КНИГА ВТОРАЯ. ФИРМАН СУЛТАНА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

НА КАТОРГЕ.

1.

«Каторга» — унаследованное турками новогреческое слово означало общее название гребного судна с тремя рядами весел. В странах Средиземноморья гребцами на каторге в годы нашего повествования были рабы, военнопленные и преступники, осужденные на тяжелые работы. Всех этих несчастных приковывали на судне к поперечным скамьям или же соединяли одной общей цепью, пропущенной через ножные кандалы, запирающейся у носовой и кормовой перегородок крепкими хитроумными замками. Здесь, избиваемые плетью надсмотрщика, гребцы бессменно сидели за тяжелыми длинными веслами, здесь же ели и спали, здесь же часто сходили с ума или умирали от изнурения и болезней.

Не было страшнее неволи, чем на каторге, или галере, как ее стали называть много позднее. Потому и вошло это слово почти во все европейские языки как синоним нечеловеческих мук, тяжелейшего наказания.

* * *

Когда «Черный дракон» прошел Босфор и заколыхался на могучей груди моря, барабан на палубе стал бить еще чаще и надсаднее. Это означало: грести сильнее, быстрее.

К веслам невольники были прикованы по трое: рядом с проходом — Звенигора, посредине — Спыхальский, а Роман Воинов сидел третьим, возле борта, в темном низком закутке.

Надсмотрщик Абдурахман, толстый, коренастый турок, из тех турков-узников, что попали на галеры за тяжкое преступление, а потом выслужились, свирепо заорал:

— Сильней гребите, паршивые свиньи! Да дружно все — поднимай, опускай! Поднимай, опускай!

Весла летали, как крылья птицы. Монотонно звякали кандалы. Слышалось натужное дыхание истомленных людей: с утра уже прошло столько часов. Но барабан без умолку все гремит и гремит — там-та-там, там-та-там!.. Все чаще и чаще!.. Заставлял, приказывал — греби, греби! Сколько есть силы в руках — греби! Иначе…

Взлетал над головами гребцов арапник и горячо ожигал тех, кто, по мнению Абдурахмана, медлил, не проявлял надлежащего старания. Надсмотрщик был неумолим. Он сам несколько лет провел за веслом, сам не раз бывал избит и теперь, боясь потерять более свободное и сытое житье, старался угодить капудан-паше тем, что заставлял своих прежних товарищей по несчастью грести изо всех сил. Его жирное лицо блестело от пота: солнце поднималось все выше и в тесном помещении для невольников становилось нестерпимо душно. Открытые люки, через которые время от времени врывалось немного свежего воздуха, облегчали мало.

Абдурахман смахнул со лба капли едкой влаги, взглянул на Звенигору тяжелым мрачным взором. Арсен как раз перекинулся словом со Спыхальским, и остроумный ответ поляка развеселил казака. На губах появилась легкая улыбка.

— А-а-а, новичок, гяурская свинья! Поганый ишак! Смеешься?.. Ты у меня станешь работать как следует! — закричал надсмотрщик и несколько раз хлестнул невольника по плечам.

Острая боль обожгла тело казака. Звенигора вздрогнул. В глазах почернело от обиды. Он греб, как и все, даже сильнее, так как у него было намного больше сил, чем у худых, изможденных рабов, много лет сидевших у весел. От ярости помутился разум. Бросив весло, не помня себя он рванулся к Абдурахману. Загремела цепь, и кандалы больно врезались в ноги. Но все же кулак, в который Арсен вложил всю силу и ненависть, достиг челюсти надсмотрщика. Молниеносный удар сшиб толстого Абдурахмана на зашарканный деревянный пол, — он отлетел назад и крепко стукнулся головой о стенку.

Это произошло так неожиданно, что невольники перестали грести. Весла перепутались. Галера заметно начала замедлять ход.

Абдурахман долго лежал без движения, только судорожно хватал воздух широко раскрытым ртом. Потом застонал и открыл глаза.

Все гребцы повернули головы назад и с изумлением и страхом смотрели на Звенигору и надсмотрщика, который никак не мог подняться и лишь ошалело водил круглыми, выпученными глазами.

— Боже мой, Арсен, что ты наделал? — воскликнул изумленный Спыхальский и встопорщил давно не стриженные рыжие усы. — Он же, холера ясна, тебя забьет теперь!..

Роман молчал, но и на его лице был ужас.

Звенигора сел, тяжело дыша. Дрожащими руками, как клещами, сжал рукоятку весла. Понимал, что надо прийти в себя, успокоиться и что-то придумать, иначе Абдурахман и вправду забьет, засечет арапником до смерти. Но ни одной путной мысли в голову не приходило. Да и что тут придумаешь? К тому же от злости и волнения перед глазами все еще плыли красноватые круги.

Тем временем Абдурахман очнулся и медленно, опираясь спиной о стену, встал на ноги. Мутным взглядом обвел неподвижных, застывших в каком-то необычном напряжении гребцов. Казалось, он не понимал, что с ним произошло и почему невольники перестали грести. Удар ошеломил его, в голове все еще гудело.

Но вот его взгляд уперся в Звенигору. Злобная гримаса исказила его круглую, как блин, физиономию. Вся его коротконогая фигура напряглась, а рука крепко вцепилась в рукоятку арапника.

Он шагнул было вперед. Но, очевидно, вспомнив, чем только что закончилась его стычка с этим новичком, остановился и ощерил белые зубы.

— Гяурская собака! Не думаешь ли ты, что аллах даровал тебе бессмертие? Ты ошибаешься! Твоя смерть на кончике моего арапника, жалкий раб! — зловеще прохрипел Абдурахман и начал издали зверски хлестать Звенигору. — Вот тебе! Вот тебе!.. Получил?..

Арсен обхватил руками голову, пригнулся. Спыхальский и Воинов подняли крик. К ним присоединились другие невольники. На разных языках, так как здесь были люди со всех концов необъятной Османской империи и многих смежных стран, неслись проклятия.

— Абдурахман, кровавая собака, что ты делаешь?! — слышалось с кормы. — Забыл, как сам сидел за веслом? Подожди, настанет и для тебя черный день!

— Сын грязного ишака!

— Мерзавец! Чума тебя забери!

— Стамбульский вор! Разбойник!..

Оскорбительные выкрики неслись со всех сторон, но Абдурахман не обращал на них внимания. Ругань еще больше его распаляла, и он, обезумев, бил Звенигору смертным боем. Может, и убил бы казака, если б по ступеням не послышался топот многих ног. Несколько человек быстро спускались вниз.

— Что здесь случилось? Почему не гребут эти проклятые свиньи? — пронесся громкий властный голос. — Где Абдурахман, гнев аллаха на его голову!

Абдурахман отскочил от Звенигоры, вытянулся, сжимая арапник в руке. С лица моментально исчезла гримаса дикой злобы. Все заметили, как мелко дрожат его колени, а нижняя челюсть начала распухать и отвисла вниз.

— Невольники взбунтовались, мой высокочтимый капудан-паша Семестаф, — пролепетал он срывающимся голосом. — Их подбил этот проклятый гяур, эта паршивая собака, да сожрет шайтан его вонючую голову!

Надсмотрщик ткнул рукоятью арапника Звенигору в бок.

Капудан-паша Семестаф сошел с последней ступеньки и остановился перед Абдурахманом. Это был высокий пожилой турок с седоватой бородой и красивым лицом, которое не мог испортить даже шрам, красным рубцом пересекавший щеку. Позади капудан-паши стояли два корабельных аги.

— Разве мало батогов на моем судне, чтоб заставить этот скот работать как следует? — мрачно спросил паша Семестаф.

— Именно это я и делал перед вашим приходом, наиясиейший паша, — поклонился Абдурахман. — Но этот гяур ударил меня в лицо.

Паша Семестаф взглянул на Звенигору. В этом взгляде не было ни интереса, ни теплоты, — так смотрят на вещь, неизвестно как попавшую под ноги, или на норовистую скотину, которую нужно укротить.

— Бунт на корабле карается смертью. Но не станем же мы убивать непокорного ишака, — хватит с него и нескольких ударов арапника! Вот и всыпь этому мерзавцу так, чтоб поумнел, но сохранил силу грести. В море мне нужны гребцы живые, а не мертвые!

Но, к удивлению паши, невольник выпрямился, высоко поднял голову и заговорил на чистейшем турецком языке:

— Почтенный паша ошибается, считая меня всего лишь ишаком. Хотя сегодня я раб, но не утратил человеческого достоинства, как эта свинья Абдурахман! Поэтому я предпочитаю умереть, чем сносить незаслуженные оскорбления!

Капудан-паша стал с нескрываемым интересом рассматривать невольника. Абдурахман тоже вытаращил глаза, услыхав изысканную турецкую речь из уст раба-гяура.

— Ты турок? — спросил паша Семестаф. — Как ты здесь оказался?

— Я купец, высокочтимый паша. Меня коварно схватили мои враги и отдали в рабство. Такая же доля может постичь каждого правоверного, от которого отступится аллах, пусть славится имя его!

— Как тебя зовут?

— Кучук, эфенди. Ибрагим Кучук, купец и сын купца, а теперь — раб нашего светлейшего падишаха, пусть живет он десять тысяч лет!

— Гм, это интересно, — буркнул паша Семестаф. — А богат ли твой отец?

— Достаточно богат, чтобы купить такой корабль, как «Черный дракон», и приобрести для него гребцов.

— О! — вырвалось у паши. — Почему ж он не выкупит тебя?

— Он не знает, куда я делся. А я не могу сообщить ему о себе. Как, наверно, догадывается высокочтимый паша, в моем положении это нелегко сделать. К тому же мой отец, пусть бережет его аллах, живет в Ляхистане, в городе Каменце, у стен которого наш победоносный хандкар прославил себя невиданной победой над неверными.

Звенигора старался заинтересовать пашу возможностью получить за него, как за купеческого сына, выкуп с единственной целью — обеспечить заступничество перед Абдурахманом, который горит неистовым желанием засечь его до смерти. Конечно, рано или поздно обман откроется, и тогда, чего доброго, паша сам прикажет страшно истязать обманщика или даже казнить. Однако далекое будущее мало тревожило казака. Главное — избежать непосредственной опасности. А что будет через год или два, Звенигора и думать не хотел.

— Ну вот что, ага Кучук, — сказал паша, — мы плывем в Килию, и там я постараюсь найти человека, который сообщит о тебе твоему отцу. Пусть готовит деньги. Но до тех пор, пока я не узнаю точно, сколько за тебя дадут, ты останешься сидеть у весла и грести наравне со всеми. Если же будешь проявлять непокорность, Абдурахман быстро угомонит тебя… Ты слышишь, Абдурахман?

— Слышу, милостивый паша, — согнулся дугой надсмотрщик и зло, исподлобья глянул на невольника.

— А теперь за работу, негодные свиньи, — внезапно закричал паша, — если хотите получить свою миску чорбы!.. Абдурахман, неужто твой арапник стал таким легким, что не может заставить поворачиваться этих тварей живее?

Абдурахман только и ждал этого приказа. С высоко поднятым арапником он набросился на гребцов. Посыпались удары направо и налево.

— За весла, проклятые! За весла!

Невольники поспешно начали грести. Каждый пытался уклониться от жестокого удара. Но Абдурахман не пропустил ни одного — всех наградил, кроме Звенигоры, которого пока что боялся трогать, не зная, как может отнестись к этому паша.

2.

Дни были тяжелы, а ночи еще тяжелее. Короткое время отдыха, когда галера ложилась в дрейф или шла под парусами, если дул попутный ветер, невольники проводили здесь же, на широких скамьях. Изнуренные нечеловеческими усилиями, голодные, они подолгу не могли заснуть, стонали, молились или потихоньку проклинали свою судьбу.

Звенигору по ночам мучили кошмары, терзали черные мысли…

Вокруг темнота. Душно. Слышен глухой шорох волн за бортом да храп и стон невольников. Звенигора вздыхает, вытирает рукавом лицо и всматривается в низкий дощатый потолок. Долго лежит с открытыми глазами, старается заснуть, но не может. В голове роятся мысли и воспоминания. Оживают в памяти мать, сестренка Стеша, старый дед, которые, вероятно, уже и надежду потеряли увидеть его живым, вспоминает Златку… Но чьи бы лица ни представлял себе, какие бы картины прошлого ни всплыли перед ним, он не мог долго любоваться ими, ибо сразу же одолевала неотступная жгучая мысль: как освободиться? Неужели ему суждено провести все годы жизни за веслом? Неужели не представится счастливого случая для побега?

Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, Звенигора поднимается, садится на скамье и начинает перебирать в мыслях всевозможные варианты освобождения.

Нападут на судно запорожцы — захватят его. Вот и свободен… Но нападут ли? Не придется ли ждать этого десять, а то и двадцать лет и, наконец, не дождавшись, погибнуть в отчаянии?

Может, воспользоваться золотом атамана Серко?.. Но как? Если паша Семестаф узнает — просто отберет! Пропадет пояс с монетами ни за что ни про что! К тому же останутся в неволе Роман и Спыхальский. А этого он и в мыслях не допустит. Уж если освобождаться, то только вместе!

Перебить охрану и захватить корабль?.. Легко подумать, а сделать — никакой возможности. Прежде всего из-за проклятых кандалов и цепи, на которую их нанизали, как рыбу на кукан.

Становилось ясно, что единственный путь к освобождению — перерезать или перетереть цепь. Тяжелая, кованая, она пропущена под ногами гребцов сквозь кандалы, черной змеей извивается под скамьями и не позволяет ни одному невольнику отойти от своего места дальше чем на шаг.

Звенигора нащупал в темноте несколько звеньев, поднял, положил на колени. Цепь как цепь. Таких на Сечи было полно, — их выковывали в кузнях для разных хозяйских нужд. Но здесь это не просто цепь, а враг, которого необходимо одолеть.

Но как?

Порвать? Не порвешь! Перерубить или перепилить? Нечем.

Что же делать?

Звенигора мысленно перебрал десятки разных способов. Однако ни до чего путного не додумался. В бессильной злости намотал цепь на обе руки и рванул изо всех сил… Железо загремело, зазвенело, словно засмеялось над его бессмысленным усилием. Он бросил цепь под ноги, беспомощно улыбнулся в темноте своей наивности и, обхватив руками голову, повалился на скамью.

Но мысли точат мозг, как шашель дерево.

Вот если бы достать кусок камня-песчаника, им можно было бы постепенно перетереть одно из звеньев. Как бы не так! Где его возьмешь? На берег невольников не пускают! Из турок никто такой услуги не окажет… Так чего же тешить себя призрачной надеждой!..

Вдруг вспомнилось, как дома, еще в Каменце сорвалась однажды с цепи собака и набросилась на нищих, что зашли было во двор. Арсен тогда был еще мальчиком, но и до сих пор помнит, как большой лохматый Цыган рванулся вперед, к незнакомцам, как звякнула натянутая, словно струна, цепь, как закричали перепуганные нищие, отбиваясь от пса посохами. Отец выбежал из мастерской и оттащил собаку назад, к будке. Нищих как ветром сдуло со двора. А отец, удивленный тем, что случилось, поднял с земли цепь.

«Какой сильный наш Цыган», — сказал тогда Арсен.

«Не в силе дело, — ответил отец. — Глянь-ка сюда. Видишь?» — и показал обрывок цепи.

Звенья ее в местах соединения так перетерлись со временем, что были не толще капустного листка.

«Ишь ты! — удивлялся тогда мальчик. — Такое крепкое железо, а перетерлось…».

«Время и железо переедает, сынок», — ответил отец и отбил молотком скобу, чтобы отдать цепь кузнецу для перековки.

Тогда Арсен так и не понял, как это время может переедать железо. А теперь, вспомнив то происшествие, чуть не вскрикнул от радости и даже подскочил на скамье. Затормошил Спыхальского и Романа, разбудил и зашептал:

— Вставайте! Да вставайте же! Хватит спать, сто чертей вам в бок!

— Что случилось, Арсен? Есть дают? — спросонья загудел Спыхальский. — Но еще ж рано, пся крев!

Звенигора зажал ему рот рукой.

— Тс-с-с, пан Мартын… Думка тут одна пришла… Не хотело бы товариство узнать о ней?

— А чтоб тебе стонадцать болячек!.. И для того будить человека среди ночи? — рассердился Спыхальский, громко зевая.

— Помолчи-ка, пан Мартын! — сердито прошептал из угла Роман. — Дай дело послушать! Говори, Арсен.

Звенигора наклонился к ним и зашептал:

— Други, бежать нам удастся, наверно, не скоро. Но надо готовиться к этому. Что я надумал? Так вот, надо тайно перетереть цепь, чтобы в подходящее время разорвать ее и бежать с галеры или вступить в бой с турками. Это единственная наша надежда, единственная дорога на волю!

И Роман и Спыхальский схватили Арсена за руки.

— Как, у тебя есть чем пилить цепь?

— Нет, други, у меня ничего нет… Но наше терпение перетрет и железо! Будем тереть одно звено — железо об железо! Вы когда-нибудь видели старую цепь? Не примечали разве, как некоторые звенья стираются так, что таким дюжим казачинам, как мы с вами, ничего не стоит ее разорвать?

— Перетереть эту цепь? — разочарованно прошептал Спыхальский. — О матка боска!

— Конечно, не за день и не за два, пан Мартын! Может, за полгода, а то и за год… Должно ж когда-нибудь железо нам поддаться!.. А иначе что делать? Сидеть за веслом до смерти? Или, может, ты придумал что лучше?

Спыхальский только запыхтел.

А Роман, по-тульски «акая», быстро заговорил:

— Другова выхода у нас и вправду нету! И чем скорее начнем, тем лучше! Сегодня! Сразу! Я согласен ночь не спать — до утра буду работать! Да еще как! Самого черта перетру… А следующую ночь — Звенигора, а там — ты, пан Спыхальский… Так и будем чередоваться… Ну как?

— Дело говоришь, Роман, — похвалил Звенигора. — Будем работать только по ночам.

— Как же нам ночью узнавать то звено, что будем перетирать? — спросил Спыхальский. — Не кошачьи глаза у нас.

— А, если б только эта помеха была самой трудной! — произнес Звенигора. — Завяжем на соседнем звене ленту какую-либо — вот тебе и метка! — И оторвал от шаровар узкую каемку.

3.

Прошло лето. Незаметно наступила осень с порывистыми северными ветрами и надоедливой изморосью. Море стало мрачным, неприветливым. С его поверхности исчезла приятная голубизна, ласкающая взор, — вместо этого все чаще возникали пенистые буруны, и тяжелые холодные брызги долетали на палубу к гребцам.

Невольникам дали старые дырявые кафтаны и бешметы. Но они не спасали от холода и пронизывающего сырого тумана. Люди мерзли, коченели. Многих душил кашель, и гребцы беспрерывно кашляли, надрываясь.

«Черный дракон», как и другие турецкие военные корабли, все лето и осень сновал между Стамбулом и крепостями в устьях Днепра, Днестра и Дуная. Турция вела большую войну против России и Украины под Чигирином, и стотысячное войско великого визиря Ибрагима-паши требовало подкреплений, много боеприпасов и еды. Все это доставлялось главным образом по морю — силой невольничьих рук.

Назад везли раненых, награбленные на Украине богатства да ясырь — живой товар.

С конца лета, когда Ибрагим-паша начал терпеть поражения, «Черный дракон» перевозил потрепанные войска в Болгарию, на зимние квартиры.

Невольникам передышки не было. Паша Семестаф, желая выслужиться, каждый рейс старался сделать быстрее других кораблей, поэтому требовал, чтобы надсмотрщики выжимали все силы из гребцов.

Абдурахман бесновался, как никогда. Казалось, в него вселился шайтан. Он бегал по помосту, извергая поток проклятий и ругательств, нещадно избивая каждого, кто лишь на миг уменьшал усилия или перекидывался словом с соседом. Свой прежний арапник он заменил таволгой с терном. Связанные в тугие пучки прутья таволги и жесткого терна, усеянного крепкими и острыми, как иголки, колючками, висели на стене его каморки. Розовая таволга, покрывавшая густыми зарослями склоны оврагов и радовавшая взор своим приятным цветом, стала для невольников ужаснейшей пыткой. Тяжелые прутья колючками рвали тело даже сквозь плотную зимнюю одежду.

Все лето Абдурахман обходил Звенигору, помня его разговор с Семестафом-пашой, хотя и бросал на него злобные взгляды. Но продолжалось это лишь до осени, до того самого дня, о котором думал Звенигора, что придет он не раньше чем через год или два.

В этот день Семестаф-паша спустился вниз к невольникам — время от времени он заглядывал во все закоулки корабля — и сказал Звенигоре:

— Кучук-ага, я получил сообщение из Каменца… Оказывается, там действительно есть несколько турецких купцов. Но, к сожалению, никакого Кучука среди них нет. Чем объяснит это Кучук-ага?

Звенигора никак не ожидал, что паша так быстро узнает про обман, и, застигнутый врасплох, на минуту замялся:

— Как — нет?.. Неужели он… умер?

— Э-э, дело в том, что он вовсе не умирал. Купец Кучук не мог умереть, ибо вообще не существовал на свете, жалкий раб! Я поверил тебе, презренный, и поплатился за свое легковерье — выбросил на гонца несколько курушей, которые, как я надеялся, вернутся мне приумноженными. А теперь знаю, что потерял их вовсе!

В это время Абдурахман стоял сзади и внимательно прислушивался к беседе. На его плоском лице проступало торжествующее злорадство.

— Странно, — будто раздумывая, сказал Звенигора. — А не мог тот человек ошибиться, эфенди?

— Не думаю. Он не первый раз выполняет мои поручения.

— И все же в Каменце он был обманут.

— Кем? Зачем?

— Моими врагами, которые продали меня в неволю.

— Я не желаю больше тратиться на тебя, раб! С меня хватит! Ищи теперь сам путь, чтобы известить своих родных!.. — бросил паша и, резко повернувшись, вышел.

В тот же день вечером Абдурахман зверски избил Арсена. Причины он и не искал. Просто считал, что настало его время. Схватив прут таволги покрепче и подлиннее, он подскочил к казаку и с размаху ударил по спине. Тонкие колючки глубоко впились в тело. Арсен вскрикнул от внезапной боли, пригнулся. А удары сыпались один за другим… Таволга стала красной от крови.

Кровавые брызги покрыли одежду и руки Абдурахмана. Он с наслаждением хлестал невольника. Долго ждал он этой минуты и теперь мстил и за то, что невольник его ударил, и за испытанное тогда унижение.

Воинов и Спыхальский стали кричать. Их поддержали остальные невольники. Прибежавший на поднятый ими шум корабельный ага оттащил Абдурахмана и с омерзением отшвырнул в темный угол окровавленную таволгу.

Арсен не помнил себя от боли. Вся спина была истерзана и горела огнем. Сжав зубы, чтоб не кричать, он еле держался за рукоять весла. А отпустить его не мог: это дало бы повод Абдурахману к новым истязаниям. Спыхальский и Воинов гребли и за него.

В эту ночь была очередь Арсена перетирать цепь. Но не то чтобы работать, он даже уснуть не мог. Лежал на животе и широко открытыми глазами глядел в темноту. Роман взялся выполнить ночную часть работы Арсена, а пан Мартын, хотя и любил поспать, заснуть не мог, потрясенный свирепым нападением Абдурахмана.

— Надо что-то придумать, братья, — шептал он. — Если до зимы не вызволимся, то пропадем, ей-ей, как рудые мыши, на этой проклятой каторге, разрази ее гром!.. Боюсь я за тебя, Арсен… Абдурахман, пся крев, не даст тебе житья, друг ты мой любимый… Тьфу, голова трещит от мыслей, а ничего толкового не идет!

— Да что тут надумаешь, пан Мартын? — отозвался Роман, изо всех сил перетирая цепь. — Вот сорвемся с привязи, тогда будем гадать… Немного уж осталось — больше половины перетерли. Вот ударить бы раз, другой, так и сегодня цепь распалась бы!

— Жди! А тем временем Абдурахман с Арсена шкуру, как старый жупан, сдерет… Да и с нас заодно!

— Ну что ж, надо его упредить! Задавить пса прежде, чем он нас загрызет!.. Лет шесть тому назад, когда отец наш, атаман Стенька Разин, заварил на Дону и на Волге кашу и стал громить боярские усадьбы, приказчик, кровавый пес, наговорил хозяину, что я парней подговариваю идти на помощь к Разину. Велел барин меня схватить и забить насмерть батогами. Но и я не лыком шит! Как только верные люди шепнули мне об этом, я с друзьями подстерег приказчика в перелеске, когда он возвращался домой, и подвесил на березе. А потом, дождавшись ночи, незаметно пробрался к помещичьему двору, под стогом сухого сена высек огонь и хорошенько раздул его… На десять верст вперед освещал нам пожар дорогу на Дон! И на сердце веселее стало оттого, что не с пустыми руками прибудем к славному атаману Разину…

— Гм, так вот ты, оказывается, какая птица, пан Роман, — промолвил Спыхальский. — А я и не знал… Ох и везет же мне на вас, шалопутные, Перун вас покарай!.. То пана Квочку встретил, царство ему небесное, теперь вот тебя, Роман… Может, и ты, пан Звенигора, такой же, как и они? А?..

— Все мы из одного теста, пан Мартын, — морщась от боли, усмехнулся Звенигора. — Но ты лучше не занимай этим голову. Мы, в общем-то, все неплохие люди!..

— Га, га, га! — захохотал Спыхальский. — В этом я и не сомневался. Мне сейчас даже стало весело от той мысли, что я наверняка наберусь от вас разбойничьего и своевольного духа. А вернусь на родную землю, в Польшу, натравлю хлопов против вельможного панства и пойду гулять по градам и весям, как Костка Наперский[94]. О пан Езус!

— Сперва дай выбраться из этой дыры, пан Мартын.

— Так-то оно так, проше пана… Вот я и думаю, к чему это рассказал нам пан Роман притчу из своей жизни? Не лучше ли и нам опередить своего обидчика Абдурахмана и укокошить прежде, чем он сдерет шкуру с нас? Да?

— А что?! Славная мысль! — согласился Арсен. — Только дайте хоть немного очухаться. Но перетирать цепь надо как можно скорее. Время не ждет!

Долго еще они шептались в темноте. Никто не обращал на них внимания, никто не прислушивался к их шепоту. Только где-то вверху глухо шумел ветер, завывая в снастях корабля, да словно из глубин моря доносился жалобный звук. То слышались стоны невольников, которые бредили во сне и звякали кандалами, когда кто-нибудь переворачивался или протягивал ноги.

4.

На другой день ветер усилился. Грести стало тяжелей. Корабль бросало, как на качелях.

С палубы звучали взволнованные голоса корабельных старшин. Из отдельных слов, что долетали в помещение гребцов, Звенигора понял одно: приближается буря! Он сразу же поведал об этом товарищам.

— Роман, брат, как хочешь, а цепь перервать надо сегодня! Мы с паном Мартыном будем грести одни… Остерегайся только, чтоб Абдурахман не заметил!

— Зачем же рисковать? — удивился Роман.

— В бурю легче совершить то, что задумали. Да и надсмотрщика способнее будет схватить. Смотри, как кидает его, сатану! Не удержится на помосте да, глядишь, очутится как раз в моих объятиях! Тут ему и каюк!..

— Не болтать, собаки! — издали заорал Абдурахман и, подскочив к Звенигоре, несколько раз хлестнул арапником.

Невольники опустили головы и дружней налегли на весло.

— Ну, погоди, пся крев, — прошептал Спыхальский, — попадешь же ты мне в руки!..

Весь день Звенигора и Спыхальский ворочали тяжелое весло вдвоем. Роман, покачиваясь в такт с гребцами, яростно тер железные кольца. Они жгли ему руки. Тогда он плевал на раскаленный металл и снова, еще неистовей, тер.

Перед вечером «Черный дракон» словно налетел на какую-то подводную преграду. Корабль содрогнулся. Гребцов швырнуло так, что они слетели со скамей. Как спички, треснули несколько весел. Абдурахман распластался на помосте и не поднимался. Послышались вопли отчаяния и страха. Кто-то стал выкрикивать слова молитвы.

Роман не держался за весло, и его отбросило сильнее других. Он упал со скамьи и, выставив руки вперед, чтоб не удариться головой о дубовую перегородку, покатился в носовую часть судна. Что-то обожгло ноги, — невидимая сила сдирала кандалы вместе с кожей. В тот же миг вскрикнул от боли Спыхальский. Перекрывая неимоверный шум и гвалт, его густой голос, казалось, заглушил и стоны невольников, и треск ломающихся весел, и рев бури.

Никто сразу не понял, что случилось. Медленно поднимались невольники, охая и потирая бока. Абдурахман позеленел от страха, бледными губами шептал молитву.

И тут все вдруг ощутили, что корабль не так качает, как раньше.

— Братья; тонем! — раздался чей-то испуганный голос.

— Езус-Мария!.. — выдохнул Спыхальский.

Вновь поднялся неистовый крик. Абдурахман бросился к лестнице и быстрее полез вверх. Вскоре он вернулся с корабельным агой.

— Тихо! — гаркнул ага. — Чего разорались, бешеные ослы? Корабль не тонет! Слава аллаху, паша Семестаф — да продлятся его годы — мастерски ввел его в тихую бухту, и мы здесь переждем бурю. Разобрать весла — и всем за работу! Надо отвести судно в безопасное место, там заночуем.

Гомон улегся. Сломанные весла выбросили. Невольники принялись за свою работу. Никто на них теперь не кричал, никто не избивал: всех подгоняло желание спастись от смерти. Даже Абдурахман вроде притих и только исподлобья зло оглядывал гребцов.

Снова ударил барабан, однако его глухие звуки уже не падали тяжелым камнем на сердце невольников, не вызывали ненависти и отвращения, — казалось, они предвещали спасение.

Звенигора и Спыхальский тоже с силой налегли на весло. Собственно, тянул его один Спыхальский, — стонал, а тянул, чтоб не выбиться из размеренного темпа, чтоб не отстать от других. Арсен помогал ему очень слабо: в изувеченной спине каждое движение отдавалось такой болью, будто на обнаженные, кровоточащие мышцы бросали горячую золу.

Роман возился в своем углу с цепью.

Вдруг он тихонько вскрикнул:

— Братья, готово! — От радости голос его дрожал. — Гляньте, цепь порвана! Недаром мне ноги едва не оторвало… Такой ударище был!

Спыхальский от радости подскочил на скамье:

— Ха, холера ясна! Дождались! Арсен, брат!..

— Тс-с-с! Спокойно, панове-братья, — прошептал Звенигора одними губами. — Роман, скорее берись за весло! Ни одним словом, ни одним движением нельзя выдать себя! Сейчас надо быть особенно осторожными… Поговорим ночью!..

Не веря себе, Роман дрожащими пальцами еще раз ощупал разорванное звено цепи и взялся за весло.

За бортом корабля бесновался северный ветер.

5.

«Черный дракон», почти не различимый в ночной темноте, слегка покачивался на волнах небольшой тихой бухты, окаймленной с суши высокими холмами.

Казалось, весь корабль погружен в сон. Часовые — на корме и на носу судна — натянули поглубже башлыки, плотно закутались в длинные абы[95] и, примостившись в защищенных от ветра местах, спокойно дремали. В тесных и душных каютах храпели янычары. На нижней палубе время от времени позвякивали во сне кандалами невольники.

Не спали только Звенигора, Воинов и Спыхальский. Молча лежали впотьмах. Выжидали, пока на корабле все заснут.

Протяжный свист ветра и глухой рокот разбушевавшегося моря способствовали их замыслам.

Около полуночи Роман осторожно вытянул из кандалов свободный конец разорванной цепи. Потом помог товарищам. Теперь они были почти свободны! Правда, оставались кандалы на ногах и находились невольники все еще на корабле, но это уже не так страшило.

Превозмогая боль, что терзала спину, Звенигора первым поднялся с ненавистной скамьи, тихо подошел к каморке, где спал Абдурахман. Легонько нажал плечом на дверь. Она приоткрылась. Из каморки донесся могучий храп надсмотрщика.

— Погоди, Арсен! Дай-ка мне! — прошептал Спыхальский и протиснулся в каморку. Протянул в темноте свои длинные сильные руки и нащупал постель Абдурахмана. — Пся крев! Добрался-таки до тебя!..

Почувствовав на шее грубые пальцы, надсмотрщик проснулся и испуганно вскрикнул. Но Спыхальский зажал ему рот огромной ладонью.

— Арсен, растолкуй ему, что к чему. Объясни, что, к сожалению, не имеем времени и отправляем на тот свет, не угостив таволгой, холера б его забрала!

— Не нужно! Кончай скорей, пан Мартын! — прошептал Звенигора. — У нас много дел.

Абдурахман, должно быть, так и не понял, что произошло. Правая рука Спыхальского сжала ему горло, как клещами. Он метался недолго и вскоре затих.

— Един готовый! — коротко оповестил Спыхальский и, вытирая руку о штаны, с отвращением сплюнул.

Тем временем Роман разбудил всех невольников.

— Тихо, братцы! Вытаскивайте цепь. Сейчас закончится наша неволя!

Невольники быстро вытащили из кандалов толстую длинную цепь, которая держала их возле весел на привязи. Освобождаясь от нее, люди вскакивали со скамей, натыкались в темноте друг на друга, гремели кандалами.

— Да тише вы, черти! — прикрикнул Звенигора. — Стража услышит!..

Невольники застыли на своих местах. Спыхальский нашел в карманах Абдурахмана кресало и трут, высек огонь, зажег светильник. Тускло-желтый свет обозначил в темноте напряженные, окаменевшие лица.

Звенигора выступил вперед:

— Братья! Настал час, когда мы сможем освободиться! Берег — рукой подать! Доберемся вплавь… Но надо сделать одно — снять стражу на верхней палубе. Если удастся это без шума, мы спасены! На берегу собьем кандалы — и кто куда! Там уже каждый хозяин своей судьбы… А сейчас чтобы все тихо!.. Мы с друзьями снимем часовых. Нам нужен еще один сильный парень на помощь. Кто желает?

— Я, брате Звенигора, — донесся голос с кормы, и из тьмы медленно поднялась высоченная плотная фигура.

— Кто ты, человече? Откуда меня знаешь? — удивленно спросил Арсен.

— Грива я. Помнишь?.. Семибашенный замок в Стамбуле!..

Ну как такое не помнить? Звенигора обрадовался, что с ними будет еще один дюжий и храбрый казак, на которого в тяжелую минуту можно положиться.

— Иди сюда, брат! Прчему же ты не подал знака? Почему не признался?

— Не хотел тебя выдать проклятому Абдурахману неосторожным словом. Да и сидел далеко, не с руки было, — прогудел Грива, придерживая кандалы и пригибаясь, ибо головой доставал почти до потолка.

Совещались недолго. Возбужденные невольники столпились у лестниц, ожидая сигнала.

Звенигора, Спыхальский, Воинов и Грива, крепко натянув кандалы, чтоб не звенели, тихо поднялись по ступеням вверх. На верхней палубе было темно, как в погребе. Ветер свистел в снастях и сыпал в лицо колючими дождевыми каплями. Справа грозно шумело море, слева едва вырисовывались неясные очертания высокого берега.

Постояли немного, вглядываясь в темноту. Потом Звенигора с Гривой заметили на носу темную фигуру часового и стали медленно подкрадываться к нему.

Спыхальский и Роман направились на корму. Часовой дремал и не слышал, как к нему приблизились двое. Высоко занес кулачище Грива, что есть силы ударил турка по голове, тот тяжело осел на палубу.

Звенигора мигом снял с него ятаган, выхватил из-за пояса два пистолета.

Грива хотел сбросить тело часового в воду, но Звенигора остановил его:

— Подожди! Заберем одежду, пригодится!

Сняв одежду и завязав ее в тугой узел, беглецы сбросили янычара в воду. Теперь осталось дождаться Романа и Спыхальского. Где же они?

Но вот из-за палубной надстройки вынырнули две тени. Спыхальский тяжело дышал. Узнав своих, вытянул вперед шею и заговорщически, как великую тайну, сообщил:

— Еще един!

Все поняли, что имел в виду поляк. Арсен молча пожал ему руку выше локтя, сказал:

— Теперь — добраться до берега. Зовите людей! Да чтоб без шума. Янычар не разбудить бы!

Роман метнулся на нижнюю палубу. Вскоре, один за другим, оттуда начали подниматься невольники. Быстро, выполняя приказ Звенигоры, спускались по якорной цепи в воду и исчезали в непроглядной тьме.

Звенигора с Романом и Спыхальским последними сошли с корабля. Холодная соленая вода как огнем обожгла Арсену спину. Кандалы на ногах тянули вниз. «Не все доплывут! Кто плохо плавает, потонет!» — мелькнула мысль. Но он ее сразу же отогнал, — надо было позаботиться о себе, чтоб самому удержаться на поверхности и доплыть до берега. Каждый взмах руки причинял нестерпимую боль. К тому же соленая вода разъедала раны, хотелось выть, кричать… Но Арсен только сильнее сжимал зубы и широко загребал обеими руками.

Наконец почувствовал, что кандалы коснулись дна. Проплыл еще немного и вздохнул облегченно: под ногами галька и зернистый песок.

