустью слушают они украинского кобзаря, и у многих — видишь? — на глазах блестят слезы, отражая пламя. И не важно, что слово молвится немного иначе! Но душа в нем — своя, родная!.. Завтра они вместе с казаками грудью станут против общего врага, и, может, не один из них прольет кровь за то, чтобы всегда здесь свободно звучала эта прекрасная, чудесная песня!

А вот — казаки. В красных, что ночью кажутся черными, жупанах, широких шароварах, бронзоволицые, темноглазые. Они стоят и сидят вперемежку с драгунами и стрельцами, побратимами по оружию и по судьбе.

На душе у Арсена стало легко. Нет, не затопить турецкому нашествию зеленых берегов Днепра! Не пить татарскому коню его воды! Не одолеть врагам объединенной силы Москвы и Украины!

Стихла, замерла песня. Кобзарь сидел, прислонив седую голову к грифу кобзы, а стрельцы, драгуны и казаки молчаливо стояли вокруг. В их сердцах все еще звенели извечные, задушевные звуки…

Звенигора, Рожков и Грива осторожно вышли из круга и, крадучись задворками, между пожарищ и руин, приблизились к двору коменданта. Свернули на соседнее гумно и вскоре оказались между чудом уцелевшей хатой и разрушенной взрывом бомбы ригой.

— Сюда, — шепнул Рожков, показывая на крутой вход в погреб.

Двери открыты настежь. Снизу повеяло застоявшимся воздухом, запахло трухлявым деревом, сырой землей.

Все трое молча спустились в погреб и прикрыли за собой двери. Рожков высек огонь, зажег свечку. На земляном полу, в углу, лежала большая куча глины. В одной из стен зияло черное отверстие. Возле нее вымазанные в глине топор и лопата.

— Примерно половину расстояния мы уже прокопали, — сказал Рожков. — Еще локтей пять или шесть.

— Успеем за ночь?

— Успеем, если работать напеременку.

— Тогда не будем терять времени, — заторопился Арсен и, схватив лопату и топор, нырнул в узкую дыру.

С первых же ударов он понял, как тяжело им придется работать. Глина сухая и твердая, как камень. В тесноте не размахнешься, не ударишь как следует топором. А отбитую глину нужно насыпать в корзину и, пятясь назад, вытягивать из глубокой норы.

Но ничего не поделаешь. Где-то здесь совсем недалеко изнемогает в темнице Роман, и его во что бы то ни стало надо сегодня же освободить.

Глухо тукает топор. Бухает лопата. Шуршит, осыпаясь, глина. Потрескивает сальная свеча, наполняя пещеру чадным смрадом.

Долго, томительно долго тянется время. Звенигору сменяет Грива, а того — Рожков. Чем дальше, тем чаще приходится сменять друг друга. Пот заливает глаза. Нечем дышать. Землекопы напрягают все силы…

Сгорела одна свеча, потом вторая.

Потные, утомленные, перемазанные глиной, они набрасываются на твердую желтую глину, как на смертельного врага. Нехотя, понемногу глиняная стена отступает, отступает… Когда совсем нечем стало дышать, открыли двери, и в погреб ворвался свежий поток прохладного воздуха, который охладил разгоряченные тела.

Но двери вскоре пришлось закрыть: начинало светать. И тогда наконец лопата ударилась о камень.

— Добрались! — сообщил товарищам Звенигора. — Ломаю стену!

Он топором расковырял шов, вывернул несколько кирпичей. Они глухо упали на землю, и тотчас же сквозь пролом из темноты соседнего погреба глянули Романовы глаза, освещенные мерцающим огоньком свечи.

Дончак протянул руки:

— Арсен! Брат!

Руки их сплелись в крепком пожатии.

6.

Рожков, Грива, Роман и Звенигора, оставив позади полуразрушенный город, по крутой дороге поднялись на Чигиринскую гору, к главным воротам замка. Не без основания они считали, что Трауернихт быстро обнаружит побег, но вряд ли догадается искать Романа и его товарищей на валах, среди защитников крепости. Несмотря на раннее время, здесь уже было шумно. Сердюки полковника Коровки и стрельцы генерала Гордона готовились к бою: одни торопливо ели, другие подносили к пушкам ядра, бомбы и порох, третьи строились, чтобы идти к своим местам на стенах.

Никто не обратил внимания на усталых и грязных донельзя друзей, которые быстро пересекли просторный двор замка и остановились у длинной коновязи.

— Поначалу, братцы, умоемся, — сказал Рожков, набирая из корыта для водопоя коней полную пригоршню холодной ключевой воды. — А то мы похожи на чертей из преисподней.

Они вымылись, затем из деревянного ведра, прикованного к журавлю, который заглядывал в темный каменный колодец, досыта напились вкусной воды, вытрясли одежду и только после этого присели возле большого казана с горячим кулешом. Здесь их и увидел генерал Гордон.

— Кузьма, где тебя носит? Ты должен был ночь стоять на посту!

Рожков вскочил, виновато заморгал. Звенигора, Воинов и Грива тоже подскочили, стали рядом с товарищем, готовые заступиться за него.

Генерал внимательно оглядел казаков, заметил и следы глины на одежде, и осунувшееся, заросшее русой щетиной лицо Романа, и всклокоченную копну пшеничных волос на его голове. По этой копне он и узнал дончака.

— Ба, ба, ба! Теперь я понимаю, Кузьма, где ты пропадал! — выкрикнул шотландец. — За друга — в огонь и в воду, как вы говорите? Ха-ха! Одобряю! Одобряю!

Рожков облегченно вздохнул: пронесло! У казаков тоже отлегло от сердца. Но Гордон сразу посуровел:

— Ну, вот что, молодцы, сегодня будет необычайно жаркий день. Кара-Мустафа поклялся бородой пророка, что к вечеру его бунчук взовьется на Чигиринской горе. Он собрал под городом сорок тысяч войска и почти все пушки. Штурм уже начался. А вы, я вижу, без оружия…

— За этим дело не станет, — мрачно сказал Грива. — На валах и нашего и турецкого оружия достаточно. Скажите только, где нам быть.

— Рожков пойдет со мной. А вы не из моих полков…

— Мы хотели бы вместе, — сказал Роман.

— И правда, гуртом даже батьку бить легче, — вставил сумрачно Грива.

— Зачем же батьку, — усмехнулся генерал. — Турка бейте, молодцы! Турка!.. А если хотите вместе, тогда будете при мне. Но знайте: я там, где тяжелее всего. Вы пока что вольные птицы — выбирайте!

— Что нам выбирать, — сказал Арсен. — Смерти не боимся! Бог не захочет — свинья не съест!

— Ха-ха-ха, прекрасно сказано! Прекрасно! Тогда — за мной, молодцы! После вчерашних потерь мне каждый отважный воин дорог. За мной!

Сухощавый высокий генерал, придерживая рукой тонкую шпагу, что била его по ногам, быстро направился к башне замка. За ним поспешили Кузьма Рожков и его товарищи.

Вокруг все уже гудело, ухало, трещало. Над головами пролетали ядра и бомбы. К стенам бежали запоздавшие воины, по лестницам и земляным ступеням, укрепленным сосновыми плахами, взбирались наверх. Здесь же лежали первые за сегодняшний день убитые и раненые. Свежий утренний ветерок отдавал дымом и кровью.

Генерал Гордон быстро поднялся на стену и взглянул на турецкие позиции. По серой, испещренной окопами земле к городу приближались густые ряды янычар. Тысячеголосое «алла» неслось над полем.

Рядом с генералом смотрели на орды врага Рожков и его друзья-запорожцы.

7.

Князь Ромодановский стоял со свитой на песчаном холме на левом берегу Тясмина, напротив Чигирина. Поминутно к нему подъезжали гонцы, сообщая о ходе битвы.

У боярина был очень утомленный вид. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Обычно аккуратно расчесанные, приглаженные борода и усы сегодня были взъерошенными, как у больного лихорадкой. Никто из свиты не знал истинной причины такого состояния главнокомандующего.

Однако приказы князя были, как и всегда, четкими, обдуманными, а голос — твердым, решительным. Припухшие от бессонницы глаза смотрели внимательно, видели далеко — от максимовских лугов до субботовских круч, — охватывали все поле сражения.

Вражеское наступление вдоль Тясмина началось одновременно со штурмом Чигирина. С восходом солнца ударили турецкие и татарские тулумбасы, призывно заиграли зурны, затрубили рожки. От тысяч конских копыт и людских ног застонала земля. Разноцветные отряды янычар, спахиев, арабских и курдских всадников тучами переправлялись через Тясмин и с ходу бросались на стрелецкие окопы и редуты. На левом фланге крымская орда в конном строю атаковала казацкие полки.

Все огромнейшее войско османов перешло в решительное наступление. На прибрежных лугах и песчаных холмах левого берега Тясмина, в Чигиринской дубраве и на опушках Черного леса с самого утра завязались тяжелые бои.

Особенно сильный натиск турки оказывали на Чигирин и прилегающие к нему окраины. Ромодановский понимал, что прежде всего противник намерен отбросить его войска с Черкасской дороги, тем самым отрезать Чигирин, окружить его со всех сторон. Тогда участь города была бы решена: пришлось бы сдаваться на милость победителя. В руки врага попало бы много пороха, бомб, ядер, продовольствия. Поэтому воевода с самого утра кинул сюда Белгородский стрелецкий полк — свою надежду и гордость.

Озабоченный и удрученный Ромодановский сначала не заметил гонца и, лишь когда перед ним возникли три татарских мурзы, пристально посмотрел на казака:

— От гетмана?

— Да, ваша светлость. Гетман приказал доставить письмо и полоненных.

— У самого полоненных достаточно, — сказал утомленно боярин, разворачивая бумагу.

Гетман писал: «Посылаю тебе, князь Григорий Григорьевич, знатного татарского мурзу Саферелея. Оный мурзишка зятем доводится хану Мюрад-Гирею… Напугай его хорошенько! Скажи, что отрежешь его поганую голову и пошлешь в подарок тестю, сиречь хану, ежели тот позволит визирю Мустафе учинить насилие над князем Андреем… Вместе с ним посылаю еще двух захудалых мурз, пускай сам Саферелей немедленно отправит их к хану как своих посланцев. Двух — для большей верности…».

— А вот оно что! — воскликнул боярин и обратился к гонцу: — Спасибо тебе, казак! Ты принес мне надежду…

Он быстро подошел к низкорослому Саферелею, которого поставили перед ним на колени с завязанными сзади руками, произнес тихо, но твердо:

— Мурза, хан Мюрад-Гирей поступил необдуманно, передав моего сына князя Андрея туркам. Визирь Мустафа грозит ему смертью. Он сообщил мне, что сдерет с головы живого князя Андрея кожу, набьет ее соломой и пришлет мне, если сегодня до полудня я не сдам Чигирин… Я буду защищать этот город, пока у меня хватит сил! Значит, визирь может выполнить свою гнусную угрозу… Но клянусь, я найду способ отомстить хану за моего единственного сына! И первой жертвой этой мести будешь ты, мурза! Я прикажу тогда содрать с твоей головы кожу, тоже набить соломой и отослать хану…

Саферелей побледнел. У него пересохло во рту. Он хрипло произнес:

— О аллах, спаси князя Андрея!

— Ты поможешь аллаху, мурза!

— Я?

— Если хочешь носить голову на плечах, передай хану через своих одноплеменников, — Ромодановский кивнул головой в сторону двух пленных мурз, что стояли поодаль, — чтобы спас князя Андрея! Иначе…

— Якши, якши[142], — быстро залопотал Саферелей. — Я сделаю так, как приказывает визирь урусов… Однако все в руках аллаха…

— Безусловно. И прежде всего твоя жизнь, мурза.

Ромодановский отошел, а Саферелей начал все объяснять мурзам, и те согласно кивали головами:

— Якши! Якши!

8.

С рассвета начав обстрел Чигирина, турецкие пушки весь день не прекращали огня. Пылающие бомбы и раскаленные ядра прочерчивали на затянутом дымом небе огненные следы, летели в город со всех сторон, рушили уцелевшие в предыдущих штурмах дома, поджигали все, что могло гореть.

Взрывы сотрясали истерзанную, обугленную, пропитанную кровью землю, рвали ее в клочья. Дым, пыль, горячая зола вздымались высоко вверх, наполняя воздух горячим смрадом.

Замок откликнулся с Каменной горы залпом сорока пушек, послав в поле смертоносные чугунные бомбы и ядра. Пушкари, по приказу генерала Гордона, набили в пушки в полтора раза больше пороха, рискуя быть разорванными вместе с ними. Но пушки выдержали. Зато в турецком лагере вспыхнули шатры, вздыбились, обрывая поводья, ослепленные страхом кони, страшно заревели верблюды, закричали раненые.

Дым черно-бурой тучей окутал Чигирин. Сквозь него проглядывало грозное, кроваво-багряное солнце.

Весь день турки не прекращали атак. Тысячи янычар, спахиев, татар, валахов, мунтян, арабов с криками, с перекошенными от ярости и страха лицами, размахивая саблями, пиками, знаменами, подбадриваемые завыванием зурн и грохотом барабанов, шли и шли на приступ. В полдень взлетела на воздух сторожевая башня Крымских ворот. Не обнаруженный вовремя подкоп причинил страшные разрушения в стене. Плотные колонны янычар ринулись в пролом. Вскоре второй взрыв потряс весь Нижний город. Разлетелась в прах часть стены на восточном, низменном берегу Тясмина. Сюда, как вода в половодье, хлынули четыре тысячи воинов Каплан-паши. За ними врывались всё новые и новые турецкие отряды.

Комендантский дом — бывший дорошенковский больверк[143] — был разрушен прямым попаданием бомб. Комендант, окольничий Ржевский, все время находился со стрельцами на стенах. Заметив, что в пролом ринулись турки, он во главе горстки воинов бросился навстречу врагам, чтобы выбить их из крепости. Но в этот миг впереди сверкнул огонь — и горячий осколок врезался ему в лицо. Залитый кровью, он замертво упал на горячую, как зола, землю.

С этого времени защитники Нижнего города, не сумев отбросить янычар и забить проломы в стенах мешками с землей, начали сдавать врагу одну улицу за другой. К вечеру стало ясно: Чигирин не удержать… И тогда случилось самое страшное: остатки стрелецких полков и полков сердюков покатились к Калиновому мосту. Их было немного, но, собранные в одном месте, они еще могли бы некоторое время сдерживать врага. Однако страх и отчаяние уже овладели сердцами воинов. К тому же все командиры, а среди них комендант Ржевский, полковники Рубан и Коровка, были либо убиты, либо тяжело ранены. Сотни людей, утратив веру в то, что Чигирин еще можно отстоять, кинулись к мосту. За ними погнались янычары. Старый, подгнивший мост не выдержал огромной нагрузки, тесноты и неудержимого бега — с треском развалился, погребая под своими обломками в глубине Тясмина тех, кто только что находился на нем. Крики боли, ужаса раздались у моста… Люди прыгали в реку и пытались вплавь добраться до другого берега. Одним посчастливилось это сделать, другие, особенно раненые и те, кто не умел плавать, тонули на глубине. Но и это жуткое зрелище не могло остановить задних: страх перед янычарами был сильнее смерти в воде.

Генерал Гордон с уцелевшими воинами своих полков и сердюками полковника Коровки, перешедшими под его командование после ранения их командира, опасаясь окружения, оставили Верхний город и заперлись в замке. Наступили последние часы героической обороны Чигирина.

9.

Воевода Ромодановский в подзорную трубу видел, какого мужества, каких усилий и крови стоило защитникам Чигирина с утра до ночи отбиваться от все новых и новых янычарских полков. Казалось, живые люди, которых к тому же было во много раз меньше, чем нападающих, не могли выдержать такого напряжения. Взлетали на воздух стены, рушились дома, взрывались, поднимая в небо черную землю, турецкие бомбы и мины, дым клубился, заволакивая все, как осенний туман… Пал Нижний город, погибла большая часть его защитников… Но Чигирин не сдавался — стоял! Из замка то и дело гремели залпы пушек и гакивниц, трещали выстрелы мушкетов и тульских пищалей, на башнях развевались знамена: малиновый — казацкий, голубой, с ликом святого Георгия, — дивизии Гордона. Вечером турки подтянули пушки — начали обстреливать замок. К воротам подвезли таран, и глухие удары, долетавшие даже до Тясмина, сотрясли могучие стены. Тысячи янычар взбирались по крутой Каменной горе вверх, к замку.

Но Чигирин стоял!

Однако в сердце воеводы закралась неясная тревога. Она не уменьшилась и после того, как всюду, кроме Чигирина, прекратились бои и военачальники доложили, что все позиции удержаны. Следовало бы радоваться: выдержать и отбить такой бешеный натиск — это большая победа!.. Но откуда тревога? Неужели случилось несчастье с князем Андреем? Неужели хан обманул его, прислав гонца с известием о том, что договорился с визирем отложить казнь княжича Андрея? Неужели Кара-Мустафа все же исполнил свою страшную угрозу и вот-вот появится черный гонец с кровавой торбой за плечами?

Нет, о сыне он перестал думать в полдень, то есть в час, назначенный визирем для сдачи города. До боли сжал зубы и заставил себя следить за ходом боя. «Все в руках божьих, — прошептал он при этом. — Уповаю на тя, господи!».

Ему стала понятна причина тревоги после приезда Самойловича, который рассказал о том, что татары совершили отчаянную попытку обойти левый фланг и ударить в тыл стрелецким и казацким полкам. Тыл!

Вот что беспокоило воеводу с тех пор, как защитники Чигирина стали бежать из Нижнего города. Пока визирь Мустафа прилагал все усилия, чтобы овладеть Чигирином, пока половина его войска окружала город, можно было не беспокоиться о тыле. Но что будет, если Чигирин падет? Прежде всего турки постараются отрезать русско-украинские войска от Днепра, перекроют дороги для подвоза боеприпасов и продовольствия, а потом начнут постепенно сжимать тиски. Тем более, что двойной перевес сил позволит им это сделать.