Выбрался на крутой, обрывистый берег и упал в изнеможении. Несколько минут лежал переводя дух.

Когда беглецы немного отдохнули и разобрались по трое, как сидели на скамьях, оказалось, что шестерых нет.

— Ждать больше нельзя, — сказал Звенигора. — Если утонули, то помочь уже не сможем. А если где дальше выбрались на берег и сами выбрали путь, то пусть им будет удача во всем!.. Да и мы, друзья, должны сейчас разлучиться. Идти по чужой земле всем скопом опасно. По одному, по двое, по трое разойдемся в разных направлениях — ищи ветра в поле! Правильно я говорю?

— Да, да, правильно!.. — согласились все и, не теряя времени, начали небольшими группами разбредаться в глубь побережья.

С Арсеном шли Роман, Спыхальский и Грива. Мокрые, замерзшие, взобрались они на поросший густым кустарником холм и быстро, насколько позволяли кандалы, избавиться от которых в темноте было невозможно, стали удаляться прочь от моря. Его сильный глухой шум постепенно уменьшался, стихал и где-то под утро совсем пропал…

Светало. Из-за низкого небосвода поднимался пасмурный осенний день. Беглецы сбили камнями с ног кандалы, отжали мокрую одежду. Звенигора надел кафтан и шаровары янычара-часового, за пояс заткнул пистолеты, которые, к сожалению, не могли стрелять, так как порох подмок, сбоку прицепил ятаган. Ятаган был такой острый, что Спыхальский побрил им Арсену голову, подровнял бороду и усы, и казак стал походить на настоящего турка. Несмотря на жгучую боль от ран на спине, которые были разъедены солью и кровоточили, Арсен не дал ни себе, ни друзьям долго отдыхать.

— Вставайте, шайтановы дети! — весело подморгнул товарищам. — Вперед! Вперед! Наше спасение — длинные ноги!

6.

В первом же небольшом селении, примостившемся в глубокой балке между пологими склонами гор, они узнали, что попали в Болгарию.

Чтобы не вызывать подозрения у любопытных балканджиев[96] своим одеянием и видом, Роман, Спыхальский и Грива выдавали себя за невольников, а Звенигора — за янычара, который их конвоирует.

За два первых дня они прошли далеко в глубь страны. Затем круто повернули на север, где синели высокие горы Старой Планины. Звенигора вел товарищей к Вратницкому перевалу и в Чернаводу, надеясь встретить там новые отряды Младена и Златку.

Шли большей частью кружным путем, изредка спрашивая у пастухов дорогу. Пересеченная отрогами Старо-Планинского хребта, глубокими оврагами и лесами, безлюдная местность надежно скрывала их от постороннего взгляда. В села заходили только тогда, когда донимал голод, а в карманах не оставалось съестного.

Перебравшись через бурливую Луду-Камчию, вошли в густой буковый лес. Черный и мрачный, без листьев, он навевал глухую тоску. С блестящих мокрых ветвей беспрерывно падали тяжелые холодные капли. Шуршали под ногами опавшие листья.

Дорога круто поднималась вверх.

Вечерело.

Где-то впереди, за густыми зарослями, глухо шумел водопад. Усталые, голодные беглецы ускорили шаг. Надо было искать для ночлега место посуше.

Неутомимый огромный Грива осторожно раздвинул мокрые ветви кустов и замер, приложив палец к губам:

— Тс-с-с!

— Бога ради, что еще там? — спросил выбившийся из сил Спыхальский. Усы его обвисли, и на их кончиках поблескивали капли воды.

— Хижина! И в ней кто-то есть… Глядите, из трубы дым идет…

Беглецы остановились, выглянули из-за кустов.

Перед ними открылась большая, сбегающая к низу поляна, протянувшаяся вдоль обрывистого склона. Посреди поляны, прижавшись одной стеной к скале, стояла старая деревянная хижина. Дальше за нею шумел небольшой водопад.

Вокруг — ни души. Только сизый дымок, который вился из трубы, говорил, что в хижине есть кто-то живой.

Друзья переглянулись.

— Обойдем или зайдем? — спросил Звенигора.

Все промолчали. Но потом Роман сказал:

— Мы очень устали, перемерзли… Нам тяжело видеть твои муки, Арсен! Тебе нужен знахарь, который залечил бы твои раны. Мы все видим, как ты теряешь силы… Думаю, нам не повредит, если зайдем в эту хижину, погреемся, отдохнем. Нас четверо. Кто нам сможет плохое сделать?

— Я тоже так думаю. Здесь, наверно, живут пастухи или лесники. Не янычары же, чтоб им пусто было! — поддержал Романа Спыхальский. — К тому же у каждого из нас добрая дубина в руках. А у Арсена — ятаган… Кого же нам бояться, панство?

— Тогда пошли, — согласился Звенигора.

Они вышли из леса и стали медленно приближаться к хижине. Арсену показалось, что в маленьком оконце, затянутом прозрачным бараньим пузырем, мелькнула неясная тень. Кто-то их уже заметил? Но навстречу никто не вышел. Грубо сбитая из тесаных досок дверь была плотно прикрыта. Казак толкнул ее, заглянул внутрь:

— Здравствуйте, люди добрые! Есть ли здесь кто?

Ответа не было.

Звенигора открыл дверь шире, и все четверо вошли в хижину. Это была довольно большая комната, в которой, несомненно, только что были люди. На широкой лавке, у стены, лежали два кожуха. На столе стояла большая глиняная миска, доверху наполненная горячей чорбой. Возле миски — две деревянные ложки. Хлеб. В углу печь с лежанкой из дикого камня. В ней весело пылали сухие буковые дрова. От огня по суровой комнате разливался красноватый свет и приятное тепло.

— Гм, сдается, мы здесь непрошеные гости, — сказал Звенигора. — По всему видно, что хозяева заметили нас и быстро спрятались. Куда? Во всяком случае, в дверь навстречу нам они не выходили!

— Но здесь имеется еще одна дверь, проше пана, — показал Спыхальский на темную деревянную стену, что перегораживала хижину пополам. — Побей меня громом Перун, если за ней не стоит по крайней мере един из тех, кто только что собирался хлебать эту ароматную чорбу, которая так и щекочет мне ноздри своим душком, холера ясна!

С этими словами пан Мартын толкнул еле заметные в полутьме дверцы, и удивленные беглецы увидели во второй половине хижины несколько овец, что безмятежно лакомились сухим лесным сеном, и высокого старого горца.

— Здравствуй, пан хозяин! — поздоровался удивленный не меньше других Спыхальский.

— Здравствуйте, — ответил горец, входя в комнату. Затем мрачно спросил: — Кто вы такие?

Звенигора выступил вперед:

— Извини, друг, что мы вошли без спроса в твой дом. Но не спрашивай, кто мы. А если ты добрый человек, то прими нас в своей теплой хижине — позволь переночевать!

Горец пристально осмотрел янычарскую одежду Звенигоры и, нахмурив седые брови, показал рукой на лавку:

— Садитесь. Если голодны, прошу отведать моей еды.

— Спасибо, — поблагодарил Звенигора. — Только, я вижу, вас двое собиралось ужинать. Понравится ли тому, другому, что мы без его согласия съедим предназначенную ему порцию чорбы?

— Никого, кроме меня, в хижине нет, незнакомец, — ответил старик. — А вторую ложку, как велит обычай, я положил для того, кто в пути.

«Гм, хитрый старик, выкрутился, — подумал казак. — Однако меня не проведешь! Не на такого напал!.. А зачем тогда два кожуха постелены на лавке! Тоже для гостя?».

Балканджий подал еще две ложки, и изголодавшиеся беглецы с жадностью набросились на горячую похлебку. Молчаливый хозяин хижины не садился к столу. Подбросил в печку несколько сухих поленьев, принес охапку ароматного сена и, настелив его в углу возле печки, вышел из хижины.

— Не нравится мне, как он ведет себя, — тихо произнес Роман. — Отмалчивается и зыркает исподлобья, окаянный лесовик! Не лучше ли нам удрать отсюда, пока он не привел янычар?

Однако его никто не поддержал. Спыхальский после сытной горячей еды разомлел и посоловевшими глазами поглядывал на мягкую, душистую постель. Звенигора совсем расхворался. Спина покрылась жгучими язвами. Его била лихорадка. Гриве, видно, тоже не хотелось идти из теплого дома в мокрый осенний лес.

— Ладно, остаемся. Ложитесь, друзья, спать, а я подежурю до полночи, — сдался Роман. — Потом разбужу пана Мартына.

Все улеглись на сене вповалку. Спыхальский и Грива мгновенно уснули. Арсен долго метался в горячке, бредил, но наконец заснул и он. Только Роман отчаянно боролся со сном. Когда горец вошел и, задув свечку, лег на лавку, дончак ущипнул себя за ухо и широко открыл глаза. Потом попытался прислушаться к ночным шорохам, вглядываться в темноту. Стал припоминать разные истории из своей жизни… Потом дыхание его стало ровнее, веки против воли сомкнулись, и незаметно для себя он погрузился в забытье.

Первым проснулся от резкой боли Арсен. С тех пор как его избил Абдурахман, он спал лишь ничком, на животе. Поэтому он сразу почувствовал, как кто-то сел ему на спину, завернул руки назад и начал их вязать веревкой. От его крика проснулись все.

В хижине было светло: на столе горела свеча. Несколько человек стояли над беглецами, держа в руках пистолеты. Другие связывали руки.

Поняв, что они попали в западню, беглецы попробовали дать отпор. Грива вырвал руки и въехал кулаком в грудь нападавшему, но сильный удар пистолетом по голове уложил его. Досталось и Арсену с Романом. Один Спыхальский, не очнувшись как следует от сна, заметался и извергнул целый поток ругательств лишь после того, как его руки были крепко стянуты сыромятными ремнями.

Когда все закончилось и слышалось только тяжелое сопение связанных беглецов и их противников, один из напавших толкнул Арсена ногою в бок:

— Ну, ты, янычар, вставай! Рассказывай, какой шайтан занес тебя сюда! Да выкладывай все, как на духу, собака! Не вздумай брехать!

— Да кто вы такие, черт вас забери? Янычары или гайдутины? — спросил возмущенно Звенигора, подозревая, что перед ними скорее не янычары, а вольные хозяева гор. — Почему накинулись на нас, как псы? А ты, хозяин, хорош, потерял совесть и честь! Принял, накормил — и сам же выдал этим башибузукам?

Мрачный хозяин, сверля Арсена горящим взглядом, ответил:

— Никто вас сюда не приглашал! Вы сами ворвались, как ворюги! И не очень-то кричи тут, бездельник! Отвечай, пока по-хорошему спрашивают! Откуда здесь появились? Кто прислал?

— Никто нас не присылал. Мы сами пришли.

— Кто вы такие? Янычары?

— С чего вы это взяли?

— Не выкручивайся, видим по шкуре!

Звенигора взглянул на свою одежду, усмехнулся. Действительно, он мог вызвать подозрение у гайдутинов, если это вправду они. Хотя его одежда была забрызгана грязью, сильно измята, но сохраняла еще признаки янычарского наряда.

— Такую шкуру можно и скинуть!

— Это тебя не спасет, янычар!

— Как сказать, а то и спасет… Развяжите мне руки!..

Хозяин хижины посмотрел на стройного молодого парня, который начинал допрос:

— Развязать, Коста?

Тот утвердительно кивнул головой.

Сопя, старик нагнулся и перерезал ножом веревку. Расправив руки, Арсен не спеша снял янычарский бешмет. Потом взялся за сорочку. Потянул — и почувствовал острую боль по всей спине. Сорочка присохла, вросла в глубокие язвы. Стиснув зубы, изо всех сил рванул ее через голову и, скомкав, кинул в угол. Повернулся спиной к свету:

— Глядите!

В хижине стало совсем тихо. Стало слышно, как потрескивает свеча.

— О леле! — вскрикнул Коста. — Что это у тебя, человече? Вся спина в язвах, в крови!

Вместо ответа Арсен, перемогая боль, спросил:

— Теперь говорите, кто вы?

— Мы — гайдутины!

Звенигора с трудом присел на сено, облегченно вздохнул:

— Я так и думал… Ведите нас к воеводе Младену!

Коста переглянулся с товарищами.

— Ты, незнакомец, знаешь воеводу?

— Да.

— Кто ты и твои товарищи?

— Мы невольники. Бежали с каторги…

— Руснаки?

— Да.

— Гм… Вот так притча! — почесал затылок Коста. Видно было, что он смущен и не знает, как поступить. — До воеводы Младена далеко… Да и не имею права вести вас туда, чужеземцы. Или вот что… Проведу я вас к Драгану, а он уже пусть решает, что с вами делать. Не так ли, друзья?

Гайдутины в знак согласия закивали головами:

— Да, да!

— К Драгану? Так это же мой друг! — вскрикнул Арсен, стараясь подняться. — Ведите нас быстрее к нему!

Однако силы, наконец, изменили ему. Голова закружилась, и он, весь окровавленный, повалился на пол. К нему кинулись Роман и Спыхальский.

— Сто дзяблив! Довели, доконали человека!.. — ворчал пан Мартын. — Лайдаки, проше пана!..

МАТЬ И СЫН.

1.

Высоко в горах, среди неприступных скал, на заросшей соснами и елями тихой долине стоит несколько новых хижин. Сложенные из грубо обтесанных бревен, они кажутся издалека приземистыми грибами, из верхушек которых вьются сизые дымки. Перед хижинами бормотал свою нескончаемую песню небольшой ручеек с прозрачной ледяной водой.

Там, где ручей перегорожен, разлилось небольшое живописное озерко. На его берегу, на плоском камне, стоит девушка. Крепким березовым вальком изо всех сил колотит мокрое белье, а от ударов во все стороны разлетаются брызги, словно блестящие искры.

На другой стороне поляны, где виднеется единственный выход из тесной долины, стоит, опираясь на дубовую палку, представительный, средних лет человек в красивом, расшитом узорами кожухе и, прикрыв глаза рукой, всматривается в еле заметную тропинку, что вьется между скал.

— Ох, горе нам! — воскликнул он. — Опять кого-то несут на носилках! Предупреждал ведь Драгана: «Береги людей, их у нас так мало осталось, не ввязывайся в бой с янычарами! Захвати «языка» — и возвращайся назад!» Так нет…

— Кого это, отец? — вскочила девушка.

— Сейчас узнаем, Златка. Впереди, кажется, Дундьо, за ним Славчо… Носилки несут… Возле них не узнаю кто… Какой-то усатый! Кто бы это мог быть?.. А вот Драгана не видно… Неужели это его несут? Убитого или раненого?

— Драгана? — подбежала Златка. — Бедная Марийка! Как она это переживет… Надо позвать ее!

Она вся напряглась, словно собралась взлететь, как птица, и лететь к своей подруге.

За время пребывания в гайдутинском стане, в отдаленном, диком уголке Старой Планины, Златка близко сошлась с Марийкой, ставшей женою Драгана. Быстро переняла от нее обычаи балканджиев, умение вести нехитрое гайдутинское домашнее хозяйство, целый ряд словечек, характерных для говора горцев.

Отец каждый день учил дочку стрелять из пистолета, рубиться на саблях и ездить верхом на коне. Старый воевода считал, что его дочь, живя среди повстанцев, обязана научиться всему, что умеют они.

Свободная жизнь в горах, военные упражнения и посильная работа закалили девушку. Она сохранила гибкость стана, матовую нежность лица, но приобрела гордую, независимую осанку, загорела на солнце и ветре, в глазах, вместо покорности и страха, появилось выражение спокойной уравновешенности, решимости и готовности постоять за себя.

Это уже была не та Златка, что полгода тому назад, — так изменила ее жизнь.

Сейчас, в минуту тревоги, ожидая опасности, новые черты особенно ярко проявились в ее внешности. В другое время воевода залюбовался бы дочкой — такая она была красивая, — но теперь не до того.

— Погоди! — остановил он. — Не пугай раньше времени Марийку! Да вон, кажется, и сам Драган с парнями… Он, наверно, малость отстал… Нет, на носилках кто-то другой… Беги-ка приготовь все, что нужно, для раненого!

Но Златка вдруг вскрикнула, бросилась вперед, к самому обрыву. И застыла неподвижно, прижав ладонь к губам, будто хотела что-то сказать и вдруг передумала. Пристально, не отрывая глаз, всматривалась в тех, кто шел впереди приближавшегося отряда.

— Что с тобой, доченька! — встревожился воевода. — Что там такое увидела?

— Отец, ты сказал, какой-то усатый? Так ведь это Спыхальский! Я тебе рассказывала о нем…

Девушка побледнела. Воевода обнял дочку:

— Не волнуйся, Златка. Это еще ни о чем не говорит. Почему ты думаешь, что со Спыхальским обязательно должен быть и Звенигора?

— Не знаю… Но почему-то так жутко вдруг стало на сердце…

— Успокойся, глупенькая! Сейчас мы обо всем узнаем.

Златка вся дрожала. Разве отец понимает, отчего у нее так бьется сердце, почему краска сбежала с лица и похолодели руки?.. После трагических событий в Чернаводском замке, когда спаслась только треть отряда гайдутинов и воевода вместе с ними построил в дикой неприступной местности новый стан, забрав туда Златку, о бравом казаке Звенигоре здесь говорили только в прошедшем времени. Восхищались его мужеством, хвалили за преданность друзьям. Но разговоры эти были от случая к случаю. О нем просто вспоминали порой. И никто не сомневался в том, что казак погиб. Только Златка и Яцько, который спасся вместе с немногими, думали о нем, верили, что он когда-нибудь, может не скоро, но вернется к ним. Златка только и жила надеждой на это.

И вот появляется Спыхальский! Что-то он поведает ей об Арсене?

Гайдутины приближались. Когда до стана осталось шагов триста, вперед вырвался Яцько, быстро побежал вверх к Златке и воеводе Младену.

— Златка! Зла-а-тка-а!.. — донесся его голос.

Девушка вихрем помчалась вниз. Воевода не успел, даже протянуть руки, чтоб задержать ее. Девушка легко, словно серна, перепрыгивала камни и мчалась навстречу гайдутинам. Голос Яцько сказал ей все.

— Арсен?! Арсен!!

— Он! Живой! — Яцько весело улыбался. — Убежал с друзьями с каторги…

Последних слов паренька она уже не слышала: бросилась к носилкам. Не заметила даже, как, увидев ее, расправил рукою усы и расцвел в улыбке пан Спыхальский. Сразу узнала Арсена. Видела только его. Лежал он вниз лицом, бледный, осунувшийся, с закрытыми глазами и крепко сжатыми, пересохшими от внутреннего жара губами.

Осторожно взяла его за руку. Он открыл глаза и вздрогнул:

— Златка!.. Любимая!..

Девушка сквозь слезы безмолвно кивнула и сжала казаку руку, стараясь совладать с собой. Арсен тоже не произнес больше ни слова, только держал в своей горячей руке холодные пальцы Златки и, пока несли носилки вверх, блестящими глазами не отрываясь смотрел на ее побледневшее, но такое милое, такое родное лицо.

2.

Счастье как вино — пьянит… Увидев Златку, а потом воеводу и Якуба, Звенигора почувствовал, как у него, будто от хмеля, зашумело в голове. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Еще никогда в жизни ему не приходилось так волноваться, как сегодня. Хотелось сразу обо всем расспросить, обо всем узнать.

После коротких приветствий его занесли в хижину.

— Где же… Анка? — спросил Арсен, не видя ее среди встречавших их гайдутинов.

Лицо воеводы помрачнело.

— Она не может выйти, Арсен. Тяжело болеет… Но ты ее увидишь, как только сам встанешь на ноги.

Якуб и Драган помогли Арсену раздеться, положили на широкую скамью, застеленную кошмой. Когда сняли сорочку, Якуб охнул, скрипнул зубами. Вся спина казака была покрыта страшными язвами и незаживающими ранами.

— Узнаю таволгу, — потемнел Якуб. — Какое изуверство!

— Да, это таволга… Прошло уже больше недели, а кажется, до сих пор в теле колючки торчат…

— Ну, потерпи немножко… Я помогу тебе. Сейчас мы искупаем тебя в горячей воде, настоянной на хвое и коре дуба. Потом смажу бальзамом… И всемилостивый аллах поможет мне быстро поставить тебя на ноги, — пообещал Якуб.

Он обрадовался Звенигоре, как родному сыну, и прилагал все усилия, чтобы облегчить страдания казака. Ему во всем помогали Златка и Драган.

На другой день вечером, когда Арсен благодаря врачеванию Якуба и заботливым хлопотам Златки, почувствовал себя значительно лучше, возле его кровати собрались воевода Младен, Драган, Якуб.

В хижине было тепло и уютно. Желтые стены пахли смолой. В печке весело пылали сухие сосновые ветви.

Воевода Младен за время их разлуки еще больше поседел и осунулся. Он сел рядом с Арсеном, положил раненую ногу на скамейку. Напротив, у стола, пристроились Якуб и Драган. Звенигора уже знал, что молодой гайдутин в последнее время стал правой рукой воеводы и пользуется среди балканджиев всеобщим уважением.

— Друзья, — произнес воевода, — мы все рады, что снова собрались вместе. Если б не тяжкая болезнь Анки, нас было бы здесь пятеро. Но ей нельзя волноваться, поэтому сегодня обсудим все без нее и даже не скажем ей, о чем шла речь.

— Случилось что-нибудь серьезное? — встревоженно спросил Звенигора.

— Нет… ничего особенного… Короче говоря, в наших краях снова объявились Гамид и… Сафар-бей, — тихо ответил воевода, и Арсен заметил, как болезненно задергалась у него левая щека. Но Младен пересилил себя и дальше говорил твердым голосом: — На днях Драган по моему приказу произвел глубокий разведывательный выезд к Загоре и Сливену. Мы узнали, что войско великого визиря Ибрагима-паши после неудачного похода на Украину, где оно потерпело поражение под Чигирином, возвратилось назад и стало на постой на всю зиму в Болгарии. Вернулись в Сливен также Гамид и Сафар-бей со своими отрядами.

— Неужели они помирились, Драган? — быстро спросил Якуб.

— Наши люди рассказывают, что отношения у них весьма холодные. Отряды их расквартированы в разных частях города. Сами они почти не встречаются. Разве что по служебным делам у околийного паши.

— Постойте, постойте, я что-то не понимаю вас… — прервал друзей Арсен. — О какой ссоре между Сафар-беем и Гамидом идет разговор?

— Да, ты же этого не знаешь, Арсен, — сказал Младен. — Помнишь наш разговор с Сафар-беем в Чернаводском замке? После этого ага имел стычку с Гамидом и порвал с ним дружбу. Он даже ушел от Захариади, известного лекаря, у которого лечился и Гамид. Узнав об этом, Якуб возвратился в город и две недели лечил Сафар-бея…

— Ненко, — вставил Якуб. — Не Сафар-бея поставил я на ноги, а твоего сына, Младен, который без меня мог бы лишиться руки, а то и самой жизни… Рана у него была неглубокая, но опасная. Он потерял много крови. Немало пришлось повозиться с ним. И, кажется, он благодарен мне… Правда, все мои уговоры, чтобы он бросил службу в янычарском корпусе и признал Младена и Анку родителями, успеха не имели. Как только Ненко выздоровел, он сразу же выступил с отрядом в поход на Украину.

— Тысячи, если не десятки тысяч, воинов сложили там головы, а Гамид и Сафар-бей вернулись целы и невредимы, — с горечью в голосе произнес Младен.

— Младен!.. Не говори так о Ненко!

— У меня нет больше сына, Якуб…

— Но ведь Анка думает иначе!

— Она мать. К тому же она тяжело больна… Но не об этом сейчас разговор, друзья. Я хочу говорить сегодня только о Гамиде. Мы все трое — Якуб, Арсен и я — имеем много причин ненавидеть этого человека лютой ненавистью и жаждать его смерти! Но, вопреки нашему горячему желанию, этот изверг до сих пор ходит по земле и сеет зло. Настало время расквитаться с ним за все его дела! Мы не должны упустить такой удобный случай: Гамид целую зиму вынужден находиться в Сливене. Так воспользуемся этим, друзья!

— Я давно об этом говорю, Младен, — сказал Якуб.

— Да. Однако ж Гамид только сейчас появился в наших краях.

— Я не хотел бы убивать его из-за угла. Для него это слишком легкая смерть! Мы должны выкрасть его и судить нашим судом! — горячился Якуб.

— Я полностью согласен с тобою, Якуб. А что скажут наши молодые друзья?

— Я Гамида не знаю, — сказал Драган, — но, конечно, я с вами всегда.

— Присоединяюсь к вашему союзу, — произнес Звенигора. — У меня тоже есть что сказать этому выродку! Дайте только на ноги стать!

— Через две недели ты будешь вполне здоров, Арсен. Раны затянутся, а сил тебе не занимать. К тому же они будут прибывать с каждым днем, — успокоил казака Якуб.

— Итак, решено: все наши помыслы, все усилия направим на то, чтобы покарать мерзкого пса Гамида! — сказал Младен. — Драган, предупреди наших людей в Сливене, чтобы следили за каждым его шагом!

— Он очень осторожен, собака, — ответил Драган. — Из дома почти не выходит. А если и выходит, то с охраной.

— Ну что ж, возьмем вместе с охраной. Пойдем всем отрядом! Если ж не удастся поймать, рассчитаемся на месте! Никаких других действий против врага не будем предпринимать, пока не покончим с этим негодяем! — Младен протянул руку, и сразу же три руки протянулись навстречу и сплелись в крепком пожатии. — Клянемся: до тех пор пока жив наш враг, мы не отступим от нашего договора! Если смерть сразит кого-нибудь из нас, другие отомстят Гамиду и за него!

— Клянемся!

3.

Прошел месяц. Звенигора поправился, набрался сил на гайдутинских харчах и горном приволье. На щеках заиграл румянец, а в глазах появился жизнерадостный блеск.

Не узнать было и его друзей. Роман ходил гоголем. К его пшеничному чубу и ярко-синим глазам очень шел гайдутинский наряд: белый кожушок с черно-красной вышивкой и узкие белые штаны, заправленные в мягкие юфтевые сапоги. Звенигора шутил: «Ты, Роман, как девица! Хоть замуж выдавай!» Пожилой Грива посерьезнел, стал еще кряжистей и крепче. А пан Мартын, ощутив, как снова в жилах заиграла кровь, принял постепенно свой обычный высокомерный вид. Гордо задирал голову, а старательно подстриженные усы, прежде взлохмаченные и опущенные книзу, молодецки закручивал вверх.

Но в гайдутинском стане радости не было: тяжело болела Анка. В последнее время ей стало совсем плохо.

Сразу после разгрома в Чернаводе и встречи с сыном она долго тосковала, прихварывала. Густая сизая изморозь покрыла ее густые волосы, под глазами легли глубокие синие тени. Однако летом и осенью, пока было тепло, она еще держалась на ногах. А когда над Планиной прошумели осенние дожди, а потом закрутили холодные метели, женщине стало намного хуже. Жаловалась на боли в левом боку, на одышку, мерзла, несмотря на то, что гайдутины с утра до ночи топили в хижине. Златка не отходила от матери, поила ее горячим козьим молоком с горным медом, давала снадобья, приготовленные Якубом, обкладывала ноги мешочками с горячими отрубями и песком.

Воевода Младен осунулся и постарел.

Однажды весь стан всполошился. Слух о том, что Анке стало еще хуже, мигом облетел хижины, и гайдутины высыпали наружу. Звенигора и Драган зашли в дом воеводы. Здесь пахло настоями трав и зеленой хвоей, раскиданной по земляному полу.

Анка лежала на высоко взбитых подушках, тяжело дышала. У нее в ногах сидела Златка. По щекам ее сбегали слезы. Якуб подогревал над огнем какое-то ароматное питье.

Звенигора и Драган остановились у порога.

Воевода, склонившись к жене, шептал:

— Анко, Анночко, что это ты надумала?.. Подожди весны — тепла, солнца! Я возьму тебя на руки, подниму на высокую гору, оттуда взглянешь на всю Болгарию. Может, милые виды ее вдохнут в тебя новые силы, а теплый весенний ветер с Белого моря отогреет твою кровь… Не болей так, моя дорогая! Не причиняй мне, и Златке, и всему нашему товариству горе! Анко!..

Он опустился перед кроватью на колени, взял бледные, исхудавшие руки жены, прижал их к щекам. Плечи вздрагивали от рыданий, которые он пытался сдержать неимоверным усилием воли.

Златка мокрым платочком тщетно вытирала слезы. Якуб перестал помешивать в горшочке, закусил губу. Звенигора и Драган опустили головы.

Анка улыбнулась болезненно, виновато.

— Младен, любимый мой! Не видать мне больше наших милых гор, нашей Планины… И не вынесешь ты меня на высокую гору… Разве что мертвую… чтоб я вечно смотрела на родную Болгарию… Но и оттуда я не увижу своего сына… своего Ненко… Я так хочу встретиться с ним… в последний раз… Хочу насмотреться на него… перед смертью. Ибо за жизнь не насмотрелась…

Она замолчала и отвернулась к стене.

Младен растерянно оглянулся вокруг.

— Но это же, милая, невозможно сделать, — сказал он тихо. — Ненко — янычар. Он в Сливене… Ты не можешь поехать к нему, а он…

В хижине нависла долгая мрачная тишина. Потрескивали дрова в очаге, гудело в трубе. Слышалось хриплое, прерывистое дыхание больной.

— А он… может прибыть сюда! — раздался вдруг голос Звенигоры.

Анка встрепенулась, подняла голову.

— Как?

Младен удивленно, с горечью взглянул на казака. Но Арсен и не заметил этого.

— Мы привезем его сюда!

Воевода резко поднялся. В его глазах вспыхнул гнев.

— Арсен, ты понимаешь, что говоришь? — И, понизив голос до шепота, добавил: — Ты обезумел! Ожидание, надежда придадут больной силы. Эти дни она будет жить, чтобы дождаться встречи… Но если Ненко не приедет, это убьет ее!

— Он приедет! Не может не приехать! А не захочет — силой привезем его!

— Как же это сделать? Вас немедленно схватят в Сливене! Там полно войск! Кроме того, мы подвергаем опасности свой новый стан…

— Младен, это… моя последняя просьба к тебе, — тихо проговорила Анка.

Воевода опустил плечи, помолчал. Потом махнул рукой:

— Ладно.

4.

День был ветреный, холодный. Вместо мелкого колючего снега, что шел в горах, здесь, в долине, сыпалась надоедливая морось. Пронизывающие колючие иглы секли лицо. Гайдутины кутались в грубошерстные епанчи[97], глубже натягивали шапки. Вздрагивали и фыркали мокрые кони.

Драган дал знак остановиться. Четыре всадника спешились, завели лошадей в узкое мрачное ущелье, привязали к деревьям. Возле них остался Дундьо. Он по-медвежьи, неуклюже обнял всех уходящих:

— Счастливо, друзья!

Когда стемнело, Драган, Якуб и Звенигора вошли в город. Узким переулком, залитым жидкой, чавкающей под ногами грязью, добрались до базарной площади. Драган оглянулся и, убедившись, что вблизи никого нет, постучал в ставни большого высокого дома. Двери быстро открылись, показался хозяин.

— Кто тут? — спросил, присматриваясь к темным фигурам.

— Бай Димитр, поклон от воеводы, — прошептал Драган, заходя в сени.

— Прошу в дом, друзья, — так же тихо ответил хозяин и, закрыв за ними двери, закричал: — Майка, майка[98], дай нам чего-нибудь подкрепиться!..

— Что узнал, бай Димитр? — спросил Драган, ставя на стол чарку.

— Выведал все, что надо. Сафар-бей расквартировал своих головорезов в замке, а сам остановился у богатого спахии Онбаши.

— Это хорошо. В замке его труднее было бы взять.

— Дом Онбаши тоже усиленно охраняется. Сафар-бей всюду выставил стражу.

— Вот как!

— Но рядом с Онбаши живет мой старый приятель Станко. Этого не предусмотрел ага, — улыбнулся Димитр. — Правда, пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить Станко помочь нам, но все же согласился. Он оставит на ночь ворота не запертыми, а также выставит из сарая лестницу — ею вы воспользуетесь, чтобы перелезть через каменную стену, которая отделяет усадьбу Онбаши от двора Станко. А с той стороны опуститесь по веревочной лестнице — я приготовил…

— Спасибо, бай Димитр.

— Теперь смотрите внимательно. — Бай Димитр взял из очага головешку и начал быстро рисовать на краю стола. — Это дом Онбаши. С улицы в него только один вход, — там всегда стоит янычар… Второй часовой — на углу возле ахчийницы. Третий, конный, все время проезжает от одного к другому. Очевидно, для того, чтобы не заснули или не отлучились куда-нибудь… Остальные янычары — более десятка — живут в одной из комнат дома Онбаши, но они обычно ложатся спать вместе с курами. Зато сам Сафар-бей засиживается допоздна.

— Возле его двери нет часового?

— Внутри дома нет. А вот в саду, куда выходят окна комнаты Сафар-бея, после того, как ага ложится спать, обязательно стоит один янычар. Поэтому опаздывать нам нельзя.

— Еще раз спасибо, бай Димитр. Думаю, все будет хорошо. Теперь выслеживайте другого зверя — Гамида! Этого будет нелегко захватить. Но взять должны! Веди нас, бай Димитр!

5.

Якуб пересек улицу и остановился напротив большого двухэтажного дома Онбаши. В окнах мигал трепещущий свет свечей. Перед дверями стоял дежурный янычар.

— Дур! Кто такой? — заступил он дорогу Якубу.

— Кагамлык! — обрадовался Якуб. — Ты ли это? Вот не думал встретить знакомого! Надеюсь, ты не забыл Якуба?

— А-а, старик! Откуда ты вдруг взялся? — вытянул шею янычар и покрутил небольшой, круглой, как булава, головой.

— Услышал, что ага с отрядом вернулся с войны, и решил проведать. Узнать о здоровье, да ниспошлет его аллах… Да и дело у меня к нему…

— Гм, не мог ты другое время выбрать, старик? Ночь на дворе!

— Только вечер. А днем Сафар-бею не до меня: служба, поездки, друзья. Разве найдет он хоть минутку для старого знахаря, когда у него ничего не болит? О нас вспоминают, когда припечет!

— Ну, тебе-то он обрадуется! Чем ты сумел покорить его сердце?

Якуб не ответил на вопрос.

— Так можно пройти?

— Да иди уж… Сначала прямо, а потом — последние двери налево. Представляю, как удивится ага!

«Я тоже представляю», — подумал Якуб и вошел в полутемный длинный коридор.

Нашел последние двери, постучал. Услыхав голос Сафар-бея, порывисто открыл дверь и вошел в комнату. Освещена она была скупо, только одной свечой, поэтому углы были в густой тени. У противоположной стены, за низеньким столиком на кривых ножках, сидел Сафар-бей. Он сразу же поднялся:

— Якуб? Вот не ждал! Заходи, садись, гостем будешь! Салям!

— Салям! Правда, у гяуров-урусов есть пословица: «Непрошеный гость хуже татарина»!

— Ну что ты говоришь, Якуб! Я тебе всегда рад, сам знаешь! Садись.

Якуб сел на низкую мягкую тахту, что стояла между окнами, Сафар-бей — на стул напротив. Выглядел он усталым и бледным. Глаза глубоко запали, между бровями появились морщины.

— Как всевалось, Ненко?

— Не называй меня так, Якуб, — скривился ага и с горечью в голосе добавил: — Воевалось? Очень плохо… Гяуры не отступили ни на шаг! И хотя нас было в полтора раза больше под Чигирином, мы не смогли взять эту крепость. А сколько верных защитников ислама сложило свои головы в полудиких сарматских степях! Скольких отважных рыцарей недосчитался падишах после месячной осады этого проклятого города!

— Чем же это можно объяснить?

— Аллах отступился от защитников славы падишаха!

— Нет, Ненко, не обвиняй аллаха. Должно быть, вся причина в том, что казаки и урусы защищали свою землю, свою свободу, а это удваивало их силы.

— Думаю, Якуб, ты не учить меня пришел в такой поздний час?

— Конечно, нет, Ненко. У меня серьезное дело. Нас здесь никто не услышит?

— Никто. Говори смело.

— Ненко, умирает твоя мать.

— Что?! — Сафар-бей ожидал всего, только не такого известия. По лицу промелькнула мучительная тень, которую ага напрасно пытался скрыть от собеседника. — Моя мать?..

— Да, мой дорогой Ненко. Ей очень плохо.

— Чем же я могу помочь ей? Я даже не знаю, где она.

— Она хочет видеть тебя.

— Но это же невозможно! — воскликнул пораженный Сафар-бей.

— Почему невозможно? Какая бы стена ни разделяла вас до этого, перед смертью той, что дала тебе жизнь, она должна пасть!

Сафар-бей наклонил голову. Молчал. Пальцы невольно и быстро перебирали складки широких шаровар.

— Куда ехать? Далеко? — спросил глухо.

— Я проведу тебя… На третий день ты снова будешь в Сливене.

— И гайдутины не побоятся впустить меня в свой лагерь?

— Мы завяжем тебе глаза. Гайдутины вынуждены будут это сделать.