Вечерело, но было еще достаточно светло, чтобы видеть всю панораму Чигирина. Разоренный дотла город был весь в клубах дыма. У разрушенного моста несколько сот казаков и стрельцов сдерживают натиск турок, в то время как их товарищи вплавь перебираются через Тясмин. Без сомнения, через час-два янычары сбросят их в реку или уничтожат, и тогда крепость будет полностью окружена и отрезана от своих войск. Надо что-то предпринимать.

— Как думаешь, гетман, долго продержится крепость? — тихо спросил воевода.

— Думаю, недолго. Но главное сейчас не в крепости. Должны думать о войске. Меня тревожит наша ненадежная позиция. Пока держался Чигирин, мы стояли прочно. А теперь…

— Да, теперь мы вынуждены отступить к Днепру, — продолжил боярин. — На Бужинских высотах, на наших старых позициях, мы сможем с успехом противостоять туркам!

— А крепость? Бог мой, неужели ты, князь, надумал бросить ее на произвол судьбы? Там же много наших войск, боевых припасов!

— Крепость надо взорвать, а людей вывести! И сделать это немедленно, завтра будет поздно!..

— Тогда скорее шли гонца!

— Легко сказать! Вокруг крепости турки… Да если и проберется на гору, кто ему откроет?

Гетман на миг задумался.

— Есть тайный ход. По нему проникнет…

10.

Защитники крепости даже не заметили, как на землю опустился вечер. Луна еще не взошла, но на стенах было светло как днем. Кровавое зарево пожаров и огненных взрывов озаряло все кругом.

Бой не утихал ни на минуту. От ударов ядер, взрывов бомб, от пушечной пальбы, которую вели стрельцы и казаки, от рева многих тысяч глоток, скрежета сабель и свиста пуль над Каменной горой стоял неумолкающий гул. Дрожали стены крепости, содрогалась земля.

Генерал Гордон стоял на южной башне. В руке длинная тонкая шпага, на шее пестрый шарф. Высокий и прямой, как жердь, он не кланялся ни ядрам, ни пулям турецким, что свистели над головой. Был простоволос — где-то в бою потерял шапку, — и ветер трепал его рыжий чуб.

Одежда на нем грязная, закопченная, разорванная во многих местах. Но самого генерала не тронула ни сабля спахии, ни янычарская пуля.

Внешне он был спокоен. Внимательно следил за лавами турецких аскеров, которые грозными волнами катились из темноты к стенам крепости, наблюдал за пожарами в Нижнем городе и посматривал на далекие огоньки в русском стане за Тясмином. Он был уверен, что сможет продержаться не меньше недели, потому как крепкие стены надежно защищали от врага, а в погребах было достаточно пороха, ядер и продовольствия. Неглубокий, выдолбленный в камне колодец обеспечивал весь гарнизон крепости вкусной ключевой водой. Что еще нужно для обороны?

С двух сторон от генерала, возле узеньких бойниц, наблюдали за врагом Кузьма Рожков, Звенигора, Роман Воинов и Грива. Так вышло, что они, без чьего-либо приказа, не сговариваясь, стали в этот день личными телохранителями генерала. Сначала, опасаясь преследования со стороны людей Трауернихта, держались генерала Гордона, надеясь на его защиту, а потом, восхищенные отвагой шотландца и отрезанные в крепости от своих войск, решили быть с ним до конца. Это оказалось нелегко: генерал с невероятной для его возраста быстротой передвигался по стенам и действительно всегда ухитрялся находиться там, где тяжелее всего. Его появление в самой гуще битвы поднимало дух воинов, увлекало их снова вперед, на врага. Тонкая сверкающая шпага поражала янычар, как молния.

Четверо друзей не отставали от генерала, который пренебрегал опасностью, и их сабли не раз спасали его от верной гибели.

Турки не прекращали штурмовать крепость. После взятия Нижнего города они подвезли все имеющиеся у них пушки на Чигиринскую гору и начали яростно обстреливать южную башню и главные ворота замка. Замок отвечал не менее сильным огнем. Ожесточенная пушечная дуэль продолжалась больше часа. От взрыва бомбы во дворе крепости загорелась конюшня, — едкий пороховой дым смешивался с густым дымом пожара и выедал глаза.

Под прикрытием пушечного огня янычары подтащили к воротам стенобитную машину. Тяжелый, окованный толстым железом таран забухал в дубовые ворота. Затрещало дерево, задрожала высокая надвратная башня.

Генерал Гордон указал вниз шпагой:

— Стрельцы, перебейте тех псов!

Прогремел залп из мушкетов и пищалей. Часть аскеров у стенобитной машины упали на землю. Остальные вмиг попрятались за толстые брусья или попятились к глубокому рву, которым был перекопан перешеек между крепостью и полем.

Таран замер. На стенах послышались радостные крики:

— А-а, получили, собаки!

— Отведали коржей с маком!

— Ну, кто еще хочет — налетай!

Грива поднял от теплого мушкета худое, закопченное дымом лицо, хмуро глянул налитыми кровью глазами на трупы янычар. Зловещая улыбка исказила его запекшиеся губы.

— Мало! Ой, мало! — прошептал он, насыпая порох из пороховницы в дуло мушкета.

Тот адский огонь, что загорелся в его сердце на пепелищах Канева, не утихал ни на миг. Бархатный кисет с золой, в которой, как думалось ему, были истлевшие косточки его детей, нестерпимой болью жег грудь, призывал к мести. За все дни осады Чигирина казак видел немало смертей врага, но утешения от этого не имел.

— Ой, мало!.. — скрежетал он в исступлении зубами.

Если бы он мог, то перебил бы без малейшего сожаления все вражье войско, хотя чувствовал, что и тогда не погасил бы пламя, которое жгло его сердце. Душевная боль и жажда мести были нестерпимо велики.

Казак бросался в самую гущу боя, выискивая добычу для своей сабли. Во весь свой гигантский рост шел он навстречу врагам, не думая, что какая-нибудь горячая пуля может пронзить грудь или кривая турецкая сабля раскроит голову. А может, он искал для себя смерти-избавительницы?

Забив в дуло мушкета тугой заряд, Грива припал к бойнице. Долго выбирал цель и еще дольше прицеливался. Наконец нажал курок. Среди грохота боя выстрел почти не был слышен, но по тому, какая злобно-радостная улыбка засияла на его измученном, закопченном лице, не трудно было догадаться, что под стенами крепости еще одним янычаром стало меньше.

— Еще один! — воскликнул Звенигора, желая подбодрить товарища и хотя немного развеять его мрачное настроение.

Но тот покачал головой.

— Мало! Глянь, сколько их снова идет сюда!

Из темноты появлялись новые и новые лавины янычар. Они шли медленно, перегруженные оружием, штурмовыми лестницами, вязанками соломы и хвороста, предназначенными для того, чтобы защитить их от пуль. Протяжный дикий крик «алла!» ширился, нарастал, катился к крепости, охватывая ее со всех сторон. Подбодренные помощью, зашевелились и те аскеры возле стенобитной машины, что остались в живых и запрятались в укрытиях. Они нехотя выползали из своих убежищ и, подгоняемые злыми окриками аги, тащились к тарану. Вот он качнулся раз, второй — и тяжелый удар вновь потряс ворота.

Тем временем не переставали бить турецкие пушки. Ядра с треском ударялись в каменные стены крепости, башни, бойницы, в каменный зубчатый парапет и с фырчанием рассыпали мелкие осколки.

С громовым раскатом рвались круглые чугунные бомбы, сея вокруг себя смерть.

Генерал Гордон отдал приказ заряжать пушки картечью, подтянуть плетенные из лозы корзины с камнями, приготовиться к рукопашному бою.

Когда вражьи лавины приблизились на пушечный выстрел, он взмахнул шпагой, резким, высоким голосом крикнул:

— Огонь!

Десять пушек южных ворот ударили залпом. Частая картечь огненными брызгами помчалась навстречу янычарам, вырывая многих из их рядов. Но это не остановило вражьи полчища. На место убитых и раненых тут же вставали другие, подхватывали лестницы и уже бегом мчались вперед.

Пушкари лихорадочно заряжали пушки. Они успели еще дважды ударить картечью. Потом, когда янычары оказались в мертвом пространстве, оставили ненужные теперь пушки и схватились за гакивницы, пищали и мушкеты, а также стали к корзинам с камнями, чтобы вместе с пехотой отбивать вражий приступ.

Турки тоже прекратили пушечный обстрел, чтобы не попасть в своих. Зато таран забухал чаще и сильнее. А янычары уже приставляли к стенам высокие лестницы и, поддерживая друг друга, лезли по ним, становились на узкий карниз, стреляли из пистолетов в бойницы, цеплялись пальцами за малейшие выступы, чтобы залезть на стену, и, срываясь, падали вниз. Но вместо них ползли и ползли другие.

— Кидай камни! — кричал генерал Гордон, пронизывая шпагой грудь аскера, который высунулся из-за парапета. — Сталкивайте лестницы! Смелее, друзья, смелее!

На стенах было жарко. Освещенные заревом пожаров, янычары, как черные призраки, поблескивая саблями и ятаганами, лезли вверх, как тесто из кадки. Стрельцы и казаки-сердюки еле успевали сбрасывать их вниз. А по лестницам быстро поднимались другие и немедленно вступали в бой.

Роман Воинов схватил тяжеленную корзину с камнями, высыпал на головы нападающих. Несколько янычар сорвались с лестницы и с криком полетели на тех, кто подпирал их снизу. Кто-то сыпанул ведерко песку прямо в черные, выпученные от страха глаза, в разинутые рты, что кричали свое страшное «алла». Звенигора вскочил на каменный парапет и саблей рубил бритые головы, вытянутые вверх руки с кривыми ятаганами.

Кузьма Рожков и Грива схватили толстый деревянный рожон с рогачом на конце, подцепили им лестницу и вместе с десятками янычар оттолкнули от стены. Лестница описала огромный полукруг и грохнулась на землю. Крики боли и ужаса донеслись из кровавой полутьмы…

Всюду на стенах шла ожесточенная резня. Дрались кто чем мог: саблями, пиками, ятаганами, стреляли из пистолетов и мушкетов, кидали камни, сыпали песок, лили горячую смолу, били по головам, рукам, спинам тяжелыми рожнами. Крики, брань, стон и хрипение умирающих, посвист сабель, глухие удары тарана в ворота, нестройная стрельба — все это одним нечеловеческим ревом катилось с Чигиринской горы в тревожную темную ночь.

Судя по тому, с какой яростью турки шли на приступ, было ясно, что Кара-Мустафа задался целью взять сегодня не только город, но и замок. Не жалея людей, он гнал всё новые и новые штурмовые отряды на стены замка.

Защитники потеряли чувство времени и реальности. Им казалось, что бой длится очень долго, всю ночь, хотя еще было далеко до полуночи. Казалось, что этому аду никогда не наступит конец. Ни усталости, ни страха никто не ощущал. Отчаянный порыв, охвативший всех, желание во что бы то ни стало отстоять родные стены придавали воинам свежие силы и невероятную стойкость. Даже тяжело раненные, кто еще держался на ногах и имел здоровую руку, чтобы рубить врагов, дрались наравне со всеми.

Тяжелее всего было защитникам южной башни. Турки направили против нее главный удар. Уже сотни вражеских трупов устелили залитую кровью землю, и янычары мостили из них ступени, по которым взбирались вверх. Их рубили, стреляли, они падали назад на эти ступени, и их, еще теплых, полуживых, топтали ноги пока еще живых товарищей.

В одной из горячих стычек, когда турецким аскерам удалось взобраться на стену и завязался ожесточенный бой, был ранен Роман Воинов. Дрались в такой тесноте, почти вплотную, что убитые не могли упасть и качались меж бойцами, как живые. Один из таких убитых янычаров навалился сзади на Романа, и казак, думая, что турок хочет схватить его, отвернулся на миг от противника, с которым сцепился врукопашную, тот немедленно этим воспользовался и его сабля опустилась на голову дончака.

Роман охнул и пошатнулся. Кровь залила глаза.

Его подхватил Звенигора, оттащил назад. Сердце Арсена сжалось от боли, когда он увидел, как мертвенная бледность разливается по лицу товарища.

— Роман, брат! — закричал изо всех сил.

Роман слабо улыбнулся.

— Это ты, Арсен?.. Я почему-то не вижу тебя.

Звенигора вытер ему кровь с лица. Потемневшие глаза Романа заблестели от радости: он увидел Арсена, который склонился над ним.

— Перевяжи меня, — прошептал тихо. — И я сейчас встану.

— Постой-постой! Куда тебе! — Арсен рванул на себе сорочку, туго обвязал Роману голову. — Иди вниз. Я помогу… Пошли!

Но Роман отказался.

— А ты пошел бы?.. Нет, Арсен, наше место тут! Глянь, как напирают, проклятые!

Он медленно поднялся и сжал в руке саблю. Шагнул вперед. Звенигора покачал головой и двинулся за ним…

В полночь стало ясно, что турецкая атака выдыхается. Еще гремели выстрелы, лезли на стены янычары, блестели в кровавом свете пожарищ сабли и хрипели умирающие, но уже у врага не было того порыва, как с вечера. Люди устали. Аскеры не так быстро лезли по лестницам, как-то вяло били саблями и, что более всего поражало, перестали кричать свое назойливо-дикое, протяжное «алла».

В это время к генералу Гордону подбежал молодой сердюк. Он был потный, задыхающийся, без шапки.

— Господин генерал, господин генерал!

— Ну, что тебе? — повернулся к нему Гордон.

— Приказ главнокомандующего князя Ромодановского…

— Что? Из ставки? Как ты сюда пробрался?

— Тайным ходом. Еле пролез…

— Какие же приятные вести принес ты, казак?

— Главнокомандующий приказал немедленно вывести войска за Тясмин, а пушки и крепость взорвать, господин генерал! — И он подал пакет.

— Что? — выкрикнул генерал Гордон. — Ты в своем уме, казак?

Сердюк вспыхнул:

— Это приказ главнокомандующего…

Но разъяренный шотландец уже не обращал на него внимания. Быстро сломал восковую печать, пробежал глазами письмо Ромодановского. Гнев вздымал ему грудь.

— О святая Мария! Это же безумие! Мы здесь в состоянии еще долго оказывать туркам сопротивление! Как можно сдать крепость, за которую пролито столько крови! Ну?.. Ведь еще не остыли трупы наших товарищей! Янычары повсюду отбиты… Нет, нет, не верю! Это ошибка!

Отсутствующим взглядом он обвел окружающих его.

Сердюк хмуро взглянул на него, еще раз повторил:

— Это приказ главнокомандующего. И князь просил не медлить с его выполнением, генерал!

Гордон молчал. Молчали, пораженные услышанным, и защитники крепости. Роман, опираясь на саблю, подошел к Арсену, обнял за плечи. На белой повязке чернело кровавое пятно.

— Как же это, Арсен? — прошептал Роман. — Сдавать замок? После всего, что мы тут сегодня пережили?

Звенигора тоже весь дрожал от негодования.

— Дело не в нас… Сердце кровью истекает: пропал Чигирин! От города ничего не осталось, турки все сожгли, все разрушили. А теперь и замок… своими руками… поднять на воздух… Сдать… Боже, что люди скажут!

Все выглядели удрученными, подавленными. Рожков сжал кулаки. Грива зло посматривал исподлобья.

Ждали, что скажет генерал.

Наконец он тряхнул головой, произнес:

— Ну что ж, раздумывать нечего. Приказ есть приказ!.. Передайте по стенам: пушки немедленно заклепать и сбросить на головы янычарам! Всем отходить к северной башне!.. Пороховые погреба взорвать после того, как выйдут люди! — Он обвел взглядом закопченные лица воинов. — Рожков, поручаю это дело тебе… Послужи, голубчик, еще раз отчизне! Однако если не хочешь…

Рожков выступил вперед. Глухо сказал:

— Благодарю, генерал!

Рядом с Рожковым стал Грива. Мрачно сверкнул глазами.

— Позвольте и мне вместе с Кузьмой, господин генерал… Один хорошо, а два лучше: все может случиться…

— Хорошо. Идите.

Рожков и Грива молча пожали друзьям руки, быстро исчезли за внутренним парапетом стены.

Приказ о сдаче замка и отступлении за Тясмин молниеносно разнесся между защитниками крепости. Отряды сердюков и стрельцов быстро снимались со своих мест и торопились к северной башне, под которую уже закладывались пороховые мины.

Казалось странным, что на стенах не гремят пушки, не трещат мушкеты и самопалы, не орут тысячи человеческих глоток. Только ворота содрогались от мощных ударов тарана, — это турки, ободренные тем, что урусы почти не стреляют со стены, усилили старание.

Пушкари, заклепав пушки, сбросили их вниз, на тех отчаянных смельчаков аскеров, которые всё еще продолжали настырно взбираться по лестницам на стены. В ответ раздался ужасный вопль.

От взрыва мины взлетела в воздух северная башня и часть стены возле нее. Гурьба стрельцов и казаков ринулась в пролом, смяла на своем пути оглушенных и напуганных взрывом янычар, покатилась по крутому склону вниз, к Калиновому мосту.

В то же время затрещали ворота южной башни. Не выдержали крепкие дубовые брусья могучих ударов тарана — поддались. Разбитые ворота упали на землю. В замок хлынула темная волна нападающих.

Арсен схватил обессиленного Романа под руки, потащил к пролому. Успеют ли? Он оглянулся — турки заполняли площадь, растекались по темным уголкам замка. Рубили одиночных стрельцов и казаков, которые замешкались и не успели уйти вовремя.

Горящая конюшня освещала все вокруг.

В трепетно-кровавом свете пожара Звенигора внезапно заметил генерала Гордона. Долговязый, худой шотландец быстро бежал к пороховым погребам.