— Ты говоришь так, Якуб, словно и сам гайдутин…

— Не об этом сейчас разговор. Что же ты решаешь?

— Мне жаль разочаровывать тебя, Якуб, но я никуда не поеду. Со временем об этом станет известно беглер-бею. Я не могу рисковать своим будущим.

— На войне ты каждый день рисковал жизнью, Ненко, и, уверен, не боялся!

— Там совсем другое. Там шла война.

— Это твое последнее слово?

— Да.

Якуб поднялся, взял со стола подсвечник со свечой и подошел к окну. Постоял в глубокой задумчивости, тяжело вздыхая и с сожалением качая головой. И если бы Сафар-бей не был так взволнован, он заметил бы, что Якуб, пристально вглядываясь в темный сад, дважды поднял и опустил перед собою свечку. Но занятый своими нелегкими мыслями, ага пропустил это мимо внимания. Якуб вернулся назад и поставил подсвечник на место.

— Я думал, у тебя мягкое сердце, Ненко.

— Будь у меня мягкое сердце, я бы не был воином, Якуб.

За окном послышался шорох и стук. Сафар-бей вскочил на ноги. С подозрением глянул на Якуба:

— Что там?

— Не волнуйся, Ненко. Тебе ничто не угрожает.

Двери приоткрылись. В комнату бесшумно проскользнул Звенигора, а за ним Драган. Сафар-бей кинулся к стене, где висело оружие. Но Арсен молниеносно пересек ему путь и направил в грудь черное дуло пистолета:

— Спокойно, Сафар-бей! Салям! Разве так принимают гостей?

— Что вам нужно? — побледнел ага.

— Уважаемый ага, Якуб уже все объяснил тебе. Но ты оказался бессердечным человеком. Поэтому приходится разговаривать с тобой несколько иначе. Позволь твои руки! Драган, давай веревку.

— Урус, ты мстишь мне за то, что в Чернаводе я отправил тебя в плен? Но поверь, я потом передумал и хотел приказать…

— Я знаю об этом, — ответил Звенигора. — Якуб мне рассказал. И хотя благодаря тебе я почти год провел на каторге, мстить не собираюсь. Но об этом успеем поговорить в дороге. Времени у нас там хватит. Вяжи, Драган!

6.

На второй день в полдень, все тридцать гайдутинов, оставшихся зимовать в горах, столпились возле хижины воеводы. Младен стоял впереди. Только Златка осталась с больной матерью.

Снизу, по вьющейся горной тропинке, поднимались пять всадников. Гайдутины молча смотрели на них, собственно, на одного — с завязанными глазами. Он ехал вторым, сразу за Драганом.

— Быстрее! Быстрее!.. — закричал со скалы Яцько, размахивая шапкой.

Воевода волновался, хотя и старался не показывать этого. Но по тому, как он побледнел, а потом снял шапку и скомкал ее в руке, гайдутины могли догадаться, какие чувства бурлят в сердце их вожака. Резкий ледяной ветер трепал его длинный седой чуб, бросал в лицо колючим снежком, но Младен будто не замечал холода. С обрыва неотрывно всматривался в приближавшегося к нему сына.

Наконец всадники миновали скалу, на которую забрался Яцько, и остановились перед хижинами, откуда открывался вид на глубокое ущелье, затянутое снежной мглою. Арсен снял повязку с глаз Сафар-бея.

— Здравей, воевода! Здравейте, другари! — поздоровался Драган, спрыгивая с коня. — Какво правите?[99].

— Здравейте! Здравейте! — Младен обнял каждого из прибывших и остановился перед Сафар-беем.

Наступила глубокая тишина. Все затаили дыхание. Хмурые обветренные лица гайдутинов повернулись к янычарскому аге. Противоречивые чувства бурлили в сердцах повстанцев. Так вот он какой, Сафар-бей, их самый злейший враг! Молодой, статный, удивительно похожий на госпожу Анку, он ловко сидел на коне, оглядывая черными жгучими глазами гайдутинов и их стан. Несмотря на усталость и волнение, которое охватило его, он старался держаться горделиво, не опускал глаз под пронизывающими взглядами гайдутинов.

Узнав воеводу, быстро спрыгнул с коня, застыл напряженно, не выпуская поводьев из рук.

— Здравей, сыну! — тихо произнес воевода, пристально глядя в лицо аги.

Сафар-бей не выдержал взгляда воеводы. Опустил глаза. Арсен, что стоял рядом, мог бы присягнуть, что у него задрожали губы.

— Здравей… тате!

Слова эти, видно, стоили Сафар-бею огромного усилия, ибо голос его дрогнул и прозвучал хрипло.

Собравшиеся всколыхнулись, пронесся легкий, почти не слышный в порыве ветра вздох. Старый Момчил крякнул, будто у него запершило в горле. Якуб отвернулся и молча вытер затуманившиеся глаза.

— Спасибо, сын, что приехал. Пойдем в хижину, — пригласил Младен. — Там твоя майка… ждет тебя… О боже, слишком долго она тебя ждала, бедная!..

Они направились к хижине. Гайдутины гурьбой двинулись за ними, но у дверей остановились.

— Сейчас мы там лишние, — произнес Якуб. — Пусть сами…

Но толпа не расходилась. Люди стояли на ветру. Снег таял на их лицах и стекал на мокрые кожушки. В мутном небе желтело круглое пятно чуть заметного холодного солнца.

Через некоторое время вышел Младен и кивнул Звенигоре:

— Арсен, зайди!

Звенигора переступил порог хижины. В горнице горела свеча, пахло воском. Анка лежала на широкой деревянной кровати. Глаза ее блестели. Дышала она тяжело. Возле нее сидела заплаканная Златка. Сафар-бей стоял у изголовья, и мать держала его руку в своей, словно боялась, что вот-вот он уйдет от нее. На лице Сафар-бея неловкость и смятение.

Анка заметила казака, прошептала:

— Арсен, подойди ближе!

Звенигора приблизился к кровати. Стал рядом со Златкой.

— Спасибо тебе, что привез мне сына… Я так рада… — Голос Анки прерывался. Ей тяжело было говорить, и Звенигора сделал движение, как бы желая ее остановить, но она отрицательно покачала головой: — Нет, нет, дай мне сказать… У меня так мало времени… Ты очень любишь Златку?

Вопрос был неожидан, и Арсен смутился. Но тихо и твердо ответил:

— Очень! — и взглянул на девушку. Ее бледные щеки загорелись румянцем.

— А ты, доченька?

— Я… тоже, — прошептала Златка.

Анка помолчала, внимательно вглядываясь в смущенное лицо дочери. Собравшись с силами, заговорила снова:

— Дайте друг другу руки… Вот так… Прежде я боялась, Арсен, что ты отберешь у меня дочку, которую я едва нашла. А теперь сама вручаю тебе… Береги ее… Она здесь, в гайдутинском стане, стала такой сорвиголовой… Я рада за вас… Будьте счастливы!.. Младен, дорогой мой… — Она подала ему свободную руку, и воевода, опустившись на колени, прижался к ней щекою. — Вот мы и собрались… наконец… всей семьей… Я так счастлива… мои дети снова со мною…

У Младена вздрогнули плечи, из груди вырвалось глухое горестное рыдание. Златка плакала навзрыд, не сдерживая себя. Звенигора почувствовал, как по щеке покатилась теплая слеза, но не смел поднять руку, чтоб вытереть ее. Сафар-бей стоял бледный, закусив губу. Он прилагал все силы, чтобы не проявить, как он привык думать, малодушия, но и в его глазах стояли слезы.

Анка закрыла глаза и откинулась на подушку. Дышала тяжело, прерывисто. Из последних сил сжимала сыновнюю руку. Боялась хоть на миг выпустить ее.

Отдохнув немного, встрепенулась. Заговорила тихо, но ясно:

— Ненко, сынок… родной мой… Я знаю, как тяжело тебе привыкнуть к мысли, что я… твоя мать… Я понимаю тебя… Ты — отломанная ветка, которую ветер унес далеко от дерева. Ты и не помнишь того дерева, на котором рос… А я помню… твой первый крик… Потом лепет… До сих пор вижу твои веселые черные глазки, густые кудри… Помню каждый твой шаг от первого дня до того самого часа, когда… когда… Потом наступило тяжелое время… долгие годы поисков, надежд и разочарований… И все это время ты жил в моем сердце рядом со Златкой… маленьким черноволосым мальчиком с тремя длинными шрамами на ручке… Потому так легко и узнала после стольких лет разлуки… Ведь ты — моя плоть… моя кровь…

Она судорожно сжала руку Сафар-бея. Широко открытыми глазами долго смотрела на него, словно старалась навеки запомнить каждую черточку. Потом перевела взгляд на Младена.

— Младен… — прошептала совсем тихо, чуть слышно: каждое слово давалось ей с большим трудом. — Младен, положи свою руку… на руку… нашего Ненко… Вот так… Арсен, Златка… вы тоже…

Арсен и Златка подошли к изголовью, положили свои руки на руку Сафар-бея.

— А теперь поклянитесь… поклянитесь… что никто из вас никогда не поднимет друг на друга… руку… хотя и придется быть в разных станах… Умоляю вас!.. Не поднимайте руки на моего сына!..

— Клянусь! — тихо произнес воевода.

— Клянусь! — глухо отозвался Звенигора, и к его негромкому голосу присоединилось легкое, как вздох ветерка, Златкино:

— Клянусь!

Опустилась тишина. Немая, тревожная.

— Ненко, а ты?..

— Клянусь! — выдавил из себя Сафар-бей и опустил глаза.

Звенигоре казалось, что за всю свою жизнь, полную тревог, смертей и невзгод, он никогда не переживал минуты тяжелее этой. Нестерпимо больно было ему смотреть на этих людей, в семью которых он входил, на их муки и страдания. Его огрубевшее в боях и неволе сердце мучительно щемило, а глаза наполнились слезами.

Младен сдерживал рыдания, клокотавшие глубоко в груди. Все опустили головы. Только Златка не скрывала слез.

— Не плачьте, — прошептала Анка. — Не нужно… Мы же все вместе… одной семьей… Я так счастлива…

Голос ее внезапно оборвался. Рука соскользнула с руки Сафар-бея и упала на белое шерстяное одеяло…

На крик Златки в хижину стали входить гайдутины.

…Хоронили Анку на другой день в полдень. Вынесли на плечах в тисовом гробу на било — наивысший гребень горы, поднимавшийся над Планиной.

Ветер утих, тучи разошлись. Сияло яркое солнце. В голубом небе стоила безмолвная тишина, а в ней спокойно, торжественно парили ширококрылые черные орлы.

С горы было видно всю Планину: далекие вершины, присыпанные ослепительно белым снегом, глубокие темные ущелья, густо-зеленые сосновые и тисовые леса, голые хмурые утесы там, где не ступала нога человека.

— Отсюда, Анка, тебе будет видна вся Болгария, — сказал Младен, первым бросая в могилу горстку земли. — Смотри на нее, орлица моя! Слушай песни весеннего ветра над родною Планиной, шум зеленых лесов в ущельях, говор прозрачных звонких потоков… А как всколыхнется Планина, задрожит земля, знай: жив твой Младен, живы твои ясные соколы-гайдутины! Это они с саблями и самопалами в руках снова кинулись в бой за свободу любимой Болгарии!.. Так ли я говорю, братья?..

— Так, так, воевода! Так, отец наш! — откликнулись гайдутины.

— Ну, прощайтесь! Пусть спит вечным сном наша мать!

На вершине быстро вырос могильный холмик. Гайдутины повытаскивали из-за поясов пистолеты, и горную тишину разорвал гром выстрелов. Постояли немного молча и начали потихоньку спускаться вниз.

— Тате, пойдем, — позвала Златка, тронув отца за рукав.

— Идите. Я приду потом, — тихо ответил воевода.

Он стоял простоволосый, без шапки, смотрел вдаль, где небо сливалось с горами. В сухих покрасневших глазах не было слез — только глубокая скорбь и острая боль.

Всем было понятно, что воевода хочет остаться наедине с дорогой могилой.

Арсен обнял Златку за плечи и повел с горы. Когда отошли до первого крутого уступа, оглянулся. На вершине, кроме воеводы, остался также и Сафар-бей. На фоне ярко-голубого неба четко вырисовывались две темные неподвижные фигуры…

Только к вечеру спустились Младен и Сафар-бей в стан. Никто не знал, что было там между ними, о чем они говорили. Пройдя хижины, Сафар-бей подошел к обрыву и сел на холодный, заснеженный камень. Было печальным и горестным выражение его бледного, утомленного лица, скорбно опущены плечи.

— Драган, пошли людей — пусть проводят до Сливена, — коротко приказал воевода.

— А как… — Драган хотел спросить, завязывать ли снова глаза Сафар-бею, но промолчал. Что-то неуловимое во взгляде, которым смотрел воевода на сына, удержало его. Но Младен понял своего молодого друга.

— Нет, нет, повязки не надобно! — сказал поспешно. — Не надо… Я верю… Не сможет он привести янычар на могилу своей матери…

ФИРМАН.

1.

Гамид сидел в комнате Сафар-бея на мягком миндере и со злорадством смотрел на исполосованную батогами спину бая Станко, подвешенного за вывернутые руки к потолку. Напротив замерли в ожидании приказа янычары — Кагамлык и великан Абдагул.

— Ты уже старый, бай Станко, а ведешь себя, как неразумный подросток. Ай-ай-ай! — произнес Гамид спокойно. — Твое упрямое молчание свидетельствует не в твою пользу. Неужели тебе так хочется, чтобы мы переломали тебе ноги, вырвали язык и выжгли глаза? Не вынуждай нас делать это. Скажи, куда делся Сафар-бей?

— Не знаю, ага, — прохрипел бай Станко.

— Но ведь следы ведут на твой двор, мерзкий гяур! Как же ты можешь не знать?

— В который раз говорю: аллах свидетель, не знаю, куда делся Сафар-бей.

— Тогда говори, где искать Якуба? Не будешь же ты лгать, что незнаком с этим разбойником!

— Впервые слышу это имя.

— Не говори глупостей! Якуб вечером зашел к Сафар-бею с улицы. Его видел аскер Кагамлык. Но оттуда он не выходил. Не трудно догадаться, какой дорогой разбойник или разбойники, выкрав агу, покинули дом. Тут не обошлось без твоей помощи, старая собака!

— И все же я не знаю никакого Якуба, провалиться мне в пекло, если вру!..

Гамид потерял терпение. Он крикнул:

— Абдагул, всыпь этому ишаку еще! Может, он поумнеет и вспомнит то, о чем с таким упрямством старается забыть!

Верзила Абдагул вышел на середину комнаты, смахнул рукавом пот со лба. Вновь засвистел батог. Страшная боль исказила лицо старого болгарина.

— Изверги!.. — прошептал несчастный. — Сил больше нет терпеть…

Гамид подал знак прекратить пытку.

— Ну, говори!

— Дайте воды.

Кагамлык поднес к запекшимся, обкусанным губам старика кружку воды. Бай Станко с жадностью припал к краю. Утолив жажду, помолчал. Затуманенным взором смотрел на мрачное сытое лицо спахии.

— Я жду, — процедил Гамид. — Куда делся Сафар-бей?

Станко сплюнул из разбитого рта кровь, отрицательно качнул головой. Лицо его распухло от побоев, туго связанные руки одеревенели. Он терял последние силы. Если бы не веревка, которой он был подвязан к потолку, он не устоял бы и минуты на ногах.

— Я его… в глаза не видал, ага.

— Брешешь! Ты с Якубом выкрал его!

— Клянусь, я не имею чести быть знакомым ни с каким Якубом!

— Невелика честь знаться с разбойником… Да не крути: ты превосходно знаешь Якуба! Скажи только, где он? Куда вы дели Сафар-бея?

— Напрасно пытаешь меня, ага. Мне ничего не известно ни о Сафар-бее, ни о Якубе…

Тихий, спокойный ответ Станко вконец разозлил Гамида.

Проклятый гяур! В чем только душа держится, а правды не говорит! Но он развяжет язык упрямому гайдутину! Должен развязать и допытаться, куда делся Сафар-бей, даже если пришлось бы замучить до смерти не одного, а тысячу болгарских собак! На это у Гамида были серьезные причины.

О таинственном исчезновении Сафар-бея он узнал сегодня утром, вернувшись из Загоры от беглер-бея. Известие ошеломило спахию. Несмотря на то что почти год между ними были напряженные, даже враждебные взаимоотношения, Гамид не спускал глаз с молодого аги и очень волновался, когда тому приходилось сталкиваться с опасностью. Дело в том, что Гамид был очень суеверен. А много-много лет назад, когда он с детьми воеводы Младена подъезжал к Загоре и, уставший, отдыхал на камне у дороги, к нему неслышно, как тень, подошла старая цыганка. Ее тусклые черные глаза впились в его лицо.

«Позолоти руку, добрый ага, и я расскажу все, что случилось с тобой в жизни», — прокаркала старуха.

Гамид хотел было прогнать ее, но цыганка отгадала его намерение и вцепилась смуглыми скрюченными пальцами в рукав:

«Не прогоняй, ага!.. Вокруг тебя кровь, много крови. Мрачные думы бороздят твое чело… Я не буду говорить о былом… Позолоти, красавчик, руку, и я поведаю тебе, что ожидает тебя впереди. Не пожалей для бедной цыганки куруша…».

Гамид заколебался. Будущее его пугало. Сказанные цыганкой наугад слова о крови заставили его вздрогнуть. Может, и вправду старая ведьма провидит будущее?

Он вытащил из кармана куруш. Цыганка с жадностью схватила монету, запрятала в густые складки пестрого одеяния. Быстро разложила карты.

«Будущее твое светло, добрый ага, — снова прокаркала она. — Выпадает тебе богатство и длинная дорога. И почет, и уважение. Ожидал тебя тяжелый удар, но ты счастливо избежал его. А еще имеешь ты большой интерес в детях. Они не кровные, не родные тебе, ага, но тесно связаны с твоей судьбой. Настолько тесно, что я даже боюсь говорить…».

«Говори, старая!..» — прикрикнул встревоженный Гамид.

«Позолоти руку, счастливчик!».

Он бросил еще одну монету. Цыганка посмотрела на него тусклым взором, проскрипела:

«Далеко стелется твоя дорога, счастливчик. И все время рядом с тобой идут по ней двое. То они отходят от тебя, то снова приближаются: дороги ваши пересекаются, как морщины на моем лице. И вот что дивно: даже смерть твоя зависит от смерти одного из них…».

Гамид посерел. Голос его задрожал:

«Тех детей?».

«Тех, что сопутствуют тебе, ага…».

Цыганка исчезла так же неслышно и незаметно, как и появилась. А Гамид еще долго сидел на теплом камне, потрясенный услышанным. Со страхом смотрел на черное одеяло, под которым лежали укутанные, а вернее, связанные дети воеводы. Тьфу, шайтан! Неужели его судьба теперь зависит от участи гайдутинских последышей? Неужели для того, чтобы продлить свою жизнь, он должен радеть и о них?..

Слова цыганки глубоко запали в сердце Гамида. Суеверный страх за свою жизнь заставлял его долгие годы беречь Ненко и его сестренку, заботиться о них и о их будущем. Когда беглер-бей, желая нанести беспощадный удар воеводе Младену, хотел уничтожить детей, Гамид выпросил для них помилования, а затем отдал Ненко под именем Сафар-бея в янычарский корпус, а Златку держал при себе вместе со своими детьми, дав ей имя Адике.

Как только он узнал, что три дня назад при загадочных обстоятельствах исчез Сафар-бей, то немедленно начал розыски, которые дали повод думать, что Сафар-бей выкраден. Куда же он делся? Что с ним? Жив ли? На это мог ответить только один человек — Станко. К его двору ведут следы… Он, очевидно, мог бы дать сведения и о Якубе, которого Гамид не без оснований считал своим смертельным врагом и хотел побыстрее убрать с дороги. Но проклятый болгарин молчит! Не желает говорить правду! Ну нет, он развяжет ему язык!

Гамид сам схватил тяжелый батог и начал бить им болгарина по рукам, по лицу, по спине.

Станко извивался, пытаясь хотя бы как-нибудь защитить глаза.

— Ты скажешь все, гяурский пес! — хрипел спахия, вкладывая в удары всю свою силу. — Все скажешь!

— Я ничего не знаю… — стонал бай Станко.

— Где Якуб? Куда вы девали Сафар-бея?

— Я их не видел, ага. Бог — свидетель.

Батог засвистел снова. Гамид осатанел. Даже Абдагул и Кагамлык отошли к стене, боясь, как бы и им не перепало.

Неожиданно скрипнули двери, и на пороге появился Сафар-бей. Гамид застыл с поднятым батогом. В глазах — и удивление, и смятение, и радость, которые он не в состоянии был скрыть.

— Что это все означает, Гамид-ага? — спросил Сафар-бей, прикрывая за собой дверь и с удивлением оглядывая свою комнату. — Салям!

Гамид глупо улыбнулся, протянув к Сафар-бею руки, словно ждал, что тот кинется в его объятия. Но Сафар-бей сделал вид, что не замечает порыва спахии.

— Так что же здесь происходит? — повторил он свой вопрос.

Гамид бросил батог. Помрачнел.

— Когда исчезает из своей комнаты янычарский старшина, я должен узнать, куда он делся.

— И поэтому ты избиваешь этого несчастного? Что же он рассказал тебе?

— Я узнал от аскеров, что у тебя был Якуб…

— А еще что?

— Больше ничего. Но и этого достаточно для меня.

— Якуб — мой друг, — холодно сказал ага.

Гамид натянуто улыбнулся.

— Сафар-бей, дорогой мой, неужели мы так и будем говорить стоя посреди комнаты? Я сегодня вернулся от беглер-бея и привез очень важный фирман султана. В нем говорится о новом походе на урусов. Может, мы поговорим обо всем наедине?

— Хорошо, — мрачно согласился Сафар-бей.

— Тогда прикажи вывести эту гайдутинскую собаку и запереть в подвал.

Сафар-бей кивнул аскерам:

— Выведите его и отпустите!

Кагамлык и Абдагул бросились отвязывать Станко. Гамид недовольно засопел:

— Сафар-бей, ты допускаешь ошибку. Этот болгарин причастен к твоему похищению! Его надо допросить!

— Ошибаешься ты сам, Гамид-ага, — спокойно ответил Сафар-бей. — Никто меня не похищал… Якуб у меня действительно был. Он принес мне важную весть, которая и заставила меня отправиться в путь.

— Куда?

— А уж это моя маленькая тайна, Гамид-ага. Как тебе, наверно, известно, я не евнух. Поэтому нетрудно догадаться, какие чувства заставили меня ненадолго покинуть свой дом…

Гамид недоверчиво покосился на Сафар-бея, но ничего не сказал. Кагамлык и Абдагул подхватили Станко под руки, поволокли из комнаты.

Сафар-бей плотно прикрыл дверь, взбил на мягкой оттоманке миндер, предложил Гамиду сесть.

— Теперь поговорим, Гамид-ага. Что нового у беглер-бея? О чем пишет наияснейший султан в своем фирмане?

2.

Старая Планина была наилучшим пристанищем и убежищем для гайдутинов. Во всех малодоступных местах — на высокогорных лугах, в глубоких темных ущельях, в чащах вековечных девственных лесов — стояли темные сосновые хижины, срубленные пастухами-горцами по приказу гайдутинских воевод прежних времен. Хижины эти были приземисты, неказисты, но надежно защищали от осеннего ненастья и зимних холодов.

В одну из таких заснеженных мрачных долин привел свой отряд воевода Младен. Похоронив Анку, он ни дня не хотел оставаться там, где все напоминало о ней. К тому же к Сливену его влекло желание отомстить Гамиду.

Пока гайдутины рубили дрова, растапливали в хижинах печи, готовили горячую пищу, Драган, переобувшись после долгого перехода в сухие сапоги, подошел к воеводе:

— Думаю, бай Младен, мне не мешало бы прогуляться до города. Надо оповестить наших людей, где мы расположились.

— Ты утомился, Драган.

— И все-таки отдыхать некогда. Сафар-бей уже прибыл в Сливен, и нам необходимо знать его намерения относительно нас. Интересно также узнать, что поделывает Гамид…

— Ты настоящий юнак, Драган! Когда мне придется перебраться в лучший мир, я распрощаюсь с землей без сожаления: ты продолжишь то дело, за которое я боролся всю жизнь! — с чувством сказал воевода. — Ну что ж, иди! Но будь осторожен.

Драган ушел.

Возвратился он неожиданно быстро — перед рассветом. Младен ждал его только на второй день к вечеру, поэтому был удивлен, когда увидел своего молодого друга, запорошенного снегом, в своей хижине.

— Что случилось, Драган? Ты вернулся с полпути?

— Да. Но не один. Со мною бай Димитр. Нам обоим повезло: он торопился из Сливена в наш стан, где никого не застал бы, а я топал в Сливен, где напрасно разыскивал бы бая Димитра, — потому благодарим всех святых, что началась вьюга. Она загнала нас в Медвежью пещеру, где мы и встретились, к радости обоих.

— Где же Димитр? Зови его сюда! — Воевода накинул на плечи кожух, раздул в устье печки огонь. — Он, наверное, может многое рассказать…

— Да, пришел он не с пустыми руками. Сейчас я его приведу.

Через минуту в хижину вошел Димитр, сбил с длинных обвислых усов снег. Младен обнял его, посадил возле огня. В хижине проснулись все: Звенигора, Спыхальский, Грива, Златка, Якуб, Яцько. Каждого интересовало, с чем возвратился Драган.

Марийка подала на стол хлеб и жареную козлятину, но Димитр не притронулся к еде. В печи разгорелись сухие сосновые сучья, и пламя осветило лицо болгарина. На нем лежала печать тяжелой усталости, — видно, не легко было пробираться по заснеженным горам окольными путями. В глазах застыла тревога.

Все, конечно, понимали, что только очень важная причина могла заставить бая Димитра покинуть Сливен и самому, не ожидая гайдутинского связного, двинуться в горы.

— Что произошло, бай Димитр? — спросил воевода, положив на плечо гостя руку.

Бай Димитр тяжело вздохнул:

— Бая Станко пытали…

— Как? Кто это сделал?

— Гамид… Все допытывался, проклятый, куда девался Сафар-бей. А также интересовался Якубом.

— Ну?

— Бай Станко ничего не сказал. Да он и не знал ничего, кроме того, что я причастен к этой истории. Но меня он не выдал. А подозрение на него пало потому, что наши следы вели к его двору…

— Жаль бая Станко, — сказал Драган. — Он жив? В безопасном месте?

— Да, аскеры притащили его чуть живого и бросили во дворе, как собаку… Но крепок старик! Не успела жена ввести в комнату и отпоить молодым вином, как он сразу же приказал позвать меня.

Бай Димитр провел рукой по лицу, вытирая с оттаявших в тепле бровей и усов холодные капельки воды.

— Что-нибудь важное? — спросил воевода Младен.

— Очень важную новость сообщил мне бай Станко… Гамид при нем обмолвился о султанском фирмане, в котором идет речь о новом походе на руснаков. Думаю, было бы интересно знать подробное его содержание, бай Младен, а?.. Вот почему я так торопился к вам…

— Спасибо тебе, друг Димитр! — с чувством произнес воевода. — Спасибо тебе от всей Болгарии за верную службу… Ты принес очень важное известие, и мы теперь сообща подумаем не только над тем, как захватить Гамида, но и как овладеть султанским фирманом.

— А что это за штука — фирман? — спросил протяжно степенный Грива.

— Фирман, друзья, — это султанский указ, — пояснил воевода. — Если бы нам удалось раздобыть его, мы, очевидно, смогли бы узнать о необычайно важных и серьезных делах. Если в нем действительно говорится о новом походе турок на Украину, то мы узнали бы о начале его, количестве войск и кому поручено возглавлять поход. Так я думаю…

— Гм, то было бы вправду хорошо раздобыть ту штукенцию, панство! — прогудел Спыхальский.

— Безусловно, — поддержал его Звенигора. — Во что бы то ни стало мы должны немедленно выступить в Сливен.

Он вопросительно взглянул на воеводу, ожидая его поддержки.

Воевода Младен немного помолчал, должно быть в мыслях решаясь на что-то. Потом сказал:

— Ясно одно — мы должны это сделать немедленно. Но как? Кто пойдет на это?

— Гамид живет в хане Абди-аги, — вставил Димитр. — Его охраняют.

— Мы с Драганом уже бывали в том хане, — промолвил Звенигора. — Думаю, и теперь следует идти нам. Двоих вполне достаточно.

— Нет, должно быть, втроем лучше, — засомневался Драган.

— Тогда я — третий! — поднялся Спыхальский.

— Нет, нет, пан Мартын, — поспешил отказаться Арсен от помощи своего шумливого, запальчивого друга. — Мы на тебя и одеяния янычарского не подберем.

— Тогда пойду я, — произнес Якуб. — Мне…

Но неожиданно его перебила Златка:

— Нет-нет, за третьего буду я! Я очень хорошо, лучше всех вас, знаю Гамида, его повадки. По скрипу половиц под ногами я могу узнать не только его самого, но даже в каком он настроении…

— Ну что ты, Златка… — начал Арсен. — Там нужен воин, который умел бы…

Девушка не дала казаку закончить мысль:

— …который умел бы стрелять, хочешь сказать?.. Отец, скажи ему! — обратилась она к воеводе.

Младен развел руками. Неожиданное желание дочери наполнило его сердце гордостью: он вдруг увидел в ее характере то, чего сам желал своим детям, когда они появились на свет, — смелость, решительность, верность отчизне и готовность отдать за нее жизнь. Но как отпустить ее, девушку, на такое опасное дело?

Он заколебался.

— Да, Златка умеет хорошо стрелять, — произнес погодя. — И на коне ездит… Но сможешь ли ты, — обратился он к ней, — проявить выдержку и силу духа в обстановке, в которой вы окажетесь там?

— Выдержку и силу духа только и можно проявить в сложной обстановке.

Здесь вмешался Драган.

— А я вот думаю, — сказал он, — Златка будет полезна нам больше, чем кто-нибудь другой. Она прекрасно знает турецкий, одно это много значит. Кроме того, вдруг все сложится так, что она окажется необходимой, как приманка для Гамида.

Девушка благодарно взглянула на молодого гайдутина. Арсен же остался недоволен словами своего друга и хотел резко возразить ему. Однако Младен прекратил их спор.

— Я согласен, — промолвил он. — Дочь воеводы имеет право подвергать себя опасности наравне со всеми… Теперь, друзья, обдумаем все получше — и в путь!..

3.

Из-за Родопов подул теплый ветер, и снег сразу посерел, пропитавшись водой. По улицам Сливена зажурчали быстрые ручьи.

Возле хана Абди-аги остановились три всадника. Судя по одежде, это были два аги из конного отряда и молоденький воин-слуга. Привязав лошадей к коновязи, они направились к дверям.

В хане было полутемно и пусто, если не считать четырех аскеров, которые после сытного обеда дремали в углу за своим столом, да самого кафеджи Абди-аги. Увидев новых, незнакомых посетителей, кафеджи сложил в приветствии руки перед длинной седой бородою и с неожиданной для его возраста резвостью кинулся навстречу гостям:

— Салям, правоверные! Мой дом к вашим услугам.

Несмотря на то что в городе было много войск, прибыли хана не приносили его хозяину удовлетворения, и Абди-ага искренне радовался каждому новому человеку, переступающему его порог с курушем в кармане.

— Ночлег и обед для троих, — произнес один из прибывших, бросая на стол золотую монету.

Абди-ага низко поклонился высокому красивому аге, который с такой небрежной легкостью бросается золотыми динарами, словно он испанский инфант.

— Все будет к вашим услугам, высокочтимый ага!

Он провел прибывших на второй этаж своего большого дома, открыл изъеденные шашелем двери и ввел в просторную комнату. Цветные стекла окон пропускали мало света, и здесь было сумрачно, как и внизу.

Повеяло застоявшимся воздухом помещения, в котором редко живут люди.

— Располагайтесь, высокочтимые! Сейчас слуга принесет вам обед, — сказал Абди-ага и, взглянув на высокого, в котором признал старшего, спросил: — Осмелюсь узнать, ага, как долго вы собираетесь пробыть в нашем городе?

— Это будет зависеть от многих обстоятельств, кафеджи-ага.

— Вы впервые в нашем городе? Мне кажется, я уже имел честь встречаться с вами…

— Ошибаешься, кафеджи-ага. В Сливене я впервые, — ответил тот, поворачиваясь спиною к окну, чтобы свет не падал ему на лицо.

— Возможно, я ошибся. У меня бывает много разного народа, да и зрение стало слабеть с годами. Пусть извинит меня высокоуважаемый ага, — пробормотал хозяин, пятясь к дверям.

— Арсен, как ты думаешь, узнал он тебя или ему действительно показалось что-то знакомое в твоем лице? — тревожно спросил молодой аскер, когда затихли шаги кафеджи.

— Не волнуйся, Златка. В этом одеянии меня и родная мать не узнает, а не то что этот старый турок. Но все же надо быть осторожным, — ответил Звенигора, снимая архалук из дорогого сукна. — Думаю, все будет хорошо. Тем более, что мы здесь не задержимся.

— И все же я пойду проверю, не донесет ли на нас этот старый лис, — сказал третий аскер. — Меня здесь никто не знает.

— Иди, Драган, но не мешкай, — согласился Звенигора. — Гамид должен вот-вот прибыть…

Драган вышел.

В комнате наступила та тревожно-радостная тишина, которая бывает только тогда, когда остаются наедине двое влюбленных, между которыми еще не установилось такой близости, что позволяла бы держать себя непринужденно. Златка подошла к окну, не столько стараясь сквозь давно не мытые, мутные стекла посмотреть на площадь, сколько пытаясь создать такое впечатление. Арсен любовался ее небольшой стройной фигуркой, нежным овалом лица, тонким черным локоном, что предательски выбился из-под шапки аскера.

— Златка!

Девушка тут же повернулась к казаку, будто только и ждала его восклицания. В ее глазах сверкнули искорки. Арсен подошел порывисто, взял девушку за руки.

— Любимая, я еще раз прошу тебя: пока не поздно, оставь нас с Драганом вдвоем! Это очень опасная затея…

— Арсен, я сама настояла на этом, и отец мне позволил…

— А я не позволяю. — Он обнял ее. — Слышишь? Не позволяю! Ты подвергаешься страшной опасности!

— С тобой мне ничего не страшно, мой юнак! Я верю, что все закончится благополучно…

Она попробовала освободиться из его объятий, но делала это скорее инстинктивно, так как душа ее рвалась к нему. Алели ее уста, глаза сияли. Внезапно девушка ощутила горячий поцелуй. Губы Арсена нашли ее уста и обожгли неведомо сладким огнем, что проник в самое сердце…

— Ой!..

— Любимая! Хотя бы теперь послушай меня! Я буду спокоен, если буду знать, что ты в безопасности, — шептал Арсен, — что тебе ничто не угрожает… Почему ты не послушала меня раньше, еще там, в стане?

— Теперь тем более никуда не уйду от тебя, — ответила Златка. — Я не хочу пережить тебя…

Звенигора изумленно любовался этим прекрасным созданием, которое все глубже и глубже входило в его жизнь, становилось таким родным и дорогим, что он готов был отдать за него и жизнь, и все самое дорогое.

За дверями послышались шаги. Вбежал возбужденный Драган.

— Он все-таки узнал тебя, Арсен! — воскликнул приглушенно.

Звенигора и Златка кинулись к гайдутину. Но Драган их успокоил:

— Не волнуйтесь! Я позаботился о том, чтобы Абди-ага не помешал нам.

— Не тяни, Драган! Говори толком! Что случилось?

— Я спустился вниз вовремя. Абди-ага как раз подошел к аскерам и хотел им что-то сказать. В этот миг я и позвал его. Кафеджи, как я заметил, смутился, вздрогнул, но все же подошел ко мне. Спросил: «Что угодно высокочтимому аге?» Я объяснил, что хотел бы поставить в конюшню лошадей. Он вышел со мною во двор. В конюшне, как я и надеялся, никого, кроме нас, не оказалось. Недолго думая я скрутил старику руки, заткнул рот кляпом и запер в каморке. Пусть померзнет, коварный пес!

— Да, нехорошо вышло. Если начнут его искать, поднимется переполох.

— Пока это случится, мы будем далеко. Гамид только что прибыл в хан…

— Правда? Ты посмотрел, где он остановился?

— Да. На другой половине. Его охраняет лишь один аскер — дремлет на оттоманке возле окна. Думаю, мы с ним легко справимся. А вот те четверо, что внизу…

— Ну что ж, придется Гамида прикончить здесь! — сказал Звенигора.

— Нет, приказ воеводы ясен: мы должны доставить его живым!

Звенигора на это ничего не ответил, но по выражению его лица было заметно, что он не очень одобряет приказ воеводы. Была бы его воля, не возился бы он со спахией!

Проверив пистолеты, они вышли в длинный полутемный коридор. В конце его, возле окна, стоял аскер. Заметив трех незнакомцев, он медленно направился к ним, очевидно, чтоб лучше рассмотреть.

— Салям! — приветливо сказал Звенигора. — А что, почтенный, Гамид-ага вернулся уже домой?

Аскер не ожидал, что с ним заговорят о его хозяине, и подозрительно взглянул на незнакомого спахию.

— Вы знаете Гамида-агу?

— Еще бы! Давние друзья! Мы привезли ему привет от его зятя Ферхада и дочки Хатче, а также от свата Исхака-аги.

— О, ага знает моих добрых хозяев! — обрадовался аскер. — Что нового в наших краях? Ага давно оттуда?

— Не так давно. — Звенигора по-приятельски похлопал аскера по спине, взял под руку. Они медленно шли вдоль коридора. — Всего месяц…

Аскер вдруг задергался: сильная рука Драгана зажала ему рот, а Звенигора схватил в объятия, как в тиски. Златка быстро открыла двери ближайшей комнаты, и гайдутины вмиг впихнули туда аскера. Перепуганный вояка только с ужасом поводил глазами, следя, как ловкие руки связывают его.

— Хочешь жить — лежи спокойно! — промолвил Звенигора. — Вечером тебя найдут твои друзья…

Чтобы аскер не подкатился к дверям, его привязали к кровати.

— На всякий случай, — буркнул Драган, затягивая узел покрепче.

Гайдутины вышли в коридор. Златка подала знак, что все спокойно. Можно было приняться за Гамида.

— Предпоследние двери направо, — прошептал Драган, оставаясь на страже.

Арсен и Златка подошли к дверям. Прислушались… Тихо. Значит, Гамид в комнате один… Звенигора вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок, левым плечом нажал на дверь.

Гамид сидел спиной ко входу. Не подозревая опасности, спокойно, не поворачивая головы, спросил:

— Что случилось, Энвер?

— Салям, Гамид! — произнес Арсен, направляя дуло пистолета на спину спахии.

Гамид стремительно обернулся. Увидев блестящее дуло пистолета, как завороженный не мог отвести от него взора. Лицо его мгновенно посерело, нижняя челюсть отвисла, задрожала… Наконец он поднял взгляд на незнакомцев, которые осмелились так нагло, днем, когда в городе полно войск, ворваться сюда. Узнал казака.

— Звенигора? О аллах!

— Не только, — выступила вперед Златка, снимая шапку. — Салям, ага!

— Адике!.. — простонал Гамид, бледнея. — Что вы хотите от меня?

— Султанский фирман! — Арсен подошел ближе.

— Фирман? — Гамид был изумлен: он ждал худшего. — У меня его нет…

— Где же он?

— Я отдал Сафар-бею.

— Жаль… Тогда придется без лишних разговоров застрелить тебя.

Гамид растерянно молчал.

— Златка, посмотри хорошенько: может, фирман здесь, а Гамид просто морочит нам голову?

Златка бросилась на поиски…

— Подождите! — вскрикнул спахия. — Вы все равно не найдете! Договоримся по-хорошему: я вам — фирман, а вы мне — жизнь. Согласны?

Он представлял всю безвыходность своего положения, это наполняло его сердце злобой и отчаянием. О аллах, что творится с ним! Минуту назад он чувствовал себя в полной безопасности, имел власть и считался третьим, после околийного паши и Сафар-бея, лицом в городе и околии. А теперь… Смерть глядит ему в глаза, и он не знает, как увернуться от нее, потому судорожно хватается за любую возможность спастись. Фирман, конечно, очень важный документ, и за его утрату беглер-бей по головке не погладит, но думать об этом перед лицом близкой смерти было неразумно и смешно. Разговор с беглер-беем будет потом… А может, и совсем не будет! Главное — сохранить жизнь! Неужели придется сложить голову? О аллах экбер!..

— Мы не торгаши, — сурово сказал Звенигора. — Где фирман? Я не верю, что он у Сафар-бея!

— Вот он! — вскрикнула Златка, вынимая из темной шкатулки плотный свиток пергамента.

Гамид сорвался с места:

— Адике, не смей! Это секретный приказ! За него всей нам снимут головы!

— Тем интереснее узнать, о чем же пишет султан в таком важном фирмане, — сказал Арсен. — Златка, читай!

Златка пробежала глазами по пергаменту.

— О! Действительно важный приказ! — вскрикнула она. — Султан оповещает военачальников и войска, что за позорное отступление из-под Чигирина в прошлом году великий визирь Ибрагим-паша и крымский хан Селим-Гирей лишены всех чинов и сосланы на остров Родос в Белом море. Великим визирем назначается паша Асан Мустафа. Падишах приказывает ему стереть с лица земли проклятый город Чигирин, захватить Киев и Левобережную Украину, а Запорожскую Сечь взорвать. Всех запорожцев на арканах притащить в Порту и продать на галеры! С этого года вся Украина должна стать вилайэтом Османской империи!

— Адике! — прошипел Гамид. — Ты понимаешь, несчастная, что ты делаешь? Ты выдаешь важнейшую государственную тайну! Отныне ты вне закона и не можешь рассчитывать ни на чье заступничество… О вай-вай, аллах покарал меня за то, что я считал тебя своей дочерью и дал такое же образование тебе, как и Хатче, — научил читать и писать, что противоречит духу корана, о вай-вай!..

— Напрасно Гамид-ага печалится о каком-то фирмане. Это всего-навсего клочок выделанной телячьей шкуры, — сказал Звенигора. — Подумал бы о себе… Мы пришли не только за фирманом…

Смертельный страх вновь засветился в глазах Гамида. Только сейчас он постиг окончательно, что его ждет, если он попадет в руки Младена и Якуба. Он сполз на пол и упал перед Златкой на колени. Обхватил ее ноги руками, прижался жирной щекой к мокрым, холодным от талого снега сапожкам девушки. Из его груди вырвался стон.

— Адике! Дорогая! Я же был тебе отцом… В Аксу ты не знала горя… Неужели ты позволишь, чтобы меня подвергли пыткам?.. Вспомни Хатче… Она была тебе сестрой… Неужели хочешь осиротить ее?.. Адике, я знаю: я негодяй… я принес горе твоим родителям… Но ни ты, ни твой брат не имеете причин мстить мне; я дал вам все то, что и своим детям… Если ты не спасешь меня, аллах проклянет тебя, Адике!..

Златка замерла в нерешительности. Гнев и ненависть, охватившие ее существо, когда узнала, кто такой Гамид, теперь испарились, как утренняя роса под лучами солнца.

У ее ног на полу лежал человек, которого она знала многие годы и который действительно не делал ей ничего плохого, наделял подарками, баловал лакомствами наравне с Хатче, своей дочерью, своей любимицей.

В ее глазах блеснули слезы. Она с мольбой взглянула на Арсена, прося совета и поддержки.

— Хватит болтать, Гамид! — сказал Звенигора. — Вставай! Не пытайся разжалобить сердце девушки! Не поможет! Сейчас ты пойдешь с нами… И не вздумай сказать что-либо своим людям или подать им знак, если не хочешь немедленно умереть!

— Я не с тобой говорю, гяур! — окрысился Гамид и снова припал щекой к ноге Златки, содрогаясь от плача и страха.

— Арсен, оставим его… — Голос Златки дрожал. — Наконец, прошло столько времени… Скажем отцу и Якубу…

Она не договорила. Широко распахнулись двери, и в комнату вошел Сафар-бей, а за ним растерянный Драган.

4.

Увидев Звенигору с пистолетом в руке, Гамида, что ползал в ногах у Златки, Сафар-бей остановился как вкопанный. Он оглянулся на Драгана, которого принял за стражника Гамида, но вместо сочувствия заметил в его глазах враждебность, а в руке — взведенный пистолет.

— Аллах экбер! Что все это значит? — выкрикнул ошеломленно. — Златка, как ты очутилась здесь?

Не успела Златка ответить, как Драган выхватил у Сафар-бея из-за пояса пистолет, а из ножен — саблю. Потом поспешно отскочил к дверям и стал там на часах, поглядывая сквозь узкую щель в коридор.

Положение существенно изменилось. Звенигора переглянулся с Драганом: что они могли сделать? Вывести с собой, кроме Гамида, еще и Сафар-бея? Маловато сил. Взять только Гамида, а Сафар-бея, связав, оставить в комнате? Разве даст связать себя Сафар-бей? Наверняка окажет сопротивление, во время которого подвергнутся опасности и он сам, и Златка. Что тогда скажет воевода Младен? А кроме того, не исключена возможность, что Сафар-бей прибыл сюда с охраной, которая может вот-вот нагрянуть и схватить их всех.

Пока Звенигора и Драган обменивались взглядами, решая, как поступить, Сафар-бей мигом представил, что здесь произошло перед его приходом. Он заметил и фирман в руке у Златки, и сникшего Гамида, продолжавшего стоять на коленях, и растерянность на лице сестры. Заметил — и все понял. Сразу сообразил, в какое сложное положение попал. В данную минуту сила была, конечно, не на его стороне. И тем более не на стороне Гамида. За свою жизнь не боялся: помнил, как гайдутины, в том числе и Звенигора и Драган, давали его матери клятву не поднимать руки на ее сына. А вот за жизнь Гамида он не дал бы и ломаного куруша. Достаточно Звенигоре или Драгану нажать собачку пистолета, и он очутится в райских садах аллаха! Но он, Сафар-бей, не мог, не имел права допустить, чтобы на его глазах гайдутины убили мусульманина, верного защитника падишаха. Этого ему никогда не простило бы ни войско, ни беглер-бей. Поэтому, пренебрегая опасностью, бросился к Гамиду, поднял его и, став перед ним, резко произнес:

— Арсен-ага, ты здесь старший, потому должен понять, что я не позволю безнаказанно расправиться с Гамидом-агой. Порукой этому — моя честь! Если же вы осмелитесь стрелять в него, то стреляйте и в меня!.. Но должен предупредить: внизу, кроме воинов Гамида-аги, сидит пятеро моих аскеров. Если они услышат выстрелы…

— Я понял тебя, Сафар-бей, — сказал Звенигора, отбирая у Златки фирман и пряча его себе за пазуху. — Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю вам наилучший выход: бегите, пока не поздно! С минуты на минуту сюда могут прийти наши люди, и вам придется туго… Подумайте о Златке! Итак, за одну или две жизни — три жизни!

— Пусть этот гяур возвратит султанский фирман, — пробормотал, приходя в себя, Гамид.

Звенигора насмешливо улыбнулся. Сафар-бей сделал вид, что не слышал слов Гамида.

— Не теряйте времени, Арсен-ага!

Звенигора взглянул на Драгана; тот утвердительно кивнул головой, но вслух произнес:

— Сафар-бей, мы вынуждены вас с Гамидом связать, чтобы вы не помешали нам выбраться из города.

— Я даю вам слово чести. С вами моя сестра. — Сафар-бей горько усмехнулся: — Разве я позволю глумиться над ней?

— Хорошо. Мы согласны, — сказал Звенигора. — Златка, Драган, пошли! В самом деле, время терять нельзя!

Они быстро вышли из комнаты. Драган подпер дверь оттоманкой.

— Знаем мы честь янычара, — пробормотал он при этом. — Эх, черт! Сами выпустили Гамида из рук!

— Зато получили кое-что поважнее, — похлопал себя по груди, где был спрятан фирман, Звенигора. — Ну, айда! Быстрее!

Они спокойно спустились вниз, миновали аскеров Гамида и янычаров Сафар-бея. Кони стояли оседланными. Во дворе и на площади — ни души. Арсен помог Златке сесть в седло — и вмиг три всадника выехали из ворот.

И тут- из хана раздался пронзительный крик Гамида:

— Аскеры! Не зевайте! Гайдутины выезжают из города!

Он высунулся из окна и вопил на весь Сливен. Арсен схватился за пистолет, но Гамид умолк: сильная рука Сафар-бея зажала ему рот и отшвырнула в глубь комнаты. Через открытое окно доносилась ругань Гамида. Он старался вырваться из рук Сафар-бея, и, должно быть, ему удалось это сделать, ибо шум в хане сразу затих.

— Вперед, друзья! — выкрикнул Драган и погнал коня галопом по узким улочкам Сливена.

За ним мчалась Златка на гнедом жеребце. Звенигора немного отстал. Поворачивая за угол, он оглянулся: из ворот хана вынырнули четыре всадника и понеслись следом за ними. Итак, погоня! Аскеры Гамида теперь не отстанут от них, будут преследовать, пока выдержат кони. А до гайдутинской засады почти два фарсаха и дорога идет все время на подъем.

По улицам беглецы промчались без препятствий. Из-под копыт летели тяжелые брызги бурой воды и комья талого снега. Свистел в ушах напоенный запахами весны теплый ветер. Вдали синели в дымке горы.

Но разглядывать некогда. Вперед! Быстрее вперед!

С высокого холма Арсен еще раз оглянулся. Преследователи вырвались из города и растянулись по дороге длинной цепочкой. Их уже было не четверо, а десятка два. Видно, крик Гамида поднял на ноги аскеров, и их сытые, застоявшиеся кони медленно, но упорно догоняли беглецов. А из города вылетали всё новые и новые всадники. «Да, многовато, — подумал Звенигора. — Весь отряд Гамида против нас троих! И кажется, они собираются преследовать нас до тех пор, пока не загонят в тупик. Жаль будет, если я не сумею передать этот фирман на Украину, чтобы войско и народ узнали о смертельной опасности, которая вот-вот надвинется с юга».

Левой рукой он пощупал тугой свиток за пазухой, услышал характерный хруст свежевыделанного пергамента и продолжал лихорадочно думать над тем, как оторваться от преследователей или обмануть их. Если бы не Златка, было бы проще. Они с Драганом бросили б в каком-нибудь ущелье лошадей и попытались запутать свои следы в непроходимых для конницы местах. Но со Златкой… Выдержит ли она переход по дебрям, обрывам и скалам? Не для девичьих ног такие дороги.

Погоня приближалась… Вперед вырвалось несколько всадников на быстрых арабских конях. Среди них выделялась толстая фигура Гамида. Арсену даже показалось, что он видит его красное от напряжения лицо и злые, с желтизною глаза. Издали донесся хриплый крик:

— Урус, сдавайся!

Арсен ударил коня, хотя он и так мчался изо всех сил. Выносливый в горных переходах, привыкший к крутым и опасным тропам, небольшой толстоногий жеребец не мог соперничать в быстроте бега с быстроногими рысаками аскеров. Казак уже хорошо слышал за спиной топот лошадиных копыт и яростные крики всадников. Вот-вот они настигнут его…

Вдали завиднелись горы, поросшие кустарником. Скорее туда! Хотя Златка и устала от бешеного галопа, но придется спешиться и бежать напрямик через горный кряж и колючие безлистные, кусты. Звенигора пригнулся к самой луке седла. Крепко ударил взмокшего коня ногами под бока. Но разве этим заставишь его бежать быстрее?..

Вон и ущелье! Еще полверсты! Еще!..

Вдруг Арсен вздрогнул: конь под Златкой споткнулся и упал. Златка кувырком покатилась по рыхлому снегу. Драган натянул было поводья, но Арсен крикнул изо всех сил:

— Драган, беги! Скачи к своим!

Драган снова рванулся вперед. Златка тем временем поднялась на ноги, и Арсен, нагнувшись, рывком подхватил ее вверх и посадил перед собой.

Ну, конь-огонь, выручай!..

Сзади закричали, загалдели преследователи. Каких-то сто шагов отделяли теперь их от беглецов, и аскеры были уверены, что теперь добыча не выскользнет из их рук.

— Златка, дорогая моя, — прошептал Арсен, — возьми фирман! Спрячь! Вези в отряд, а там отец найдет способ передать его на Украину…

— Арсен, что ты надумал?

— Конь долго не выдержит… За меня не волнуйся… Беги! — крепко поцеловал девушку и, освободив ноги из стремян, легко оттолкнулся от луки седла и покатился в придорожный овражек. Сразу же вскочил — стал карабкаться вверх.

Часть всадников спешилась — кинулась за ним. Звенигора услышал голос Гамида:

— Живым или мертвым доставьте мне его! Большая же часть отряда помчалась за Златкой.

5.

Яцько забрался выше всех: оседлал отвесную скалу, с которой открывался широкий вид на Сливен и его окраины. Ярко сияло весеннее солнце, и паренек, приложив руку козырьком к глазам, пристально вглядывался в даль.

Внизу, недалеко от дороги, в тихой долине остановился гайдутинский отряд. Все молчали. Воевода Младен возбужденно ходил по сухому пригорку, время от времени бросая тревожные взгляды на далекую дорогу. Каждый понимал, что воевода беспокоится за дочь.

А у него болело сердце. И эта боль была такой острой, что воевода сжал зубы, чтобы не застонать. Он связывал это с волнениями о Златке и мысленно корил себя за то, что разрешил ей участвовать в этой рискованной поездке в Сливен.

Он представлял себе одну картину страшнее другой. И укорял себя, и клял свой минутный порыв, который, возможно, стоил девушке жизни.

— Едут! — вдруг закричал со скалы Яцько. — Мчатся во весь дух!.. Трое!

Гайдутины полезли на скалы. Младен застыл на своем пригорке, зорко вглядываясь в голубой простор, но ничего не видел там.

А Яцько не спускал глаз с далеких всадников. Когда из города выскочила погоня, он сначала даже не сообразил, кто это, какое отношение имеет к Звенигоре и его друзьям. Только потом, когда страшная догадка пронзила его сознание, он дико закричал:

— Погоня! Погоня! Наши в опасности!..

Гайдутины уже и сами видели, что Драган, Звенигора и Златка пытаются уйти от погони и что расстояние между ними и преследователями постепенно уменьшается. Воевода побледнел.

— Набейте пистолеты и янычарки! Приготовьтесь к бою, друзья! — закричал он. — Занимайте свои места!

Гайдутины залегли по обеим сторонам дороги за скалами. Спыхальский, Роман и Грива, высунув головы из-за каменных глыб, не сводили глаз с беглецов.

— Быстрей! Быстрей! О, чтоб вас!.. — шептал побледневшими губами пан Мартын. — О пан Езус, защити их!..

Когда под Златкой упал конь, гайдутины ахнули. Воевода схватился за голову, глухо, мучительно застонал.

Ловкий маневр Звенигоры вселил в сердца его друзей и гайдутинов новую веру в их спасение. И даже в то время, когда казак спрыгнул с коня, давая возможность Златке спастись, никто не сомневался в том, что ему удастся уйти от аскеров.

Тем временем Драган и Златка быстро приближались к гайдутинской засаде. За ними по пятам гнались аскеры.

Гайдутины лежали за скалами, сжимая в руках оружие. Ни шороха, ни звука… Только шелест ветерка над головами и звон копыт вдали на дороге нарушали мертвую тишину.

Воевода Младен притаился за скалой рядом со Спыхальским и Романом. Ему казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Руки до боли в суставах сжимали янычарку, но он не замечал этого. Взгляд сопровождал двух всадников, рассчитывая тот момент, когда они проскочат засаду и можно будет отсечь преследователей огнем.

У Спыхальского лицо густо покрылось потом, дрожал острый кончик колючего уса. Голубые, слегка навыкате глаза подернулись стальной синевою.

Роман почти не дышал. Левый глаз зажмурил, а правый не сводил с мушки, держа на ней переднего преследователя.

Наконец Драган и Златка вихрем промчались мимо гайдутинов.

— Огонь! — крикнул воевода.

Прогремел залп. Гулом отозвался в горах. Дико заржали, падая через голову, раненые лошади. Полетели вниз всадники. Крики боли и ужаса зазвучали в ущелье… Уцелевшие всадники торопливо разворачивались назад.

Драган и Златка быстро спешились и вскоре, бледные, взволнованные, подбежали к гайдутинам. Кто-то повел их взмыленных жеребцов в безопасное место.

— Отец, спаси, спаси Арсена! — крикнула Златка, падая в объятия воеводы.

Младен прижал к груди дочку. Плечи его вздрагивали от только что пережитого волнения.

Всадники отступили и сбились в кучку на расстоянии, недосягаемом для пуль. К ним подскакал Гамид. Не спеша подтягивались те, что отстали. Вскоре воевода насчитал около полусотни вражеских аскеров, которые, судя по всему, готовились к бою.

— Не беспокойся, доченька. Все будет хорошо, — сказал воевода. — Арсен — отважный юнак и не дастся в руки врагам. Иди отдохни. А мы должны как следует встретить гостей…

Отряд занимал выгодное для обороны место. Невысокие скалы и нагромождение их обломков, что лежали по-над дорогою, надежно прикрывали гайдутинов от пуль. Справа и слева вздымались обрывистые кручи, тоже занятые гайдутинами. Сзади, по направлению к Старой Планине, пролегли две долины, поросшие кустарником и лесом, они были удобны для отступления.

Не имея представления о количестве гайдутинов, аскеры не спешили наступать. Они ожидали подкрепления. Из Сливена поодиночке мчались всадники. Вскоре прибыл небольшой янычарский отряд Сафар-бея. К вечеру Гамид имел около сотни воинов и только тогда отдал приказ о наступлении.

Часть аскеров пошла вдоль дороги, прячась в расщелинах, кустах и за скалами. Другая часть — большая — осталась на месте. Десятка два воинов полезли на склоны, чтобы обойти гайдутинов сбоку.

— Спокойно, друзья! Подпустите врагов поближе и тогда цельтесь точно! Чтоб ни одна пуля не пролетела мимо! — поучал своих соколов воевода. — Нас меньше, но за нами правда! Да живея Болгария!

Затрещали с обеих сторон выстрелы. Заклубились в долине сизые дымки. Тягостно повизгивали в воздухе оловянные пули.

Гайдутины берегли порох и потому, выполняя приказ воеводы, стреляли редко. Но зорок глаз горца, тверда его рука! То в одном, то в другом месте вскрикивали раненые аскеры либо падали мертвыми на холодные камни. После первого же приступа Гамид недосчитался больше десятка своих воинов. Столько же было ранено и отправлено в Сливен.

Как только наступило затишье, Яцько отложил в сторону мешочек с порохом (он заряжал янычарки для Романа и Гривы), заткнул за пояс два ятагана и незаметно шмыгнул в кустарник. Осторожно, чтоб не шелохнулась ни одна ветка, пробрался ущельем на противоположную часть горы и быстро засеменил в тыл врагам. Его все время беспокоила мысль об Арсене. Где он? Удалось ли ему уйти от преследователей? Или, может, он схвачен или убит? Если бы живой был и на свободе, то давно бы прибыл в расположение гайдутинов. Значит…

За вечер Яцько проделал немалый крюк по горам и оказался на склоне, откуда был виден как на ладони весь лагерь Гамида. Паренек лежал в кустах за камнем и следил за врагами, которые, как он скоро понял, готовились провести здесь ночь. Но ничего, что могло сказать о судьбе Звенигоры, не увидел.

6.

А в это время Арсен, связанный, лежал в яме под скалой, которая и закрывала его от Яцько. Напротив него сидел долговязый аскер и следил за пленным, как волк. Арсен не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Ему оставалось лишь одно: думать. И он вспоминал события последнего часа.

Спрыгнув с коня, он быстро полез на гору. Краем глаза заметил, что Златка крепко держится в седле и во весь дух мчится за Драганом. Это придало ему сил. Он пролез сквозь густые заросли дрока и вдруг оказался перед высокой каменной стеной. Как он не обратил на нее внимания! Мог же прыгнуть в другую сторону! Снизу к нему уже лезли аскеры с выставленными вперед ятаганами.

— Сдавайся, гяур! — кричали.

Арсен побежал вдоль стены, высматривая, нет ли местечка, по которому можно взобраться вверх. Но такого местечка не было. Зато из кустов выскочили еще несколько воинов и бросились ему наперерез. Он остановился, тяжело дыша. Сжал в руке пистолет. Однако выстрелить не удалось: с полки сдуло порох, вспышки не вышло.

Его схватили сразу трое. Потом подбежали еще двое. Он пытался вырваться, освободиться из их рук, но нападающие оказались ловкими и сильными людьми, повалили его наземь, связали.

Увидав полоненного казака, Гамид даже зашипел от радости. Подскочил — запустил руку за пазуху архалука…

Звенигора иронически улыбнулся:

— Напрасно ищешь, ага!

— Молчи! Ни слова! Убью!! — заверещал Гамид, не желая, чтоб воины узнали о пропаже султанского фирмана, и вывернул Арсену карманы.

Но и там не оказалось фирмана.

Гамид отослал аскеров вперед.

— Где фирман, урус?

— Я его спрятал, ага. Видишь — при мне его нет…

— Где спрятал? Или кому передал?

— Нет, не передавал. Поищи вон там, под горой. Может, удастся найти. — Казак насмешливо взглянул.

— Ты что мне голову морочишь? Говори правду, если хочешь жить!

Звенигора прекрасно понимал, что жить ему только до тех пор, пока Гамид не утратит надежду выпытать у него сведения о фирмане. Поэтому с самого начала повел себя так, чтоб у Гамида теплилась надежда добиться своего.

— Я и говорю правду. Фирман я запрятал. Давай, Гамид-ага, договоримся: я тебе фирман возвращаю, ты мне — жизнь!

Несмотря на трагичность положения, он не мог удержать горькой улыбки, вспомнив, что невольно повторил слова Гамида, которые тот произнес какой-нибудь час назад в хане Абди-аги…

Какая все-таки хитроумная штука — жизнь! Не успеешь глазом моргнуть, как она повернется к тебе другой стороной, преподнесет такую закавыку, которую никак не ждешь…

Гамид сразу повеселел:

— Я обещаю тебе это. Давай фирман!

— Э-е, ага, найди кого подурнее! Так дела не делаются!

Тут прозвучал гайдутинский залп. Погоня за Драганом и Златкой прекратилась. Всадники откатились назад. А Гамид, приказав одному из аскеров, подъехавшему только что, стеречь пленного как зеницу ока, помчался к своим воинам…

И вот лежит он, несколько минут назад вольный казак, а теперь недвижимая колода, в холодной и мокрой от талого снега яме и смотрит на рябое, изрытое оспой лицо своего сторожа.

— Эй, ага-джан, — обращается Звенигора к нему, — видишь, меня заливает водой… Вытащи меня на сухое!

— Не утонешь!

— Но простужусь, дурная твоя голова! Меня освободят, и я тебе эти слова припомню…

Часовой заморгал. Он не знал, кто перед ним. Дорогая одежда подтверждала, что стережет он не обычного пленника. Собственно, если вытянуть его на сухое место, какая в том вина? И аскер выволок полоненного наверх, положив против солнца под глыбой ноздреватого известняка.

Отсюда видны были дорога, группа всадников на ней и продолжавшие прибывать из Сливена воины. В отряде янычар Звенигора заметил Сафар-бея. Ага был хмурый, казался озабоченным. Увидев Звенигору, осадил коня.

— Ты? — удивился он.

— Да, Сафар-бей. Это я. Благодаря твоей милости…

Сафар-бей молча отвернулся, ударил коня. Помчался следом за своими воинами.

Вечером, после неудачного наступления на гайдутинов, Гамид приказал разбить лагерь и выставить усиленные дозоры. Запылали костры. Спахии и янычары не обращали внимания на близость гайдутинов: сила была на их стороне. Из Сливена прибыли подводы с припасами, и проголодавшиеся люди накинулись на еду.

Гамид и Сафар-бей подошли к Звенигоре. На их лица падал отсвет костра. Гамид отослал часового.

— У тебя было время, гяур, подумать о своей судьбе, — промолвил Гамид. — Скажи, где фирман, и я отпущу тебя!

— Слишком хорошо я тебя знаю, Гамид, чтобы поверить твоим словам.

— Тогда — болтайся на ветке! Эй, люди!

— Погоди, Гамид-ага, — вмешался Сафар-бей. — Повесить никогда не поздно… Казак и правда имеет основания не верить твоим обещаниям. И можно понять его: он хочет выторговать себе жизнь за фирман.

— Но его же нет при нем! Я уверен, что он успел передать фирман гайдутинам…

— Тогда мы можем предложить им обмен… Думаю, что игра стоит свеч. Если мы не хотим иметь неприятности от беглер-бея, вернее, если ты не хочешь иметь неприятности, так как я здесь ни при чем, то мы должны раздобыть этот фирман, чего бы это нам ни стоило! Гайдутины пойдут на такой обмен. Казака они ценят, как мне известно, достаточно высоко, а содержание фирмана для них уже не тайна.

Гамид молчал. Зло поглядывал на Звенигору. С каким наслаждением он подверг бы его пыткам, а потом накинул петлю на шею! Но не тут-то было! Страх за собственную шкуру заставлял его сдерживаться, быть рассудительным. Мысль Сафар-бея об обмене, если фирман действительно у гайдутинов, понравилась ему.

— Ну что ж, хорошо, — буркнул мрачно. — Я согласен… Но как это сделать? Я боюсь, что до утра гайдутинов и след простынет. Слышишь, гяур?

— Никуда они отсюда не уйдут, — сказал Сафар-бей. — Они знают, что Звенигора у нас в плену, и постараются отбить его. С восходом солнца пошлем кого-нибудь на переговоры.

— Хорошо, — согласился Гамид и кликнул часового.

Ночь была холодной. Аскеры разбили шатры, но о Звенигоре никто не побеспокоился, и он, связанный, мокрый, дрожал от ночного холода. Часовой тоже мерз. До полуночи, пока горели костры, он ходил, а утомившись, сел под скалою, поставив янычарку между ногами.

Небо было звездное, но безлунное. Пофыркивали в темноте лошади, перекликались дозорные.

Под утро Арсену показалось, что часовой уснул. Доносилось его ровное дыхание. Но что из того, когда ты крепко связан? Лежишь, как колода! И казак тяжело вздыхает…

Где-то за шатром, что стоял у дороги, послышались крадущиеся шаги. Арсен насторожился. Кто-то тихо направляется к нему. Кто бы это мог быть? Может, Драган? Ничего не видно.

Неизвестный остановился рядом, словно прислушиваясь. Затем его руки нащупали веревки, которыми Арсен был связан, блеснуло в темноте лезвие ятагана — и казак почувствовал себя свободным. Затаил дыхание, разминая занемевшие руки и ноги. Повернулся, чтобы увидеть своего спасителя, но заметил только темную фигуру, которая быстро исчезла в ночной мгле.

Осторожно, чтобы не зашуметь, Арсен попятился от скалы, под которой дремал часовой, и шмыгнул в кусты. Вдруг перед ним кто-то вскочил на ноги, тихо вскрикнул:

— Ой, кто это?

Звенигора узнал голос Яцько. Мигом зажал парню рот рукой. Так вот кто его спаситель!

— Это я, Арсен. Бежим скорей!

Они нырнули в темноту. Арсен в душе благодарил паренька за удачное спасение. Смелый воин растет!..

Яцько уверенно полз вперед. Юрким ужом раздвигал заросли, гибкой куницей миновал преграды, возникающие на их пути. Когда удалились от вражеского лагеря достаточно далеко, остановился, чтобы перевести дух. Арсен схватил его в объятия.

— Спасибо тебе, Яцько, что вторично вызволил меня! — прошептал на ухо. — Не побоялся пробраться в самое логово врагов… Что же ты делал бы, если б часовой проснулся?

— Часовой? Я его что-то не видел. Да и далеко я был от него.

— Как? Он был рядом с тобой, когда ты разрезал на мне веревки…

— Веревки? — еще больше удивился Яцько. — Я не разрезал никаких веревок…

— Так кто ж меня вызволил?

— Как — кто? Я думал, ты сам…

— Гм, да… — задумался Звенигора. — Странно… Неужели…

Он не договорил. Невероятная догадка поразила его: неужели Сафар-бей?

7.

Гайдутины старались оторваться от наседавших аскеров Гамида и полдня петляли по тайным звериным тропам Старой Планины. Но скрыться не удалось. Гамид проявил исключительную настойчивость. Без отдыха преследовал отряд Младена до горы Хладной.

Здесь разгорелся бой. Гайдутины засели в узком ущелье. Дали два залпа по наступающим, но не остановили их. Разъяренный бегством Звенигоры, Гамид во что бы то ни стало хотел разгромить повстанцев, схватить их вожаков и отобрать фирман, а потому и гнал своих аскеров в наступление, не считаясь с потерями.

Аскеры рвались в рукопашный бой. Воспользовавшись тем, что гайдутины перезаряжали янычарки, они с криком и визгом ринулись в узкий проход.

— Алла! Алла! — дико ревели разинутые рты.

— За сабли, друзья! — раздался голос Младена. — Не посрамим земли болгарской! За сабли!..

С высоко поднятой саблей он первым кинулся на врагов. Плечом к плечу с ним шли Драган и Звенигора. В атаку ринулись все гайдутины, за исключением Златки, Якуба и Яцько. Они остались с ранеными и охраняли лошадей.

В мрачном скалистом ущелье столкнулись две лавины. Заскрежетала сталь… Упали первые убитые. Воинственные крики стихли. Слышались лишь отрывистые возгласы бойцов да стоны раненых. Рубились люто, не отступая ни на шаг. Серый камень покрылся кровью.

Звенигора и Драган неослабно оберегали Младена.

Кто-то из спахиев узнал его и с криком «Воевода Младен!» бросился на гайдутинского вожака с высоко занесенной саблей. Драган отбил удар, а Звенигора прикончил нападавшего. Но теперь все аскеры заметили воеводу, и каждый старался скрестить с ним оружие. Каждому хотелось стяжать славу победителя воеводы и получить обещанную Гамидом награду за его голову.

Один из аскеров, которому никак не удавалось из-за толчеи добраться к воеводе, решил добиться своего другим путем. Он выхватил пистолет и, вскочив на камень, через головы товарищей выстрелил в Младена. Старый воевода вздрогнул, начал оседать… Звенигора успел подхватить его под руки. Гайдутины сразу же заслонили его, и Арсену удалось вынести воеводу в тыл.

На крик Звенигоры подбежал Драган.

— О горе! — вскрикнул он, увидев окровавленного, побледневшего воеводу. — Быстрее к Якубу! Неси, Арсен! А я останусь здесь…

Рана Младена оказалась серьезной. Пуля пробила предплечье.

Якуб туго перевязал рану, Златка со слезами на глазах поддерживала голову отца.

Младен крепился, но силы оставляли его.

— Как там? — спросил слабо.

— Держатся наши, — ответил Арсен.

— Жаль, мало нас, а то поймали бы сегодня Гамида… Арсен, передай Драгану, чтоб выводил отряд из боя! Достаточно врагов мы положили! — Воевода смолк, стиснув зубы.

Звенигора с Якубом посадили его в седло. Златка подъехала вплотную, готовая поддержать отца. Поднялись и раненые, которые могли идти сами.

— Трогайтесь, — сказал Звенигора. — Мы догоним вас.

Бой затихал. Гайдутины постепенно отступали, подбирая раненых. Драган надеялся, что спахии, понеся чувствительные потери, не станут преследовать их, однако ошибся. Хотя они и не бросались теперь врукопашную, но и не отставали. Слух о ранении Младена дошел до Гамида, и он решил одним ударом покончить и с воеводой, и с его отрядом.

Так и шли окольными дорогами, по темным ущельям, загроможденным скалами и буреломом. Впереди — гайдутины, позади — спахии, не отставая, но и не решаясь пока что навязать новый бой. Гамид рассчитывал по-своему. Он знал, что гайдутинам тяжелее. Они несли своих раненых, а он своих оставил на месте боя под присмотром Сафар-бея, который отказался участвовать дальше в походе. К тому же ага надеялся, что со временем истощенных, утомленных гайдутинов победить будет легче.

8.

Два дня продолжалось это тяжкое, изнурительное отступление. Голодные люди молча брели по горным тропинкам, ежеминутно оглядываясь. Когда враги наседали, более выносливые и потому сохранившие остатки сил устраивали засаду и обстреливали их из-за скал. Это заставляло турок вновь отходить на безопасное расстояние.

Звенигора шел рядом с Драганом. Теперь вся ответственность за судьбу отряда легла на плечи молодого горца.

— Так можно пройти всю Планину, — промолвил гайдутин. — Надо спасать Младена и не дать возможность Гамиду вернуть себе фирман. Но как это сделать? По-моему, нам следует разделиться. Ты, Арсен, вместе со своими Друзьями, Младеном, Златкой и Якубом оторвешься и пойдешь на северный склон Планины. А я с отрядом отвлеку Гамида от вас…

Звенигора молчал. Он понимал, что тяжелораненому воеводе потребуется отдых. Хотя бы на два-три дня. Но разделять отряд… Согласится ли на это Младен? Арсен поделился своими сомнениями с Драганом.

— А мы ничего не скажем ему, — ответил Драган. — Собственно говоря, речь идет о его жизни, и мы имеем право решать это сами.

— Ну что ж, я согласен.

Они договорились о месте будущей встречи. Драган снова повеселел. Он верил, что без тяжелораненого воеводы отряд сможет скрыться от преследователей, а сам воевода поправится в тихом месте, в одной из хижин пастухов-горцев.

Звенигора оповестил о намерении Драгана товарищей и Златку. Все согласились с этим. Не теряя времени, Арсен повел свой отряд в самую глубь гор, прямо на север. Драган остался в засаде и после короткого боя, на виду у спахиев, свернул налево и через отроги хребта стал уходить на запад.