«Сумасшедший! Погибнет!» — мелькнула мысль, и Арсен, оставив Романа возле пролома, со всех ног кинулся ему наперерез.

К погребу они подбежали почти одновременно. Генерал рванул прикрытые двери. Внизу копошились две темные фигуры.

— Кузьма, чего медлишь! Быстрее! — заревел генерал. — Сейчас янычары будут здесь!

В погребе вспыхивали голубые искры: это Грива бил кресалом о камень, но трут никак не загорался.

Гордон выругался и помчался к пылающей конюшне. Арсен хотел остановить его, но не успел. Генерал выхватил из огня горящую слегу и так же быстро побежал назад. Его заметили янычары. Большая орава их понеслась за ним.

Вскочив в двери, генерал крикнул:

— Бегите! Поджигаю! Турки близко! Навстречу ему метнулась страшная черная фигура Гривы.

— Не смей, черт! — заревел запорожец. — Дай сюда! Кузьма, выведи отсюда этого шального! — Грива вырвал у генерала из рук горящую слегу.

Гордон от неожиданности оторопел, но Рожков, не церемонясь, схватил его за плечи и насильно вытолкнул в двери. Увидев Звенигору, крикнул:

— Арсен, забери его! Бегите живее!

Тем временем янычары заполнили весь двор замка.

Звенигора потянул генерала к широкому пролому в стене, где виднелась одинокая фигура Романа.

Рожков хотел вернуться в погреб, но Грива загородил ему дорогу:

— Беги, пока не поздно! Зачем двоим пропадать? У меня с турками свои счеты!.. — Видя колебания Рожкова, Грива толкнул его в плечи горящей слегой: — Беги, сатана!..

Турки были уже в нескольких шагах. Еще мгновение — и вправду будет поздно… Рожков вихрем помчался за Арсеном. Он видел, как запорожец, толкнув в пролом генерала Гордона, схватил в охапку Романа и кубарем покатился с ним по крутому склону…

Тем временем Грива, крепко зажав в руке факел, бросился назад в погреб. За ним, распаленные боем, не соображая, куда лезут, погнались янычары.

Слыша за собой топот многих ног, Грива сбежал по ступеням вниз и остановился на противоположной стороне узкого прохода, по обе стороны которого в глубоких деревянных закромах чернел порох.

Несколько десятков янычар, спотыкаясь, бежали к нему. Они еще не уразумели, где очутились. Видели перед собой казака и, думая, что загнали его в тупик, лезли на него с вытянутыми вперед саблями. Он был безоружен, с одним факелом в руке и потому, думали они, станет легкой добычей.

Их остановил почти безумный, дьявольский смех казака. Пораженные этим неожиданным смехом, передние янычары вдруг заметили около себя груды пороха. Крик отчаяния прокатился под низкими каменными сводами погреба.

— Ха-ха-ха! — страшно хохотал Грива. — Ха-ха-ха! — И его лицо, освещенное красноватым огнем, перекошенное от напряжения, злорадно исказилось.

Передние янычары пятились, поворачивались, пытаясь бежать. Но бежать было некуда: узкий проход сплошь был забит воинами.

— Ха-ха-ха! — еще громче захохотал Грива и швырнул пылающий факел в закром…

Страшный взрыв потряс Чигиринскую гору. Заколыхалась земля. Яркое пламя взмыло высоко в небо, осветило весь город и его окрестности. Вздрогнули мощные стены и башни крепости и рухнули всей своей тяжестью на уцелевшие дома и конюшни.

И тотчас же занялся пожар. Его отблеск далеко осветил все вокруг…

Страшная сила подняла Рожкова над землей и швырнула в бездонную тьму к подножию Каменной горы… Он тяжело упал на кусты терна, что росли под горой, и покатился вниз. Терн исколол его, поцарапал, но спас от смерти. Внизу Рожкова подхватили чьи-то сильные руки, подняли. Это был генерал Гордон. Рядом с ним стоял Звенигора. Роман лежал на земле.

— Рожков! Живой! — крикнул генерал и радостно прижал стрельца к груди.

— Живой, — тихо ответил Рожков и медленно добавил: — А… Грива…

Все склонили головы, помолчали, отдавая последнюю дань тому, кого уже не было с ними. Потом медленно побрели к Тясмину.

На месте Калинового моста торчали сваи. В воде чернели мокрые балки и доски. Между ними барахтались воины. Одни плыли к противоположному берегу, другие, ухватившись за скользкие бревна, с завистью и отчаянием смотрели на тех, кто умел плавать. Третьи, нахлебавшись воды, отчаянно барахтались, умоляя о помощи, и, не получив ее, опускались на дно.

Увидав, как бесславно погибают его воины, генерал Гордон вскочил в воду, закричал:

— Братцы, что же вы! Помогите им! Не дайте тонуть!

Его никто не слушал. Сзади все ближе слышались крики янычар, которые опомнились после взрыва в замке и начали преследование. В воду, между тонущими, плюхнулись первые раскаленные ядра. Турки начали обстреливать переправу.

Гордон в отчаянии схватился за голову. Разве мог он еще час тому назад подумать, что его полки и полк Коровки погибнут не в бою, а в холодных водах Тясмина? Невыносимое отчаяние словно клещами сжало ему горло. Из многолетнего военного опыта он знал, что никакие приказы, никакие просьбы не помогут сейчас охваченному паникой войску. Но это уже, собственно, было не войско, а объятые животным страхом и единственным желанием спастись толпы людей, без оружия, без старшин, которые растеряли своих воинов в этой страшной кутерьме. Теперь каждый заботился только о себе и стремился к единственной цели — добраться до противоположного берега.

Его поразила неожиданная мысль: неужели перед ним те же самые люди, которые только час назад так храбро сражались, самоотверженно отстаивали замок, бились с врагом, с презрением смотрели смерти в глаза?.. Да, те же самые люди. Но они утратили боевой дух, веру в победу, утратили, наконец, чувство локтя товарища и поэтому бесславно гибли…

— Кто же виноват?

В мыслях он проклинал все на свете: Ромодановского — за его необдуманный, поспешный приказ, турок, темноту, Тясмин, ставший преградой…

Вблизи разорвалась бомба — брызнула горячим жаром, осветила все вокруг. Гордон покачнулся и упал в воду. Кузьма Рожков подхватил его, помог подняться. На счастье, генерал даже не был ранен.

Натыкаясь на сломанные сваи, на плавающие в воде доски с разбитого моста, на скорченные тела утопленников, они вместе поплыли к противоположному берегу…

За ними вошли в воду и Арсен с Романом.

На берегу появились янычары. Их резкие гортанные крики зазвучали над кроваво-темными волнами реки. Лишь несколько шагов отделяло их от беглецов, но никто не пожелал бросаться вплавь за ними. Только те, у кого оказались заряженными янычарки, выстрелили несколько раз. Пули с плеском шлепнулись в воду.

Поддерживая Романа, Звенигора порывисто загребал правой рукой, вкладывая в нее всю свою силу и надежду на спасение. Одежда сразу отяжелела и тянула вниз. Мешалась в ногах прицепленная к поясу сабля. Взбаламученная тысячами рук и ног вода заливала рот. Роман потерял много крови, ослаб и, хотя шевелил ногами, еле держался на поверхности. Арсен потихоньку тянул его за собой, минуя обессиленных пловцов, которые, теряя надежду, все еще барахтались среди роголистника, обросших тиной свай и скользких холодных бревен.

Не широка речка Тясмин, но глубока, и уже не одному стрельцу и казаку она стала могилой. Не одной матеря посеребрила преждевременной тоской голову, не одну сотню маленьких деток осиротила, не одну любимую разлучила с милым…

Роман совсем обессилел. Даже не мог уже сам держаться за одежду Арсена. Звенигора тоже терял последние силы. Берег был недалеко. С него в воду опускались ветви чернотала и калины. Казалось, стоит протянуть руку — и ухватишься за них. Но не тут-то было! Здесь, на повороте реки, течение было быстрым и сносило в сторону, а водоворот затягивал на дно.

Несмотря на то что ночная вода холодила, Арсену стало жарко. Неужели придется тонуть? И никто никогда не расскажет Златке, куда пропал ее любимый, не укажет его могилы? Не принесет матери в Дубовую Балку вести о последних минутах сына?

Он стиснул зубы и плыл по-собачьи, отчаянно болтая ногами и рукой. Иначе уже не мог. Боялся, что если на миг опустит ноги вниз, то уже не сможет плыть дальше, они потянут его в холодную бездну, на темное илистое дно.

Берег приближался медленно. К нему — на всем протяжении, сколько мог видеть глаз, — тянулись мокрые растопыренные руки тех, кто доплыл раньше. Но не всем удавалось выбраться на берег. Арсен видел, как некоторые из этих рук бессильно хватали воздух, пытаясь дотянуться до какой-нибудь спасительной ветки, а потом ныряли под воду и больше не появлялись на поверхности.

Он еле-еле доплыл. Уцепился коченеющими пальцами за ободранную калиновую ветку и не мог вылезти. Ноги не доставали дна. Обрывистый берег с углублениями, в которых, очевидно, водились раки, отвесно шел вниз. Арсен изо всех сил зажал в руке спасительную ветку и подтянул к себе Романа. Перевел дух. Выплюнул изо рта воду с тиной. Нащупал коленом узкий уступчик, вымытый течением, и стал на него. Сердце билось в груди, как у больного лихорадкой. Звенигора был так угнетен и утомлен, что даже не ощутил радости от спасения.

Кто-то протянул ему руку. Сначала он поднял Романа, потом уже вылез сам. Романа положили на берегу, и он в изнеможении стонал, а Звенигора сел под вербой, опершись спиною о ее корявый ствол, скорбно смотрел на Чигирин. Видел, как кровавые отблески выхватывали из тьмы руины Нижнего города и мрачную громаду Каменной горы.

Среди пожарищ сновали темные фигуры янычар.

Арсен тяжко вздохнул. Вздрогнул от внезапного холода, что охватил его грудь и сжал, как тисками, сердце. Неужели все это наяву? Неужели он собственными глазами видит страшные руины Чигирина и его падение? Арсен провел ладонью по мокрому лицу, смахивая невидимые в темноте слезы, и впервые пожалел, что его не скосила сегодня вражья пуля или не затянул в холодную бездну водоворот.

11.

Самойлович и Ромодановский отдали приказ войскам отступать к Бужинской гавани, что на Днепре.

Под покровом густого предутреннего тумана стотысячное русско-украинское войско тихо снялось с позиций на левом берегу Тясмина. Все были подавлены: позади, в турецких руках, оставались руины Чигирина, оставалась половина украинской земли — Правобережье. И хотя военачальники, рядовые казаки и стрельцы понимали, что это еще не поражение, что, пока существует боеспособное войско, есть надежда на успешное завершение войны, все же каждый чувствовал вину перед отчизной, перед погибшими товарищами за это отступление.

Рано утром хан Мюрад-Гирей сразу пронюхал, что урусы отступили. С крымской и ногайской ордами кинулся вдогонку и, надеясь на легкую добычу, напал на правое крыло казацких полков. Но, встретив шквальный огонь из мушкетов и пистолетов, татары, вооруженные преимущественно луками и саблями, отхлынули назад, потеряв немало воинов, а также и надежду поживиться богатым обозом противника.

На помощь хану вскоре прибыли спахии, валахи и отряды арабской легкой конницы. Внезапными налетами они теребили арьергарды отступающих. То здесь, то там вспыхивали короткие кровопролитные стычки. Обе стороны несли значительные потери. Весь путь от Тясмина до Днепра был усеян трупами.

Позади с главными силами поспешал Кара-Мустафа. Воодушевленный взятием Чигирина, он надеялся разбить Урусов наголову и победоносно закончить этот тяжелый поход на север. Из Стамбула его уже торопили, подгоняли, так как надвигалась война с Австрией.

Вечером оба войска остановились. Русско-украинское, опираясь флангами на берега Днепра, начало поспешно окапываться на высоких холмах. Турки попытались с ходу скинуть урусов в реку, но, встретив решительный отпор, вынуждены были остановиться, даже несколько отступить. С сумерками боевые действия прекратились.

В обоих станах воцарилась напряженная тишина. В тылах вспыхнули костры: кашевары готовились варить ужин и одновременно завтрак на утро. Фыркали уставшие кони. На возвышениях виднелись часовые.

Стрельцы, драгуны, казаки и вся военная прислуга — ездовые, фуражиры, маркитанты, цирюльники — всю ночь копали шанцы[144], устанавливали на возвышенностях пушки, перед шанцами вбивали в землю острые колья, чтобы захлебнулась атака вражьей конницы, подвозили порох, ядра. Ни один воин не ложился спать. И хотя никто никого не подгонял, все работали до седьмого пота. Знали: судьба каждого зависит от того, насколько удастся укрепить свой стан.

Казаки, кроме всего, по своему обычаю, нарыли волчьих ям, а позади шанцев плотно составили возы с нацеленными вперед оглоблями и дышлами. Для конницы это были почти непреодолимые укрепления. Да и пехота штурмовала их с большими трудностями.

К утру стан превратился в мощное укрепление.

С восходом солнца турецкое войско пошло в наступление. Бужинские поля и приднепровские кручи всколыхнулись от грохота пушек. Черные бомбы с тлеющими фитилями тяжело падали на землю и разрывались со страшным грохотом, вздымая вверх столбы огня и песка.

Кара-Мустафа направил главный удар против Лубенского полка, что стоял на стыке с русскими войсками, рассчитывая прорвать оборону ненавистных урусов именно здесь.

Тысячи вражеских пехотинцев с диким ревом кинулись на штурм земляных укреплений.

Лубенцы лежали в шанцах в три ряда: задний ряд заряжал мушкеты, средний — передавал переднему, а также постепенно заменял убитых и раненых, а передний вел беспрерывный огонь по наступающим. Янычары падали, скошенные пулями, проваливались в волчьи ямы, натыкались на острые колья. Все больше и больше их корчилось в предсмертных муках.

Но сзади напирали новые полчища. Блестели на солнце сабли и ятаганы, шелестели на ветру знамена, призывно визжали рожки и зурны, тревожно гремели тулумбасы. А над всем — нечеловеческий крик: «Алла! Алла-а-а!».

Оставив Романа в полковой лечебнице, что разместилась внизу, у Днепра, Звенигора присоединился к своим землякам-лубенцам и теперь лежал в переднем ряду, как раз на стыке с дивизией Гордона. Его соседом слева был дядька Иваник, а справа — Кузьма Рожков. Освобождение Романа и героическая смерть Гривы сблизили запорожца со стрельцом, и они, воспользовавшись соседством своих частей, залегли в шанце бок о бок. Хорошо иметь рядом в бою смелого и верного товарища!

Первые атаки турок захлебнулись. Побросав убитых и раненых, янычары откатились назад.

Иваник потирал руки, радовался.

— А, черт вас побери, бежите! Задали вам перцу, знаешь-понимаешь! Попробуйте еще разок сунуться сюда, черти плешивые, тут вам и каюк! — Он погрозил маленьким кулачком. — Не на таких напали!

Звенигора и Рожков добродушно посмеивались над задиристым казачком. Неизвестно еще, как проявит себя хилый Иваник в рукопашном бою, а стреляет он, прямо сказать, неплохо.

После короткой передышки турки снова пошли в наступление. Ударили тулумбасы — и темные вражеские орды в неистовстве понеслись на сердюцкие шанцы, захлестнули их бешеной злобой, как морским прибоем. Залп из мушкетов не остановил их. Завязался рукопашный бой.

Озверевшие янычары с визгом налетали на сердюков. В шанцах, на холмах, между возами тысячи людей, побросав мушкеты, рубились саблями. Лубенцы стояли бесстрашно, не отступали ни на шаг. Рядом с ними — стрельцы Гордона.

Сердце Арсена кипело яростью и местью. Его сабля взлетала без устали. Он видел перед собой врагов, которые безводной полуденной степью тащили его на аркане, издевались над ним и избивали, как скотину. Теперь они пришли сюда, чтобы сделать то же самое со всеми его близкими, со всем его народом… Нет, скорее он костьми ляжет на этих лысых приднепровских холмах, нежели увидит, как татарская сыромятина свяжет белы руки Златки и Стеши!..

Бой кипел по всему полю. Но каждому из бойцов казалось, что именно на него налетали самые отчаянные янычары, что именно он отстаивает сейчас честь всего войска.

Рядом с Арсеном дрались Иваник и Кузьма Рожков. Маленький казачок оказался на редкость бесстрашным человеком. Он не мог дотянуться своей сабелькой до врагов, но нападал на них так яростно и самоотверженно, что те, пораженные неожиданным напором, а особенно пронзительным визгом, с которым набрасывался на них «Малый Шайтан», отступали. Но они не могли уйти от сабли Звенигоры. Еще никогда не дрался запорожец с таким неистовым подъемом, как сегодня. Весь холм, на котором турки окружили их троих, был покрыт телами убитых и раненых янычар.

— Арсен, стерегись! — вдруг крикнул Иваник.

Звенигора оглянулся. На него летел, страшно вытаращив глаза, янычарский ага. Длинная кривая сабля высоко занесена для удара. Еще миг — и она вонзится в голову Арсена. А здесь, спереди, наседают сразу трое… Спасения нет!

Это понял и Иваник. Его маленькое тело собралось в тугую пружину и метнулось клубком под ноги турку. Ага споткнулся и упал. Оба покатились по земле. Блеснула сабля Рожкова и спасла Иваника от неминуемой смерти.

Иваник вскочил, пнул ногой еще теплое тело аги.

— С тебя хватит, т-турчина! Отвоевался, знаешь-понимаешь! — И снова, схватив саблю, кинулся на врагов.

На выручку лубенцам подошел Миргородский полк во главе с самим гетманом. Миргородцы обогнали Самойловича, ворвались на позиции лубенцев и ударили с ходу… Тысячеголосое «слава» всколыхнуло землю. Янычары дрогнули. Отступили. Старались задержаться в предполье, но натиск был таким сильным, что бежали они за свои шанцы.