Гамид тронулся за ним. Но не прошел он и половины фарсаха, как его догнал запыхавшийся аскер в забрызганной грязью одежде.

— Осмелюсь доложить, ага, что отряд гайдутинов разделился на две части, — выдохнул он.

— С чего ты это взял? — встревожился Гамид.

— Я немного отстал. Догоняя вас, я шел по конским следам. Ведь известно, что у гайдутинов осталось всего две лошади, на которых они везут своего раненого воеводу. Вот я и пошел по этому следу. Взобравшись на гору, вдали увидел небольшую группу людей — их было восемь — и две лошади. Сначала я было обрадовался. Ну, думаю, где-то и наши недалеко. И, повернувшись, вдруг увидел на противоположном склоне два отряда — гайдутинский и наш. Я понял, что нас обманули. Стараются спровадить раненого пса Младена в безопасное место. Я так думаю, ага.

— А ты уверен, что их только восемь?

— Я видел их, как сейчас вижу вас, — подтвердил аскер.

— Хорошо. Спасибо. Ты принес очень важную весть, — сказал Гамид и, отобрав десятка два аскеров, повернул назад. — Веди нас! Да побыстрее!

Он торопился. В долине сам убедился, что аскер сказал правду. На мягкой от талого снега земле отчетливо были видны следы двух лошадей. Гамид обругал себя: «Ишак, глупый баран! Тебя чуть было не обдурили эти хитрые балканджии! Мог бы и сам додуматься, что прежде всего они захотят спасти своего вожака. А где Младен, там, наверное, и тот урус… Ну, теперь они не выскользнут из моих рук!».

— Быстрее! Быстрее! — подгонял он аскеров, которые тоже устали, не меньше гайдутинов, и понуро плелись опустив головы.

Тем временем Звенигора со своим небольшим отрядом взбирался все выше и выше на главный хребет Старой Планины. Роман и Грива вели в поводу коней, на которой сидели Младен и Златка. Впереди шли Якуб и пан Мартын. Яцько плелся сзади. Паренек очень устал, но ни за что не хотел признаваться в этом. Выбрав удобный плоский камень, присел переобуться. Как ему хотелось вот так посидеть на солнышке, чтоб отошли одеревеневшие от бесконечной ходьбы ноги, чтоб расправились поникшие плечи! Или с каким удовольствием лег бы под открытым небом и заснул, чтобы выгнать из тела тяжелую усталость! Но… Руки Яцько, державшие онучу, вдруг застыли на полпути, мигом испарились из головы праздные мечты: взгляд остановился на тропинке внизу, по которой они только что прошли. По ней быстро поднимались вверх аскеры. Яцько сразу же узнал среди них Гамида. Быстро обулся, бросился за товарищами.

— Арсен, погляди! — крикнул он. — Нас догоняют!

Все остановились. С отвесного скалистого уступа была хорошо видна долина и каменистый склон, кое-где поросший низенькими кустиками. Между ними мелькали серые архалуки турок.

— Пся крев! Холера! Обхитрил нас! — выкрикнул Спыхальский, ударив шапкой оземь. — Туго нам доведется теперь, Панове! Их там до стобеса!.. Еден, два, тши… Ого, двадцать мерзавцев ведет за собой тей галган! Стонадцать дзяблов ему в живот! А нас только четыре вояки…

— Пять, — обиженно поправил Яцько. — Проше пана, пять…

Спыхальский похлопал паренька по спине:

— Так, так, пять… Извини, пан Яцько! — и невесело улыбнулся.

— И вправду, туго нам придется, — согласился Звенигора. — Вперед, друзья! Только вперед! Кажется, они еще не видят нас…

Но злые выкрики и свист, долетевшие снизу, тут же разбили эту надежду.

Гайдутины быстро двинулись дальше.

— Нам бы перевалить через хребет… — произнес Младен. — В урочище Студена Вода гайдутинский стан. Там всегда есть лошади, запас оружия, одежды… К ночи должны быть там… Но впереди самая тяжелая часть пути… Крутой перевал…

Говорить ему было больно, и он замолчал. Дорога действительно стала почти непроходимой. Кони все время спотыкались, из-под ног срывались камни и с шумом летели вниз.

Вскоре тропинка совсем исчезла. Справа поднималась отвесная скала, слева — голый, каменистый крутой склон. Оставался только узенький карниз у самой скалы, круто поднимавшийся вверх, по которому и должны были пройти беглецы.

Впереди всех Арсен поставил Романа. Смелый, сильный, цепкий, он вел за повод коня, на котором сидел Младен. Златкин конь шел следом, привязанный к седлу первого… Арсен остался последним. С четырьмя заряженными пистолетами за поясом, с саблей и ятаганом, он прикрывал отступление отряда. На сердце у него было тяжко. Он хорошо понимал, что их небольшой отряд с раненым воеводой и не привыкшей к тяготам военных походов Златкой легко может стать добычей Гамида.

Заметив, что беглецы замедлили ход, спахии, еще не зная предстоящей дороги, с криком и руганью ринулись вперед.

— Урус, гяурская собака, отдавай то, что принадлежит мне! — кричал Гамид. — Все равно тебе не уйти!

Звенигора не отвечал. Прикидывал на глаз, сколько осталось еще взбираться до перевала, который узкой щелью синел на фоне предвечернего неба. Казалось, немного — всего не более версты. Но что их ждет потом?

Сзади послышался выстрел. Пуля дзенькнула над головой и расплющилась о гранитную стену. Арсен оглянулся — аскеры были всего в двухстах шагах. Если позволить им взобраться на карниз, они смогут тогда обстреливать весь путь до самого перевала.

Звенигора выхватил пистолет, взвел курок. Осторожно выглянул из-за скалы. Аскеры уже не лезли скопом, а растянулись цепочкой. Жаль, что Гамид был где-то позади. Его тучная фигура — хорошая цель для пули!

Впереди быстро взбирается молодой крепкий аскер. В руках — янычарка. Из ее ствола вьется сизая струйка дыма. Это он стрелял только что.

Арсен поднял пистолет, прицелился. Аскер, увидев наведенное на него дуло, вытаращил глаза, отшатнулся, но было поздно: прогремел выстрел — и аскер с диким криком полетел вниз, цепляясь за камни и увлекая их за собой.

Остальные мигом подались назад. Звенигора мог поразить еще одного аскера, но не стрелял. Главное — выиграть время.

— Вперед! Вперед! — послышался голос Гамида.

Аскеры не двигались. Со страхом поглядывали на пропасть, где исчез их товарищ, и на каменный выступ, за которым прятался гайдутин. Говорили о чем-то, но слов разобрать казак не мог.

Через некоторое время аскеры начали раздеваться. Сбрасывали тяжелые архалуки, суконные кафтаны. Арсен сначала удивился: зачем это? Но когда они связали из одежды что-то вроде большого и толстого щита и один из аскеров двинулся вперед, держа его перед собой, Арсен встревожился. Пуля, конечно, застрянет в таком щите, и спахии смогут подойти к нему почти вплотную.

Когда аскер приблизился и был шагах в десяти, Арсен выстрелил ему в ноги. Аскер вскрикнул, но скорее от неожиданности, так как, поборов страх, продолжал осторожно продвигаться вперед.

Оставаться за выступом становилось опасно. За передним аскером шли другие с янычарками наготове. Арсен оглянулся: его друзья были уже на перевале. Если враги и прорвутся сейчас, то не смогут теперь сразить их из своих ружей.

9.

Солнце заходило за далекий скалистый небосклон. Вечерело. Здесь, на вершинах гор, беспрерывно дул порывистый ледяной ветер. Стало холодно. Арсен подышал на окоченевшие пальцы и снова крепко сжал рукоятку пистолета. Он стоял на самой вершине перевала и смотрел вниз.

Аскеры что-то горячо обсуждали, поглядывая на него. Гамид вышел вперед и закричал:

— Эй, урус, еще раз предлагаю: сдавайся! Обещаю жизнь и свободу!

— Без твоих обещаний я жив и на воле! — крикнул в ответ Арсен и взглянул назад: его маленький отряд взбирался уже на склон противоположной горы.

— Возврати мне письмо — и убирайся прочь, гяур! — горячился Гамид.

Арсен хотел было, чтоб досадить Гамиду, крикнуть о том, что это не простое письмо, а фирман султана, но вовремя спохватился. Нет-нет, об этом надо молчать! О фирмане ни слова! Чтоб о его похищении не узнали ни беглер-бей, ни сам султан, чтоб турки не изменили своих планов. А что касается Гамида, то он, безусловно, тоже будет молчать.

— Иди, возьми его, Гамид! — засмеялся казак. — Ну, давай, ты же храбрец!..

Аскеры потоптались на месте и двинулись вперед. Последние сто шагов перед перевалом были не такими тяжелыми, как раньше. Путь стал более широким и позволял теперь туркам наступать всем сразу.

Звенигора выстрелил. Еще один турок, нелепо взмахнув руками, упал навзничь. Но это не задержало остальных. Аскеры оступались, падали, но продолжали упорно лезть вперед.

Арсен схватил огромный камень, вытащил его на вершину перевала. Поднялся во весь рост, грозно держа над головой, в дрожащих от напряжения руках, огромную черную глыбу.

— Кто сделает хотя бы шаг, я раскрою башку! — крикнул вниз.

Аскеры дрогнули, остановились.

— Вперед! Вперед! Чего вы боитесь гяура, сыны падишаха! Сейчас вы схватите его! — подбадривал Гамид аскеров и выстрелил из янычарки.

Арсен почувствовал тупой удар в живот. «Ранен!» — мелькнула мысль. Но боли не было. Напряг все силы, швырнул камень вниз. Турки с визгом бросились врассыпную. Пользуясь замешательством врагов, Арсен осмотрел себя. Крови не видно. Только на бекеше чернела дырка от пули. Неужели пуля застряла в суконном жупане?.. Подожди… почему в жупане? А может… это пояс Серко, подаренный ему при расставании, спас теперь жизнь? Как это он не догадался сразу? Несомненно, туго набитый золотыми и серебряными монетами, пояс оказался надежной преградой для оловянной пули!

Звенигора быстро расстегнулся, сорвал из-под сорочки широкий тяжелый кожаный пояс. Золото — вот что остановит аскеров, задержит их, пока стемнеет и его друзья будут на безопасном расстоянии!

Он открыл один из клапанов пояса, набрал горсть золотых монет.

— Аскеры! — закричал громко. — Я отдаю вам все, что есть у меня ценного! Вот, берите!

Он швырнул монеты на каменистый склон. Золотой дождь засверкал в лучах заходящего солнца, брызнул на воинов и со звоном рассыпался по камням. На какой-то миг аскеры остолбенели. Потом дружно пригнулись и бросились, обгоняя друг друга, рыскать, выискивая блестящие кружочки.

— Вперед! Гнев аллаха на вас, шайтаново отродье! — гремел Гамид. — На обратном пути все соберете!

Никто его не слушал. Нескольким аскерам посчастливилось — они сразу нашли по три-четыре монеты. Это разожгло зависть и жадность остальных. Началась ссора. Те, кто ничего не нашел, требовали поделить добычу поровну. Счастливчики, поддерживая друг друга, отказывались делиться.

Гамид бегал от одного к другому, просил, грозил, умолял. Но на него не обращали внимания. Тогда он в отчаянии завизжал:

— Паскудные шакалы! Вонючие гиены! Я перестреляю вас! Упеку на каторги, собаки, свиньи!..

Аскеры сумрачно притихли. Но ни один не изъявил желания оставить место, где можно было вмиг разбогатеть на тысячу курушей. Такое случается не часто!

Время шло. Солнце опустилось за далекие вершины гор. В долинах сгустилась тьма. Только западная часть неба горела багровым заревом и на вершинах было еще светло. Звенигора продолжал следить за своим отрядом — он уже поднялся на последний скалистый кряж и начинал исчезать за горизонтом. Если бы еще немного задержать аскеров, чтоб они не заметили в сумерках, куда он уйдет!

Но вдруг Гамид выкрикнул:

— Аскеры, не теряйте времени! У этого гяура много золота! Я знаю, он несет гайдутинскую казну. Догоним его — и вся добыча будет вашей! Вперед, смельчаки!

Сначала нехотя, а потом все быстрей и быстрей аскеры стали карабкаться вверх. Теперь они не отступят: их подгоняла жадность к золоту, заманчивая мысль о легкой наживе.

— Стойте, аскеры! — крикнул Арсен. — Все равно не догоните меня! Вот, нате последнее!..

Он снова широко разбросал по склону горсть монет.

Спахии вновь остановились. Напрасно Гамид кричал, грозил страшной карой, ругался — ничто не помогало. Его воины как обезумели — копошились в камнях и песке, отталкивали друг друга, выхватывая из рук кусочки холодного желтого металла.

Звенигора быстро надел на себя пояс, ставший значительно легче, и кинулся догонять товарищей.

Вскоре совсем стемнело. Когда он поднялся на противоположную гору и оглянулся, позади все было покрыто густой темнотой.

В гайдутинском стане беглецы позволили себе короткую передышку. Старый пастух-горец угостил их ужином, оседлал для всех свежих коней, принес из кладовки одежду спахиев. За ужином состоялся короткий совет.

— Думаю, нам не помешает переодеться, — сказал воевода. — По Старой Планине теперь рыскают, кроме Гамида, и другие отряды спахиев и янычар. Так наденем и мы на некоторое время их шкуру, чтоб ввести их в заблуждение. А султанский фирман станет для нас надежным тезкере — пропуском…

— Хорошая мысль, — сразу согласился Арсен, а в голове сразу родился другой план. Не зная, как отнесется к этому воевода, казак начал издалека: — Однако, друзья, мы должны сейчас обсудить, как доставить фирман на Украину. Время идет. Наступила весна. Через месяц-другой турки могут двинуться в поход…

Он замолчал, внимательно всматриваясь в каждого.

— Что ты предлагаешь? — нарушил наконец молчание воевода.

— Я предлагаю всем двинуться на Украину! Баю Младену надо долго лечиться. А с нами будет Якуб. Он и в дороге найдет лекарства… Под видом спахиев, везущих султанский фирман, мы легко преодолеем наш путь!

— Младену тяжело будет ехать верхом, — промолвил Якуб.

— Нам бы только добраться до Дуная, — ответил Арсен. — А там мы купим у валахов хорошую телегу…

Он вопросительно взглянул на воеводу. Тот долго молчал. Все ждали, что он решит.

Нарушила тишину Златка.

— Поедем, тате, — попросила тихо. — Все равно ты не скоро вернешься в отряд… А Драган — надежный юнак.

Младен лежал с закрытыми глазами на широкой скамье, застеленной одеялом. Якуб успел наложить новую повязку на рану, и острая боль начала постепенно утихать. Воевода думал.

— Я согласен, друзья, — прошептал он. — Наконец наша поездка к руснацким военачальникам причинит большой вред османам, а это на пользу Болгарии!

Звенигора облегченно вздохнул. Вот он, путь на отчизну!..

Замелькали, закружились в голове мысли, тревожно забилось сердце. Неужели через месяц-другой он будет на родной земле? Неужели вдохнет солоновато-горький полынный запах, смешанный с ароматом созревающего жита и кудрявого любистка? Принесет в Сечь кошевому отчет о своих странствиях в чужих краях да выпьет с товариством ковш жгучей горилки или игристого меда? Неужели наконец отворит скрипучие двери хатенки над Сулою, прижмет к груди поседевшую мать, онемеет от счастья, вглядываясь в дорогие сердцу лица сестры и деда?

Дыхание Арсена участилось. Прикрыл глаза, чтоб подольше задержать в мыслях картины родной земли, возникшие перед ним.

О родная земля! Ты как мать — единственная и неповторимая! И совсем необязательно, чтобы ты была самая красивая. На свете есть другие страны, полные волшебной красоты, где ласковый шум морского прибоя сливается с нежным пением радужных птиц, а запахи лавра или магнолии настояны на свежести южных ветров.

Ну так что ж!

Пусть ты скромнее в убранстве, пусть твоя красота не так заметна и не каждому бросается в глаза, но от этого ты не менее любима и дорога сыновнему сердцу, родная земля! Ты вошла в него вместе с молоком матери и шумом старой вербы у калитки, с плачем чайки у степного озерца и золотистым шорохом пшеничной нивы за селом, со звуками родного языка и девичьих песен по вечерам. Всем этим и многим другим, часто незаметным для глаза, ты, отчизна, вросла в сердце так прочно, что нет на свете силы, способной вырвать тебя из него и заменить другой…

В дни радости и в дни горя все чувства и помыслы наши мы отдаем тебе, родная земля, отчизна дорогая! Веселишься ли ты от полноты счастья, истекаешь ли кровью и на пожарищах воздеваешь к небу руки в проклятьях и мольбах, мы всегда с тобою, где б мы ни были. И пока в груди бьется сердце, мы не перестанем любить тебя, родная земля!

10.

Прошел месяц. Преодолев немало трудностей и препятствий на пути, небольшой отряд всадников подъезжал к Каневу. То, что Арсен и его товарищи увидели на Правобережье, глубоко потрясло каждого. Весь край был опустошен. Города разорены, села сожжены. Тысячи мужчин, женщин и детей татары угнали в неволю. Большая часть населения бежала на Левобережье. Лишь у самого Днепра, среди Каневских гор, кое-где остались хутора, не видавшие еще ни татар, ни турок. Но люди были удручены и со дня на день ожидали беды.

Больше всех не терпелось Гриве. Он рвался в Канев. Там жили его старые родители, жена, пятеро малых детишек. Тревога и радость сменяли друг друга в его душе.

— Эх и угощу вас на славу, братья! — выкрикивал он, когда был в хорошем настроении. — Только б быстрее добраться до дома! Весь Канев скличу! Столов наставлю душ на пятьсот! Десять бочек горилки закуплю у шинкаря! Нищим пойду по свету, а всех угощу на радостях, что возвратился из басурманской неволи!

Но проезжали сожженное село или местечко — он умолкал и гневно сжимал огромные, как кувалды, кулаки. И долго потом от него не слышно было ни слова.

Когда перебрались через Рось, он все время был впереди. А за две версты до Канева оставил товарищей и погнал коня галопом. Только на горе, откуда был виден весь город, остановился и слез с коня. Здесь и догнали его друзья.

Он стоял остолбенев. Не шевельнулся, не произнес ни слова. Изменился в лице и потухшими глазами смотрел на те холмы, на которых когда-то стоял Канев. Теперь там чернело пожарище. Тянуло смрадом. В небе кружилось вороньё…

Наконец Звенигора тронул Гриву за плечо:

— Поедем, Степан.

Грива двинулся молча, не проронил ни слова, пока не спустились вниз, в широкое ущелье, ведущее к Днепру. Там он свернул в боковую улочку и вскоре остановился перед сгоревшим дворищем, с трудом слез с коня.

— Здесь была моя хата, — произнес глухо, словно про себя.

От дома остались только закопченная печь да обгоревшие угловые столбы. Посреди двора вздымала в небо обугленные ветви старая дуплистая груша. Грива подошел к ней, обхватил руками, прижался лбом к твердой, потрескавшейся коре. И застыл так в немом горе.

В глазах у Златки заблестели слезы. Все стояли понурившись. Чем утешишь товарища?

Неожиданно сзади раздался резкий женский смех:

— Ха-ха-ха! Приехали, басурманы? Еще поживиться хотите? У-у!.. Ироды!

Арсен даже вздрогнул. Он уже слышал подобный безумный смех, когда ехал по приказу Серко из Сечи в Турцию. Тоже на разоренном дворище, тоже после татарского набега.

Так вот как встречает его родная земля…

Он быстро повернулся. К ним подходила пожилая женщина с горящими глазами на худом измученном лице. Косы распущены, в них колючки репейника; видно, ночевала она в бурьяне.

— Проклятые! Все разорили! Всех забрали, поубивали! А теперь еще и любуетесь нашим горем, нехристи! — Женщина подняла вверх скрюченные руки и шла прямо на них. — Убейте и меня, ироды, чтоб мои очи не видели этого горя!..

Только сейчас Арсен понял, что она приняла их за турок. Ее ввело в заблуждение их одеяние.

— Мы не турки, мать! — бросился он к ней. — Мы свои! Из туретчины бежали… Вот и земляк ваш… Грива… вернулся.

Он указал на склоненную фигуру товарища.

Женщина недоверчиво оглядела незнакомцев и подошла к Гриве. Тот взглянул на нее мутными, невидящими глазами. Потом порывисто бросился к старой:

— Тетка! Тетушка Катерина!

— Степан!

Они обнялись.

— Где же… мои? — с трудом выдавил Грива.

Женщина уныло глянула на пожарище, на стоящих молча возле нее людей, и вдруг ее вид начал меняться на глазах. Губы болезненно скривились, глаза наполнились слезами.

— Спалили, Степан… Всех твоих спалили, нехристи!..

— Кто спалил?

— Татары.

— Здесь? В хате?

— Нет, канивчане долго оборонялись. Но выстоять не было сил. Почти все мужчины погибли в бою. А потом…

— А потом?

— Женщины, дети и старики спрятались в соборе. Заперлись там… А татары обложили стены соломой и подожгли. Так живьем и сгорели все… и твои тоже…

На Гриву страшно было смотреть. Он весь дрожал как в лихорадке. В глазах отчаяние и неистовство.

— Пошли к церкви! — И тронулся первым.

На холме, где стоял каневский собор, теперь лежала груда серой золы. Грива осторожно, словно боясь наступить на кого-нибудь, подошел к ней, упал на колени и долго стоял так, склонив голову. Потом достал из кармана бархатный кисет, высыпал из него прямо на землю серебряные монеты, наполнил кисет пеплом, перемешанным с человеческими костями, и повесил его себе на шею.

— Буду носить вас у самого сердца… — произнес глухо, обращаясь к тем, кто стоял сейчас перед ним в его мыслях: к своим детям, жене, к стареньким родителям. — Чтоб никогда не погасли жгучая ненависть и жажда мести!

Подошел к коню, вскочил в седло:

— Арсен, брат, поедем! Мне здесь больше делать нечего. Горит моя душа! Только кровью смогу погасить этот нестерпимый огонь, что палит меня… Поедем!.. Прощайте, тетка Катерина…

Он ударил коня и вихрем помчался крутой дорогой, ведущей вниз к Днепру. Звенигора сокрушенно покачал головой и дал знак ехать следом за ним.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

СЕСТРА.

1.

Было теплое весеннее утро. Не колыхнется воздух, настоянный на густых запахах степного бурьяна и луговых трав. Сизые дымки стремительно поднимаются над трубами белых мазанок, рассыпанных по широкой долине вдоль Сулы. Над водой колышется прозрачный утренний туман.

В одном из дворов, огороженном высоким узорчатым плетнем, послышались женские голоса.

— Стеша, доченька! — позвал первый голос. — Пора вставать! День на дворе!

— Так уж и день, — послышался из риги голос молодой девушки, недовольный, но приятный. — Сами, мамо, с дедушкой толчетесь от зари до зари и другим поспать не даете…

Мать подошла к риге, распахнула двери:

— Да ты выгляни, касаточка, на свет божий! Погляди, солнце уж в Суле купается, пора гусей выгонять на луг! Да и завтракать время…

— Сейчас! Иду!

Мать вернулась к хате. Вскоре из риги вышла девушка. Потянулась сладко, тряхнула роскошной русой косой, посмотрела на солнце.

— И правда, Стеха, день уже! А ты, соня, спишь да спишь! Так и счастье проспать недолго! — пожурила сама себя.

Перебежала через двор, поросший травкой, открыла дверцы плетенного из лозы и обмазанного красной глиной хлева.

— Гиля, гиля!.. — позвала гусей.

Первым вышел горбоносый гусак-гоготун. Важно оглядел все вокруг, широко расправил крылья, радостно загоготал и пошел вперевалку по двору. За ним потянулась стайка гусынь. Двор сразу наполнился шумом крыльев, веселым гусиным переговором.

Стеша длинной хворостиной выгнала гусей на луг, к речке, а сама осторожно вошла по колени в прохладную воду, глянула в нее, как в зеркало.

— Фу, какая заспанная! — игриво повела тонкой бровью и показала своему изображению язык.

Однако по всему было видно, что девушка собою довольна. Это и понятно! Из воды на нее смотрело ярко-голубыми глазами молоденькое, нежное личико. Волосы еще не заплетены и рассыпаются по плечам, как шелк. Белая сорочка расшита узорами, а пестрая панева облегает стройный стан.

Стеша нагнулась, набрала полные пригоршни воды, пахнущей аиром и водорослями, плеснула в лицо. Потом еще и еще… Оглянулась — не подглядывает ли кто? — подошла к желто-зеленым кустам ракитника и вытерлась белым подолом сорочки.

Свежая, румяная, полная сил, девушка закинула вверх руки и стала пальцами, как гребешком, расчесывать волосы. Все пело в ней. Хотелось танцевать, нести к людям свою молодую красу, чтобы все любовались ею. Хотелось изведать то сладостное, как мед, чувство, которое в песнях зовется любовью… Но увы! Горькая печаль по брату Арсену, который пропал, исчез неизвестно где и как, бередила ее сердце неутихающей болью. До любви ли тут, когда сердце ноет, мать ежедневно плачет, а дедушка ходит как туча, тяжко вздыхая. А любить так хочется!..

Стеша вздохнула: бедный братик, что с тобою? Где ты? Сколько уж времени прошло, как была от тебя последняя весточка… Ой!

Позади зашелестели кусты. Стеша вздрогнула. В тот же миг кто-то обхватил ее руками, а жесткая ладонь, от которой разило конским потом, крепко зажала рот. Стеша заметалась, как перепелка в силке, пытаясь вырваться. Смертельный ужас охватил сердце. Татары? Она хотела крикнуть, но не могла: плотный тряпичный кляп забил ей рот; на голову наброшен темный колпак с прорезью, чтобы не задохнулась, а руки и ноги связаны крепкими веревками.

Двое — это она почувствовала — подняли ее и понесли. По шуршанию ракитника поняла: несут к лесу. До него рукой подать. Густой, пушистый от весенней зелени, он широко раскинулся вдоль гор и на самих горах, высоко поднимавшихся на правом берегу Сулы.

Она металась, извивалась, пытаясь освободиться, но ничего сделать не могла. Несли ее долго. Слышалось тяжелое дыхание уставших людей, глухой говор их голосов.

Наконец ее положили на землю, а затем кинули на коня и привязали к седлу. Кто-то вскрикнул: «Вйо!» — и под копытами коней загудела земля.

2.

Только в полдень, когда Стеша не появилась и к обеду, мать и дед Оноприй подняли крик. На шум сбежались люди. Весь хутор поднялся на ноги. Заплаканная мать, в который уж раз, объясняла, как она разбудила дочь и послала пасти гусей на луг и что с того времени Стеша как в воду канула.

— А может, она, знаешь-понимаешь, тово… и правда утонула? — рассуждал маленький заикающийся человечек, которого на хуторе звали не иначе, как Знаешь-Понимаешь, за его бессмысленную поговорку, или Иваником за малый рост. — Надо в Суле искать.

— Ох боже мой, деточка моя!.. Голубка сизая!.. — убивалась в неутешном горе мать. — И зачем же я послала тебя с теми гусями к речке… Зачем же ты, серденько, в холодную воду полезла…

Толпа быстро покатила к Суле. Самые расторопные пригнали челны, начали шнырять на них по спокойной глади реки, вглядываясь в прозрачную, как стекло, воду. Другие искали на берегу одежду.

Не нашли ни тела, ни платья…

— Знаешь-понимаешь, может, она тово… на глубину заплыла, — продолжал развивать свою мысль Иваник. — А там тово… и утонула…

— Одетая, что ли? — спросил дед Оноприй. — Мелешь невесть что!

— Так куда ж она подевалась… тово… знаешь-понимаешь?

Дед Оноприй пожал плечами и, понурив голову, побрел к дому. За ним потянулись остальные. Остался на берегу один только Иваник.

Мать причитала. Женщины успокаивали ее. Говорили, что Стеха росла непокорной, даже норовистой дивчиною, так вот, может, вздумалось ей в лес пойти, да там и задержалась. А то в соседнее село махнула. «Баклуши бить», — добавляли потихоньку кто поязыкастее.

— А когда б Звенигориха не панькалась так со своей доченькой-касаточкой, а хоть разок взяла бы за косы да всыпала в одно место березовой каши, то не пришлось бы голосить сейчас! А то избаловала дочку, словно она барышня какая, во всем ей потакала, а теперь — плачьте очи, хоть слезой изойдите! — злословила на улице полнотелая краснощекая молодуха.

Другая из толпы возразила ей:

— Ну что зря говорите, Зинаида! Стеха совсем не балованная девушка. Красивая, работящая, скромная. И Звенигориха никогда не потакала ей. Может, и вправду утонула дивчина…

Весь этот разноголосый шум — плач, вздохи, пересуды, — что звучал во дворе и рядом на улице, внезапно стих. Люди с надеждой и страхом всматривались в отряд странно одетых всадников, что выскочил из леса и направлялся прямо к хутору.

— Ой, мамочка! Турки! — вскрикнула какая-то женщина.

— Откуда б они тут взялись?

— Правда, турки! Погляди!..

Толпа заволновалась. Люди забыли о Стеше, о ее убитых горем матери и деде. Женщины и дети отошли во двор, казаки, которые никогда не расставались с саблями, выступили вперед.

Отряд тем временем приближался. От него отделился всадник и погнал коня галопом. Из-под копыт серого жеребца вздымалась пыль. И только перед самой толпой всадник осадил коня.

— Люди, что здесь случилось? — крикнул он, снимая с головы шапку-янычарку.

— Арсен! Арсен Звенигора! Живой!.. — зашумели вокруг.

— Да, это я… Но, ради всего святого, скажите — у нас дома несчастье? Почему здесь столько людей?

Пожилой казак, почесывая затылок, выступил вперед:

— Да, понимаешь ли, казак, сами не знаем, несчастье или нет… Стеха пропала. Твоя сестра… Погнала утром гусей на луг — и вот нет! Или ушла куда, или утонула, может… Никто ничего толком не знает… Мать плачет, убивается… Да вот и она!

Кто-то успел сообщить матери, что сын приехал. Женщина схватилась за сердце и побежала на улицу. За нею рысцой засеменил дед Оноприй. Люди тоже повалили со двора.

— Арсен! — вскрикнула мать, и в крике том слились и радость и горе. — Стеши-то нет!..

Арсен прижал мать к груди. Начал утешать:

— Успокойся, мамо! Я уже знаю… Что-нибудь сделаем! Найдется Стеша… Не иголка же… Не плачьте, родная!.. А вот и дедушка! — Казак поцеловался с дедом. — Побелел еще больше…

— Да как тут не побелеешь, о вас горюя!

— Не тужите, найдется Стеха! — успокаивал Арсен родных, хотя у самого похолодело сердце. — А сейчас принимайте гостей… Моих друзей… С самой Турции добирались…

Подъехали всадники. Здесь были: Златка, Спыхальский, Роман, Грива, Яцько. Между двух коней, на плотной попоне, под присмотром Якуба лежал Младен.

Арсен кратко объяснил друзьям, какое горе пришло в дом. Печаль покрыла их лица.

— Перун ясный! — пробасил Спыхальский. — И тут лихо! Когда только люди избавятся от него?

Прибывшие завели коней во двор. Дед Оноприй вынес из риги сено. Младена внесли в хату, положили на кровать.

Хуторяне начали понемногу расходиться. Только дети и самые любопытные разглядывали смуглого, серебристоголового турка и усатого горделивого великана, который перемежал речь польскими словами.

Вдруг во двор вбежал взволнованный Иваник.

— Нашел! — выкрикнул он. Увидев Звенигору и незнакомых людей, смутился и уже тише добавил: — Знаешь-Понимаешь, тово… след нашел!

— Где?

Все кинулись к нему. Обступили. Арсен схватил его за плечо:

— Говори! Где Стеха? Куда ведут следы?

— Э-е, знаешь-понимаешь, тово… и не знаю… Я только в-вот ленту девичью н-нашел… В-вот!..

Он разжал маленький кулачок. На ладони рдела шелковая ленточка от косы.

— Это Стешина! — вскрикнула мать.

Арсен не раздумывал:

— Веди скорее! Покажи место, где ленту нашел, дядько Иван!

Все повалили на луг.

— Вот тут! — показал Иваник на истоптанную траву под кустом ракитника.

Арсен внимательно осмотрел следы. Они четко были видны на влажном иле. Вот отпечаток небольшой босой ноги. Это, конечно, Стешин… Здесь она стояла долго. Должно быть, косы расчесывала. Не зря же именно здесь и нашли ленту. А вот и несколько белокурых волосков на ветке ракитника. Постой-постой, а это что? Чуть дальше — следы от сапог…

— Роман, посмотри! — позвал друга Арсен.

Роман вышел из толпы и нагнулся рядом.

— Тут было, кроме девушки, двое мужчин, — произнес он уверенно. Как и запорожцы, дончаки умели находить по следу дичь, а если требовалось, то и врага. — Видишь, следы разные: один — от сапог, узкий, длинный со стоптанными каблуками, а другой — короче, на нем ясно видны отпечатки подковок…

— Значит, это не татары. Татарские чирики таких следов не оставляют, да никогда с подковками и не бывают.

— Конечно, не татарские… Тогда чьи?

Арсен ничего не ответил. Сделал знак Роману рукой и, приглядываясь к притоптанной траве и растрепанным кустам ракитника, нырнул в заросли. Роман поспешил за ним.

След вскоре вывел к лесу. Казаки несколько замедлили шаг. Земля здесь была сухой и следов не сохранила. Только сбитая головка сон-травы или сломанный плечом гнилой сучок кое-как указывали путь.

В овраге, под горой, нашли следы ночлега. Вытоптанная копытами трава, свежий конский помет и огрызки сухарей говорили о том, что здесь ночевало несколько всадников и что уехали они отсюда не раньше сегодняшнего утра.

Не представляло труда проследить, куда они направились: кованые лошади оставляли такой выразительный след, что с него трудно было сбиться. Под горою Роман нашел подкову и положил себе в карман. Это была счастливая примета.

Когда поднялись вверх, где кончался лес и начиналась степь, и, увидев, что отсюда следы повернули на юг, в сторону Днепра, казаки остановились.

— Не догнать, — сказал сокрушенно Роман.

— Да, пешком не догонишь, — согласился Звенигора. — Есть же кони!.. Да и теперь я, кажется, догадываюсь, чья тут работа.

— Чья?

— Чернобая! Я рассказывал тебе о нем… Похищение и продажу красивых девчат он сделал своим ремеслом. Решил, что на этом можно нажиться больше, чем выращивать хлеб и разводить скот. Собака!

— А может, кто другой тоже занимается этим подлым промыслом?

— Вполне возможно. Но, думаю, они все связаны одной ниточкой. Если хорошенько прижать Чернобая, то клубок распутается! Но мне почему-то кажется, что Стеха не минует Чернобаевки… Не будем терять времени, Роман. Айда домой!..

3.

С Арсеном, кроме Романа, пана Мартына, Гривы и Яцько, выехало из Дубовой Балки еще пятнадцать добровольцев. Все — бывалые казаки Лубенского полка. Один Иваник никогда не нюхал пороха и не слышал посвиста татарских стрел, но Арсен не смог отказать ему: очень просился человечек.

— Да ладно, пусть идет! — махнул рукой и тут же пожалел.

Не успел Иваник взобраться с колоды на высокого гнедого коня, которому не доставал головою и до загривка, как во двор влетела дебелая молодка. Лицо ее пылало гневом, глаза блестели, сорочка распахнута, из-под очипка[100] выбилась коса. Заметив Иваника, что пригнулся к гриве коня, стараясь быть незаметным, молодица в сердцах ударила кулаком о кулак.

— А черт бы тебя побрал, муженек! — завопила она. — В какую это дорогу ты собрался, бродяга этакий, головой бы тебя об нее било!.. Обзавелся детишками, а теперь на кого покидаешь их, сорвиголова! Или я двужильная — тянуть лямку и за себя и за тебя, разбойник ты несчастный?

Сорвиголова и разбойник совсем сник и побледнел, от этого стал казаться еще меньше.

— Зинка, п-прошу т-т-тебя, перестань кричать, — взмолился тихо. — Люди ведь кругом! Что п-подумают… знаешь-понимаешь!

— Чихать мне на твоих людей! Слазь живее с коня — и марш домой, не то за чуприну стащу! Негодник! Бродяга! Ишь ты, разобиделся, что родная жинка не тем словом назвала — и наутек! Бросает детей — и по свету! Воевать ему захотелось! Славы добыть!.. А чирей на… не хочешь?

— Зинка…

— Что Зинка? Слазь, говорю тебе, да веди коня домой! Сам кидается сломя голову и коня еще ведет! Намучилась я с тобой, чума б тебя схватила в дороге! А теперь еще и вдовой хочешь оставить! Не дождешься!..

Распалилась она не на шутку. Могучей грудью теснила коня, а тот, прижимая уши, пятился от нее. Перепуганный Иваник вцепился в гриву, словно надеялся найти в ней спасение. Но властные руки жены вот-вот достанут и стянут вниз. Что делать?.. Что делать?.. Чего доброго, еще и подзатыльников надает! Ну, куда ни шло, если б это дома, где никто не видит! Так нет же, перед всем хутором осрамить его хочет, противная баба!