На второй и третий день Кара-Мустафа направил огонь всех своих пушек на курские и московские стрелецкие полки. После жесточайшего обстрела, что длился от рассвета до завтрака, янычары, спахии, татары в пешем и конном строю непрерывно, до самого вечера, атаковали эти полки, пытаясь прорвать их оборону. Но и здесь успеха не имели. Заполнили телами раненых и убитых все шанцы, обильно полили кровью рыжие крутые возвышенности — и снова отступили…

В ночь на 18 августа 1678 года русско-украинские войска перешли в решительное наступление по всему Бужинскому полю.

Бой начался одновременно на всех направлениях. Стрельцы и сердюки скрытно подобрались апрошами к вражеским позициям и густой лавиной ворвались в турецкие шанцы. На левом крыле конные казацкие полки с хода вклинились между Крымской и Буджацкой ордами.

Ночь была тихая, лунная. В безоблачном темно-синем небе летающими светлячками мерцали огромные звезды. Внизу, под холмами, голубым кристаллом блестел под луною Днепр.

И ночь, и приднепровские холмы в один миг содрогнулись от топота, крика, грохота пушек и мушкетной стрельбы. Гигантской подковой — на несколько верст — забурлило, загудело, заклокотало неистовое кровавое побоище.

До самого рассвета битва бушевала с переменным успехом. Турки и татары отчаянно сопротивлялись. Силы противников были почти равными.

Тогда Самойлович и Ромодановский ввели в бой два свежих пехотных полка. Потрепанные турецкие аскеры не выдержали стремительного удара, дрогнули и покатились назад. Стрельцы и сердюки перемахнули через вражеские шанцы, врезались в толпу беглецов, нагоняя на них страх и панику.

Звенигора с Рожковым и Иваником оказались в самом центре боя. Резервные полки стрельцов и сердюков наступали как раз через их позицию и вовлекли с собой в прорыв, образованный в турецкой обороне. Они бежали вместе со всеми, кричали, взмахивали саблями и рубили темные фигуры, появлявшиеся из предрассветной мглы.

Когда взобрались на холм, увидели, что слева и справа турки остались далеко позади. Перед ними — шагов за двести — на кургане виднелся большой шатер, возле которого на высоком толстом шесте колыхались пучки белых волос бунчука. Перед шатром — большая группа людей. В серой дымке нельзя было разобрать, кто это, но какое-то предчувствие подсказало Арсену, что перед ними сам визирь Кара-Мустафа со свитой… Какой превосходный случай захватить его в полон! Еще один рывок — и…

Но тут запорожец замыслил иное. Вспомнил, как не раз и не два повторял ему старый Метелица: «Если хочешь меньшими силами одолеть сильного врага, придумай что-нибудь такое, чтобы заронить в его сердце страх. Убей в нем веру в победу». А время сейчас как раз такое, чтобы подорвать боевой дух янычар.

Арсен остановился, поднес ко рту сложенные рупором ладони и громко, чтобы пересилить шум боя, закричал по-турецки сначала в одну, а потом в другую сторону:

— Ойе, правоверные, урусы обошли нас! Хан Мюрад-Гирей, да будет проклято имя его навеки, позорно бежал с поля боя! Ойе, вай, вай! Верные сыны падишаха, будем стоять насмерть на этой земле сарматской, но не отступим ни на шаг! С нами аллах!..

Громкий голос казака гулким эхом прокатился над землей, над тысячными полчищами, что неистовствовали в вихре смертельного боя. Страшные слова об отступлении и бегстве хана, о том, что урусы обошли их и вот-вот ударят с тыла, стократ повторенные десятками, а то и сотнями уст, мигом разнеслись среди турецкого войска. Пусть не все поверили им, пусть аги и паши будут опровергать их — дело сделано! Эти слова, как шашель, подточат боевой дух воинов, заползут холодным, липким страхом в их сердца, поколеблют стойкие до сих пор ряды янычар.

А теперь — вперед!

Арсен догнал Кузьму и Иваника.

Они повернули немного левее, где на фоне утреннего неба виднелся увенчанный золоченым шаром с полумесяцем бунчук. За ними ринулись десятки воинов. Перед ними, шумя и галдя, беспорядочно отступали поредевшие турецкие сотни. На холме, возле шатра, несколько янычар из свиты визиря, заметив, как на них неудержимо катится вал стрельцов и казаков, пронзительно закричали:

— Урусы!

Их крик всполошил визиря и его свиту. Аскеры поспешно садились на коней.

— Ура-а! — вдруг во всю глотку завопил Кузьма Рожков. — Ребята, хватай Кара-Мустафу!

Стрельцы, а их все больше и больше врывалось в прорыв, бросились к шатру. Навстречу им стали разворачиваться лавиной конники. Остро блеснули сабли. Еще мгновение — и склоны холма обагрятся кровью.

Но свита и стража визиря не приняли боя. Чей-то резкий окрик заставил аскеров повернуть коней назад и, прикрывая всадника в белом тюрбане, умчаться прочь.

Звенигора подбежал к шатру, полоснул саблей по шесту, на вершине которого развевались пучки и косички конского волоса, ленты. С другой стороны рубанул Кузьма Рожков. Шест качнулся и переломился. Бунчук, взметнувшись в бледно-голубом небе, упал на землю.

— Ге-ге, чуть было не поймал визиря за бороду, знаешь-понимаешь! — закричал в восторге Иваник. — Вот был бы ерой, если б привел его до гетмана и сказал: «Вот, ясновельможный пан гетман, сам визирь турецкий Мустафа! С почтением дарю его тебе…» Гетман от удовольствия щурит глаза, говорит так: «Спасибо, ерой! Чем же вознаградить тебя?» Сказал бы тогда я: «Чем изволишь, пан гетман». А он ответствует: «Дам тебе семь пар волов». А я ему: «Зачем мне семь пар волов? Я и с одной управлюсь на своем поле… Лучше вели, ясновельможный гетман, за верную службу дать железный панцирь и шлем». Удивился бы он: «А для чего теперь тебе?» — «Да как же, пан, поясняю, это будет наилучшая защита от жинкиного макогона[145]. Как только двинется на меня, я панцирь на себя, шлем на голову — и тогда лупцуй, клятая, пока не ослабнешь!..».

Стрельцы захохотали. Те, что порасторопнее, потрошили шатер визиря. Звенигора и Рожков осматривали с высоты кургана поле боя.

На востоке светало.

Страшный, тревожный крик сотряс турецкое войско. Не видя бунчука над шатром визиря, аскеры и янычары повсюду дрогнули, охваченные смертельным страхом. Значит, правда, что урусы обошли! Правда, что татары бежали! Турецкое войско охватила паника.

Над бужинским полем клубились черные дымы. Ржали кони. Стонали раненые. Нарастали протяжные победные крики — «ура!», «слава!».

Турки отступали. Бросая на произвол судьбы раненых, пушки, возы, шатры, табуны скота, они всё быстрее и быстрее катились по степи на юг, к Тясмину, преследуемые победителями. И снова войско падишаха, как в прошлом году, побежало «по спасительному пути отступления».

Это была полная победа!

Арсен на радостях ударил шапкой оземь, завертелся, как мальчишка, на одной ноге, сгреб в объятия Иваника и Рожкова, крепко прижал их к груди.

— Победа, братья! Победа! Го-го-го-о!.. Бегут турки! Бегут, клятые!..

Он оглянулся кругом. Сколько охватывал взор, огромные волны людей и коней быстро откатывались с приднепровских высот и растворялись в голубоватом утреннем тумане. Уже исчез из глаз всадник в белом тюрбане — визирь Кара-Мустафа, исчезла его свита. Изо всех сил старались не отстать от визиря паши со своими отрядами.

Звенигора представил, как среди этой разномастной и разноликой оравы завоевателей бегут, если еще живы, Гамид и Сафар-бей, Свирид Многогрешный и тщедушный, бесталанный Юрась Хмельниченко… Связанные на жизнь и смерть с войском визиря, они мчатся вместе с ним без оглядки в серую мглу безвестности… Арсену безразличны теперь и Сафар-бей, и Многогрешный… Гамид! Вот с кем хотелось бы ему встретиться, чтобы скрестить сабли! До сих пор не остыл в его сердце горючий гнев на жестокого и коварного спахию. Да нет! Разве найдешь его среди этого круговорота? Теперь, должно быть, навеки разошлись их дороги, и судьба никогда не сведет их на этой бескрайней земле.

Его раздумья нарушил голос Иваника:

— Арсен, айда со мной! Видишь, турки обоз бросили. Будет чем поживиться!

Он первым быстро сбежал с холма и, проворно перебирая маленькими ножками, помчался к покинутому врагами лагерю.

ЖИВЕМ, БРАТ!

1.

Возвращался домой Арсен Звенигора вместе со своими хуторянами. Остались позади чигиринские руины, бужинские поля. Впереди, в синем мареве, мерцала серебряная ленточка Сулы, широкие, слегка пожелтевшие луга и знакомый лес под горой. Конь чувствует скорый отдых, прядает ушами и устремляется быстрей вперед. Но Арсен придерживает его. Ему не хочется удаляться от воза, на котором лежит раненый Роман.

Несколько молодых казаков галопом помчались в хутор, и там уже, наверное, знают о их прибытии — выходят на околицу.

Все торопятся. Подстегивают усталых коней. Особенно не терпится Иванику. Он впервые в жизни так долго не был дома и скучает по детишкам, да и, что греха таить, по жене. В турецком лагере он успел-таки нахватать разного добра: одежды, посуды, обуви, несколько сабель и ятаганов — и хотел поскорее выложить все это перед своей Зинкой. Ехал с гордым видом и всю дорогу рассказывал односельчанам, как беспощадно он бил турок. Поначалу казаки посмеивались над ним, но когда Звенигора подтвердил, что Иваник действительно спас его от смерти, а капторгу[146] самого визиря лично передал полковнику, примолкли. Одни удивлялись, другие прониклись уважением. Некоторые молодые казаки даже перестали называть его Иваником, а начали величать дядькой Иваном, — таким он с особенным удовольствием рассказывал о своих подвигах.

— И вдруг гляжу — прет на меня аж пять турок! — заливался он, забыв, что вчера было четыре, а позавчера только три. — Матушки мои! Все черные да здоровенные, как бугаи!.. Выставили сабли торчмя — целят человеку прямо в живот… А мне ж надо еще доглядывать, как там Звенигора и Рожков справляются, тоже, прям сказать, не последние казарлюги! Ведь недосмотри, не дай бог, убьют которого, всю жизнь совесть мучить будет… И тогда я ка-ак размахнусь, да одним махом…

— Всех пятерых? — опережает кто-то серьезным тоном.

— Да нет, сначала только двоих… Потом, конешно, еще с одним управился. А те два, как увидели, что шутки плохи, так и дали деру! Только пыль столбом!.. А я — на помощь Звенигоре!.. Смотрю, аж…

Арсен, только краем уха слушавший Иваника, который уже не раз повторял свои побасенки, снисходительно улыбнулся в небольшие темные усы, отросшие за время войны, и поскакал в голову обоза. Сейчас — только спуститься с горы — и Дубовая Балка. За ним поскакали и другие казаки. Позади поспешали погонщики и пешие сердюки.

На околице уже стояла толпа. Увидав казаков, выскочивших на конях из лесу, она всколыхнулась и двинулась навстречу. Послышались крики. Кто-то всхлипнул, заплакал: прискакавшие раньше успели сообщить, кто ранен, а кто и убит.

Звенигора сразу узнал своих. Здесь были все, кроме пана Мартына. «Неужто помер?» — сжалось сердце, но Арсен отогнал тревожную мысль и пришпорил коня.

Навстречу вырвались Златка и Стеша. Как ласточки, метнулись они к нему. Арсен сразу подхватил обеих на руки, поцеловал в тугие, загоревшие на солнце щеки.

— Милые мои!..

Так и ехал с ними до самой толпы, чувствуя, как от радости сердцу тесно в груди. Только когда Яцько схватил коня за уздечку, а мать, вскрикнув, подалась вперед, опустил девушек на землю, соскочил с коня и очутился в объятиях родимой. К нему теснились, хлопали по плечу, жали руки дедушка, воевода Младен, Якуб.

Если на свете бывает огромное счастье, то вершина его — возвращение воина домой, встреча с самыми дорогими и любимыми людьми. Именно такое счастье испытывал сейчас Звенигора. Видя вокруг себя радостные, дорогие лица, он подумал, что ради этой минуты стоило вытерпеть все: и злоключения в неволе, и тяготы военных походов, и раны, и муки.

Одно омрачало: не все разделяли эту радость, это счастье. Тот, кто потерял на войне сына, отца, мужа или брата, немел от острой боли, захлебывался слезами от горя. Поэтому сейчас на хуторском выгоне слышались горестные крики и причитания. Правда, постепенно они затихли, ибо люди привыкли прятать свое горе, переживать его наедине. Так, каждый, кто узнавал о гибели близкого человека, спешил домой и там, в родных стенах, давал волю своему горю.

Совсем неожиданной оказалась встреча Иваника с женой.

Приближался к толпе он с немалым страхом. Уже спускаясь с горы, перестал разглагольствовать, а внизу и совсем затих, пригорюнился. Ждал взбучки от Зинки. За что, и сам не ведал, однако годы совместной жизни научили, что женское сердце никак не понять. Да еще Зинкино!.. Боялся, что снова, как прежде, она сделает его посмешищем всего хутора, а этого теперь он, герой, в глазах казаков не перенесет.

Потому и придерживал поводья, чтобы немного отдалить встречу. А глазами шарил между людьми: где же Зинка? Хотя была она дебелой молодицей и стояла в окружении малых деток и на виду, от сильного волнения он ее так и не заметил, пока вдруг не раздался крик:

— Ива-а-ник!

В тот же миг какая-то сила легко сняла с коня и понесла его, как ребенка, на руках. У бедного Иваника от страха сердце опустилось к животу. Он зажмурился, ожидая крепкой затрещины. Но внезапно почувствовал такой жаркий поцелуй, какого сроду не знал, даже в первый год после свадьбы. А слух ласкали слова:

— Иваник! Родимый! Милый!..

Он открыл глаза: ему улыбалась Зинка. А он — у нее на руках, как когда-то давно-давно у мамы… Снизу к нему тянулись детские ручонки, звонкие голоса требовали внимания и отцовской ласки.

На радостях он чмокнул Зинку в румяную, обветренную щеку, высвободился из могучих объятий и спрыгнул на землю.

— Живой! — не отставала от него жена, все еще не веря в свое счастье. — Турки не убили! Слава богу!..

— Чуть было не убили, — согласился Иваник, выпячивая хилую грудь. — Как налетело на меня восемь турок… Матушки! Что делать? Все черные да здоровенные… Саблями так и целят человеку прямо в живот…

— Ой! — побледнела Зинка.

— А я же не один. Со мной и Звенигора, и Рожков… Надо и за ними присматривать, чтоб, не дай бог, не убило которого, — входил понемногу в роль Иваник, поняв, что все его опасения оказались напрасными, а главное — его слушают. — Да я не лыком шит! Ка-ак развернулся!..

Вокруг Иваника начала собираться толпа: каждому интересно знать, что расскажет о войне бывалый человек.

Звенигора, улыбаясь, покачал головой и перестал прислушиваться к выдумкам маленького вояки. Как раз подъехали подводы с ранеными, и Арсен помог Роману слезть с воза. Он заметил, как его друг переглянулся со Стешей и как она сразу побледнела, заметив запекшуюся черную кровь на повязке, что закрывала чуть ли не полголовы Романа. «Гм, и когда это они успели?» — подумал Арсен, а сам невольно повернулся к Златке. Заметила ли и она?.. Златка, конечно, не была лишена наблюдательности, но ее, очевидно, занимали совсем другие чувства, — она не сводила глаз со своего любимого. Лицо ее светилось радостью.

Наконец Арсен отважился спросить:

— А где же пан Мартын?

— В хате. Плох пока, — ответил Якуб.

— Так пошли же к нему!

В комнатке, украшенной зеленью свежего манника, пахучими травами и ветвями деревьев, на белых подушках лежал Спыхальский. Его трудно было узнать: исхудал, пожелтел, глаза лихорадочно блестели. Увидев Арсена, попытался приподняться, но не смог и только болезненно, виновато улыбнулся.

— Пан Мартын! Друг, ну как ты тут? — кинулся к нему Арсен, пожимая лежащие поверх одеяла похудевшие руки.

— Живем, брат! — прошептал пан Мартын, и в его глубоко запавших голубых глазах блеснула слеза. — Еще живем…

2.

В комнатке жизнь боролась со смертью. На стороне жизни стояло могучее здоровье пана Мартына, знания и мастерство Якуба и деда Оноприя, заботы Златки, Стеши и Яцька, отцовская поддержка Младена и материнское сердце Звенигорихи. На стороне смерти — одна-единственная маленькая, круглая, как горошина, свинцовая пуля, что застряла где-то глубоко в груди пана Спыхальского и настойчиво толкала его к могиле. Эти две силы были брошены на чаши весов — которая перетянет.

Пан Мартын чувствовал себя совсем плохо. Часто горлом шла кровь. Чтобы не стонать от острой боли, он прикусывал губы так, что они чернели. Его непрерывно бил озноб и мучила жажда. Яцько то и дело приносил из погреба холодный резко-кислый квас, и пан Мартын, цокая зубами о глиняную кружку, тяжело дыша, жадно пил. Почти ничего не ел, только пил.

— А, черт побери, чем только человек живет! — пробовал шутить, съедая за день две-три ложки жиденькой пшенной каши с молоком.

Стеша и Златка ни на минуту не отходили от него. Целыми днями попеременно сидели возле, подбивали подушки, меняли окровавленные и загрязненные сорочки и простыни. Яцько дежурил ночью.