— Зинка!.. — тонким голоском выкрикнул он. — Не тронь! А не то, вот тебе… т…того… знаешь-понимаешь… крест, все брошу… на Запорожье уйду… казаковать буду… знаешь-понимаешь!

— Что-о?! Ты еще мне грозить вздумал? — Она покраснела от негодования и схватила мужа за шаровары: — А ну-ка слазь! Тоже мне запорожец нашелся! «Знаешь-понимаешь»!..

Это было уже чересчур. Смеялись казаки, смеялись женщины, даже ребятишки хохотали, повизгивая от восторга. Иваник не стерпел такой обиды и выхватил из ножен саблю. Она молнией сверкнула над его головой. Жена охнула и отшатнулась. Этим не замедлил воспользоваться муж — ударил коня пятками под бока и вихрем вылетел из толпы.

Зинка на время растерялась. С лица сбежал злой румянец, нижняя губа задрожала.

— Иваничек, милый, куда же ты? Подожди!..

Тот даже не оглянулся — помчался к подъему, что желтел среди зелени леса. Только там остановился и помахал рукой. Зинка тоже подняла было руку, чтобы ответить ему, но вдруг ей показалось, что муж насмехается над ней. Глаза ее вновь зло блеснули, смуглое миловидное лицо побагровело. Она подбоченилась и крикнула так, что гул пошел по лесу:

— Только вернись, бродяга! Будет тебе!

Спыхальский, с интересом наблюдавший вместе со всеми эту сценку, удивленно покачал головой, лихо закрутил вверх рыжий ус и подтолкнул Гриву в бок:

— Ну и бой-баба, пан Грива! Га? — и прищелкнул языком.

— Да уж так! — согласился Грива. — Не то что ваши изнеженные панночки!

Спыхальский не возразил и еще долго не мог отвести глаз от крепкой, плотной фигуры молодицы. Лишь после того, как Арсен попрощался с родными и Златкой и сказал, чтобы трогались, Спыхальский глубоко вздохнул и вскочил на коня.

Вскоре отряд одолел подъем и скрылся в лесу. А хуторяне долго еще не расходились и судили-рядили, удастся ли казакам разыскать и освободить Стешу.

4.

На третий день к вечеру Звенигора с товарищами прибыл в Чернобаевку. Дубовые ворота маленькой крепости были закрыты. На стук выглянул в окошко над воротами заспанный слуга. Увидев четырех турецких спахиев (Звенигора, Спыхальский, Воинов и Грива в спешке даже не переоделись), он не спеша спустился вниз и, открыв калитку, впустил их во двор.

— Хозяин дома? — спросил Звенигора.

— Отдыхает, — ответил, позевывая, слуга.

— Проведи нас к нему!

— Хе! Так и проведи! А трепка кому будет? Мне или вам?

— Не будет, — улыбнулся Звенигора. — Он так обрадуется нашему приезду, что тут же прикажет достать из подвала бочонок меда.

— Ну, если уж так… — Парень пошел впереди, продолжая с сомнением: — А то ведь он с далекой дороги прибыл и отдыхать прилег…

Грива остался возле коней. По его знаку из засады появились остальные казаки и бесшумно приблизились к воротам.

Звенигора, Воинов и Спыхальский приближались к дому. Во дворе — ни души.

— Где же челядь пана Чернобая? — спросил Арсен.

— Хозяйственный двор вон там, внизу над речкой… Там и челядь. А слуги тоже спят. По домам на селе…

Миновав полутемные сени, они вошли в просторную комнату, В которой стояли крашеные скамьи, резные сундуки, шкаф и массивный дубовый стол, покрытый плотной гарусной скатертью.

Из соседней комнаты сквозь приоткрытые двери доносился громкий храп.

— Хозяин спит, — прошептал парень и на цыпочках направился к спальне, но Звенигора опередил его:

— Стой здесь, я сам разбужу. Представляю, как обрадуется твой господин, увидев спросонок своего давнего знакомого!

Слуга отошел к стене. Спыхальский остался у выходных дверей, а Воинов, положив руку на пистолет, стал посреди комнаты.

Хотя на дворе стояла теплая весенняя погода, Чернобай спал в шароварах и кунтуше, расстегнув его и широко раскинувшись навзничь на белых перинах. Его бледное, нездоровое лицо было покрыто мелкими каплями пота. Сабля — на боку, а в изголовье — красиво инкрустированные пистолеты.

Арсен постучал ножнами сабли по подошве сапога Чернобая:

— Вставай, сотник! Проснись!

Храп прекратился. Чернобай бессмысленно взглянул мутными глазами на казака и снова закрыл их, переворачиваясь на левый бок. Но, очевидно, что-то дошло до его сознания, он сразу поднялся и сел на кровати, уставившись в незнакомца.

— Ты кто такой? Откуда? — В его голосе послышались нотки тревоги.

— Не узнаешь, Чернобай? — спросил Арсен, вынимая из-за пояса пистолет и взводя курок.

— Что это значит?.. Как ты попал сюда? Эй, люди!..

Голос затерялся в комнатах Слуга попытался было кинуться к хозяину, но, увидев направленное на него острие ятагана в руке Спыхальского, отступил снова к стене.

Тем временем Чернобай вскочил с кровати. Мертвенная бледность разлилась по его лицу. В глазах светился ужас.

— Боже! Звенигора! — вскрикнул он. — Откуда?..

— С того света, пан Чернобай! Ты все-таки не утратил памяти… Благодарствую, что признал… Выходи-ка в светлицу, там поговорим! — Арсен схватил Чернобая за плечо и так швырнул, что тот кубарем долетел до дверей. Там его подхватил Роман, одним взмахом ятагана отрезал от пояса саблю, и она с лязгом покатилась по полу.

Слуга ошалело переводил взгляд с хозяина на незнакомцев, все еще не понимая, что же происходит. Арсен стал напротив Чернобая. Как долго ждал он этой минуты! Сколько раз в бессонные ночи в подземелье Гамида или прикованный к веслу на галере представлял, что скажет при встрече своему врагу… И вот эта минута настала!

— Ну, вот и встретились, пан Чернобай. Не ждал?

Чернобай молчал. Под распахнутым кунтушом высоко вздымалась грудь.

— Чего молчишь? Страшно теперь вспомнить, как продавал татарам в неволю наших девчат? Или жалеешь, что тогда не перерезал мне горло?

— Чего ты от меня хочешь? — прохрипел Чернобай.

Арсен стремительно приблизился к нему, схватил за грудь, рванул к себе:

— Хочу узнать, паскуда, откуда ты сегодня прибыл? Из Дубовой Балки?.. Куда девал мою сестру Стеху, которую твои люди там выкрали? Ну! Говори!..

— Я там не был, — прошептал Чернобай, но по тому, как вздрогнули его брови и расширились зрачки, Арсен понял, что тот лжет. Стеха в его руках.

— Мы пришли сюда по твоему следу, сотник! Не верти хвостом, гадюка! Отдавай мою сестру!

— Ее нет у меня!

— Ты и твои люди были в Дубовой Балке!..

— Нет!

Роман, наблюдая эту сцену, менялся в лице. Услышав последний ответ Чернобая, он выхватил из кармана большую подкову и сунул ее сотнику под нос.

— А это узнаешь, собака? Мы ее нашли в лесу, на месте вашего привала… Может, повести тебя в конюшню и показать, который из твоих коней эту подкову потерял?..

Чернобай молчал. От страха и бессильной злобы закусил до крови губу.

— Чего молчишь? — тряхнул его Арсен.

— Да что с ним говорить, Панове! — воскликнул Спыхальский. — Пальни, Арсен, из пистолета — пусть сгинет до дзябла!

— И правда! — поддержал товарища Роман.

Звенигора молча посмотрел на друзей. Он еще колебался.

— А как же сестра?

— Перевернем это логово вверх дном, а найдем! Она где-то здесь запрятана!

— Ну, если что так, — смерть негодяю! — Арсен поднял пистолет.

— Погоди! — прохрипел Чернобай. — Позволь помолиться перед смертью!.. Не губи душу без покаяния!

Арсен переглянулся с товарищами. Те утвердительно кивнули головами.

Чернобай, неуклюже сутулясь, направился в угол, к висящим под рушниками иконам. Там, упав на колени, оперся обеими руками о некрашеный деревянный пол и начал отбивать поклоны, что-то бормоча себе под нос.

Арсен и его друзья стали таким образом, чтобы Чернобай и слуга оставались в поле зрения.

Внезапно что-то скрипнуло, стукнуло. Тут же послышался громкий грохот — и Чернобай исчез. На том месте, где он стоял на коленях, зиял черный проем.

— Проклятье!.. — вырвалось у Арсена.

Все кинулись вперед. Заглянули в яму. Но, кроме деревянной ляды, качавшейся на петлях, ничего не увидели. Снизу донесся чуть слышный шорох: где-то в глубине осыпалась земля.

Звенигора занес над ямой ногу, собираясь прыгнуть. Воинов схватил его за руку.

— Ты что, рехнулся, Арсен? Куда? Кто ведает, какие неожиданности приготовил там Чернобай для преследователей!.. — Он быстро нагнулся и выстрелил в подземелье из пистолета. Прогрохотало эхо, пороховой дым заволок узкий проем.

Позади хлопнули двери: перепуганный насмерть слуга вышмыгнул из комнаты.

— Стой, пся крев! — метнулся за ним Спыхальский.

Но парень далеко не ушел. В сенях его схватил Грива. Прижал к стене. Арсен отвел тяжелую руку товарища:

— Подожди, Грива, этот холуй нам нужен. — И к слуге: — Если хочешь жить, говори правду, как на исповеди! Где дивчина, которую Чернобай привез сегодня? Куда вы ее девали?

— Хозяин меня убьет. Отпусти, добрый пан!

— Дурень, позаботься о том, чтобы не лишиться жизни сейчас!

— У него есть… тайники.

— Показывай все! Один — на мельнице, я сам знаю…

— Два тут, в крепости. Один — в стене, вход из конюшни… Я покажу. Но там сейчас нет никого…

— А второй?

— Поклянись, что отпустишь живого!

— Отпущу. Вот тебе крест!

Парень сразу оживился. Облегченно вздохнул:

— Тогда скажу. Может, на душе легче станет, а то носишь это как камень на сердце! Но никому не говорите, что от меня узнали… Видели во дворе собачью будку? Между конюшней и амбаром… Это и есть вход в тайник! Под будкой глубокий подвал, а в будке — собака… Поняли?

— Поняли. А еще где?

— Есть еще в лесу. Версты за две отсюда, в урочище Журавли. Напротив родника в чаще тайный погреб… Но тот для зимы.

— Ясно. Как тебя звать?

— Минка…

— Ну, вот что, Минка: если не врешь, не утаиваешь, мы тебя отпустим. Хотя, по правде говоря, все Чернобаево отродье заслуживает висеть на одном суку. Веди нас к будке!

5.

Минка унял рассвирепевшего пса и запер его в амбар. Оттащил будку в сторону. Под ней оказалась искусно сделанная ляда.

— Тут, — сказал Минка и, испуганно оглядываясь, не видно ли кого из людей Чернобая, отступил за угол амбара.

Звенигора с Романом подняли тяжелую ляду, стали на колени, заглянули в погреб. На них пахнуло сырой землей и плесенью.

— Стеша! — тихо позвал Арсен, все еще не веря, что здесь может быть сестра. — Стеша! Сестричка!

Вокруг него сгрудились товарищи и односельчане, которые прибыли с ним. Все затаили дыхание.

Из погреба донесся тихий шорох, послышалось шуршание соломы.

— Стеша! Ты здесь? Это я — Арсен! — крикнул казак изо всех сил.

— Арсе-ен! — не крик, а вопль вырвался из ямы.

Звенигора сразу узнал голос сестры. Раздались крики еще нескольких девчат. Послышался топот ног, и внизу, как раз под отверстием, появилось четыре девичьих лица. Запорожец увидел измученные глаза Стеши, ее растрепанные косы. Девушка протянула вверх тонкие руки.

— Лестницу! — крикнул Звенигора.

Принесли лестницу, опустили в яму. Пленницы одна за другой поднялись наверх. Арсен подхватил Стешу на руки, прижал к груди.

— Сестренка!

— Братик! Арсен! Откуда ты?..

В это время внизу, у речки, забили в набат. Низкие отрывистые звуки колокола тревогой отозвались в сердцах казаков. Все сразу притихли. Звенигора поискал взглядом Минку, но того как ветром сдуло — исчез куда-то.

— Чернобай скликает своих людей, — сказал Роман.

— Да, проворонили мы его, собаку! — глухо отозвался Арсен. — Теперь здесь оставаться опасно… По коням, друзья!

Они поспешно выехали из ворот крепости, повернули в поле и понеслись галопом. Впереди мчались девчата. Арсен ехал последним. Поворачивая на широкую степную дорогу, сквозь тучи пыли успел заметить, что сзади, из-за склона, вынырнул конный отряд. Хотя до него было не менее двухсот саженей, он узнал малиновый кунтуш Чернобая.

Началась погоня.

Гудела под копытами земля. Бряцало казацкое оружие. Справа промелькнули белые хатки села — и оба отряда вырвались в степь. Передний заметно сбавлял ход. Не привыкшие к быстрой верховой езде пленницы еле держались в седлах.

Когда стало ясно, что до темноты оторваться от погони не удастся, Звенигора крикнул:

— Приготовить мушкеты! Стрелять на ходу залпом! Целиться в лошадей!

Казаки сорвали из-за спин мушкеты, рассыпались лавой.

— Пали!

Прогремел залп. Три или четыре преследователя рухнули на землю. Кони поднялись на дыбы, испуганно заржали. Послышался крик раненых. Потом все исчезло — пороховой дым косматым облачком набежал на преследователей и скрыл их от казаков.

— Вперед! — крикнул Звенигора.

Прижав уши, кони рванулись во весь дух. Выстрелы, крики, запах дыма встревожили их, придали новые силы, и беглецы быстро помчались к лесу.

Через две-три сотни шагов Звенигора оглянулся. Радостно ёкнуло сердце: испытанный в боях запорожский способ останавливать наступление вражеской конницы оправдал себя и здесь. Отряд Чернобая, сбившись в кучу, топтался на месте. Очевидно, смерть или ранение нескольких товарищей отбили у челяди охоту продолжать преследование.

Вскоре вечерние сумерки сгустились и темно-сизой пеленой покрыли степь. Теперь Чернобай если бы и хотел и имел силы, все равно должен был прекратить погоню.

6.

Действительно, неожиданный казацкий залп вызвал в отряде Чернобая большое замешательство. Двое слуг были ранены. Еще четверо, упав с подстреленных коней, так разбились, что не сразу пришли в себя, а остальные вгорячах сочли их убитыми.

Сам Чернобай остался невредимым. Он хотел продолжать погоню, но никто за ним не последовал. Только поэтому он, скрежеща зубами, приказал подобрать раненых и возвращаться домой.

В крепости, бросив повод слуге, приказал!

— Разыщи Минку и приведи ко мне! И пошли за Митрофаном и Хорем — пусть зайдут!

Сам же прошел к себе в спальню, сорвал со стены два пистолета, засунув за пояс и присев у стола на скамью, задумался. Положение его сразу осложнилось. Возвращение Звенигоры было как гром среди ясного неба. Сегодня он спасся только чудом. Арсен может в любой день вернуться с большими силами или подстеречь его где-нибудь одного и послать пулю в спину. Да, было о чем подумать сотнику.

Хлопнули двери, и слуги ввели Минку.

Чернобай поднял голову, сурово взглянул на парня.

— Подойди ближе! А вы — прочь отсюда!

Когда слуги вышли, Чернобай встал, подошел к Минке. У парня задрожали колени.

— Это ты впустил тех разбойников, негодяй? — прошипел хозяин. — Сколько они тебе заплатили?

— Батечку, ей-богу, ничего! — забормотал Минка. — Пусть меня гром разразит, если брешу!.. Я думал, люди из Немирова… От Юрия Хмельницкого или от Многогрешного… А оказалось…

— Ты слышал, что они здесь говорили?

— Слышал…

По тому, как у Чернобая сверкнули глаза, парень понял, что напрасно проговорился. Руки его задрожали.

— Кому об этом рассказывал? Только правду!

— Никому. Пусть у меня язык отсохнет, если брешу!

— Побожись!

— Разрази меня господь, никому!.. Что я — маленький?

— Хорошо. Иди!

Парень повернулся и шагнул к двери. В тот же миг в руке Чернобая блеснул ятаган — и слуга, не успев вскрикнуть, свалился на пол. Чернобай наклонился над ним и ударил еще раз, в сердце. Потом вытер ятаган об одежду убитого и снова сел на скамью.

Через некоторое время в сенях послышались шаги. Чернобай встал, высек огонь, зажег свечу. Потом приоткрыл дверь.

— Это ты, Митрофан?

— Я, — послышалось в ответ.

— А Хорь с тобою?

— А как же.

— Входите!

Слуги робко вошли в светлицу. После поездки за Днепр они крепко спали и теперь, узнав о нападении на крепость и погоне, в которой они не участвовали, не знали, что ждать от хозяина. Увидав на полу труп, остановились. Митрофан перекрестился:

— Неужели Минка?

Чернобай не ответил. Закрыв за ними дверь, подтолкнул их на середину комнаты и стал напротив.

Слуги почувствовали опасность. Митрофан, как стреноженный конь, неловко переступал с ноги на ногу. Хорь, маленький, юркий, норовил спрятаться за долговязого товарища. Но Чернобай прикрикнул на него:

— Чего вертишься, как муха в кипятке? Перед кем стоишь, подлец? Забыл?

Хорь замер, лихорадочно соображая, откуда ждать беды. Митрофан придурковато смотрел на хозяина. Его неповоротливый ум не мог сообразить, что произошло. А Чернобай сразу ошеломил обоих неожиданным вопросом:

— Куда девали Звенигору?

Митрофан вытаращил глаза:

— Какого Звенигору?

— Не прикидывайся дурнее, чем есть, остолоп! — крикнул Чернобай. — Того казака, которого я приказал посадить на кол, а потом кинуть в озеро!

— А-а… — Митрофан повернулся к Хорю с таким видом, словно говоря: «Видишь, я же тебе говорил!».

Хорь подобострастно улыбнулся, виновато опустил глаза:

— Мы продали его Али, хозяин.

— Продали Али? Да как вы посмели, несчастные?

— Митрофан подбил… Говорил: хозяин заработал хорошо, а мы разве не люди? Я и не хотел, а он пристал… Угрожал…

У Митрофана еще больше выкатились глаза. Лицо его побагровело от гнева. Он задыхался, слыша, как Хорь сваливает свою вину на него, и не мог ничего сказать в свое оправдание. Он обычно орудовал кулаками и потому недолго думая двинул Хорю в ухо. Тот отлетел к окну и выхватил пистолет. Прогремел выстрел. Митрофан вскрикнул, схватился за грудь и медленно осел на пол.

Чернобай же неподвижно стоял у стола, только зорко следил за каждым движением Хоря, держа пистолет на взводе. Хорь бросился к Митрофану, лежащему рядом с Минкой, заглянул в лицо.

— Готов!..

— И ты думаешь, что этим спас свою мерзкую шкуру? — тихо спросил Чернобай. — Думаешь, я так и поверил, будто Митрофан подбил тебя продать Звенигору татарину?

Хорь позеленел. Упал на колени, пополз к хозяину, пытаясь обхватить его ноги руками. Но Чернобай резко оттолкнул холопа.

— Ты, Хорь, хитрый. Но и тебе пришел конец! Твоя хитрость могла стоить мне жизни.

— Прости меня, добрый господин! — всхлипнул Хорь. — Не иначе, дьявол меня попутал! Но, клянусь богом, я еще услужу… Только не убивай!.. Вспомни, сколько раз я спасал тебе жизнь… Я всегда служил тебе верой и правдой. Ну, и только раз согрешил — позарился на деньги… Каюсь…

Он снова подполз к хозяину и, плача, целовал его вымазанные в глине сапоги.

Чернобай молчал. Лишь после нескольких минут раздумий схватил Хоря за сорочку и поставил перед собой. Свеча, мерцая, освещала перекошенное от страха лицо слуги желтым призрачным светом, и от этого оно казалось неестественно зеленым, мертвым, безобразным. Чернобай с омерзением оттолкнул парня от себя.

— Хорошо, Хорь… Я помилую тебя…

Из груди парня вырвался радостный стон.

— Однако не думай, что я тебя прощаю… Ты должен заслужить прощение! Слушай внимательно… Ты проберешься в Запорожье, вступишь в сечевое товариство. А там выберешь удобную минуту и прикончишь Звенигору… Он тебя в лицо знает?

— Нет, не знает.

— Вот и хорошо. Это поможет нашему замыслу… Да не оттягивай! Пока Звенигора жив, я не могу оставаться в Чернобаевке. Сегодня же отправлюсь в Крым, к Али… Я буду ждать известия от тебя… Слышишь?

— Слышу… Все будет сделано, как приказал, хозяин.

НЕОЖИДАННОЕ ОСЛОЖНЕНИЕ.

1.

Доставив девчат в Дубовую Балку, Звенигора с товарищами — Романом, Спыхальским, Гривой — повернул на юго-запад, к Запорожью.

На третий день, поздно вечером, четыре всадника остановились у ворот сечевой крепости. Звенигора рукояткой пистолета стал колотить в крепкие дубовые ворота. Гулкое эхо усиливало этот грохот.

Где-то вверху, в темноте, скрипнул ставень, и сонный голос недовольно спросил:

— Экой черт, прости господи, дубасит там?

Звенигора чуть было не расхохотался. Радость распирала ему грудь. После всего пережитого на чужбине вот он наконец стоит у ворот родной Сечи и сам себе не верит: сон это или явь? Будто не было ни тяжелого пути в Крым, ни Гамида с Сафар-беем, ни гайдутинов Младена, ненавистной галеры, долгого пути через Болгарию, Валахию и разоренную Правобережную Украину к тихой Суле. Кажется ему, что лишь вчера вечером выехал он из этих ворот, а сегодня уже возвращается назад. И встречает его не кто иной, как сам батька Метелица! Улыбаясь в темноте, Арсен представляет, как там, вверху, высунувшись из оконца, старый казачина всматривается вниз, стараясь рассмотреть, кто прибыл. Но ничего не видит и от этого злится, готовый разразиться от гнева отборной бранью.

Голос загремел снова:

— Или тебе уши заложило, идол? Чего барабанишь, спрашиваю?

Тут уж Арсен не выдержал и от души рассмеялся. Именно такие слова, сказанные точно таким тоном, присущим только бывалым запорожцам, не боящимся ни бога, ни черта, он и ожидал услышать сейчас от своего старого учителя.

— Узнаю родню! — сквозь слезы и смех произнес Арсен. — Отчиняйте, батько Корней! Неужели не признали?

Метелица на время замолк. Потом охнул и послышалось, как отскочил он от смотрового оконца. С надвратной башни снова донесся его зычный голос. Он будил дежурных запорожцев, которые, пренебрегая опасностью, спокойно улеглись спать.

— Вставайте! Да вставайте же, иродовы души! Секач, Товкач, будет спать! Просыпайтесь! Дорогой гость прибыл!..

По деревянным ступеням затопали тяжелые сапоги. Заскрипел подъемник, звякнул железный засов, и ворота открылись. Из них выскочил заспанный Метелица. За ним, недовольно бурча, торопились Секач и Товкач, так и не разобравшиеся спросонок, зачем их так быстро подняли.

— Арсен! Чертяка! — воскликнул Метелица и сгреб Звенигору в свои медвежьи объятия. — Живой! Прилетел, соколик! Ох ты боже!..

Он крепко прижал Арсена к груди, расцеловал в обе щеки и, наконец, прослезился.

Удивленные и обрадованные Секач и Товкач насилу вырвали из могучих ручищ Метелицы своего товарища и побратима, которого уже и не надеялись увидеть живым.

— Арсен! Брат!..

После первых бурных проявлений радости, когда слышались лишь отдельные выкрики, Метелица первый вспомнил, что прибывшие устали и нуждаются в отдыхе.

— Без передышки от самого Дуная, батько, — сказал Арсен. — Так что и я и мои други не откажемся от гостеприимства. Последние три дня мчались, как на крыльях. Соскучился по товариству сечевому да и дела неотложные… А что, кошевым все еще Серко?

— А кто же? Отказывался, правда, очень. Говорил — старый стал. Но товариство настояло… Да и времена тревожные…

— Мне бы сразу к нему…

— Постой, постой, парень! Глухая ночь на дворе, а ты к кошевому… Горит, что ли? Выспишься, а тогда делай как знаешь, — охладил Арсена Метелица. — Заезжайте!.. Товкач, поставь коней в конюшню! А ты, Секач, раздобудь чего-нибудь казакам! Да поворачивайтесь поживей, увальни!.. А я уж постою на часах…

После сытного ужина Метелица отправил Романа, Спыхальского и Гриву спать, а Звенигору заставил поведать о своих скитаниях и бедствиях. Старый запорожец и его молодые товарищи затаив дыхание долго слушали необычные рассказы, и лишь на рассвете утомленный Арсен заснул.

Утром вся Сечь узнала о возвращении Звенигоры. Каждый хотел собственными глазами увидеть его и послушать обо всем, что он перенес. Однако Звенигора, сбросив с себя турецкий наряд, отправился к кошевому. Зато Спыхальский, Грива и Роман на все лады рассказывали о своих мытарствах в неволе. Особенным успехом пользовался у запорожцев пан Мартын. Рассказывал он интересно, с шуткой, частенько ввертывая в свою речь те польские словечки, что похлеще, и изображал Арсена чуть ли не сказочным богатырем и непобедимым воителем. Слушая его, казаки то и дело разражались веселым хохотом, так как Спыхальский даже о трагичных событиях их жизни умел рассказать остроумно и весело. Тогда и пан Мартын сам хохотал громче всех, запрокинув голову и нацелив в небо свои рыжие усы-копья. Потом напускал на себя важный вид и вновь принимался развлекать своих слушателей новыми приключениями, в которых правда нередко украшалась буйной выдумкой неутомимого рассказчика.

Проходя мимо, Звенигора встретился взглядом с паном Мартыном — тот стоял на бочке, перевернутой вверх дном запорожцами, чтобы всем было его видно. Спыхальский хитро улыбнулся, подморгнул и продолжал в том же духе:

— А однажды — это было уж на Днестре — послал меня пан Арсен переправу разведать… Шмыгнул я в кусты и иду себе по-над берегом. Остерегаюсь, чтобы какой-либо татарин не заметил меня. Вдруг вижу — бежит к речке хорошенькая татарочка с высоким медным кувшином на плече. Я остановился. Думаю, что же будет дальше? Татарочка поставила кувшин на камень, оглянулась вокруг и — о панство! — начала быстро раздеваться… Я закрыл глаза… Когда мне надоело стоять, как слепому, я приоткрыл один глаз…

— Га, га, га! — захохотали вокруг запорожцы.

— Смотрю — осталась татарочка в одних цветастых шелковых шароварах… Ох, Езус!.. А как только я открыл и второй глаз, она уж успела…

Звенигора не разобрал, что там «уж успела» татарочка, но по тому, какой громовой раскат хохота пронесся над толпой, стало ясно, что пан Мартын веселым словом и шуткой сумел полонить казацкие сердца.

В комнате войсковой канцелярии Звенигору встретил сам Серко. Арсен впервые видел кошевого таким взволнованным и возбужденным. Старый атаман раскрыл объятия и, не позволяя младшему поклониться по старинному казацкому обычаю до земли, прижал его к груди.

— Ты все-таки вернулся! Слава богу! А я уже и не надеялся увидеть тебя живым и тяжкий грех держал на своей душе…

— Вернулся, батько, но, к сожалению, без вашего брата. Не нашел…

Серко усадил Арсена напротив себя. Вздохнул.

— Вижу. Если б нашел, вместе с ним прибыл… Значит, не доведется бедняге умереть на родной земле… Однако ты не даром там побывал: сослужил службу родной матери — Украине и всему Кошу Запорожскому. Твоя весть о походе Ибрагима-паши на Чигирин помогла нам подготовиться к встрече и успешно отбить нападение… Напрасно Ибрагим-паша и хан Селим-Гирей три недели беспрестанно штурмовали Чигирин. Помногу раз на день бросали они свои войска на приступ, вели подкопы и закладывали под стены города пороховые мины — ничто им не помогло! Чигирин выстоял, а Ибрагим-паша с Селим-Гиреем бесславно отступили… Да и мы здесь, в Понизовье, тоже не сидели сложа руки — совершали набеги на татарские улусы, громили турецкие переправы через Буг, подстерегали на Муравской дороге и разоряли вражеские обозы с припасами… Во всем этом есть и твоя доля! Вовремя получить предупреждение о замыслах врага — это уже наполовину выиграть сражение!

— Рад твоим словам, батько, — скромно ответил Звенигора. — Но то — дело прошлое… Турки не оставили намерения завладеть Украиной. Султан Магомет снова готовит поход. Более грозный, чем в прошлом году!

Серко внимательно посмотрел на казака.

— Сведения у тебя надежные?

— Да. Мне удалось вместе с друзьями-болгарами раздобыть султанский фирман. — С этими словами Арсен вытащил из-за пазухи твердый свиток пергамента и подал его кошевому.

Серко развернул желтоватый лист, покрытый узорчатым турецким письмом, прижал его ладонями к столу. Долго всматривался в строчки.

— О чем пишет султан?

Звенигора прочитал фирман и перевел слово в слово. Серко слушал молча. На его высоком загорелом лбу легла между бровями глубокая морщина. Наверно, кошевого глубоко потрясло услышанное, но он не хотел показать это. Мужественное лицо Серко, которому так подходили густые длинные усы, подковой охватившие чисто выбритый крутой подбородок, оставалось непроницаемым.

Некоторое время он молчал. Свернув свиток, Арсен смотрел на кошевого и старался отгадать его мысли и чувства.

— Так вот оно как, — наконец тихо промолвил Серко. — Значит, этим летом не менее двухсот тысяч турок и татар будут топтать наши степи, жечь села и хутора, разрушать города… А кто может сказать, скольких наших людей они убьют, искалечат, потянут в нечестивую магометанскую неволю!.. Бедная моя Украина, чем ты провинилась перед богом, что он насылает на тебя напасть за напастью! Сколько горя уже ты познала и сколько еще падет его на твою голову!.. Вот уже ровно сорок лет, со времен гетмана Якова Острянина, я не выпускаю сабли из рук… Походы великого Богдана… Булава Винницкого полковника… Кошевой славного Низового товариства… Непрерывные войны с татарами… Начинаю чувствовать, что не те уже силы у меня. Слабеет зрение, медленнее бьется сердце… Боже! Ниспошли на меня свою благодать: сохрани в моих руках силу ровно настолько, чтобы отвести от моей любимой отчизны опасность, а глазам сбереги зоркость, чтобы мог я увидеть, как побежит Кара-Мустафа с остатками своего войска с земли нашей! А потом хоть и упокой мя, господи!

Арсен затаил дыхание. Никогда не приходилось ему так близко и так остро, как теперь, почувствовать душу этого необыкновенного, могучего человека. Давно уже возглавляет Серко на Сечи запорожцев в их смертельной борьбе с турками и татарами. Десятки больших боев и сотни мелких стычек, выигранных им, принесли ему славу непобедимого воина. Враги боялись даже имени Серко. Часто показывали казакам спины, не вступая в бой, если узнавали, что перед ними Урус-Шайтан, или Русский Черт, как прозвали его татары и турки… Земляки же называли его Ганнибалом и грозой крымчаков-людоловов. И правда, сотни и тысячи пленников с Украины, Московской Руси, Польши освобождал с казаками Серко, перехватывая в степях перегруженные добычей хищные конные отряды татар; десятки улусов, городков и крепостей в Крыму, в Ногайской и Буджацкой ордах он сжег, разрушил в отместку за грабительские набеги на Украину; не раз на легкокрылых чайках[101] вырывался на просторы Черного моря, громя галеры, сандалы, и освобождая невольников! Потому-то его имя и наводило на врагов ужас, а земляками прославлялось и воспевалось в думах-сказаниях и песнях. Запорожцы безгранично верили своему вожаку и искренне любили его. Каждый из них не раздумывая пошел бы за ним хоть к черту в самое пекло!

После паузы, словно устыдившись своего душевного порыва, Серко досадливо поморщился, грубовато сказал:

— Тьфу, распустил нюни, старый пустомеля!.. Арсен, сынку, — Серко вновь обнял казака, — спасибо тебе от всего Коша за известие, которому и цены нет! Твои старания, твои мучения окупились сторицей прошлый год и, верю, окупятся этим летом… Мы предполагали возможность нового турецкого нападения, а теперь уверены в этом и сделаем все, чтобы Кара-Мустафа сломал себе шею на Чигирине, как и паша Ибрагим!.. Надо немедленно сообщить об этом гетману Самойловичу и воеводе Ромодановскому. Я сегодня же пошлю гонцов. А ты поедешь немного позднее — сам отвезешь султанский фирман. Может, гетман-скряга раскошелится и наградит запорожца-горемыку сотней злотых! Да еще, чего доброго, сам царь-батюшка пришлет подарок — и сразу станешь богатеем… Конечно, не говоря уж о нашем подарке… От Коша…

— Что ты, батько! И так я сколько твоих денег растранжирил! Ни одного злотого не привез домой… — И Звенигора рассказал Серко, как спасался с друзьями от Гамида и его аскеров.

— Что упало, то пропало, — успокоил его кошевой. — Деньги — вещь наживная. Были бы только сами живы да здоровы… А в дороге они просто необходимы, сам знаешь!..

Он подошел к столу, вынул из ящика бархатный кошелек.

— Здесь немного, но хватит, чтобы десяток запорожцев не знали нужды в дороге до Чигирина, а то и до Батурина… А теперь слушай. Сначала заедешь в Чигирин, покажешь фирман окольничему Ржевскому; он знает, что надо делать, это опытный воин… После прошлогоднего штурма, когда Чигирин наполовину был разрушен, он обновил стены, починил городские ворота, пополнил запасы. А если узнает, что вскоре придется снова встречать нежданных гостей, то подготовится еще лучше! Из Чигирина мчись в ставку гетмана. За Днепр. Думаю, там же встретишь и воеводу Ромодановского… У них и оставишь фирман — пусть отошлют царю… Но должен сказать тебе, что ни к первому, ни ко второму я особой приязни не чувствую… Гетман спит и видит в своей руке рядом с гетманской булавой еще и булаву кошевого. Однако всем известно, что рука та — слабая, хотя и загребущая, и булава кошевого ей была бы не под силу… А с князем у меня давние счеты. Когда князь захотел было по московским порядкам закрепостить наших слобожан, я с запорожцами и слобожанами малость потрепал его людей под Белгородом, и он затаил зло. Коварно схватил меня, заковал в кандалы и сослал в Сибирь… Рассказываю тебе об этом для того, чтобы знал, как держаться с ними обоими, чтобы отстаивать нашу Сечь. Пока речь идет о войне с турками и татарами, гетман и воевода считают запорожцев надежными союзниками, но как только война затухает, они оба стараются прибрать нас к рукам…

— Что же мне делать?

Серко пристально посмотрел на казака.

— Самойлович будет стараться заставить запорожцев примкнуть к его войску, чтобы сообща защищать Чигирин… Необходимо исподволь убедить князя Ромодановского в неверности суждений гетмана, по-умному доказать ему, что мы не можем бросить Сечь на произвол судьбы. Каждому ясно, что Сечь — надежная защита Украины от татар и турок. И пока существует смертельная угроза с юга, должна существовать и наша Сечь-матушка!.. Стало быть, здесь мы принесем больше пользы общему делу, нападая на тылы турецкого войска и угрожая Крыму, нежели у Чигирина.

— Понимаю, батько!

— Ты побывал уже дома? — вдруг спросил кошевой.

— Всего один день.

— Мало. Но сам знаешь, какое время настает… Поэтому, повидав гетмана и воеводу Ромодановского, возвращайся назад. Будешь здесь нужен. А сейчас — иди! Выбери себе надежных попутчиков и ожидай. Я приготовлю письма и позову тебя…

2.

С горы, с Субботинской дороги, Звенигора с товарищами увидели Чигирин и придержали коней.

Слева, на отвесной скале, возвышается мрачный старинный замок. Он вознесся так высоко, что кажется, плывет в бездонном синем небе, как исполинский корабль. Сходство с кораблем ему придавала и остроносая форма, и целый ряд пушек, что выглядывали черными жерлами из узких бойниц.

Справа, под Чигиринской горой, которая звалась в народе Каменной, раскинулся город, обнесенный земляным валом с сосновым частоколом на нем. Вместо многих домов руины или пепелища. Это следы прошлогодней турецкой осады.

Вдали, за городом, изгибаясь крутым коленом из-за Чигиринской горы, узкой лентой вьется по зеленому лугу Тясмин. За речкой темнеет густая чигиринская дубрава.

Однако казакам некогда было любоваться прекрасным видом, и они погнали уставших коней к Крымским воротам.

Двор коменданта был запружен военным людом.

Казаки спешились, привязали коней к коновязи. Метелица пошел раздобыть сена, Секач и Товкач ринулись на поиски съестного, а Звенигора со Спыхальским, Гривой и Романом Воиновым направились к большому каменному дому коменданта. Арсен решил, что было бы не по-товарищески самому вручать высоким военачальникам сообща привезенный из Турции фирман. Потому и пошли все вместе.

Молодой, бравый стрелецкий старшина, которому Звенигора рассказал о цели их приезда, на минуту задумался.

— Коменданта, окольничего Ржевского, нет сейчас в городе, — произнес он наконец, не зная, как быть. — Разве что провести вас к генералу?

Звенигора рассудил, что у него нет оснований отказываться. Наконец они привезли такое известие, которое нужно широко разгласить среди войска и народа. Потому и решил:

— Давай к генералу!

Старшина ввел их в большой пустой зал. Только у одной стены стояла длинная широкая скамья, на которой сидело несколько дежурных стрельцов с протазанами. Двое дверей вело в соседние комнаты. Из-за одной из них доносился шум голосов. Старшина одернул на себе кафтан и скрылся за этой дверью.

— Султанский фирман? О ля-ля! Шудесно! Подавайт его сюда! — долетел сквозь неплотно прикрытые двери резкий голос. — Или подождать! Я сам выходиль… Господа офицеры, гераус![102] Запорошци привозиль султанский фирман… Я хочу видаль его сей секунд!.. Ком, ком![103].

В зал ввалилась гурьба войсковых старшин. Впереди шел розовощекий генерал. Его ярко-голубые глаза с интересом скользнули по казакам, вытянувшимся перед ним.

Увидев генерала, Роман Воинов вздрогнул и хотел было сделать шаг назад, но в зале наступила тишина, все замерли, и он не посмел нарушить строй.

— Генерал Трауернихт! — объявил кто-то из старшин.

Звенигора шагнул вперед. Поклонился, опуская правую руку чуть ли не до пола.

— Ти привозиль фирман? — спросил Трауернихт, с удовольствием оглядывая стройную, туго сбитую фигуру казака.

— Да, пан генерал. Я с товарищами раздобыл его в Турции. Кошевой Серко приказал отвезти его к гетману и господину воеводе, а по дороге показать коменданту Чигирина, чтобы он спешно готовил крепость к новой осаде.

— О-о, ви слухаль? Что говорит этот косак!.. Это есть снова война! — выкрикнул генерал.

— Да, пан генерал, — подтвердил Звенигора, вынимая фирман и подавая его генералу.

Тот развернул, повертел перед глазами.

— Швайнерай[104], это же написаль по-турецки?

— Да, пан генерал. Дозвольте, я прочту и переведу.

Звенигора уже знал наизусть весь текст и быстро пересказал его содержание. Трауернихт не сводил с него глаз. Видно было, что он поражен не только важным известием, но и тем, что обыкновенный запорожец так свободно переводит с турецкого.

— Господа, чрезвычайно интересант! — выкрикнул генерал. — Ми ждаль война, но все-таки сомневались… И вот запорошци привозиль такой важный новость… Колоссаль! Колоссаль! — и похлопал Звенигору по плечу. — Данке, майн либер![105] Я всегда восхищаль от запорошски косак… Ошень карош зольдат, майне гершафтен!..<a l:href="#n_106" type="note">[106]</a> От дизер[107] новость князь Ромодановский ошень довольный быть… Я тоже довольный… Молодшина, косаки… — И посмотрел на товарищей Арсена: — А это твои камераден[108]?

Он подошел к Спыхальскому. Тот выпятил грудь, вытянулся. Немец покровительственно похлопал по плечу и его.

— О, богатир! Геркулес!.. А этот… Ба! Ба! — Генерал вдруг поперхнулся, вытаращил глаза, а лицо его стало наливаться кровью. — Доннерветтер[109]! Так это же есть холоп Ромка Воиноф! Ройбер[110]! Грабитель! — Он задохнулся, посинев от злости, нахлынувшей на него. — Зольдатен! Взяти этот ферфлюхтер хунд[111]! Он никакой косак есть! Это есть моя крепостной из село Плоский, под Тула… Бунтовщик, поджигальшик!.. Сжигаль мой имение… Ошень карош имение… И бежаль, ферфлюхтер!.. Н-на! Теперь, видишь, он сталь запорошский косак!.. Герой!.. А где быль? У Стенька Разин?.. Голюбшик, твой место на конюшня! Там я покажу, как палить мой дом!.. Зольдатен, схватить его, забийть в кандали! В тюрьма! — Трауернихт брызгал слюной, размахивал руками, топал ногами.

Стрельцы схватили Романа, вырвали у него саблю, которую он пытался вытащить из ножен, поволокли к выходу.

— Прощай, брат Арсен! Прощайте, друзья! — крикнул, упираясь. — Вот какую волю нашел я на родине! Проклятье!..

Арсен кинулся к стрельцам:

— Стойте! Что вы делаете? — Затем от них к генералу: — Мы с ним привезли из Турции такое важное известие, а его в тюрьму?! Это такая награда?

— Зашем косак так кричит? Или он думает, што тут есть Запорошский Сечь? — произнес с издевкой Трауернихт.

Звенигора дрожал от негодования. Нет, не такой встречи он ждал в Чигирине. Рука невольно потянулась к сабле. Но его сразу же оттеснил плечом Спыхальский, а Грива сильно сжал локоть.

Пан Мартын стал перед генералом, встопорщил на него усы. Лицо его побледнело, а глаза готовы были выскочить из орбит. Голос дрожал.

— Пся крев! Пан генерал, не подобает творить такое наглое злодейство с нашим другом, которое с ним только что учинили! Даже если и правда, что Роман пустил красного петуха на усадьбу пана, все равно не можно хватать его, как какого-то последнего разбойника, бездельника, бо пан Роман с лихвою возместил это, оказав важную услугу отчизне! И к тому же он уже не холоп, проше пана, а запорожский казак! А это, мосьпане, уже другое дело!

Трауернихт пытался что-то сказать, но Спыхальский так разошелся, что ничего не замечал и продолжал говорить, неистово поводя вокруг выпуклыми глазами.

— Я только что понял, что значит быть холопом! Представляю, как пан обращался со своими крепостными, если такой добрый и чуткий человек, как пан Роман, поднял руку на ваше имение! Видно, ему жилось хуже, чем панской скотине… Однако ж, панство, холоп — тоже человек, холера ясна!.. У него та же плоть и кровь, что и у нас, шляхтичей. Он точно так же радуется, печалится, любит и ненавидит… Так кто же дал нам право издеваться над ним? Природа? Или пан Езус? Га? Спрашиваю я вас!..

— Холоп — это есть холоп, майн либер! — вытаращился на Спыхальского Трауернихт. — А если ви есть шляхтич, как заявляйт, то мне странно слухайт от вас подобный слов!.. Нихт вар[112], господа?

— Так, так, господин генерал!.. — послышались голоса.

— Ви все слухаль?.. На этом с холопом кончайт!.. Шпасибо, косакен, за фирман, за ошень важный весть… Думаю, князь Ромодановский даст за него шудесный презент.

— Нам не нужен никакой презент! — снова вырвался вперед Звенигора. — Освободи, пан генерал, нашего товарища! Иначе мы освободим его силой! — И он яростно стукнул рукояткой сабли о ножны.

— Вас[113]? Что это означайт, менш[114]? Угроза?.. Эй, зольдатен, витолкайт этот наглый косак на двор!

От гнева и обиды кровь бросилась Арсену в голову. Он рванулся вперед вне себя. Трауернихт вскрикнул испуганно и попятился назад. Но в этот миг между ним и запорожцем выросла долговязая фигура какого-то сурового на вид рыжего генерала, который поднял перед Звенигорой руку.

— Стоп! — крикнул он громовым голосом. — В его речи тоже чувствовался чужеземный акцент. — Господа, ваш спор зашел слишком далеко! Прошу прекратить его! Успокойтесь! Господину запорожцу следует быть осмотрительным в выборе слов, не перед татарами или янычарами стоит… А вам, генерал, должно быть стыдно за то, что позволили себе арестовать одного из запорожских гонцов. А то, что он восемь или девять лёт назад был крепостным и совершил преступление, не меняет дела. Не такое сейчас время, чтобы сводить счеты!

— Генерал Гордон! — взвизгнул Трауернихт. — Не забивайт, что здесь нижний чины! Я не потерплю оскорблений! Прошу не указывает мне, как мне обращайт со свой крепостными!

— В своем имении вы свободны обращаться с ними так, как позволяет ваша совесть. Но здесь, в войске, нет крепостных. — Генерал Гордон говорил с акцентом, но довольно правильно. — Совершенную ошибку необходимо исправить, чтобы не причинить вреда обороне Чигирина.

— Генерал, ви преувеличивайт!

— Нисколько! Думаю, будет разумно заверить запорожцев в том, что с их товарищем ничего плохого не случится. Его судьбу должен решить главнокомандующий князь Ромодановский… А до того времени за его безопасность ручаюсь я! От вашего имени, генерал, я даю слово запорожцам, что вы не совершите над их товарищем насилья.

Трауернихт ничего не ответил. Молча исчез за дверью.

Генерал Гордон обратился к Звенигоре. Его маленькие пытливые глаза смотрели на казака доброжелательно, но вместе с тем и твердо. Видно было, что этот человек привык приказывать и добиваться своего.

— Мой добрый совет, молодой человек: если хотите вызволить друга, немедля мчитесь к князю или к гетману. Только они могут заставить генерала выпустить его из тюрьмы… А за султанский фирман великое спасибо от всего гарнизона Чигирина! Счастливого пути!

Звенигора молча поклонился и направился к выходу, Спыхальский и Грива поспешили за ним.

Шли быстро, возбужденные, со сжатыми кулаками. Звенигора и Грива молчали. А Спыхальский извергал проклятья и ругань. Наконец это ему надоело, и он замолчал.

Метелица еще издали заметил, что нет Романа, а его друзья чем-то взволнованы.

— Что случилось?

Арсен коротко рассказал о беде, которая стряслась с Романом. Корил себя за то, что потянул товарищей за собою. Если бы сам отнес этот фирман, все было бы хорошо. А теперь получай! Роман в темнице, и его ожидают плети, а то и виселица…

Вспыльчивый Секач выхватил из ножен саблю.

— Братья, чего же мы ждем? Нас бьют, а мы только придурковато ухмыляемся? Бежим скорее! Саблями пробьем себе дорогу и вызволим товарища! Позор нам будет на все Запорожье, когда там узнают, что мы ничего не сделали для освобождения Романа!

— Постой, постой! — охладил его пыл Метелица и наморщил лоб. — Ишь какой быстрый!.. Кроме сабли, еще и разума трошки иметь надо!.. Погляди, сколько тут вояк. Не успеем оружие вынуть, как нас скрутят в бараний рог. Чего тогда добьемся?.. Да и подумай, кого рубить будем — стрельцов да сердюков[115]. Своих людей, а не янычар… Нет, так мы не вызволим Романа. Надо придумать что-нибудь такое… — И старый казак покрутил перед носом Секача растопыренной пятерней.

— Батько правду говорит, — протяжно произнес немногословный Товкач.

— Что же тут придумаешь? — горячился Секач.

Взоры всех обратились к Звенигоре.

— Есть несколько путей, — как бы в раздумье заговорил Арсен. — Можно сейчас напасть на стражу и попытаться освободить Романа. Сначала я так и хотел сделать. Но я согласен с батькой Метелицей, что этот путь не годится. Кого-то мы убьем, кто-то из нас погибнет. А главное, неизвестно, удастся ли вызволить Романа… Есть и другой путь — законный. Просить князя Ромодановского и гетмана Самойловича. Через несколько дней мы будем у них. Одного их слова достаточно, чтобы наш товарищ снова был на воле. Есть и третья возможность…

К группке запорожцев быстро подошел незнакомый стрелец, и Звенигора замолчал. Стрельцу было лет тридцать, но небольшая темно-русая бородка и такой же темно-русый, подстриженный под скобку чуб, выбивавшийся из-под шапки, делали его старше, солиднее. Он поздоровался и обратился к Звенигоре.

— Я хочу сообщить вам кое-что о вашем друге…

— О Романе? Кто ты такой? И почему заботишься о нем?

— Не удивляйтесь, братья, — приветливо улыбнулся незнакомец. — Меня зовут Кузьма Рожков… Я сопровождал генерала Гордона и видел, как схватили вашего друга и, как оказалось, моего земляка Романа Воинова… Я, чтобы вы знали, как и он, туляк.

— Ты и раньше знал Романа?

— Нет, да разве в этом дело? Я знаю Трауернихта и слышал о нем еще дома… Настоящая собака! А узнав, что Роман пустил на его дом красного петуха, я дал себе слово сделать все, чтобы помочь земляку.

Запорожцы теснее окружили стрельца. У Арсена загорелись глаза. Неожиданный помощник был очень кстати.

— Где сейчас Роман?

— Его бросили в погреб. Вон там, в конце двора.

— И часовых поставили?

— А как же.

— Как можно его освободить?

— Этого я пока не знаю. Надо разведать, подумать…

— А тем временем немец замучает Романа!

— Не замучает. Вы слышали, что сказал мой генерал?

— Гордон?

— Да. Справедливый шотландец. И воин хороший… Он заступится за Романа.

— Гм… — Звенигора задумался. — Все дело упирается в то, что мы должны немедленно ехать дальше. Что же делать? Может, мне остаться, а вы поедете? — посмотрел он на товарищей.

— Нет-нет, ты должен ехать, Арсен! — зашумели казаки. — Ты раздобыл фирман, ты читаешь по-турецки! Да и многое рассказать сможешь… А кроме всего, попросишь воеводу за Романа. Может, прикажет выпустить.

— Если надо кому-нибудь остаться, то пусть это буду я, — сказал Грива. — Стрелец мне поможет, и мы к вашему приезду что-нибудь разузнаем.

— Что ж, это хорошо, — подтвердил Кузьма Рожков.

Согласились на этом.

Договорившись о месте следующей встречи, запорожцы попрощались с Гривой и со стрельцом, вскочили на коней и помчались к Калиновому мосту через Тясмин.

3.

Тяжелые мысли одолели боярина Григория Григорьевича Ромодановского. Стоит ему только остаться одному в своем роскошном походном шатре, не дает ему покоя одна мысль: о сыне Андрее, который вот уже много лет мается в татарском плену. Все попытки и старания выкупить его закончились ничем. И боярин не без оснований подозревал, что в задержке его сына были заинтересованы не татары, которые были бы не прочь получить за знатного невольника большой выкуп, а турки. Вероятно, сам султан.

Обхватив голову руками, опершись локтями на небольшой походный столик, боярин в молчании сидит в сумерках. Он хочет отдохнуть, старается не думать о князе Андрее, но не в силах отогнать неотступные горькие мысли.

За пологом шатра послышался шум. Вошел начальник стражи:

— Светлейший князь, прибыл гетман Самойлович.

Ромодановский провел рукой по лицу, согнав с него застывшую печаль, расправил плечи.

— Проси!

В шатер вошел Самойлович, плотный, высокий, в богатом малиновом жупане и горностаевой шапке, украшенной красивым павлиньим пером и драгоценными камнями. Левой рукой придерживал саблю, сверкающую серебром и самоцветами.

— Поклон тебе, боярин Григорий Григорьевич! Рад видеть тебя во здравии!

— Спасибо. Милости прошу, ясновельможный гетман. Садись, будь гостем!

Гетман тяжело опустился на диван.

— Не гостить я приехал, князь… Придется снова воевать. Серко прислал гонцов. Запорожцы привезли очень важное письмо султана: турки снова идут, чтоб овладеть Чигирином!..

— Мы это предвидели.

— А теперь знаем достоверно. Князь Голицын настаивал, чтобы мы двинули войско под Киев. Он полагал, что именно туда на этот раз направят турки свой главный удар…

— Но мы, пан Иван, оказались дальновиднее.

— Да, Чигирин — это ключ ко всей Украине. И прежде всего к Правобережной. Мы хорошо сделали, что восстановили городские валы, усилили гарнизон. Теперь в крепости сорок пять пушек, достаточно пороха и ядер, а также других припасов. Сегодня я приказал отправить из Великих Сорочинцев обоз селитры. Из Миргорода, Лубен и Полтавы гонят стада скота, везут пшено, муку, солонину… Переправы через Днепр в наших руках. Мы всегда сможем подбросить подкрепление осажденным. И людей у нас в этом году больше, чем в прошлом. Со мной пятьдесят тысяч казаков!

— Мне сообщили, что сюда идет князь Булат с калмыками и донскими казаками. Тогда государевых людей будет больше семидесяти тысяч. А с казаками — сто двадцать…

— Думаю, что нужно подтянуть под Чигирин и запорожцев. Серко, оставив в Сечи гарнизон, приведет десять тысяч опытных в нападении и обороне воинов. Если у турок будет даже двести тысяч, то и тогда мы с божьей помощью сможем противостоять им!

— Война — это игра, пан гетман. И выиграет тот, кто с самого начала захватит больше козырей…

— Один из них в наших руках, князь, и ждет позволения войти в шатер.

— Запорожцы?

— Да.

Ромодановский хлопнул в ладоши. Вошел старшина.

— Введите гонца из Запорожья, — сказал Самойлович.

В шатер вошел Звенигора. Поклонился:

— Поклон тебе, князь! Поклон, ясновельможный гетман!

— Покажи, казак, боярину письмо султана. Прочитай! — приказал гетман.

Звенигора вынул фирман. Перевел.

Ромодановский внимательно выслушал. Потом порывисто встал, обнял казака.

— Спасибо, добрый молодец! — Затем к гетману: — Необычайная удача! Я распоряжусь немедленно отослать это письмо царю… Что нам стало из него известно? Во-первых, наших прошлогодних знакомцев Ибрагима-пашу и хана Селима-Гирея убрали с их высоких постов и сослали на остров Родос. Во-вторых, великим визирем назначен Асан Мустафа, которого называют Кара-Мустафа. Это умный и жестокий воин. Конечно, он не захочет разделить участь Ибрагима-паши и приложит все силы, чтобы добиться победы. В-третьих, как и в прошлом году, турки идут на Чигирин. Для нас знать сие очень важно. Если мы до сих пор колебались и не знали, где сосредоточить силы, то теперь, благодаря этой вести, будущее прояснилось, и мы будем действовать наверняка. Но, по сравнению с прошлым годом, расширяются общие цели войны. Султан уже замахивается не только на Чигирин, а хочет захватить Киев и даже Левобережную Украину. Однако Мустафа-паша сможет этого добиться только в том случае, если уничтожит наше войско под Чигирином. Поэтому наша задача — не допустить сдачи города или же, по крайней мере, сохранить боеспособность нашего войска… Наконец, у султана есть еще одна цель — уничтожить Запорожскую Сечь. Недавние набеги запорожцев на турецкие и татарские тылы, надо полагать, не на шутку встревожили султана.

— Безусловно, нам очень повезло, — согласился Самойлович. — И я уже постарался вознаградить запорожцев.

Ромодановский отстегнул от пояса свою дорогую саблю, протянул Арсену:

— Спасибо, казак. Знаю от гетмана, что ты не один привез этот фирман… Я прикажу выдать из казны каждому по пять золотых червонцев.

Звенигора с достоинством поклонился!

— Премного благодарен, князь. Однако, если возможно, вместо золотых червонцев мы просим милости для одного из наших товарищей… Он вместе со мной привез это письмо из самой Турции.

— Что с ним?

— Его бросил в тюрьму генерал Трауернихт.

— Как это так? Трауернихт проявил самоуправство!.. За что он его арестовал?

Арсен смело взглянул в глаза боярину. Он понимал, что надо говорить правду, так как только правда может помочь освободить Романа.

— Он был крепостным генерала… Несколько лет назад бежал от него на Дон.

Ромодановский нахмурил брови. Взялся левой рукой за бороду и начал накручивать ее на указательный палец. Это было признаком того, что воевода чем-то весьма недоволен.

— Так о чем же тогда речь? Генерал просто вернул себе то, что ему принадлежит!

— Но это же человек, а не вещь… Низовое товариство приняло его к себе, он стал запорожским казаком!

Гетман, глядя на Ромодановского, иронически улыбнулся: на лице князя мелькнули плохо скрытые досада и раздражение. Не дожидаясь, что ответит казаку воевода, Самойлович откланялся и вышел.

Ромодановский подошел к Звенигоре, стал перед ним, насупился:

— Если каждый беглый крепостной станет объявлять себя донским или запорожским казаком, то мы, помещики, скоро останемся без работных людей, без крепостных… А они еще собираются в ватаги, и среди них начинается вольнодумство. Объявляется какой-нибудь Стенька Разин — и льется дворянская кровь!.. Нет, нет, казак, не проси у меня заступничества за такого бродягу!.. Будь я на месте Трауернихта, сделал бы то же самое!

Арсен понял, что просить дальше бесполезно и небезопасно для Воинова. Не склонить же воеводу к милости рассказом об участии Романа в восстании Разина! Но уходить нельзя, надо еще выполнить наказ Серко. Поэтому запорожец вновь поклонился.

— Ну, что еще? — недовольно произнес боярин.

— Светлейший князь, — понизил голос Звенигора, — хочу передать тайную просьбу кошевого…

— Говори.

— Кошевой опасается, что гетман будет пытаться заставить запорожцев идти под Чигирин… А это дало бы возможность татарам и туркам завладеть Сечью, а потом и всем югом нашего края. Серко полагает, что мы в Понизовье принесем больше пользы, чем под Чигирином. В подходящее время запорожцы нападут на Крым или на Буджацкую орду и заставят хана отступить из-под Чигирина. Мы не пропустим по Днепру турецкие челны с припасами. Сечевая крепость в тылу врага, имея несколько тысяч запорожцев, будет острой занозой в глазу у Кары-Мустафы. Мы будем знать все намерения турок, передвижения и численность их войск…

Ромодановский задумался. Нет, что ни говори, а надо отдать должное этому запорожцу: разумный, храбрый как сто чертей! И рассуждает, как зрелый, опытный воин, даром что молод… Не поспешил ли он, отказав в просьбе выручить его товарища, думает воевода. Одно слово Трауернихту — и тот выпустит своего бывшего крепостного. Но тут мысль воеводы метнулась на несколько лет назад… Грозные зарева освещают берега Дона и Волги — это проходят повстанцы Разина… Огонь восстания разрастается, ширится и заливает всё новые и новые области Российской державы, докатываясь чуть ли не до Москвы. Отзвуки того пожарища долго еще сотрясали землю и едва не стоили ему самому жизни во время волнений на Харьковщине и Белгородщине. Князь вспоминает сейчас и то, что вожаком там был тогда Серко… Серко! Натянутые взаимоотношения сложились у воеводы с ним. Ромодановский знает, что кошевой атаман не забыл, по чьей милости загнали его на Иртыш после подавления харьковских волнений… Боярин понимает, что Серко — недюжинный человек, что только он с запорожцами может отбивать кровавые набеги татар и совершать в ответ успешные походы на Крым. Потому и относится воевода к кошевому с уважением, но холодно. Не вспоминает ему старого, однако не забывает и того, что тот не терпел притеснений и обид не только от татар, но и от царских вельмож… Воевода понимает, что кошевой не хочет приводить свое войско под Чигирин, чтобы не встретиться здесь с ним… Ну что ж, пусть промышляет в Понизовье! Там он со своими сорвиголовами действительно принесет больше пользы… А Трауернихту ничего говорить не будет! Не станет он, князь, боярин, защищать мерзкого холопа, который, может, завтра и на него поднимет руку!..

Пока боярин размышлял, Звенигора стоял неподвижно, с интересом наблюдая, как меняется выражение лица воеводы. Наконец Ромодановский поднял на него глаза.

— Я напишу кошевому. Завтра тебе передадут мое письмо — отвезешь на Сечь. Но, на всякий случай, запомни: запорожцам — оставаться на Сечи и частью своих сил совершать набеги на тылы врага, пересекать дороги на Аккерман, в Крым, охранять Муравскую дорогу! Другой частью — напасть на Кызы-Кермен. Хорошо бы захватить крепость. Нужно крепко напугать татар, чтобы новый их хан Мюрад-Гирей почувствовал себя под Чигирином, как карась в бредне!.. Ты понял меня?

— Понял, светлейший князь.

— Тогда иди! С богом!

Запорожцы с нетерпением ждали Арсена.

— Ну как? — кинулись все к нему.

— А, и не спрашивайте! Ворон ворону глаз не выклюет!.. Господа везде одинаковы, чтоб им пусто было! Боярин отказался помочь!..

— Но есть же еще сабли в руках! — воскликнул горячий Секач. — Силою вызволим Романа! Едем немедленно!

— Или, Панове, — поддержал его не менее горячий Спыхальский, — айда на Сечь! Возьмем полкуреня казаков, вернемся в Чигирин — и покажем тому швабу!..

Разгорелся спор. Секачу и Спыхальскому возражали Метелица и Товкач.

— Вы как малые дети! — сердился Метелица. — Саблями! А что будет дальше, подумали? Договорились же: Грива с Рожковым обо всем узнают, присмотрятся, принюхаются, а потом уж и мы возьмемся за дело. Нужно перехитрить Трауувер… Траер… Тьфу, черт, язык сломаешь, пока выговоришь!.. Травернихта, гром на его голову!

— Батько правильно думает, — сказал Звенигора. — Наобум нападать — шею сломать! Поищем другого пути, более разумного. Не всегда нужно на рожон лезть! Но это — потом. Возвращаемся завтра. По дороге я хочу на полдня заглянуть домой, если будет на то ваше согласие…

4.

Еще издалека, переезжая вброд Сулу по отмели, запорожцы заметили в хуторе какое-то необычное оживление. Посреди хутора стояла толпа, слышался гул встревоженных голосов, сквозь который прорывались отдельные выкрики и вопли.

— Что там опять за оказия? — спросил пан Мартын.

Арсен встревожился. Поднялся на стременах, стараясь рассмотреть, что происходит на площади, но, кроме пестрой женской одежды, соломенных брилей да мерлушковых шапок, ничего не увидел.

Не раздумывая долго, погнали коней через луг и вскоре по узкой хуторской дорожке выскочили на широкий выгон.

Здесь собралось почти все население Дубовой Балки. Одного взгляда на опечаленных, заплаканных женщин, притихших детишек, взволнованных старых мужчин и седых дедов, а особенно вооруженных по-походному казаков было достаточно, чтобы сообразить — провожают мужчин на войну.

Все обратили внимание на запорожцев. К Звенигоре тут же пробилась через толпу заплаканная женщина, схватила за стремя. Арсен сдержанно поздоровался.

Она подняла вверх распухшее от слез лицо.

— Арсен, голубчик, скажи ты моему антихристу — может, тебя хоть послушает! С тех пор как приехал с твоей сестрой, как подменили человека — все за вояку себя выдает! Вместо того чтобы косить и жать, вскочит на коня и мчится в степь. Там саблею рубит бурьяну головы, стреляет из мушкета… Все в казаки лезет… А сегодня — бедная моя головушка! — вместе со всеми собирается в войско… Бросает меня с малыми детками сиротою несчастною! А-а-а!..

Она прижалась к ноге Арсена и зарыдала.

«Антихрист» стоял в стороне, уныло глядел на жену и на запорожцев. Это был Иваник. На боку у него была сабля, а в руках мушкет. Казацкий жупан складками свисал с его узких плеч, шапка налезала на самые уши, но человечек этого не замечал и лихо подкручивал реденькие усы.

— Зинка, буде тебе! Поплакала — и хватит! Все равно по-моему получится, знаешь-понимаешь… Как надумал, так и сделаю!.. Турки идут, а я на печи буду сидеть? Эвон чего надумала… Ну нет, я воевать иду! Еще, чего доброго, какого-нибудь пашу притяну тебе на аркане…

— А чтоб тебя в омут затянуло, ирод проклятый! Ты из меня все жилы вытянул! — Дородная молодица отпустила стремя и накинулась на мужа: — Чтоб я забыла тот день, когда под венец с тобой стала, бродяга несусветный!..

Звенигора не имел времени выслушивать проклятия и плач взволнованной женщины и тронул коня. Издали он увидел Стешу и Златку, которые, расталкивая людей, бежали к нему.

— Арсен!

Обе мчались рядом, но перед самым конем казака Златка вдруг нерешительно остановилась, а Стеша прижалась к брату. Наклонившись и поцеловав сестру в пылающие щеки, Арсен протянул руки к Златке, словно подбадривая ее. Златка оглянулась кругом. Сотни глаз смотрели в этот миг на нее, следили за каждым ее движением и взглядом.

Видя, что девушка все еще колеблется, Арсен поравнялся с ней. И вдруг, неожиданно для всех и прежде всего для самой Златки, подхватил ее под руки, поднял и посадил перед собою на коня.

— Ой, Милый, что ты делаешь? — испуганно шепнула девушка. — Люди же!

— Пусть смотрят! Чтобы знали, что ты моя!.. Тебя здесь не обижали?

— Нет.

— А воевода как?

— Уже поправляется понемногу. Вчера впервые сам по хате прошел.

Они медленно ехали вдоль хутора: впереди Звенигора со Златкой и Стешей, державшейся за стремя, а позади, немного отстав, запорожцы.

У самого двора Стеша дернула брата за рукав. Арсен повернулся к ней. В глазах девушки невысказанный вопрос.

— Что тебе, сестренка?

Стеша вспыхнула.

— Арсен, а что я хочу тебя спросить… — начала нерешительно.

— Говори.

— А где один твой товарищ?

— Какой?

— Ну, такой белокурый… Романом звать…

Арсен внимательно посмотрел на Стешу. Теперь от его взгляда не скрылось замешательство, овладевшее девушкой, и краска, еще гуще покрывшая щеки. А-а, так вот оно что! Какого-нибудь часа оказалось достаточно, чтобы она заприметила и роскошный пшеничный чуб Романа, и его стройную фигуру, и всю его спокойную голубоглазую красу.

При упоминании о донском казаке лицо Арсена помрачнело. Стеша заметила это.

— Погиб? Ранен? — тревожно вскрикнула.

— Ну с чего ты взяла? — медлил с ответом Арсен. — Живой он. В Чигирине остался…

— Не захотел сюда ехать с тобой? — В ее голосе зазвучало чувство оскорбленной гордости.

— Да нет! Его там… важные дела задержали… А тебе зачем? Ты, случаем, не того…

Стеша вдруг отпустила стремя и, не отвечая, побежала открывать ворота. Арсен, глядя на ее стройные ноги, сверкавшие из-под плахты[116], на чудесную русую косу, грустно улыбнулся. Разговор напомнил ему об опасности, в которой оказался его товарищ, о том, что задерживаться в Дубовой Балке он не имеет права.

Запорожцы въехали во двор. На крик Стеши первым из хаты выскочил Яцько. За ним выбежала мать. Наконец, поддерживаемый под руки Якубом и дедом Оноприем, вышел на крыльцо воевода Младен.

Арсен переходил из объятий в объятия. Спыхальский тоже, на правах старого знакомого, здороваясь, целовался со всеми, наполняя двор своим могучим голосом. Метелица, Секач и Товкач степенно отвешивали традиционные запорожские поклоны.

Мать сразу начала собирать на стол. Ей помогали Стеша и Златка. Мужчины сидели на бревне, вели оживленную беседу. Каждому было о чем спросить и рассказать. А пан Спыхальский успевал на обе стороны: помогал женщинам носить еду, кувшины с вишневкой и сливянкой и подбрасывал в общую беседу свои неожиданные смешные словечки.

Когда все уселись за стол, пан Мартын, цокая от удовольствия языком, стал пробовать вкусные напитки и не менее вкусные блюда. Ему нравилось все: и наваристый борщ со свежей зеленью, и пшеничные пампушки с салом и чесноком, и гречневые блины со сметаной, и коржики с маком да медом…

— О, какая это роскошь, Панове! — басил он, запихивая в рот пышный гречаник, на котором густая холодная сметана белела как снег. А запивая еду ароматной сливянкой, жмурил от восхищения глаза, чмокал губами и мурлыкал, словно кот: — М-м-м! Сколько на этом свете живу, ничего лучшего не пил!

— Не спеши, пан Мартын, хвалить, — сказал дед Оноприй, вставая из-за стола. — Есть в нашем краю вещи и получше!

Он поковылял к погребу и вскоре вернулся с большим деревянным жбаном, наполненным по самый край золотистым напитком. Подал пану Мартыну полную кружку.

Спыхальский вдохнул резковатый, но приятный запах напитка и немного отхлебнул. Лицо его блаженно улыбалось, глаза закатились под лоб.

— О пан Езус, какое великолепие! — И не отрываясь осушил кружку до дна. — Что это, пан Оноприй?

— Мед, пан Мартын… Вареный мед.

— О, так это же райский напиток! Налейте, пан Оноприй, еще едну кружку, чтоб как следует распробовать.

После обеда, который, собственно говоря, можно было назвать ужином, ибо затянулся он до сумерек, запорожцы со Спыхальским побрели к риге, спать на сене, а Арсен еще долго разговаривал с родными, с Младеном, Якубом и Златкой.

— Значит, снова война, Арсен? — спросил воевода. — Сегодня прискакал гонец — всех, кто владеет оружием, призывал в войско.

— Вскоре ожидаем Кару-Мустафу.

— С ним, наверно, появится и Гамид. Жаль, я еще не могу сесть на коня. А то бы смог разыскать его среди турецкого войска!

— Тебе, воевода, рано об этом думать… Если поможет бог, то и я его найду! А там уж ведомо, что с ним делать!

— Должно быть, и Ненко прибудет на Украину, — вставил Якуб. — А не поехать ли и мне под Чигирин?

— Нет-нет, — горячо возразил Арсен, — тебе, Якуб, надо оставаться в Дубовой Балке… Кто же иначе вылечит воеводу?.. К тому же и я с товарищами надеюсь в случае ранения воспользоваться твоими услугами. Все мы ходим под богом, и если что случится, приползем на хутор, как медведь к родной берлоге.

— Арсен правильно говорит, — согласился Младен. — Нам с тобою, Якуб, еще рано выбираться из Дубовой Балки… Но как только я твердо стану на ноги, поеду в Болгарию. Верю: не все мои соколы погибли! Хоть кто-нибудь живой остался — мы снова поднимем людей против поработителей! Вновь содрогнется Планина, зашумят горные потоки, всколыхнется вся болгарская земля! Пусть поначалу мало нас будет, но мы согреем сердца болгар сиянием надежды, пробудим в них уснувшие силы и стремление к свободе!

Хотя Младен был истощенный, худой и почти весь седой, сейчас он выглядел значительно лучше, чем в пути через Валахию. А темные глаза, когда зашла речь о борьбе с османами, заискрились неугасимым огнем и молодецкой силой.

Звенигора невольно залюбовался старым воеводой, его высоким открытым лбом, серебристым чубом, который он откидывал назад привычным жестом, залюбовался всем его мужественным и гордым обликом.

Спать легли поздно вечером.

Арсен заснуть не мог. Тихо, чтоб не разбудить товарищей, встал со свежего лугового сена, открыл плетенные из лозы двери и вышел из риги.

Ночь была теплая, лунная. Прямо перед двором чернел на горе дремлющий лес, а где-то за ригой, в пойме Сулы, завели свой концерт неутомимые лягушки. Их глухое — на тысячу ладов — кваканье заполняло всю долину, в которой раскинулся хутор, и эхом отдавалось в древнем лесу.

Арсен перешел двор и остановился у крыльца. Здесь его словно ждали. Скрипнула в сенях дверь, из тьмы возникла маленькая белая фигурка.

— Златка!

Девушка спорхнула с крыльца, как птичка. Сложив на груди тонкие белые руки, молча остановилась перед казаком. Арсен нежно обнял ее, чувствуя, как от волнения у него перехватывает дыхание.

— Златка!

— Как я ждала тебя, Арсен!

— Я тоже, милая, так ждал этого часа!

— Но завтра ты уже уедешь?

— Должен, любимая. Надвигается война.

— Я опять буду ждать тебя.

Он нежно пожал ее руки, еще крепче прижал к себе и медленно повел со двора. На улице повернули направо и не спеша пошли по холодному спорышу[117] навстречу луне.

5.

Запорожцы въехали в Чигирин по Черкасской дороге через Калиновый мост.

Как изменился город за эти дни! Тысячи русских стрельцов и украинских казаков наводнили улицы и площади. На валах кипит работа: чинят палисад, складывают штабелями мешки с землей для заделки проломов в стене, устанавливают пушки. К Калиновому мосту спешат с домашним скарбом горожане — те, кто не может с оружием в руках защищать город, они торопятся за Днепр. Проносятся на конях гонцы. Звучат приказы и распоряжения старшин, зачастую подкрепляемые крепким словом. Под огромными закопченными котлами пылают смолистые дрова, привезенные из Черного леса, — кашевары готовят обед. Шум, гам, крики. Но на всем лежит печать тревоги и беспокойства. В этом шуме и гомоне почти не слышно веселых выкриков и смеха.

Чигирин очень хорошо помнит прошлогоднюю осаду, а потому серьезно и тревожно готовится к новой.