Дед Оноприй с Якубом ходили по-над Сулой, по рощам и оврагам — искали целебные травы и коренья. Потом варили ароматные настои, которыми трижды на день поили раненого, готовили мази.

Но все это мало помогало. Пану Мартыну становилось все хуже и хуже. На спине, под лопаткой, образовался большой нарыв. Сначала он был красный, потом посинел, наконец, стал багрово-сизым. Его жгло как огнем, и пан Мартын, не имея отдыха от нестерпимой боли ни днем, ни ночью, извелся вконец.

На второй день после приезда Арсена, видно потеряв терпение, он взмолился:

— О добрейший пан Езус, спаси меня или забери скорее мою душу! Умоляю — не мучь больше!.. Ведь видишь: это такое лихо человеку, что лучше — конец!..

Якуб долго осматривал нарыв, потом начал молча копаться в своих вещах. Из кожаного мешочка вытащил тонкий блестящий ножичек с острым, как бритва, лезвием.

— Надо резать, — сказал тихо.

Дед Оноприй сокрушенно покачал лысой головой.

— Ай-яй, это же не трухлявый пень, а живое тело, Якуб. Подождем, пока само прорвет… Разрезать никогда не поздно, ваша милость. Зашьешь ли потом? Подождем, говорю тебе!

Якуб заколебался. Но Спыхальский лихорадочно зашептал:

— Режь, Якуб! Режь до дзябла! Все едно смерть!..

— Но это будет очень больно, дружок, — начал отговаривать его дед Оноприй.

— И так не легко… Уж вшистки[147] силы истратил, терпя. Но надеюсь, что едну минутку злой боли переживу, черт побери!

Арсен взял его на руки — вынес во двор. Здесь было солнечно, тепло. Гудели на пасеке пчелы. От Сулы веял душистый осенний ветерок. Пан Мартын вдохнул его полной грудью и закашлялся. Капли крови упали на широкий деревянный топчан, на котором он сидел, поддерживаемый Арсеном.

Пан Мартын ничего не сказал. Только по изможденной желтой щеке медленно покатилась одинокая слеза и исчезла в давно не стриженных, обвислых усах.

Якуб снял повязку. Большой, как слива, нарыв на спине раненого блестел зловеще и багрово.

— Ну, держись, друг Мартын! Да укрепит тебя аллах!

В руках Якуба сверкнул нож.

Женщины убежали в дом. Яцько сморщился и, часто моргая, выглядывал из-за дверей. Арсен крепче прижал к себе Спыхальского, положил его голову себе на плечо. Дед Оноприй держал наготове кусок белого полотна и горшочек с мазью.

Якуб сжал зубы, твердо провел ножом по нарыву. Спыхальский вскрикнул. Из раны хлынула густая, черная кровь. Что-то гулко щелкнуло о топчан.

— Аллах экбер! Пуля?! — удивленно и радостно воскликнул Якуб. — Это же чудесно, ага Мартын! Пуля вышла! Смотри!

Он вытер тряпкой окровавленную пулю, подал Спыхальскому. С лица Якуба не сходила радостная улыбка. Спыхальский тоже улыбнулся. Взял пулю, подержал на ладони, оглядел со всех сторон, а потом крепко зажал в кулаке.

— А, клята! Теперь ты у меня в руке, а не в груди! Выживу — привезу в подарок пани Вандзе… Скажу: «На, жинка, подарок от турецкого султана, чтоб он пропал! Это вшистко, что заработал на каторге турецкой…» Ух, как мне теперь хорошо стало! Уж не печет под лопаткой… Дзенкую бардзо[148] тебе, пан Якуб… Если и помирать придется, то не страшно… Ибо легко мне стало… Поживем еще, панове, поживем!

— Слава богу, ему полегшало, — прошептал дед Оноприй, намазывая кусок полотна коричневой мазью и прикладывая к ране.

Спыхальский облизал пересохшие губы и вытер ладонью вспотевший лоб. Ему и вправду сразу стало легче. И впервые за многие дни в его сердце загорелась искорка надежды. Он попросил, чтобы его отнесли снова в комнату. Ему вдруг захотелось спать.

3.

Спокойствие, радость и дух влюбленности поселились в беленькой хатке над тихой Сулой. Оба раненых — и Роман и пан Мартын — постепенно поправлялись. Прозрачная медвяная осень с багряным золотом лесов, бабьим летом и неповторимыми запахами опят, кисло-терпкой калины и приятного, горьковатого дымка на огородах долго была теплой, сухой и содействовала поправке больных. Роман быстрее встал на ноги, а пан Мартын до самых филипповок[149] лежал на кровати, и живой блеск очей и, главное, усы, которые постепенно, неведомо какой силой, снова начали набирать свой прежний огненный, особенно на кончиках, цвет и упругость, что поднимала их кверху, неопровержимо свидетельствовали о том, что дела бравого поляка пошли на поправку.

Он даже влюбился… в Стешу. Понимал, что безнадежно, но ничего не мог поделать с собой. Невольно с нежностью поглядывал на девушку, выпячивал грудь, подкручивал усы. Красота Стеши не на шутку встревожила впечатлительного и влюбчивого шляхтича. Однако девушка будто не понимала всего этого и не замечала пламенных, как думал сам пан Мартын, взглядов. Ее глаза искали васильково-синие глаза Романа и с радостью встречались с ними.

Тогда пан Мартын обиженно отворачивался от Стеши и начинал беседу со старой Звенигорихой и дедом Оноприем. Излюбленной темой их разговоров были приключения Арсена в Турции и других далеких краях. Об этом Спыхальский умел рассказывать красочно и захватывающе. Конечно, если дома не было Арсена.

— Ваш сын, пани-матка, самый первый на свете рыцарь! — выкрикивал пан Мартын. — Однажды в бою возле турецкой речки Кызыл-Ирмак мы с ним вдвоем уложили не менее сотни янычар! Арсен набрасывался на них, как лев, как тигр, и крошил, бил, рассекал их саблей до пояса, нех буду проклят, если брешу!.. А на море! О, если б вы могли видеть, как он справлялся с разбушевавшейся стихией! Трое суток не выпускал из рук руля, пока не привел корабль к берегу… Потом нас всех освободил из неволи турецкой, нечестивой… Привел к родной земле и здесь, под Чигирином и на Днепре, храбро бился с нехристями, прославился среди товариства как непобедимый воин. Правду говорю, как перед богом!

Звенигориха всхлипывала, радуясь и страшась за сына. Дед Оноприй поглаживал красную от волнения лысину. А Стеша вся светилась от восхищения: вот какой у нее брат!

Но как только Спыхальский снова кидал на нее нежный взгляд, девушка отворачивалась или даже выходила из комнаты.

Роман тоже отворачивался, чтобы пан Мартын не уловил в его глазах веселых искорок смеха. «Ну и пан Мартын, пан Мартын, — думал дончак. — Славный ты человечище! И удачлив во всем: и врага бить, и горилочку пить, и доброе слово впопад молвить… А вот засматриваться на Стешу — тут тебе, пан Мартын, зась[150]! Тут ты останешься с носом, ей-богу! Как только поправлюсь совсем, тут же зашлю сватов к Стеше… Славная девушка!.. И никуда я уже от Сулы не пойду: ни на Дон, где у меня ни кола ни двора, ни в родное сельцо под Тулой, где Трауернихт с меня живого шкуру спустит!» И он украдкой нежно поглядывает на Стешу, любуясь ее красотой.

Арсен большую часть времени проводил со Златкой и Младеном. Младен уж совсем поправился и рвался в Болгарию. Но многие причины всё задерживали его: сначала рана, потом хотел дождаться Арсена с войны, теперь — все вместе решили, что поедет он после того, как Арсен и Златка обвенчаются и отгуляют свадьбу. Свадьбу же откладывали из-за болезни Спыхальского.

А когда Младен особенно остро тосковал по Болгарии, по своим гайдутинам и порывался в путь, Арсен говорил:

— Еще успеешь, воевода, скрестить сабли с Гамидом!

— Ты же скрестил! — подкалывал Младен в ответ.

— Не все то можется, что хочется.

— Я не укоряю, Арсен. Даже рад, что Гамид остался живой. Отомстить ему — мое право!

Они долго и много говорили о будущем Златки, о возможности встречи с Младеном. Старый воевода обещал, что через несколько лет, когда рука уже не в силах будет держать янычарку, насовсем приедет в Дубовую Балку, где ему очень понравилось. Вспоминали Ненко, и каждый невольно думал о том, остался ли ага в живых после многократных штурмов Чигирина, или, может, сложил голову. А чаще всего вспоминали Анку, и эти воспоминания, грустные и светлые, еще больше сближали их.

В жизни Златки и Арсена это было счастливейшее время. Миновали, канули в прошлое тяжелые испытания и опасности, которые встречались на их пути. Отшумела, как грозовая ночь, опустошительная кровавая война… Их чувства, нежные, сильные, красивые, которые они не таили, переполняли молодые сердца. Златка расцвела еще ярче. Глаза ее, теплые, синие, как летнее море, искали глаза Арсена и, встретив, не могли оторваться от них. Шутливо и с грустью она грозила милому, что поедет в Сечь и выпишет его из запорожского реестра, чтобы он всегда был с ней.

— Женщин в Сечь не допускают, — улыбался Арсен.

— Ничего, ничего. Я и до самого кошевого доберусь…

Но в Запорожье, конечно, выехал Арсен, а не Златка, и к тому же очень поспешно.

Неожиданно в хутор прискакал гонец и сообщил, что все запорожцы должны прибыть в Сечь на раду.

— Это ненадолго, — утешал Арсен Златку.

— Вдруг опять что-нибудь опасное…

— Ну какая там опасность! Выберем нового кошевого. Наверняка им опять будет Иван Серко, если только старина не заболеет… Выпьем на радостях несколько бочек горилки да меду — и по домам…

Златка ничего не сказала. Только глаза потемнели от тревоги за любимого.

Через несколько дней в Дубовую Балку заехали запорожцы из Лубен и Лохвицы, и Арсен с Романом отправились вместе с ними. Спыхальский тоже порывался, но еще был слаб, еле бродил по хате. Печальным взглядом провожал всадников, сокрушался:

— Най бы мене шляк трафив, какое горе постигло человека! Ни тпру ни ну! Сиди, пан Мартын, на лежанке, как пес на привязи… Тьфу!

ПОБОИЩЕ В СЕЧИ.

1.

Письмо запорожцев дошло до султана. Разъяренный неудачными походами на Чигирин, Магомет Четвертый просто обезумел от неслыханной наглости каких-то бродяг, голодранцев, которые посмели так насмеяться над ним, самим наместником аллаха на земле. Драгомана из бывших полоненных казаков, который прочитал и перевел письмо, велел немедленно казнить, а свиток желтоватой плотной бумаги бросил под ноги, в ярости топтал, а потом сжег над свечкой.

— Я уничтожу Запорожье!.. — кричал в исступлении.

Истошный крик разнесся по всем уголкам огромного султанского дворца. Вздрогнула дворцовая стража. Побледнели паши и чауши, упали ниц все, кто был в тронном зале, ожидая выхода своего повелителя.

— Сровнять с землей эту гнусную Сечь! — еще громче взвизгнул султан, оглядывая мутными от гнева глазами согнутые спины подданных.

Визирь, паши, великий муфтий, ученые муллы, чауши эхом откликнулись:

— Воля хандкара — воля аллаха!

В конце декабря, зимней студеной ночью, крымский хан, выполняя приказ султана, с сорокатысячной ордой и пятнадцатью тысячами янычар и спахиев, присланных по морю из Турции, тайными дорогами, известными только опытнейшим проводникам, подходил к Сечи.

Еще в Бахчисарае он вместе с мурзами и эниш-ачерасом[151] Мурас-пашой обдумал, как уничтожить гнездо гяурских разбойников — Запорожскую Сечь. Все согласились с тем, что запорожцев надо застичь внезапно, когда они не ждут нападения и когда их в Сечи поменьше. Известно, что на зиму запорожцы расходятся по зимовьям, остается лишь шестьсот — семьсот человек для охраны крепости. Поэтому хан и надумал: нападение учинить в ночь на второй день рождества, рассчитывая, что запорожцы перепьются на праздник, будут спать как убитые и их легко будет перерезать, как свиней.

Хан горбится в седле, кутаясь в теплый тулуп. Но мороз щиплет за нос и щеки, а свирепый северный ветер забирается под суконный башлык и вгрызается в тело.

Орда пробирается степью тихо. На последнем привале они вволю накормили коней, чтобы не ржали, приладили, приторочили все оружие, чтоб не было слышно бряцанья. Только глухой гул несется над землей от тысяч копыт, но и его ветер относит прочь от Сечи в ногайские степи.

Из темноты вынырнули два всадника. Подъехали к хану, поклонились. Хан натянул повод, остановился. Узнал мурзу Али из улуса Ширин-бея. Второй всадник держался позади.

— Великий хан, — сказал Али, — через два фарсаха Днепр. На той стороне — Сечь. Наш друг Чернобай говорит, что здесь должна быть казацкая застава. Я приказал передовому отряду остановиться…

— Хорошо. Но не будем же мы стоять здесь бесконечно. Возьми полсотни воинов, Али, проберись незаметно вперед, найди заставу. Чтоб ни одной души не выпустили! Мы должны подойти к Сечи незамеченными! Пусть Чернобай покажет дорогу.

— Повинуюсь, великий хан!

Всадники развернули коней, помчались в холодную темень ночи.

Вскоре все войско скопилось в глубоком овраге. Али с Чернобаем отобрали самых ловких воинов, спешились и тихо, друг за другом отправились вперед. На вершину холма выбрались, прижимаясь к земле, притаились в зарослях сухой, полузанесенной снегом полыни. Дальше Чернобай пополз один.

Снег набивался ему в рукава, голенища. Поземка секла лицо. Но он не обращал на это внимания. Как хищный лис, раздвигал острым лицом бурьян, принюхивался к морозному воздуху.

Вдруг замер: запахло дымом. Приподнял голову над бурьяном, осмотрел все кругом. В долине виднелась черная сторожка. Возле нее, на фоне темно-серого неба, вырисовывалась треногая вышка.

Бекет[152]! Запорожская застава!

Чернобай тихо свистнул. К нему подполз Али. Позади него, в сухих заснеженных стеблях травы, темнели лохматые малахаи татар.

— Али, застава… — прошептал Чернобай, показывая пальцем на сторожку. — На вышке никого нет. Холодно, все попрятались… А может, и спят… Возьми трех самых сильных батыров, мы с ними будем впереди. Остальные пусть двигаются следом!

Пять фигур направились к сторожке. Зажав в руке ятаган, Чернобай полз первым. Еще издалека он заметил часового, который в тяжелом овечьем тулупе дремал под навесом. Оттуда доносилось тихое конское ржание.

Чернобай подал Али знак, чтобы тот остановился со своими сейменами, а сам обошел сторожку с противоположной стороны. Осторожно выглянул из-за угла. Убедился, что часовой спит. Тогда, пятясь, подошел под навес, схватил казака за ворот и вонзил ятаган в спину. Часовой захрипел и упал лицом в снег.

За минуту татары окружили сторожку. Чернобай приоткрыл дверцу, пригнулся и шагнул вниз. За ним полезли Али и его батыры. Изнутри потянуло теплом и запахом хлеба с чесноком. Справа от дверей, на дощатых нарах, вповалку спали четыре казака. Слева, в небольшой печке с лежанкой, тлел малиновый жар.

Один из казаков поднял голову.

— Это ты, Прокоп?

— Я, — ответил Чернобай, надвигаясь.

— А кто это с тобой?

— Куренной замену прислал…

— Замену? — В голосе казака послышалось удивление. — На кой черт нам замена? Мы и сами до утра додежурим!

Продрав глаза, казак взглянул на людей, которых все больше набивалось в тесную землянку. Почему их так много?.. Внезапно, наверно от притока свежего воздуха через открытые двери, в печурке вспыхнуло пламя и осветило сторожку. Казак вытаращил от страха глаза, отпрянул к стене, пытаясь вытянуть саблю.

— Братья! Татары! — крикнул он и тут же рухнул на пол: Чернобай ятаганом перерезал ему горло.

Татары навалились на очумелых казаков, которые так и не успели понять, откуда и какое на них свалилось лихо.

— Берите живьем! — приказал Али.

Казаков загнали в угол. Кто-то подбросил в огонь сухого бурьяна. Пламя осветило черные, закопченные стены землянки, кровавым отблеском упало на серые лица полоненных.

Чернобай толкнул одного из них в плечо:

— Хорь, ты?

Тот вздрогнул, съежился весь. Но, узнав своего прежнего хозяина, рванулся вперед и упал на колени.

— Пан Чернобай! Пан Чернобай! — залепетал. — Неужто вы? Сам бог послал мне вас…

— Вставай, вставай, Хорь!

Хорь поднялся.

— Ты сделал то, что я приказал?

— Нет, но у меня… Мне бог пошлет удачу…

— «Удачу, удачу»!.. Мерзкий трус!.. Ты уже полгода в Запорожье!.. Ну, об этом я тебя позднее спрошу… Говори, как пробраться в Сечь?

Сообразив, что буря пока пронеслась, Хорь сразу оживился.

— С ними? — кивнул на татар, что с обнаженными ятаганами и саблями молча стояли напротив.

— Конечно.

— Есть одна лазейка… Небольшая, тайная фортка, через которую запорожцы воду носят с Днепра. Она не запирается…

— Хорь! — крикнул казак, что стоял справа от изменника. — Ты что надумал? Иуда проклятый!

Хорь презрительно ухмыльнулся:

— Заткнись, Товкач! — И, обращаясь к Чернобаю, добавил: — Однако, пан, одни вы ее не найдете. Я покажу!

Он боялся, что, открыв тайну, станет ненужным Чернобаю и тот прирежет его в этой землянке. Но не знал Хорь, что в этот миг он и так был на волосок от смерти. Обычно неповоротливый Товкач молниеносно кинулся на него, схватил руками за горло. Хорь захрипел. Тут бы ему и конец, если бы Чернобай не полоснул Товкача ятаганом по руке. Товкач вскрикнул и выпустил свою жертву. Перепуганный Хорь шмыгнул под нары. В землянке завязался неравный бой. Раненый Товкач здоровой рукой с силой оттолкнул Чернобая и схватил саблю, что висела на стене. Замахнуться в низкой землянке было нельзя, и он воткнул ее в ближайшего татарина. Тот с визгом упал под ноги своим товарищам. Татары кинулись на Товкача.

— Савва, бей их, собак проклятых! — заревел Товкач, нанося переднему нападающему удар в лицо.

Но Савва и сам уже метнулся на помощь товарищу. Сорвав со стены полку, с которой посыпались на пол глиняные горшки с пшеном, миски и ложки, он огрел ею по голове толстомордого батыра. Тот захлопал глазами и повалился назад, перегораживая собой дорогу к казакам.

Использовав замешательство врагов, Товкач нанес еще один удар ближайшему татарину. Им оказался мурза Али. Острие сабли скользнуло по густой шерсти кожуха, вошло в горло. Мурза захрипел и рухнул как сноп на руки своим сейменам.

В тот же миг пал и Товкач: окровавленный ятаган Чернобая пронзил ему грудь.

Казак Савва ненадолго пережил товарища. Разъяренные смертью своего мурзы, татары накинулись на него стаей, как волки. Пригвожденный несколькими ятаганами и саблями к деревянной стене, он так и умер стоя, с полкой в руках.

— Ой, вай, вай! — завопили над мурзой татары. — Какой славный батыр погиб от рук этих нечестивых собак-гяуров, гнев аллаха на их головы!

— Что скажем мы хану, когда он узнает, что мы не уберегли своего мурзу! Ой, вай, вай!

— Хватит голосить! — гаркнул Чернобай, вытирая об одежду Товкача ятаган. — Великий хан только и ждет вас для этого! Мы свое дело сделали, заставу уничтожили, получили проводника, который поможет пробраться в Сечь… За это хан наказывать не станет. А мурза уже в райских садах аллаха… К чему печалиться о нем!

И правда, хан воспринял известие о смерти Али довольно спокойно. Когда Чернобай сказал, что полоненный казак — его бывший слуга — знает тайный ход в Сечь, он обрадовался, сочтя это и удачей и счастливым предзнаменованием. Тут же было решено изменить прежний план нападения. Хан предложил: вместо штурма Сечи незаметно ввести в нее янычар и спахиев, которые внезапным ударом уничтожат всех запорожцев. Орде поручалось окружить крепость так, чтобы и мышь не проскочила.

Мурас-паша согласился с ханом, и войско в полной тишине тронулось дальше.

К полуночи Хорь провел турок через замерзший Днепр и быстро разыскал в стене замаскированную фортку, через которую казаки изредка ходили к прорубям по воду.

Мурас-паша собрал начальников отрядов.

— Первым войдет в крепость Сафар-бей со своими воинами, — распорядился он. — Если казаки не обнаружат нас раньше времени, боя не начинать — пусть войдут внутрь все отряды. Я сам подам знак для атаки… Айда! Смерть гяурам! Пусть славится имя пророка!

Хорь и Чернобай первыми проникли через фортку в Сечь. Убедились, что, куда ни глянь, в Сечи ни души, казаки спят по куреням, и подали знак. Сафар-бей повел своих людей.

Лезли по одному, придерживая оружие, чтоб не звякнуло.

— Быстрей! Быстрей! — подгонял Сафар-бей.

К нему подошел Гамид. Толстый, закутанный в теплую бекешу и островерхий башлык, он походил больше на купца, чем на воина. В поход его послали потому, что он уже бывал в Сечи, а это могло оказаться полезным для нападающих. С ним был небольшой, но хорошо вымуштрованный отряд спахиев.

Вид у Гамида был встревоженный. Его одутловатое темное лицо при лунном свете отливало старой бронзой, движения были торопливыми, неуверенными. Возможно, ему не легко говорить с Сафар-беем, который, несмотря на старания спахии, решительно не желал сделать ни шага к примирению. Не исключено, что Гамид и вправду испугался. Все-таки приходилось лезть в самое пекло, к самому Урус-Шайтану! Вопреки надеждам хана и гениш-ачераса на легкую победу, рядовые аги и аскеры в глубине души сильно сомневались в возможности легко, без жестоких потерь, разбить и уничтожить запорожцев в их Сечи, где казаки чувствуют себя как рыба в воде. Правда, все складывается так, что запорожцам не помогут и родные стены. Но все же при одной мысли, что очутишься в самом логове этих хорошо известных сорвиголов, отчаянных забияк и, надо отдать должное, прославленных и храбрых рыцарей, поразил бы их аллах, нападающим становилось жутко. Поэтому и Гамид чувствовал себя прескверно.

— Сафар-бей, свет очей моих, забудем взаимные обиды, — произнес он тихо, чтобы услышал только ага. — Не до этого теперь!.. Не нравится мне эта западня, в которую нас загоняют хан и гениш-ачерас. Не верю я тем двоим гяурам…

— Мне они тоже не внушают доверия, но им верят те, кто поставлен над нами. Мы ничего не можем поделать!

— Надо быть настороже и, в случае чего, выручать друг друга.

— Не бойся, ага, все будет хорошо. У нас пятнадцать тысяч. А казаков всего пятьсот — шестьсот. К тому же, как сообщили лазутчики, они пьяны… Мы перережем их, как куропаток. На рассвете все будет закончено! Да поможет нам аллах! — сухо ответил Сафар-бей.

Гамид понял, что и теперь примирение не состоялось. И ему стало досадно, ибо он верил в счастливую звезду Сафар-бея, в то, что молодой и решительный ага достигнет высокого положения в империи и сможет во многом быть ему полезным.

— Хорошо, если так получится, — буркнул кисло. — Да будет аллах милостив к нам!.. Но, откровенно говоря, тоскливо у меня на сердце…

Сафар-бей промолчал и пошел к лазу, нырнул в него. Гамид поежился, глубоко вздохнул и стал следить, как один за другим исчезают в темном отверстии его люди.

И вот наконец все воины гениш-ачераса в Сечи. Хан с половиною орды остановился на берегу Днепра. Вторая половина окружила крепость со стороны Чертомлыка и поля.

Зловещая тишина нависла над Сечью. Не было слышно даже дыхания многих тысяч аскеров. Не дымились над куренями обмазанные глиной широкие трубы. Спали под теплыми кожухами в высокой башне казаки-часовые.

Янычары запрудили всю сечевую площадь и плотной толпой растеклись между куренями. Их было так много, что все стояли вплотную друг к другу. Ждали приказа — ворваться в курени. Но его почему-то все не было. В тесноте аги потеряли связь. Каждый боялся произнести хоть слово, чтобы не всполошить запорожцев. Куда-то запропастился гениш-ачерас.

Сафар-бей со своими людьми оказался напротив длинного выбеленного куреня. Там, за сплетенными из лозы и обмазанными глиной толстыми стенами, спали, не подозревая о смертельной опасности, казаки. Ага находился в переднем ряду янычар, который еле сдерживал массу воинов, что напирала сзади.

Рядом с Сафар-беем стояли его верные телохранители — Кагамлык и великан Абдагул. Они упирались ногами в снежный сугроб, принимая на себя напор многих тел, прикрывая агу.

Сафар-бей волновался. Проклятье! Когда же, наконец, будет подан сигнал к бою?..

2.

В Переяславском курене спали не все. Несколько казаков, а среди них Звенигора, Воинов, Метелица и Секач, забрались в дальний угол, накрылись рядном, зажгли свечку и играли в карты. На скамье, что заменяла им стол, блестело золото и серебро.

Деда Шевчика с ними не было. Ему еще с вечера не пофартило. Проигрался он до нитки и с досады завалился спать. Надо же так — не повезло ему и с местом для сна. Он любил примоститься у печки или на лежанке, чтобы погреть старые косточки. Но сегодня в курене яблоку негде упасть: со всех сторон — с дальних зимовьев, с Правобережья, с Левобережья да Слобожанщины — понаехали запорожцы, созванные для избрания кошевого. На всех нарах плотно, как сельди в бочке, лежали казаки. По этой же причине все были трезвые, хотя за счет сечевой скарбницы было заготовлено немало горилки, пива и меду, чтобы повеселиться, но уже после выборов.

Шевчик потоптался было возле печки и лежанки, но не нашел там ни щелочки, чтобы втиснуться между казаками, храпевшими во все носовые завертки.

Пришлось старому лечь возле окошка. Накрылся с головой стареньким кожушком, свернулся калачиком и заснул.

Вскоре после полуночи дед Шевчик вдруг проснулся. Ему приснился страшный сон.

Будто поплыл он на каюке ставить мережи в Чертомлыке. И заплыл далеко, туда, где рыбы видимо-невидимо, но не каждый казак отважится здесь ловить. Только кошевой Серко заплывает сюда — ему что, он и самого черта не боится. Бывалые казаки рассказывают, что когда атаман еще был молодым и вместе с товарищами искал место для новой Сечи, то заплыл однажды из Днепра в какую-то неведомую речку с темными глубокими ямами, крутыми берегами и густыми зарослями кувшинок. Понравилось ему это место. Вышел из челна на берег, чтобы лучше рассмотреть, где крепость ставить, а тут вылезает из камышей огромный рогатый черт и прет прямо на него. Клыками клацает и рога наставляет, хочет растоптать казака или хотя бы напугать, чтобы деру, значит, дал. Да не на такого напал! Вытащил Серко из-за пояса пистолет да как бабахнет — черт так и млыкнул в воду! Булькнул и на дно пошел, только волны побежали. А Серко привел казаков и построил Сечь как раз на том месте, где впадает в Днепр та безымянная речка, которую в память о победе над чертом с тех пор прозвали Чертомлыком… Вот и подумал во сне Шевчик: «Серко не забоялся черта, когда здесь ни одной христианской души не было, так чего же мне тревожиться теперь? Поплыву, поставлю мережи там, где никто еще не ставил! Наберу утречком рыбы полный челн!» Заплыл он с чистого плеса в тихую заводь, выбрал подходящее место, но только опустил мережу в воду, как вынырнет из глуби какое-то чудище-страшилище, да как схватит казака за правый ус, да потянет книзу…

Обливаясь потом, Шевчик захлопал глазами. И правда, за правый ус его кто-то крепко тянет. Что за нечистая сила! Кажется, он уже и не спит… И весь вечер не пил…

Пошарив вокруг рукою, старый понял, что страх его напрасен. Просто длинный седой ус примерз к подоконнику и держал его, как на привязи.

Не без сожаления Шевчик отрезал кончик уса, перекрестился и сел, опираясь рукой на обледеневший подоконник. В курене было темно. Только в углу мигала под рядном свечка: картежники еще не ложились спать. А во дворе светил месяц. Сквозь верхние, незамерзшие стекла пробивалось голубоватое сияние.

«Должно быть, уже и до утра недалеко, — подумал дед Шевчик. — Месяц, кажись, за сторожевую башню заходит». И чтобы убедиться, что скоро утро и ему недолго осталось ворочаться в бессоннице с боку на бок на жестких досках, выглянул сквозь оконце во двор.

Сначала старый казак подумал, что он либо спит, либо не в себе.

Прямо перед окном, всего в трех-четырех шагах от куреня, стояла сплошная стена янычар. За свой долгий век перевидел он их достаточно, обознаться не мог.

Впервые в жизни по-настоящему испугался старый казак Шевчик. Перекрестился, еще раз дернул себя за усы — убедиться, что действительно не спит, — и снова припал к окну. Янычары!.. Стоят, клятые, спокойно — видать, к бою готовятся. А пока что глазами хлопают.

Шевчик вскочил с нар, метнулся к картежникам и потушил свечку.

— Янычары в Сечи! — выдохнул испуганно.

Метелица от неожиданности уронил карты.

— Ты что, спятил, Шевчик? — прикрикнул он.

— Чтоб меня гром сразил и святая богородица, если брешу! Гляньте сами!

Звенигора бросился к окну и обмер. Шевчик не врал: в Сечи полно янычар.

— Други, будите товариство! Тихо только!.. Батька Корней, подопри двери, чтоб ни одна собака не заскочила!.. Готовьте мушкеты и порох!..

Через минуту весь курень был на ногах. Страшные слова «янычары в Сечи!» мгновенно разогнали сон. Куренной атаман ночевал перед радой у кошевого, и потому все невольно стали выполнять то, что говорил Арсен.

— Ставьте пороховницы и ящики с пулями на столы! — распоряжался он. — Кто заряжать — к столам! Кто стрелять — к окнам! Вести огонь без перерыва! Ну-ка, живее, братья!

Казаки быстро заняли каждый свое место. Одни заряжали мушкеты, другие передавали их стрелкам, а те уже были наготове, ждали команды.

— Огонь! — крикнул Звенигора.

Прогремел залп. За ним — второй, третий. Курень заволокло дымом. Снаружи донесся страшный нечеловеческий вой. Янычары подались назад, оставив на снегу десятки убитых и раненых. Но бежать было некуда. Сзади колыхалась сплошная живая стена.

Казакам не надо было и целиться: янычары стояли так плотно, что каждая пуля пронизывала сразу двоих, а то и троих.

Сразу же, после первых залпов, вся Сечь поднялась на ноги. Каждый курень ощетинился стволами мушкетов. Беспрерывно гремели залпы. С башен ударили пушки и гакивницы. Частый дождь пуль и ядер хлестал по сечевой площади, где скопились враги, и косил их десятками и сотнями.

Обезумев от ужаса, янычары забегали, заметались по Сечи, как звери в западне. Те, что были ближе к воротам, попытались открыть их. Но напрасно! Никто из них не знал потайных рычагов, которые открывали ворота. А тут с надвратной башни ударили пушки, и толпа нападающих с воплями отхлынула назад.

Никто уже не слушал ничьих приказаний. Каждый думал только о себе. Видя, что беспощадный огонь запорожцев достает их повсюду, вконец обезумевшие янычары и спахии вспомнили о лазе, которым пробирались в Сечь. Туда! К выходу! Бежать скорее из этого ада, где дом старшин, войсковая скарбница, каждый курень и даже церковь, хотя ее разноцветные стекла лишь отражали огонь выстрелов, сеют смерть!

Тысячные толпы ринулись к фортке. Но лаз-то очень узкий. В него можно протискиваться лишь по одному. И каждый старается стать первым из этих счастливцев. Некоторые уже прокладывали себе дорогу саблей, рубили головы своим единоверцам.

Задние напирали на передних. Каждый вопил, ругался, бесновался, проклинал. Хрипение умирающих, стоны раненых, крики одиноких старшин, что пытались навести хотя бы какой-никакой порядок, беспрерывный треск выстрелов — все слилось в дикий, невообразимый гул.

Внезапно в грохот и рев ворвался тревожный рокот тулумбасов, а потом призывный клич боевых казацких рожков, которые звали в атаку.

Звуки доносились из старшинского куреня.

Стрельба начала утихать.

И тогда раздался могучий голос кошевого Серко:

— До сабель, братья-молодцы! До сабель! Кончай стрелять! Выходи из куреней! Бей клятых! Смерть басурманам!..

Стрельба прекратилась.

Через распахнутые настежь двери и разбитые окна из куреней повалили запорожцы с саблями, ятаганами, келепами[153] в руках. С боевым кличем ринулись они на врагов, объятых ужасом, мечущихся в предрассветной морозной мгле.

3.

Когда из куреня ударил залп и многие янычары упали в снег, Сафар-бей почувствовал, как что-то горячее брызнуло ему на лицо и руки. «Ранен!» — мелькнуло в голове. Инстинкт самосохранения заставил его броситься на землю, распластаться на снегу. Когда убедился, что цел и невредим, а пули перелетают через него, ага чуть приподнял голову, осмотрелся. Рядом с ним хрипел Кагамлык. Его черные, широко сидящие глаза, что прежде других замечали опасность, грозящую отряду и самому Сафар-бею, теперь стекленели, затягивались туманом. Обращенные к яркому месяцу на небе, они, казалось, взывали о помощи. Но холодный месяц равнодушно смотрел на тех, кто всю жизнь боготворил его, молился на него, изображал на своих знаменах.

С другой стороны неподвижно лежал великан Абдагул. Из его груди хлестала кровь.

Сафар-бей, немного придя в себя, начал думать, что же делать дальше. Бежать? Но куда? Не успеешь подняться, как тебя пронзят казацкие пули… Звать воинов, чтобы, несмотря на разящий огонь, шли на приступ куреня? Напрасно! Никто и не услышит тебя в этом аду. Да и кто отважится лезть в окна и двери, из которых непрерывно гремят выстрелы, словно в куренях не по двадцать — тридцать казаков, как они предполагали, а не менее чем по триста!.. Искать Мурас-пашу и спросить, какие будут распоряжения? Нелепо и помыслить об этом! Разве найдешь его в этой суматохе? Может, он убит или уже бежал…

Ничего не мог придумать Сафар-бей и решил, что прежде всего надо самому спасаться. Медленно отполз из-под окон, вскочил и шмыгнул в узкий проход между куренями. Сюда пули не залетали. Переждав некоторое время, выглянул из-за угла. Вся площадь перед церковью была усеяна телами янычар. Сафар-бей даже застонал от боли и отчаяния. Все пропало! Войско, честь, будущее, даже сама жизнь!.. Аллах экбер, почему ты помогаешь гяурам? Зачем губишь славных сынов падишаха, верных защитников ислама? Спаси их, о аллах!.. Или, может, твое величие и твое могущество — только выдумка, пустой обман?..

Сафар-бей быстро перебежал короткое расстояние, отделявшее его от крепостной стены. Здесь было затишье и даже не жужжали пули. Узкое мертвое пространство, которым, кроме него, воспользовались еще несколько десятков янычар, спасало их от верной гибели. Вот только надолго ли?

Сафар-бей сориентировался, где лаз, и начал осторожно пробираться к нему вдоль стены.

Вдруг стрельба стихла, и из куреней повалили казаки. Они были кто в чем: в кожухах, в жупанах, свитках, большинство — только в белых сорочках, а некоторые даже по пояс голые. Видно, как спали, так и кинулись к оружию.

Сафар-бей остановился. Нет, до лаза он не успеет добежать. Да там, наверно, и не пробиться в давке. К тому же множество казаков ринулись туда, сея смерть среди янычар, которые уже потеряли всякую способность к сопротивлению… Отчаяние охватило агу. Никогда еще так явно, так зримо он не стоял перед лицом смерти, как теперь. И какой бессмысленной смерти! Ведь приходится погибать не в бою, не лицом к лицу с противником, а показывая ему спину. Стыд! Позор!..

Он притаился за углом совсем один. Все янычары, которые вместе с ним только что скрывались от казацких пуль, куда-то исчезли, разбежались, — возможно, устремились, как и тысячи других, к вожделенному лазу… Сафар-бей прислонился потным лбом к ледяной стене и, как на что-то нереальное, смотрел на заваленную трупами площадь, на взблески в свете месяца казацких сабель, на перемешанный с кровью снег и мечущуюся толпу янычар, которая таяла на глазах, как воск на огне.

Внезапно перед ним промелькнула знакомая бекеша Гамида. С саблей в одной руке и пистолетом в другой спахия быстро перебежал от одного куреня к соседнему, надеясь, наверно, незамеченным пробраться к лазу и выскользнуть из Сечи. Сафар-бей, забыв о собственном положении, иронически усмехнулся. Интересно, далеко ли сумеет уйти Гамид? Очень уж заметна его толстая фигура.

Гамид не видел Сафар-бея, хотя был от него всего в полутора десятках шагов. А Сафар-бей не имел никакого желания напоминать Гамиду о себе и только наблюдал, что же будет делать спахия дальше. Неужели он рискнет выскочить из своего укрытия и перебежать на глазах у сотен казаков широкую площадь? А до лаза возможно добраться только так.

Однако Гамид явно не спешил. Прижался к стене, перекинул саблю в левую руку, а пистолет — в правую. Кого-то поджидал… Вот он весь напрягся, замер, подняв вверх дуло пистолета. Стал похож на жирного, черного кота, готового прыгнуть на свою жертву. В кого же целится спахия?

Из пистолета вырвался огонь, прогремел выстрел. В тот же миг Гамид бросился наискось через площадь, перепрыгивая через тела убитых и раненых. Из-за угла куреня выскочили два казака и помчались за ним. А следом вышли еще двое. Остановились.

— Ах ты сатана! — воскликнул кряжистый старый казачина. — Пугало гороховое! Это же он в тебя метил, батька кошевой!

— Думаю, что так, — ответил седоусый крепкий казак. — Пуля у самого уха просвистела… На полвершка вбок — и не было б раба божьего Ивана! — И вдруг громко крикнул: — Хлопцы, возьмите-ка его живым! Не рубайте!. Вот так!.. Пошли, брат Метелица!

— Эге, уже схватили! Тащат! — удовлетворенно загудел Метелица и шагнул навстречу казакам.

Из-за угла вышли трое: впереди, понурившись, тяжело брел Гамид, вплотную за ним два запорожца. Сафар-бей чуть было не вскрикнул: один из них — Арсен Звенигора!

Гамида подвели к Серко. Кошевой долго рассматривал его, потом спросил:

— Ты меня знаешь, турок?

Арсен перевел вопрос.

— Ты — Урус-Шайтан… Я сразу узнал тебя, — глухо ответил Гамид.

— Узнал? Разве ты знал меня раньше?

— Знал. Я был на Сечи с посольством… И хорошо запомнил тебя.

— Гм… И решил, значит, прикончить?

Гамид молчал. Бросал взгляды на казаков, словно затравленный волк.

— Секач, отведи его в холодную, — сказал Серко. — Это, видать, важная птица! За него мы выменяем немало наших людей.

— Батько! — кинулся к кошевому Арсен. — Нельзя отпускать этого пса живым! Если б ты знал, кто он такой, то сам немедля отсек бы ему башку!

— Кто же он?

— Гамид. Мой бывший хозяин. Я рассказывал тебе о нем… Злобная бестия!.. Дозволь рассчитаться с ним!

Гамид только теперь узнал Звенигору. Безысходность, ярость, отчаяние слились в зверином рыке, что вырвался из его груди. Неожиданно для всех он метнулся к казаку и вцепился ему руками в горло. Но Арсен резким ударом отбросил его назад. Гамид не удержался на ногах и упал в снег.

— И вправду злющий, — произнес Серко. — Но как-то не лежит сердце рубить безоружного…

Арсен протянул спахии отобранную у него саблю:

— Бери! Защищайся!

— Бога ради, Арсен! — выкрикнул Метелица. — Еще, чего доброго, поранит тебя!

— Зато, когда попадет к своему аллаху или дьяволу, не скажет, что с ним поступили у нас бесчестно!

Гамид вначале не понял, что от него хотят. Страх смерти помутил его разум. Затем, увидев протянутую к нему рукоять сабли, пришел в себя, схватил оружие и вскочил на ноги. Вмиг развязал башлык, скинул бекешу. Торопился, словно боялся, что казаки передумают.

Блеснули, скрестились сабли. Заскрежетала крепкая холодная сталь. Гамид сразу же ринулся в наступление и немного потеснил Арсена. Отчаяние придало ему силы. Ага понимал, что терять ему нечего; так или иначе — конец! Единственно, что он неистово жаждал, — прихватить на тот свет и своего злейшего врага, запорожца, которого считал виновником всех своих теперешних невзгод и несчастий.

Серко, Метелица и Секач стояли в стороне, спокойно наблюдая за поединком. Никто из них не знал, что еще один человек, тесно связанный судьбой и с Гамидом и со Звенигорой, следит не менее внимательно, хотя и не так спокойно, за этим единоборством. Сафар-бей даже затаил дыхание. Он понимал, что Гамид обречен, но жалости к нему не чувствовал. Скорее, наоборот: боялся, что неожиданным, отчаянным ударом он нанесет смертельную рану Звенигоре и Златка останется на чужбине вдовой. С некоторых пор он стал привыкать к мысли, что у него есть сестра, и даже стал ощущать нечто похожее на братскую любовь.

Поединок продолжался с переменным успехом. Арсен был молод, крепок, быстр и прошел хорошую школу у старого Метелицы, зато Гамид набрасывался на него с ожесточением загнанного в угол зверя и был потому очень опасен. Однако опытный взгляд старых бойцов заметил, что казак бьется не в полную силу, а играет с ожиревшим и неповоротливым спахией.

Наконец Серко надоело мерзнуть в одной сорочке на морозе, и он крикнул:

— Кончай, Арсен!

Звенигора сразу подобрался и пошел в наступление. Сабля его стала мелькать с молниеносной быстротой. Гамид еле успевал отбивать яростные выпады казака и отступал все дальше и дальше к середине площади с трупами янычар. Это еще больше осложняло положение обоих бойцов. Стало необходимым, ни на мгновение не прекращая боя, следить и за тем, чтобы не споткнуться, ибо малейшая ошибка, глупая случайность могла стать роковой.

— Гяур! Собака! — цедил Гамид, сдерживая стремительный натиск своего бывшего раба. — Раб! Сейчас ты будешь с глазу на глаз с аллахом!

— А может, ты, Гамид? — усмехнулся Арсен, перепрыгивая через трупы двух янычар. — У тебя больше возможностей встретиться с ним сегодня!

Он сделал глубокий выпад и почувствовал, как сабля туго вошла в грудь спахии. Гамид охнул и покачнулся назад. Но, видно, рана оказалась неглубокой, он собрал все остатки сил и, словно дротик, метнул свою саблю в Арсена. В последнее мгновение Арсен угадал коварный замысел врага и успел отклониться. Сабля просвистела мимо уха, задев лишь эфесом, и воткнулась в снег.

Ответный удар запорожца был неотвратим: Гамид откинул голову, широко открыл рот и тяжело рухнул на утоптанный, бурый снег.

— Ну, братья, айда! Будем кончать супостатов! — Серко с Метелицей и Секачом побежали к восточной стене, где еще слышались крики и удары металла о металл.

Звенигора вытер саблю и взглянул в неподвижное лицо своего мертвого врага. С Гамидом было покончено. Он лежал навзничь, огромный, тяжелый и совсем не страшный. Стеклянными глазами глядел в чужое небо, которое хотел сделать своим.

Позади послышался скрип снега. Арсен порывисто обернулся: к нему медленно приближался турок. Тень от куреня закрывала его лицо. Арсен вновь поднял саблю, но турок вдруг протянул вперед обе руки и тихо промолвил:

— Салям, Арсен! Неужели не узнаешь?..

— Ненко?!

— Да, я, Сафар-бей… Несчастный Сафар-бей, которому предначертал аллах умереть сегодня от твоей руки, как только что умер Гамид… Арсен, прошу, убей меня. У самого рука не поднимается нанести себе последний удар.

— Ненко, о чем ты говоришь? Забудь свое страшное имя — Сафар-бей. Ведь только по вине этого чудовища, — Арсен указал на труп Гамида, — ты стал янычаром…

— Мне от этого не легче. Я должен умереть…

— Бедняга! Зачем только судьба занесла тебя сюда? — воскликнул Арсен. — Разве что для того, чтобы наконец у тебя открылись глаза?.. Ну ладно. Пошли со мной!

— Куда?

— Пошли, пошли! Я спасу тебя. Выбраться сейчас из Сечи невозможно. Посажу тебя под замок. Так ты будешь в безопасности. А завтра посмотрим.

Он схватил Ненко за рукав и повел с площади.

4.

Роман Воинов заметил какие-то две темные фигуры. Они отделились от толпы янычар, наперегонки перебежали улочку и вскочили в открытые двери первого же куреня. «Кто бы это мог быть? Турки? Не похоже. А своим чего бежать и прятаться?» — подумал он и незаметно последовал за ними. В сенях притаился, прислушиваясь к глухому шепоту, что доносился из куреня.

— Вот подходящий жупан, переодевайся быстрее! — послышался первый голос. — Сойдем за приезжих казаков, взберемся на вал, а оттуда вниз, на ту сторону, — ищи ветра в поле!

— Нет, у меня другая мысль, Хорь, — отвечал второй голос. — Мы должны открыть ворота. Хан с войском ворвется в Сечь и затопит ее ордынцами[154]! Их там сорок тысяч!

— Сатана помутил тебе разум, пан Чернобай! — зашипел Хорь. — Запорожцы схватят нас раньше, чем мы успеем открыть ворота! Натягивай поглубже шапку — и айда на вал!

— Там нас, дурень, так же быстро схватят! Слушай, что я говорю! С вала скатишься — поломаешь ноги, и тогда не миновать лап запорожцев!.. Нет, единственно, что нам остается, — руками татар уничтожить Сечь! Она для нас как бельмо на глазу… Пока еще янычары как-то отбиваются, надо скорее впустить татар!.. Пошли!

Роман выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок. Отступил на шаг от двери… Так вот какие птицы залетели сюда! Сам Чернобай со своим сообщником!

Дверь широко распахнулась, и на пороге появилась темная фигура.

Грянул выстрел. Передний — это был Хорь — упал навзничь, на руки своего спутника. Тот кинулся назад и проходом, между столом и нарами, побежал в глубь куреня.

— Стой! Стой, иуда! — прокричал Роман и побежал следом.

Чернобай вскочил на нары, пригнулся и внезапно нырнул в выбитое окно.

— Не уйдешь, собака! — крикнул дончак, перепрыгивая через подушки, рядна и кожухи, в беспорядке брошенные запорожцами во время тревоги.

Он добежал до окна и с разбегу выскочил сквозь него во двор. Позади него кто-то ухнул, словно забивал сваю. Свистнула сабля. Роман, вылетев из окна, кувырком покатился по снегу. Это его и спасло. Чернобай целился снести голову — сабля рассекла воздух и на всю ширину лезвия вонзилась в липовый подоконник. Пока Чернобай выдергивал ее, Роман вскочил на ноги. Лязгнули сабли, высекая сноп искр.

Бой между ними был короткий, но яростный. Полученное в Чигирине ранение еще давало знать себя, и Роман, чувствуя, как покачнулась под ним земля, начал потихоньку отступать назад. Ободренный этим, Чернобай усилил натиск, чтобы быстрее покончить с казаком.

Одного не учел Чернобай — Роман мастерски владел саблей. Зная, что долгого напряжения ему не вынести, Роман неожиданно развернулся в сторону и тыльной частью сабли снизу резко ударил по сабле противника. Она звякнула и переломилась. Чернобай остолбенел. Роману ничего не стоило пронзить его насквозь, но такую птицу надо было брать живьем. Поэтому приставил к горлу Черновая острие сабли и стал теснить его к куреню, пока не прижал к стене.

Так и стоял дончак, боясь хотя бы немного отпустить от стены врага, так как знал: если тот бросится бежать, то сам догнать не сможет.

— Роман, ты что тут делаешь? — послышался удивленный голос Звенигоры.

— Сюда, Арсен, сюда! — крикнул не оборачиваясь Роман. — Глянь, кого я поймал!

Он только краем глаза заметил, как Арсен с каким-то турком приблизился к нему.

Чернобай пытался опустить голову, чтобы на лицо не упал свет от месяца, но Роман кольнул его в подбородок, заставив запрокинуть голову.

— Чернобай?! — выкрикнул Арсен. — На Сечи?! Как он здесь очутился?..

Тот молчал.

— С турками и татарами прибыл, — пояснил Роман. — А сейчас хотел орду в Сечь впустить. Что с ним делать? Прикончить на месте, пса?

Звенигора сжал зубы. Медленно произнес:

— Нет, пусть судит товариство! Запрем до рассвета в подвал!

— Арсен, ты имеешь право судить его сам, так и суди! Я только для тебя задержал его на этом свете…

— Спасибо, брат. Но мой суд — все равно что самосуд. А этот изверг перед всем народом виноват. Так пусть все товариство судит… Ну, топай, Чернобай! Утром поговорим с тобой, чертово семя!

Чернобай наклонил голову, медленно потащился вдоль куреня. За ним шли трое: Роман, Арсен и Сафар-бей.

К утру побоище в Сечи закончилось. Лишь тысячи полторы янычар и спахиев выбралось из западни, которую сами для себя устроили. Первые беглецы еще до рассвета принесли хану известие об ужасной гибели своих товарищей. Забыв о своем высоком положении и о тысячах простых воинов, что темной массой стояли в конном строю вокруг, хан простер к небу руки и страшно, отчаянно завыл, оскалив на месяц острые белые зубы.

— У-у-у! Шайтан!.. Урус-Шайтан!.. Горе нам!.. У-у-у!..

Он ударил коня под бока и помчался в степь, прочь от Днепра. За ханом, взбивая ударами конских копыт мерзлую землю, двинулась орда.

Посланный Серко в погоню конный отряд запорожцев не смог догнать врага. Преодолев Днепр и подскакав к сторожевой заставе, отряд остановился на холме. Всходило солнце. Внизу расстилалась голая безлюдная степь. На ней, по направлению к Перекопу, лежал широкий — на целую версту — след от десятков тысяч копыт. Вдали по белой снежной пустыне катилось, постепенно уменьшаясь, темное пятно. Это бежала объятая смертельным страхом крымская орда.

Звенигора подъехал к казацкой заставе. До его слуха из землянки донесся чуть слышный стон.

— Браты, сюда! Наших здесь порезали! — крикнул Арсен.

В землянке пахло дымом и кровью. Переступая через трупы, Арсен добрался к лежанке. Там сидел на полу Товкач. Из груди его вылетал глухой, напряженный стон. Арсен поднял товарищу голову, заглянул в полузакрытые стекленеющие глаза.

— Брат!..

Товкач вздрогнул, медленно приоткрыл веки, долго, как сквозь мглу, всматривался в лицо, что склонилось над ним.

— Ты, Арсен?

Звенигора пожал холодеющую руку казака.

— Да, это я.

Напрягая все силы, Товкач прошептал:

— Как… там…

Его было чуть слышно, но Арсен понял, что он хотел знать.

— Все хорошо! Янычар перебили. Хан удрал. Наших погибло человек тридцать да с полсотни ранено.

— Слава богу… теперь… можно… спокойно помирать…

Он закрыл глаза. Но вдруг встрепенулся, будто какая-то жгучая мысль пронзила его угасающий мозг.

— Арсен… Хорь… Хорь… изменник… берегитесь!

Эти слова не удивили Звенигору: он уже знал о предательстве Хоря. Его поразило другое: мысль об изменнике не позволила Товкачу умереть, дала ему силы дожить до утра. Он не мог, не имел права умереть, не предупредив товарищей. Пронзенный ятаганом насквозь, он зажал рану спереди рукой, а спину прижал к лежанке и так сидел всю ночь, чтобы не истечь кровью, чтобы товариство узнало о том, кто провел врагов в Сечь. Теперь, когда, наконец, освободился от страшной тайны, Товкач выпрямился, раскинул сильные, огромные руки — и навек умолк.

Запорожцы сняли шапки. Они оценили все величие казацкой самоотверженности.

5.

Похоронив с почестями погибших товарищей, запорожцы собрались перед войсковой канцелярией, чтобы судить Чернобая.

Три казака вывели его из подвала и поставили на крыльце перед товариством. Он зябко прятал руки в рукава, втягивал острый подбородок в воротник кожуха, устремив тусклый взгляд вниз. Только раз взглянул поверх казацких голов и, заметив замерзшие, скрюченные трупы янычар, что лежали на темно-буром от крови снегу, вздрогнул и закрыл лицо руками.

— От правды, Чернобай, не убежишь, не спрячешься! — сказал Серко. — Настало время оглянуться на свою мерзкую жизнь и держать ответ за все перед народом. Народ наш добросердечен и часто прощает проступки сынов своих, наставляет на путь тех, кто оплошал, оступился в горе или нужде. Но тому, кто пролил кровь людей наших, кто ради презренной наживы, ради яств заморских и серебра-злата агарянского торговал детьми нашими, обрекал их на неволю басурманскую, тому, кто вместе с турками и татарами хотел уничтожить славную Сечь Запорожскую — исконную защитницу земли нашей от всех врагов, — тому нет прощения!.. Судить тебя будет все товариство! И еще. Ты был видным казаком: отец твой — полковник, сам ты — сотник, так пусть никто не скажет, что осудил тебя один Серко. Как скажет товариство, так и будет!.. Звенигора, расскажи все, что знаешь о нем!

Звенигора поднялся на ступеньку. Начал с первой встречи с Чернобаем на старой мельнице, когда пытался освободить девчат, похищенных сотником для продажи в татарские и турецкие гаремы. И чем дальше рассказывал, тем ниже опускал голову Чернобай. Несмотря на лютый мороз, над ним столбом поднимался пар, а на лбу выступил холодный пот. Когда Звенигора поведал о том, что Чернобай со своим холуем ввел янычар в Сечь и хотел открыть татарам ворота, сотник рухнул на колени. На площади поднялся шум.

— Чего там долго судить-рядить — убить, собаку! Палками до смерти забить! — кричали запорожцы. — Привязать коню за хвост и пустить в степь!

— Повесить на сухой вербе!

— На кол его! Он ведь хотел Арсена посадить!

— Четвертовать!..

И ни слова, ни звука в защиту. Толпа клокотала от гнева. Наиболее горячие выхватили сабли — хотели немедленно расправиться с изменником.

Тогда Серко поднял булаву. Шум утих. Наступила тишина.

Кошевой шагнул вперед, снял перед товариством шапку. Голос его звучал сурово — каждое слово словно вылито из меди.

— Братья, атаманы, молодцы, славное низовое товариство! Знаменательный у нас сегодня день: благодаря казаку Шевчику и вашему мужеству мы одержали славную викторию и спасли мать нашу — Сечь! Мы показали и туркам, и татарам, что сила наша неодолима, что верные сыны отчизны — казаки запорожские и на сей раз, как и всегда в прошлом, не жалея живота своего, отстояли землю родную и честь свою, а захватчиков покарали и вечному позору предали! И ни один из вас не прятался за печкой от смертельной опасности, а храбро бился с врагами. Честь и слава на веки вечные вам, рыцари непобедимые!

— Честь и слава нашему батьке кошевому!

— Слава Серко! Хотим, чтоб и дальше был кошевым!

— Серко! Серко! Слава Ганнибалу украинскому!

Снова пришлось кошевому поднять вверх булаву, чтобы восстановить на площади тишину.

— Спасибо, братья, за честь! Но выборы кошевого рада старшин назначила на послезавтра. Вот тогда вы и выберете того, кого сочтете достойным. А сейчас не об этом речь. Тяжело нам в такой счастливый день сознавать, что встречаются еще такие выродки, как Чернобай. Не хотелось бы омрачать наш светлый день судом над ним. Но придется. Чтобы ни одной паршивой овцы в отаре нашей не было… Вижу — у всех у нас одно решение, одна мысль: смерть мерзкому псу, вечный позор предателю!

Запорожцы снова в один голос закричали:

— Смерть!

— Позор!.. Кончать его!..

Многие вновь выхватили сабли, и они засверкали на ярком морозном солнце.

Серко повысил голос:

— Нет, братья, так негоже! Правильно, наверно, придумал Шевчик, вот он что-то шепчет… Ему мы сегодня обязаны честью и жизнью, так пусть будет так, как он скажет… Выходи сюда, Шевчик, герой наш, скажи товариству, что думаешь!

Встал дед Шевчик рядом с кошевым. Маленький, в латаной свитке, с большой овечьей шапкой на голове. Лицо как сушеная груша — коричневое и сморщенное. В другое время он мог бы показаться смешным, но сейчас никто из казаков такое и помыслить не мог. Шевчик откашлялся в ладошку, поднял голову и сказал:

— Браты, славные казаки сечевые, вот что дурная моя голова надумала, послушайте!.. Никогда не бывало так, чтобы прощали мы предателей. А такого, как Чернобай, не было еще на земле нашей! Он продавал басурманам цвет народа нашего — дочерей наших! Он хотел убить страшной смертью запорожского рыцаря славного Арсена Звенигору! А теперь еще имел злой умысел: вместе с турками и татарами уничтожить нашу мать — Сечь Запорожскую и всех нас погубить!.. Так пусть и в пекло вместе с друзьями своими определяется, с теми, что лежат нашими саблями порубленные на снегу!.. Мы их будем в Днепр под лед спускать… Пусть и он плывет подо льдом с ними до самого моря, а там, если черная душа его пожелает, хоть и до самого султана в гости! Привяжем его к какому-нибудь янычару да и пустим в прорубь!..

— Ай да, Шевчик! Правильно придумал!

— Вот так дед! Вот это голова!

Шевчик за всю свою долгую, но полную невзгод жизнь не привык к всеобщему вниманию, к таким похвалам, и он смутился, шмыгнул в толпу.

Чернобай зло поблескивал глазами из-под рыжих бровей. Руки его дрожали, губы закусил до крови. Он порывался что-то сказать, но не мог разжать судорожно стиснутые зубы и сквозь них вылетало только глухое рычание. Он стал медленно пятиться назад, пока спиной не уперся в стену. Его схватили сильные, твердые руки и потащили на площадь.

Звенигора показал на замерзший труп Гамида.

— К этому и вяжите! Они друг друга стоят!

Чернобай выкатил налитые кровью глаза, что есть силы уперся ногами в жесткий снег. Метелица ударом наотмашь сбил его на землю, прижал коленом к задубевшему телу спахии. Казаки быстро связали живого с мертвым крепкой веревкой. Молодой запорожец подскакал на коне, запряженном в постромки. Секач ухватил валек, накинул на крюк петлю веревки, крикнул:

— Вйо!

Конь дернул — с треском оторвал примерзший к земле труп Гамида, поволок к воротам вместе с привязанным к нему предателем. Чернобай как-то высвободил из-под веревки руку, стал хвататься ею за шероховатый снег, сдирая до крови кожу, закричал дико:

— А-а-а!..

Метелица перекрестился, плюнул:

— Собаке — собачья смерть!..

* * *

Прошло три дня. Всходило холодное зимнее солнце. После сечевой рады, которая снова избрала кошевым Ивана Серко, запорожцы долго, за полночь, пили, гуляли, веселились вовсю и теперь спали по куреням как убитые. В утренней тишине громко заскрипели петли крепостных ворот. Они открывались медленно, словно нехотя. Из них выехали три всадника: Звенигора, Роман и Ненко. Да, Ненко!.. Он навсегда распрощался с именем Сафар-бея и ехал начинать новую жизнь. Ненко плохо представлял, как это будет, однако твердо знал, что возврат к старому невозможен, как невозможно вернуться во вчерашний день.

Всадники миновали сечевую слободку, что начинала куриться легкими утренними дымками, миновали широкую слободскую площадь, на которой высился красивый посольский дом, и по крутому берегу Чертомлыка поскакали в безбрежную белую степь…

Примечания.

1.

Оселедец (укр.) — в старину у украинцев длинная прядь волос на темени бритой головы.

2.

Кунтуш (венг.) — старинный верхний кафтан у украинцев и поляков.

3.

Гонт (спец.) — дранки, дощечки, которыми кроют крыши, вкладывая сточенный конец одной дранки в паз другой.

4.

Шапка-решетиловка — шапка из каракуля овец решетиловской породы.

5.

Джура (укр.) — слуга, оруженосец у казацких старшин в ХVI-ХVШ вв.

6.

Фризский (от франц. «фриз») — из шерстяной ткани с завитым ворсом.

7.

Валахия (истор.) — княжество, находившееся в вассальной зависимости от Турции, впоследствии вошедшее в состав Румынии.

8.

Буджак (турец.) — угол, область между устьями Днестра и Дуная, где кочевала Буджакская, или Белгородская, орда.

9.

Порта (истор.) — старинное название Турции.

10.

Ясырь (истор.) — пленные воины и гражданское население, захваченные в неволю врагом.

11.

Кварцяное войско (истор.) — наёмное войско польских королей XVI–XVIII вв. Название произошло от стоимости его содержания — четверти («кварця») доходов короля.

12.

Янычары (турец.) — отборные привилегированные войска; комплектовались из христиан, забираемых ещё детьми в завоёванных странах и обращённых в мусульманство.

13.

Ханум (турец.) — женщина.

14.

Ага (турец.) — господин, хозяин.

15.

Кафа (истор.) — Феодосия.

16.

Цехин (итал.) — старинная венецианская золотая монета.

17.

Кырым (татар.) — Перекоп.

18.

Слобожанщина (истор.) — северо-восточная часть Украины, которую заселяли беглые казаки и ремесленники, не платившие податей.

19.

Мубаширы (татар.) — чиновники, сборщики подати, которые отбирали десятую часть добычи в пользу ханской казны.

20.

Рапа — насыщенная солями вода солёных озёр.

21.

Пештимал (татар.) — шарф.

22.

Каторга (истор.) — то же самое, что галера — старинное гребное многовесельное судно.

23.

Эфенди (турец.) — высокочтимый; титул гражданского чиновника.

24.

Сандал (цурец.) — парусное судно.

25.

Капудан-ага (турец.) — капитан.

26.

Ляда (укр.) — крышка люка.

27.

Дзяблов (польск.) — дьяволов.

28.

Маршалэк (польск.) — начальник войска, а также предводитель дворянства.

29.

Дервиш (перс.) — странствующий мусульманский монах-нищий.

30.

Меддах (араб.) — у магометан странствующий сказочник, декламатор.

31.

Казнадар (турец.) — казначей.

32.

Чауш (турец.) — чиновник для особых поручений, посланец.

33.

Беглер-бей (турец.) — наместник султана, правитель области.

34.

Ахчийница (болг.) — корчма, харчевня.

35.

Гайдутин (болг.) — повстанец, борец против турецкого ига.

36.

Миндер (турец.) — подушка для сидения.

37.

Фарсах (турец.) — мера длины, равная 4 км.

38.

Янычарка (укр.; производное от «янычар») — ружьё, которое было на вооружении у янычар.

39.

Помак (болг.) — болгарин, принявший мусульманство.

40.

Спахия (от перс, сипахи) — воин-всадник, он же в отставке — помещик.

41.

Саз (турец.) — щипковый музыкальный инструмент.

42.

Каук (турец.) — шапка из войлока.

43.

Джеббе (турец.) — накидка.

44.

Чарухи, или чарыки (турец.), — кожаные лапти.

45.

Каратюрки (турец.) — крестьяне.

46.

Айран (турец.) — кислое молоко, разбавленное водой.

47.

Селямлик (турец.) — мужская половина дома.

48.

Магомет Авджи (охотник; турец.) — султан Магомет IV.

49.

Коллегиум (латин.) — учебное заведение в старину.

50.

Аркебуз (истор.) — старинное фитильное ружьё.

51.

Самопал (истор.) — старинное ружьё с замком и огнивом.

52.

Варпет (арм.) — мастер.

53.

Аллах экбер (турец.) — великий аллах.

54.

Джаным (турец.) — милая, дорогая.

55.

Квач (укр.) — детская игра в пятнашки, салки.

56.

Рапс — масличное растение. Масло из него идёт на технические нужды.

57.

Най бы его шляк трафив (польск.) — Чтоб он провалился, чтоб ему пусто было!

58.

Байрам (турец.) — религиозный праздник мусульман.

59.

Намаз (турец.) — молитва у мусульман.

60.

Йок (турец.) — нет.

61.

Ла хавла (турец.) — идиома, примерно соответствует выражению: «На все воля бога».

62.

Потурнак (укр.) — невольник, принявший магометанство.

63.

Динар — старинная арабская золотая монета. Куруш — общее название европейских серебряных монет, которые ходили в Османской империи.

64.

Акче (турец.) — мелкая монета.

65.

Кизляр-ага (турец.) — надсмотрщик гарема. Буквально — девичий начальник.

66.

Санджак-бей (турец.) — правитель области.

67.

Кафеджи (турец.) — хозяин кофейни.

68.

Хандкар, или хюндкяр (турец.; дословно — «человеко-убийца»), — один из титулов султана, свидетельствующий о его неограниченной власти.

69.

Фирман (турец.) — указ.

70.

Леле, мале! (болг.) — Ой, мамочка!

71.

Чорба (турец.) — суп.

72.

Другар (болг.) — друг.

73.

Юнак (болг.) — герой.

74.

Вашенец (болг.) — земляк.

75.

Хлап (болг.) — парень, паренёк.

76.

Фередже (татар.) — полупрозрачная женская накидка с вырезами для глаз.

77.

Парола (болг.) — пароль.

78.

Кмет (болг.) — старейшина сельской общины, самый уважаемый её член.

79.

Боздуган (болг.) — боевая булава, палица.

80.

Волохи, или валахи (истор.), — жители княжества Валахии, впоследствии румыны.

81.

Фузея (франц.) — кремнёвое ружьё.

82.

Ахчийка (болг.) — кухарка.

83.

Халавуз (турец.) — стражник, здесь: старшина стражников.

84.

Околия (болг.) — округ.

85.

Ляхистан (турец.) — Польша.

86.

Тулумбас (турец.) — сигнальный барабан.

87.

Кази-ясахчи (турец.) — судебный исполнитель.

88.

Вилайэт (араб.) — административная единица в Турции.

89.

Схизмат (греч.) — еретик, отступник.

90.

Гайдутство (болг.) — повстанческая жизнь и деятельность гайдутинов.

91.

Гакивнйца — длинное и тяжёлое ружьё с крюком на прикладе.

92.

Белое море (болг.) — Эгейское море.

93.

Дур! (турец.) — Стой!

94.

Костка Наперский (ок. 1620–1651 гг.) — руководитель крестьянского восстания в Польше в 1651 году.

95.

Аба (турец.) — накидка, плащ.

96.

Балканджйя (болг.) — горец.

97.

Епанча (турец.) — плащ, длинная широкая накидка.

98.

Майка (болг.) — мать.

99.

Какво правите? (болг.) — Как дела?

100.

Очипок (укр.) — головной убор замужней женщины.

101.

Чайка — название длинного деревянного парусного судна с командой более 50 человек гребцов и казаков.

102.

Выходите! (нем.).

103.

Идите! (нем.).

104.

Свинство (нем.).

105.

Благодарю, дорогой! (нем.).

106.

Господа! (нем.).

107.

Этой (нем.).

108.

Товарищи (нем.).

109.

Гром и молния! (нем.).

110.

Разбойник! (нем.).

111.

Проклятая собака! (нем.).

112.

Не правда ли? Не так ли? (нем.).

113.

Что? (нем.).

114.

Человек (нем.).

115.

Сердюк (истор.) — воин пешего казачьего полка, состоящий на жалованье.

116.

Плахта — домотканый кусок плотной материи, обертываемый вокруг пояса вместо юбки.

117.

Спорыш — мекая однолетняя трава.

118.

Курень (истор.) — большая хата-казарма, в которой размещалось несколько сотен запорожцев. Отсюда и название военного подразделения (около 500 человек).

119.

Довбыш (укр.) — барабанщик, литаврщик.

120.

Войсковая Скарбница (укр.) — комплекс укрепленных островов на Днепре, прикрывавших подходы к Сечи. Там в зарослях запорожцы прятали войсковую казну (скарб) и другие ценности.

121.

Клейноды (укр.) — знаки власти, регалии.

122.

Агарянский (укр.) — турецкий, магометанский.

123.

Кат (укр.) — палач.

124.

Броварник (укр.) — пивовар.

125.

Козолуп (укр.) — живодер.

126.

Сагайдак (тюрк.) — чехол для лука и колчана со стрелами.

127.

Не маем (укр.) — не имеем.

128.

Шлях (укр.) — дорога, путь. Муравский шлях — дорога из Крыма на Харьков и Москву.

129.

Каюк (турец.) — небольшая лодка с плоским дном.

130.

Пивень и Когут (укр.) — Петух и Кочет.

131.

Сеймены (татар.) — воины-стрельцы регулярного ханского войска.

132.

Саламаха (саламата) — кушанье в виде жидкой каши из муки с салом.

133.

Нетрища (укр.) — лесные трущобы.

134.

Вертепища (укр.) — пещеры.

135.

Марище (укр.) — привидение, призрак.

136.

Как бога кохам! (польск.) — Ей-богу!

137.

Сарматы — ираноязычные племена, сменившие скифов в степях Причерноморья в 1 веке до н. э.

138.

Апроши (истор.) — вспомогательные извилистые окопы, по которым атакующие войска скрытно приближаются к осажденной крепости.

139.

Нукер (татар.) — слуга.

140.

Ата (турец.) — отец.

141.

Драгоман (франц.) — переводчик при посольстве на Востоке.

142.

Якши (татар.) — хорошо.

143.

Больверк — внутреннее укрепление в крепости, для кругового обстрела прилегающей территории.

144.

Шанец (нем.) — окоп, временное полевое укрепление.

145.

Макогон (укр.) — большей, длинный пест для растирания мака.

146.

Капторга (турец.) — украшенная драгоценностями коробочка для хранения изречений из Корана.

147.

Вшистко (польск.) — все, всё.

148.

Дзенкую бардзо (польск.) — очень благодарен.

149.

Филипповки — пост перед рождеством.

150.

Зась (разг.) — дудки, нельзя.

151.

Эниш-ачерас (турец.) — начальник янычарского корпуса.

152.

Бекет (укр.) — сторожевая вышка с землянкой.

153.

Келеп (укр.) — чекан, холодное оружие; на конце рукоятки молоток и топорик.

154.

Ордынец (истор.) — здесь: воин орды.