Гриву запорожцы нашли среди сердюков полковника Коровки, Вместе с другими воинами он работал на валу, забивая в земляную стену крепкие дубовые колья. Высокий, молчаливый, в синем одеянии сердюка, он с натугой поднимал тяжелую дубовую бабу и с ожесточением опускал ее вниз. Увидев друзей, неторопливо вытер вспотевший лоб и медленно спустился вниз.

— Ну, что нового? Как Кузьма Рожков? — спросил Звенигора, пожимая руку казаку. — Роман все еще в темнице?

— А где ж ему еще быть? Не так просто стережет его Трауернихт, чтобы нам было легко освободить!

— В том же погребе?

— В том самом. У дверей все время стоят двое часовых.

— Вы не пробовали с ними поговорить?

— Ничего не выходит. В разговор нипочем не вступают.

— Ну и черт с ними! Значит, надо подкупить!

— Я же говорю: такие псы цепные, ни слова не отвечают! Как тут подкупишь?

— Романа никуда не выводили? Не допрашивали?

— Не знаю. Не могу же я сидеть там целый день. Чтоб из Чигирина не выгнали, пришлось в сердюцкий полк записаться. Хорошо еще, что знакомые там нашлись — помогли. Зато теперь приказы сполнять надо и отлучиться трудно.

— Не много же вам удалось сделать, — разочарованно произнес Арсен. — Где же нам найти Рожкова? Может, он что-нибудь придумал?

Грива обиженно пожал плечами.

— Рожков знает то же, что и я… Да вот и он!

Кузьма Рожков издалека заметил всадников и узнал в них запорожцев. Приветливо улыбаясь, он спешил к ним. Подав всем руку и заметив, что Грива насупился больше, чем обычно, Рожков сразу понял причину.

— Что, брат Грива, перепало уже?

— Перепало, — хмуро ответил тот. — Арсен думает, что нам здесь легко было.

— Я этого не думаю, — возразил Звенигора раздраженно. — Но могли же вы за это время хоть придумать что-нибудь!

— Не надо торопиться, — сказал Рожков. — Поспешишь — людей насмешишь! Пока Роман в Чигирине, до тех пор он вроде в безопасности. Я просил генерала Гордона, и он разговаривал с Трауернихтом. Немец освободить своего крепостного отказывается, но и пытать не будет: боится шотландца.

— Он в любой день может вывести его отсюда, и тогда ищи ветра в поле! Где-нибудь незаметно замучит, даже не узнаем…

— Ну что ж делать-то, головой стену не прошибешь…

Звенигора с досадой стукнул рукоятью сабли.

— Эх, черт! Думал я, что вы сообразительнее… Не можем же мы сидеть здесь несколько дней! Должны немедленно мчаться в Сечь! Нужно не откладывая, сегодня же выручить Романа, хотя бы и пришлось пустить в ход сабли!

— Это можно сделать не раньше вечера, — сказал стрелец. — Днем нечего и думать об этом. Нас схватят, как куропаток. И сами погибнем, и Роману не поможем.

Неожиданно с укреплений ударила пушка. Выстрел был такой сильный и неожиданный, что всех взяла оторопь. За первым выстрелом последовал залп из всех пушек. Содрогнулась земля. В ушах зазвенело. Кони тревожно заржали, затоптались, приседая на задние ноги.

— О господи, что случилось?

— Ту-у-рки-и! Ту-у-рки-и! — донесся чей-то зычный голос. — Закрывай ворота-а!..

Запорожцы выскочили на вал. Отсюда видны были все подходы к городу с юга, востока и запада. Окинув быстрым взглядом местность, Звенигора сжал зубы.

Вдали по всему полю надвигалась темная туча. Широкие лавы конных отрядов, вздымая пыль, катились к Чигирину. Низиной, от Субботова, по-над Тясмином шли янычары.

— Ну вот, началось! — сказал Метелица.

— Да, началось. Скоро они будут уже под стенами города. И чтобы не оказаться в осаде, мы должны немедленно бежать отсюда, — произнес Звенигора, мысленно укоряя себя за то, что заезжал в Дубовую Балку. Теперь не хватало как раз одного дня, чтобы вызволить Романа. — Что будем делать, братья?..

— Как — что? Надо ехать в Запорожье! — высказал общую мысль Метелица.

Звенигора и сам понимал, что оставаться в осажденном городе он не может, не имеет права. Письма гетмана и воеводы Ромодановского обязывают его немедленно мчаться в Сечь. Но нельзя и Романа бросить на произвол судьбы. Где же выход?

— Друзья, — обратился он к Рожкову и Гриве, — не гневайтесь на меня. Вижу, что теперь только вы сможете помочь Роману… Вот деньги — расходуйте их по своему разумению!.. А я постараюсь поскорее вернуться. И даже если Чигирин будет обложен со всех сторон, я все равно найду возможность пробраться сюда, к вам! Прощайте! Удачи вам во всем!

Запорожцы вскочили на коней и помчались к Крымским воротам, надеясь успеть проскочить между турецкими войсками и Тясмином в направлении на Павлыш.

ОТВЕТ ЗАПОРОЖЦЕВ.

1.

Необычное известие, словно молния, мигом облетело все курени[118]: в Сечь прибыли послы турецкого султана.

— Такого еще не бывало! — воскликнул ошеломленный Метелица. — Что им тут надо, нехристям? Га? А пойдем-ка, хлопцы, посмотрим на них поближе. Может, кто из них узнает Метелицу да почешет старый шрам! Да, не одному я навсегда оставил метку своею саблей! Пошли!

Весь курень высыпал во двор. Каждому было интересно увидеть живых турок вблизи: и тем, кто никогда их не видел, и тем, кто не раз встречал их с оружием в руках на поле и в море. Только Звенигора и Спыхальский не торопились — шли не спеша, медленно приближаясь к пестрой толпе на площади.

Еще издалека, через головы запорожцев, они увидели белые тюрбаны спахиев. Турок было немного — они стояли молча, сгрудившись тесной кучкой, и напряженно, с опаской глядели на запорожцев и их крепость, слава которой разносилась далеко по всему свету.

Между турками и запорожцами образовалась узкая полоса свободного пространства. На ней стояли рослые молодцы из личной стражи кошевого.

Несмотря на необычность положения, запорожцы вели себя сдержанно, спокойно. Толпа все время передвигалась, глухо шумела, но не было слышно ни выкриков, ни ругани, ни смеха.

Раздвигая плечом запорожцев, Спыхальский пробрался вперед. За ним протиснулся и Звенигора. Теперь с расстояния в десяток шагов они могли спокойно наблюдать невиданное зрелище: турки на Сечи! Не плененные и не купцы, а воины, с саблями, пистолетами и янычарками! На это стоило посмотреть… А интересно, с чем они прибыли сюда?

Вдруг Арсена как обожгло: среди посланцев султана он узнал Гамида!

— Пан Мартын, погляди! Или я сплю, или мне наяву мерещится? Гамид!

Спыхальский оторопел; казалось, что ему перехватило дыхание.

— Пся крев! Холера ясна! Это и вправду он, Гамид! — загремел поляк. — Черт меня побери, если я ошибаюсь!.. Вот где мы с ним встретились, стонадцать дзяблов ему в глотку! — И крикнул изо всех сил: — Эй, Гамид!

Турки заволновались, что-то быстро заговорили, а Гамид, узнав Спыхальского, а потом и Звенигору, побледнел и невольно поднял руку, как бы заслоняясь от удара.

Арсен рванулся вперед, оттолкнул часового и в один миг очутился перед Гамидом. Спахия вскрикнул от испуга. Арсен же усмехнулся:

— Вот где довелось встретиться, Гамид-ага! Недаром говорится: только гора с горой не сходятся… Как живется-можется, ага? Салям!

— Салям, — растерянно пробормотал Гамид.

— Что привело тебя сюда, ага?

— Дела.

— И ты не побоялся ехать в Сечь, зная, что я жив?

— Я посол султана. Моя особа неприкосновенна, — торопливо ответил Гамид, почуяв в словах казака угрозу.

Запорожцы притихли, вслушиваясь в чужую речь. Турки тоже молчали — ведь никто из них не знал, какие кровавые отношения связывали этих двух людей. Только Спыхальский, напряженно сопя за плечами Арсена, допытывался: «Что он сказал, Арсен?» Но тот не отвечал ему, неотрывно смотрел в лицо Гамиду, бросал ему гневные слова.

— Я тоже был послом нашего кошевого, и ага знает, кем я стал в Аксу и какие невзгоды перенес, пока добрался домой… Но пусть ага не боится: мы здесь, в Запорожье, послов уважаем. И пока ага в Сечи, я его и пальцем не трону. Но в степи… — Арсен выдержал паузу, которая была красноречивее слов. — Но в степи, если пошлет такую встречу аллах, мы скрестим сабли!

— Я тоже приехал в ваши степи не для того, чтобы избегать опасности, — напыжился Гамид, поняв, что сейчас Звенигора ему не страшен.

— А не хотелось бы тебе, Гамид-ага, узнать, что стало с воеводой Младеном, Златкой и Якубом? — переменил тему разговора Арсен.

— Конечно. Хотя о Младене и без тебя догадываюсь: он погиб! — со злобой выкрикнул спахия.

— Ошибаешься, ага. Все они живы и здоровы. И не теряют надежды расквитаться с тобой за все твои злодейства!

— Вот как?! Вы все вместе и порознь уже не раз пытались сжить меня со света, но аллах бережет своего верного сына…

— А где сейчас Ненко, ага? — Арсен умышленно не назвал его Сафар-беем, чтобы спутники Гамида не поняли, о ком идет речь.

— Он в войске падишаха. Где же ему еще быть? Живой, здоровый и рвется бить гяуров!

— Не откажи, ага, в любезности, — передай Ненко привет, скажи, что мы все живы, здоровы и помним его.

В ответ Гамид пробурчал что-то невнятное. Но в это время толпа всколыхнулась, расступилась, — от войсковой канцелярии шли два куренных атамана и казначей. Увидев Звенигору, казначей поманил его пальцем к себе и сказал:

— Арсен, немедленно иди к кошевому. У него беседа будет вот с этими…

Атаманы поздоровались с турецкими посланниками.

— Привет и почтение! Честь и уважение! Кошевой атаман славного войска Низового Запорожского ждет вас, послы!

2.

— Заходи, Арсен! — послышался голос кошевого.

Звенигора вошел и остановился у порога: за столом, что стоял в глубине большой комнаты, сидели двое — кошевой Серко и Свирид Многогрешный. «Ну и денек сегодня! — подумал запорожец. — Недоставало еще с Сафар-беем встретиться!».

Он пристально посмотрел на своего давнего знакомого. Это был уже не тот Многогрешный, которого он знал в Турции. Куда подевались тщедушность и измождение! Свирид раздобрел и вроде даже помолодел. На нем ловко сидел красный жупан из тонкого сукна, а на ногах красовались мягкие сапоги с подковками.

— Поклон тебе, батько кошевой! Поклон, дядько Свирид! Каким ветром?

Серко в ответ кивнул головой. Многогрешный важно встал и надменно поклонился:

— Поклон, казак. А прибыл попутным ветром — к батьке кошевому от князя Украины Георга Гедеона Вензика Хмельницкого с письмом, а также как провожатый посольства турецкого султана к запорожскому казачеству. Величай меня, казак, паном хорунжим, а не дядькой Свиридом.

Звенигора едва поклонился, но не мог скрыть удивления, как изменился дядька Свирид; наглая спесь, сквозившая в его глазах и самодовольно расплывшейся округлой физиономии, невольно вызвали у казака усмешку. Запорожцу было известно, что несчастный сын Богдана Хмельницкого, Юрий, после многолетних мытарств в татарском и турецком плену согласился под нажимом янычар провозгласить себя князем Украины и даже принял участие в осаде Чигирина. Правда, войско его состояло из татар, которые во главе с турецким агою Аземом не столько штурмовали Чигирин, сколько следили за тем, чтобы их «князь» не перебежал на сторону русских. И еще было у него восемьдесят казаков из тех турецких невольников, которые, спасая жизнь, согласились служить в войсках падишаха. Припомнив, что именно Многогрешный в Семибашенном замке Стамбула уговаривал невольников идти на службу к туркам, Звенигора понял, как он очутился в войске Юрия Хмельницкого. Но с чем Свирид прибыл в Сечь?

Течение мыслей Арсена нарушил Серко: кошевой, очевидно, продолжал прерванную беседу.

— Бог мне свидетель, никогда я не ходил с войском на Украину, чтоб разорять отчизну свою! Не хвастаясь, по чести скажу: все мои заботы и старания были направлены на то, чтобы причинить ущерб нашим исконным врагам — басурманам. И теперь, на склоне лет своих, думаю я не о власти и почестях, не о ратных подвигах, а о том, чтобы до последних дней моих твердо стоять против тех же врагов наших — басурман… Так и передай князю своему Юрию!.. А еще скажи: турки и татары столько горя и зла причинили народу нашему, стольких наших людей порубили, а других заарканили и потащили в неволю, что не с ними следовало бы Юрасю Хмельниченко отвоевывать для себя наследство дедов — Субботов и славный город Чигирин. Народ не поймет и не поддержит его… И на поддержку запорожцев тоже пусть не надеется!..

Многогрешный побледнел. Слушая Серко, беспокойно бегал взглядом по комнате и мял в руках меховую шапку с бархатным верхом. Видно, не ожидал он резкого отказа, как, очевидно, не ожидал этого и сам Юрий Хмельницкий.

Звенигоре стала понятна цель приезда Многогрешного, он с еще большим интересом стал следить за выражением лица «посла» и ждал, что же он скажет на полные высоких чувств и достоинства слова кошевого.

— Спасибо за искренний ответ, пан кошевой, — тихо произнес Многогрешный. — Не скрою, что он огорчил меня, а ясновельможного князя-гетмана глубоко опечалит… Он помнит любовь и уважение пана к его отцу, Богдану Хмельницкому, и надеялся на такую же любовь и уважение и к нему. А вон что получается…

— Пан посол, — резко перебил Серко Многогрешного, — вот уже больше сорока лет держу я в руке саблю и всегда считал, что служу ею не отдельным людям, даже и таким великим, каким был наш покойный гетман Богдан, а дорогой нашей матери-Украине, и только ей одной!.. Так и передай!.. А теперь — иди! Я слышу, пришли послы султана, а их не следует задерживать в Сечи.

Многогрешный молча поклонился и торопливо вышел.

Серко прошелся по комнате, расправил широкие плечи и улыбнулся казаку.

— Ну вот, одного посла отшили… Интересно, с чем прибыли турки? Зови их, Арсен!

3.

В тот же день, когда казначей и Звенигора отвели султанских послов к сечевому предместью, где высился красивый посольский, или, как его звали запорожцы, греческий, дом, и разместили их на отдых, неожиданно сечевой довбыш[119] изо всех сил стал колотить в тулумбас. Гулкие тревожные звуки понеслись над Сечью, созывая запорожцев на совет.

Они стремительно выбегали из куреней, мчались из пушечной, из оружейной, из корчмы, торопились из гавани, где стояла казацкая флотилия, с ближайших островов Войсковой Скарбницы[120] и выстраивались полукругом на площади у огромного дубового стола, за которым сидел уже писарь перед большой серебряной чернильницей. Из церкви войсковой есаул вынес клейноды[121] — малиновую хоругвь и бунчук. Под бунчуком стали старшины. Затем из войсковой канцелярии вышел Иван Серко. Остановился у стола, вынул из-за пояса булаву, поднял вверх.

Запорожцы, выстроенные по куреням, постепенно успокаивались. Наконец над площадью установилась тишина. Слышалось только шумное сопение Метелицы да кашель старого Шевчика.

Кошевой вышел на несколько шагов вперед, стал среди полукруга, образованного тысячами воинов.

— Братья, атаманы, молодцы, войско запорожское! — разнесся его мощный голос. — Я собрал вас на раду, чтобы сообщить: султан турецкий Магомет Четвертый прислал к нам на Сечь с депутацией письмо. Послушайте внимательно и сами решайте, что ответить… А перед этим хотел бы вам сказать: я не сомневаюсь в вашем ответе, братья, но все же напомню — может, кто забыл, — кто мы и зачем здесь, на Низу, проживаем…

Испокон веку кровожадные татарские ханы и мурзы, а также турецкие паши да султаны разоряли нашу землю, старых и младых убивали, а сильных и здоровых на арканах тащили в агарянскую[122] неволю. Испокон веку, запорожское войско разбивало татарские отряды и вызволяло из тяжелого полона тысячи невольников, громило города и села Крыма и Турции, отплачивало мурзам и пашам за невинную кровь людей наших. Да и сама Сечь возникла потому, что нужно было обороняться от лютых захватчиков с юга. И жить будет Сечь до тех пор, пока существует эта смертельная угроза… А сейчас, как вам известно, братья, нечестивый султан турецкий нагнал на Украину войск множество. Черная мгла покрывает наши степи! Визирь Мустафа поклялся бородою пророка вытоптать конями всю нашу землю от Каменца до Полтавы, от Запорожья до Киева! И вот теперь султан предлагает нам… Но лучше сами послушайте, что пишет этот нехристь. Писарь, читай!

Писарь вышел из-за стола, расправил свиток пергамента, начал читать.

— «Я, Султан Магомет Четвертый, брат солнца и луны, внук и наместник божий, повелитель царств — Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Большого и Малого Египта, царь над царями, повелитель повелителей, никем не превзойденный и непобедимый рыцарь, неотступный защитник гроба Иисуса Христа, любимец самого бога, надежда и утешение всех мусульман, гроза и в то же время великий защитник христиан, — повелеваю вам, запорожские казаки, по доброй воле сдаться мне без малейшего сопротивления и своими набегами мне больше не досаждать. Султан турецкий Магомет Четвертый».

Могильная тишина, царившая, пока писарь читал письмо, продлилась на какую-то минуту и после этого. Потом площадь взорвалась как вулкан. Словно треснуло, раскололось небо от молнии и покатился гром!

Что произошло на Сечи!

Толпа — казаки вмиг нарушили строй — забурлила, заклокотала. Поднялся неимоверный гвалт. Гневные выкрики, оскорбительная брань, угрозы неслись со всех сторон. Никто никого не слушал. Каждый старался крикнуть так, чтобы его обязательно услыхали на берегах Босфора.

Но постепенно негодование перешло в удивление, а удивление — в громовой, повальный хохот.

Первым громко рассмеялся старый Метелица.

— Га-га-га! — заколыхался он, хватаясь за тучный живот. — Ну и насмешил, клятый нехристь! Ну и отколол, свиное ухо!.. Га-га-га!..

Дед Шевчик согнулся до земли:

— Хи-хи-и-и!.. Ой, братцы, дайте ковш горилки, бо не выдержу — смехом изойду!.. Хи-хи-и-и!..

— Го-го-го! — забубнил, как в бочку, Товкач.

Раскатисто заливался веселый Секач.

Вокруг ревело, клокотало, бурлило, плескалось человеческое море.

Но вскоре неудержимый смех постепенно стал сменяться опять на злые выкрики. Звенигора стукнул кулаком по рукояти сабли, со злобой крикнул:

— Ишь куда загнул, шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь! Сдаться!..

— А дули с маком не хочешь? — поддержал его Секач.

— Вавилонский ты кухар, арапская свинья, а не рыцарь! — потрясал громадным кулачищем Метелица.

— Каменецкий кат[123]!

— Подолийский ворюга!

— Самого аспида внук и всего света шут!

— Свиное рыло!

— Кровожадная собака!

Со всех сторон неслись выкрики, смех, ругань. Каждый старался побольнее досадить далекому, но такому ненавистному султану. Серко, весело сверкнув глазами, крикнул писарю:

— Пиши! Записывай быстрее! Это же такой ответ, что султану от него тошно станет! Ха-ха-ха!.. Ишь, а мы думали-гадали, как ответить!..

Писарь схватил белое перо, начал быстро-быстро писать. А отовсюду летело — с гиканьем, свистом, язвительными прибаутками:

— Македонский колесник!

— Некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт!

— Свиное рыло! Га-га-га!

— Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Ге-ге-ге! Хе-хе-хе-е-е! — на все лады смеялись казаки.

Серко поднял булаву. Шум начал стихать. Все еще содрогаясь от смеха, кошевой вытер от слез глаза, промолвил:

— Спасибо, братья! Вот так ответили! Писарь, записал?

— Записал, батько!

— Ну-ка, прочитай! Как это вышло по-ученому?

Запорожцы вновь разразились хохотом. А писарь встал, заложил перо за ухо, поднял руку. Постепенно шумливая толпа угомонилась.

— «Запорожские казаки турецкому султану, — начал читать писарь. — Ты — шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь. Який же ты, к черту, рыцарь, ежели голым з…м даже ежа не убьешь? Не будешь ты достоин сынами христианскими владеть! Твоего войска мы не боимся, землей и водою будем биться с тобою! Вавилонский ты кухар, македонский колесник, иерусалимский броварник[124], александрийский козолуп[125], Большого и Малого Египта свинарь, татарский сагайдак[126], каменецкий кат, подолийский ворюга, самого аспида внук и всего света и подсвета скоморох, а нашего бога дурень, свиное рыло, кровожадная собака, некрещеный лоб, чтоб забрал тебя черт! Вот тоби казаков ответ, плюгавец!.. Числа не знаем, бо календаря не маем[127], месяц на небе, год в книге, а день — такой у нас, как и у вас, поцелуй за то вот куда нас!».

Последние слова потонули в буйном реготе, вырвавшемся из тысяч крепких казацких глоток.

Часовые на башнях, пушкари у пушек, не зная, что случилось на раде, удивленно и тревожно всматривались в грохочущее товариство. Однако, разглядев, что ничего опасного нет, а наоборот, Сечью овладело буйное веселье, сами начали улыбаться. Но смех, как и болезнь, заразителен. Видя, как товариство поголовно корчится от гогота, часовые и пушкари тоже схватились за животы. Смех потряс крепостные стены и башни. Спыхальский, который стоял в дальнем углу при пушке, задремал было на солнышке. Неожиданный взрыв смеха разбудил его. Не уразумев, в чем дело, думая, что на Сечь напали татары, он схватил факел и пальнул из пушки.

Выстрел вмиг отрезвил всех. Серко погрозил пушкарю булавой.

— Кто там дурит? Захотел, сучий сын, чтоб погладил тебя булавою пониже спины?

Спыхальский покраснел, захлопал глазами. Пушкари заступились за него:

— Это мы, батько, на радостях! Привет султану посылаем!

— Ну разве что! — остыл кошевой и повернулся к писарю: — Подписывай: кошевой атаман Иван Серко со всем Кошем Запорожским. Подписал?

— Подписал, батько.

— Вот теперь хорошо! Перепиши начисто и отнеси послам султана. Пускай везут на здоровьичко!

— Батько, среди послов мой лютый враг Гамид. Дозволь с товариством перехватить их в поле и отбить его, — обратился к кошевому Звенигора.

— Нет, нет, мы не татары! — запретил Серко. — Встретишь в другом месте — делай с ним что хочешь, а сейчас не тронь! Особа посла неприкосновенна!

Звенигора недовольно почесал затылок, но перечить кошевому не посмел.

Серко поднял булаву. Его загорелое, изборожденное шрамами и морщинами лицо сразу посуровело. Выразительные темно-серые глаза под изгибом густых бровей блеснули, как сталь.

— Братья, атаманы, молодцы! А теперь слушай приказ: делом подтвердим наш ответ чертову султану! Пока Кара-Мустафа под Чигирином стоит, потреплем турецкие и татарские силы возле моря!.. Кириловский, Донской, Каневский и Полтавский курени пойдут с наказным атаманом Рогом промышлять под Тягин. Корсуньский и Черкасский — на Муравский шлях[128] татар поджидать. А я с куренями Батуринским, Уманским, Переяславским, Ирклиевским вниз по Днепру пойду. Землею и водою будем биться с проклятыми басурманами!..

4.

Флотилия запорожских судов-чаек, подняв около двух тысяч казаков — по полусотне на каждом судне, — приближалась к острову Тавань.

Под сильными взмахами весел чайки быстро плыли по одному из бесчисленных рукавов Днепра. Вокруг все заволокло утренним туманом. Запорожцы торопились, чтобы до восхода солнца незаметно подойти к турецко-татарской крепости Кызы-Кермен.

На передней ладье стоит Серко и пристально всматривается в неясные очертания берега. За бортом плещется теплая мягкая вода, пахнущая рогозой и кувшинками. Тихо опускаются и поднимаются стройные ряды длинных весел.

Чайки плывут вплотную друг за другом, чтобы не растеряться в рукавах и протоках. На носах стоят атаманы — ничто не укроется от их зоркого взгляда!

Вот кошевой подал знак, и передняя чайка замедлила ход.

— Суши весла! Суши весла! — послышался приглушенный говор. — Собраться в круг!

Гребцы прижали весла к бортам. Ладьи медленно появлялись из розовой дымки и становились на широком плесе в тесный круг. Ни разговоров, ни кашля, ни бряцания оружия. Запорожцы были опытными воинами и подкрадывались к вражеской крепости, как осторожный охотник к дичи.

— Братья! — произнес Серко тихо. — Напротив нас, за этой косой, — Кызы-Кермен. Крепость мощная, говорят, неприступная! В ней много пушек, большой гарнизон. Стены каменные, высокие — не перепрыгнешь!.. Так вот, чтобы взять ее, надо, стало быть, не головой стены пробивать, не переть на рожон, а пошевелить мозгами…

Над чайками, как дыхание утреннего ветерка, прошелестело всеобщее одобрение. Казаки верили: Серко что-нибудь придумает.

А кошевой вел дальше:

— Нам надо, браты-молодцы, обмануть врага. Наши лазутчики узнали, что, кроме часовых на крепостных башнях, турки выставили стражу на ближайших островах. В том числе трое татар охраняют этот остров, что перед нами, как раз напротив главных ворот крепости. Пока не снимем их, нечего и думать об успешном нападении. Но убрать их нужно без шума, чтоб и не встрепенулись! Метелица, трогай!..

Одна из чаек тихо выплыла из круга и, таща за собой на привязи небольшой, но высокобортный челн, поплыла вниз по течению. Вскоре она завернула за поросший ракитником мыс острова и исчезла из виду.

Проводив ее взглядом, Серко продолжал пояснять свой замысел:

— Если Метелица с товарищами удачно снимет стражу, то это будет только доброе начало. Главное — захватить ворота!.. Тут уже поработает Звенигора со своими хлопцами…

Все невольно взглянули на татарский каюк[129], один среди казацких чаек, на котором в татарских бешметах и лисьих шапках-малахаях сидели их товарищи. А Звенигора был одет как янычар: на голове у него красовался белый тюрбан, а на боку дорогая, инкрустированная серебром и перламутром сабля. Только теперь становилось понятием, зачем они так вырядились и какое рискованное дело им предстоит.

5.

С Метелицей должны были идти всего пятеро казаков: Секач, Товкач, Шевчик и два брата Пивненки. Братья Пивненки, которых казаки для удобства называли Пивнем и Когутом[130], как раз и были теми запорожскими лазутчиками, что разведали подступы к Кызы-Кермену.

Все они молча сидели рядом на скамье, всматриваясь в туманную мглу. Когда чайка миновала крутой изгиб песчаного мыса, Пивень подал знак рулевому пристать к берегу.

— Сразу за этими кустами начинается песчаная коса. Плыть дальше нельзя — татары заметят.

Чайка мягко врезалась в прибрежный ил. Гребцы оставили весла, мигом отвязали челн, подтянули его и, прыгнув в воду, перевернули вверх днищем. Потом подняли над водой и осторожно опустили, чтобы из-под бортов не вышел воздух.

— Давай грузила! — прошептал Метелица.

С чайки подали несколько больших тяжелых камней, связанных попарно, и казаки перекинули их через мокрое днище. Челн погрузился в воду.

— Готово! Раздевайся, хлопцы! — приказал Метелица.

Он первым сбросил с себя одежду. Секач, Товкач, Пивненки и Шевчик не заставили себя ждать. Оставив на чайке нехитрое казацкое одеяние, они с одними ятаганами в руках попрыгали в воду, стали по трое вокруг погруженного в воду челна и осторожно повели его вдоль берега.

От острой косы, из-за которой открывался широкий вид на Днепр и остров Тавань, был виден пологий песчаный берег. Ни камня, ни кустика. Метелица и Пивень осторожно приподняли головы. Шагов за сто от них виднелся небольшой черный каюк. На нем сидел татарин, лицом на север, откуда могли появиться запорожцы.

— Только один, — прошептал Метелица, поеживаясь от утренней прохлады.

— Двое спят в каюке, — ответил Пивень. — Да и этот, кажется, косом клюет…

— Ну, не будем зря время терять!

Казаки поднырнули под челн. Здесь было темно, как в могиле, пахло мокрым деревом. Засунув ятаганы в приготовленные загодя кожаные чехлы, запорожцы стали друг за другом, уперлись руками в перегородки челна и тронулись вперед.

Метелица шел первым и отсчитывал шаги, а также следил за глубиной. Только так можно было держаться правильного направления под водой, не отдаляясь от берега и не опасаясь вынырнуть слишком рано или поздно. Под ногами был намытый течением твердый песок, идти поэтому было легко.

Шевчик кашлянул.

— Цыц! Старый бухикало! — зашипел Метелица. — Татары услышат!..

— Пусть слышат! Подумают, шайтан под водой кашляет, — огрызнулся Шевчик и хихикнул.

— Замолчь! — одним дыханием пригрозил Метелица, сбившись со счета, и продолжал дальше шептать: —Тридцать два, тридцать три…

Запорожская подводная лодка медленно, но уверенно продвигалась вперед. Тяжелее становилось дышать. Казаки с усилием сопели. Почувствовав, что ноги не достают дна, Метелица направил челн левее, пока не достигли нужной глубины.

Насчитав сто шагов, Метелица шепнул:

— Близко! Осторожнее!..

Казаки замедлили ход. Теперь челн двигался еле-еле. Метелица выставил вперед руку, стараясь нащупать днище татарского каюка. Наступила решительная минута, от которой, возможно, зависел успех всего похода. Казаки схватили ятаганы. Напряжение все больше нарастало.

Вдруг Метелица изо всех сил уперся ногами в песок. Челн остановился.

— Прибыли! Выныривай! С богом! — промолвил старый.

Казаки поднырнули под борт.

Если бы перед татарином, сонно глядевшим на водную ширь Днепра, появился шайтан, то не так напугал бы, как внезапно появившаяся мокрая усатая голова Метелицы. Татарин онемел от ужаса. Он разинул рот, захлопал глазами и в тот же миг, пронзенный с обеих сторон ятаганами, плюхнулся в воду. Его товарищи, что спали на две каюка, не успели даже подняться. Пивень и Когут точными, сильными ударами сразу покончили с ними.

Всходило солнце. Туман быстро рассеивался, и на противоположном берегу Днепра появлялись нечеткие очертания зубчатых крепостных стен.

Следовало спешить. Сбросив в воду ненужные уже грузила, казаки перевернули челн, вылили из него воду и вдоль самого берега быстро направились назад, к чайке.

6.

Серко поднял булаву, и сотни глаз впились в нее. Все было готово к набегу: пушки на носах чаек заряжены, мушкеты и пистолеты набиты порохом и свинцовыми пулями, сабли пристегнуты к поясу.

Кошевой отдал последние распоряжения.

— Арсен, твоя задача — захватить ворота и продержаться в них до нашего подхода! А тогда, сынки, — обратился ко всем, — руби, кроши неверных! Чтоб в самом Бахчисарае и Стамбуле услыхали, как отливаются врагам слезы и кровь наших людей! Вот и солнышко всходит, а с ним Метелица знак подает, что дорога через Днепр свободна… Ну, хлопцы, с богом! Арсен, друже, на тебя вся надежда!

— Не сомневайся, батько! — ответил тихо Звенигора. — Сделаем все как следует! — И к своим в каюке: — Ну, други, выгребаем вперед, на чистую воду!.. Да кричите вовсю, только не по-нашему, а по-татарски! Никто чтоб не забыл!.. Опускай весла!

Каюк качнулся и быстро полетел по спокойному зеркалу протоки. За ним тронулась вся флотилия, но она не могла, конечно, догнать легкую лодку и стала заметно отставать.

Каюк обогнул мыс и вырвался на широкую гладь основного русла Днепра.

Туман почти рассеялся. На той стороне, примерно за версту от каюка, зажелтели ноздреватые стены Кызы-Кермена, выложенные из ракушечника. На высокой башне вяло колыхалось белое турецкое знамя с красной каймой по краям и карминным полумесяцем посредине.

На берегу, перед крепостью, несмотря на ранний час, слонялось несколько татар, очевидно рыбаков. Заметив вдали каюк, они замерли, вытянув шеи, — старались распознать плывущих в нем людей.

— Налегай, хлопцы, на весла! Сильнее! — подбадривал казаков Звенигора. — Раз-два! Раз-два!

Весла замелькали быстрее.

Каюк быстро мчался к острову.

Внезапно из-за поймы вынырнуло несколько запорожских чаек. А за ними еще и еще… Татары на берегу дико заверещали и помчались к крепости. На стенах сразу же появились аскеры. Ударила пушка. Ядро со свистом пронеслось над каюком и бултыхнулось в воду.

Рыбаки вскочили в крепость, и за ними закрылись тяжелые, окованные железом ворота.

— Кричите, хлопцы! А то эти плешивые черти не признают нас за своих! — сказал Арсен и первый закричал по-татарски: — Ойе, правоверные! Не закрывайте ворота! Мы из колена Шаяхметова! Спасите нас!

Но было еще далеко, и на стенах, должно быть, не услышали, так как снова пальнули по ним из пушки.

— Хорь, кричи, черт забери! У тебя ж зычный голос! А то как в третий раз бабахнут, костей не соберем! — крикнул Звенигора молодому парню, что недавно записался в сечевой реестр и, хотя пришел с Правобережья, попросился в Переяславский курень. — Кричи, чтоб перестали стрелять! Свои, мол!

Хорь приложил ладони ко рту и закричал:

— Ойе, оглан-джан! Не стреляй! Свои! Свои!

Со стен замахали руками. Донеслись крики. Тем временем каюк пристал к берегу, и переодетые татарами запорожцы с шумом и криком ринулись к крепости. Добежав до ворот, они отчаянно застучали. Те, кто хорошо говорил по-татарски, наперебой вопили о помощи.

Но ворота не открывались. Только вверху, на башне, из смотрового оконца высунулась круглая бритая голова татарина.

— Ойе, оглан-джан! — заорал Хорь. — Открой! Аллах отблагодарит за доброту твою! Не дай погибнуть от рук неверных!

Татарин заморгал глазами.

— Подожди, спрошу бея, можно ли открыть ворота!

— Ах ты, дурная твоя башка! Пока найдешь бея — пусть аллах продлит его годы! — казаки посекут нас, как беззащитных баранов!

Однако татарин не торопился открывать ворота. Из башни доносился спор: стражники, видно, не знали, что делать. А запорожские чайки уже вырвались на середину реки. Залп из пушек не задержал их. Они еще быстрее ринулись вперед. Вторым залпом разнесло в щепы одну из чаек. На воде закружились красные пятна. Но и это не остановило отчаянного порыва запорожцев.

Видя, что перепуганные защитники крепости не решаются открыть ворота, Звенигора начал ругаться, грозить кулаками:

— Эй вы, трусливые шакалы! Глупые ишаки! Я посланец великого визиря Мустафы-паши! Я везу письмо от визиря солнцеликому султану — пусть славится имя его!.. Немедленно откройте ворота, паршивые свиньи! Или вы умышленно хотите отдать меня с важным известием в руки урусов, гнев аллаха на ваши головы!..

Какой-то круглолицый ага перевесился из бойницы и спросил:

— Ты кто?

— Сафар-бей! Посланец Мустафы-паши! Открывайте ворота!

Ага всплеснул руками:

— Сафар-бей? О небо! Какими судьбами?.. Подожди, я сейчас!

По деревянным ступеням башни глухо загрохотали быстрые шаги. Лязгнули засовы. Заскрипели деревянные рычаги, и ворота открылись.

Запорожцы ринулись в крепость.

— Быстрее! Быстрее! — кричал круглолицый ага. — Сафар-бей, сюда! Я Мемдух Айтюр… Ты помнишь меня?

— Конечно! — ответил Звенигора, выдернув из ножен саблю и опуская ее на голову неведомого ему Мемдуха Айтюра.

Ага упал. Татарская стража у ворот с диким визгом насела на Звенигору. Но наперерез им кинулись запорожцы. У ворот завязался бой.

На крики часовых отовсюду бежали полуодетые аскеры и ханские сеймены[131].

— Хорь, крикни нашим, чтобы спешили! А то не продержимся! — крикнул Арсен новичку, который все время вертелся возле него.

Хорь метнулся выполнять приказ атамана. Замыслив убить Арсена, он пока что старался помогать казакам, так как от их победы зависела его собственная жизнь. Не отходя от ворот, чтобы не нарваться на татарскую стрелу или янычарскую пулю, он замахал руками.

— Быстрее, браты! Быстрее!

Запорожцы прыгали с чаек, мчались к крепости. Серко, несмотря на свой преклонный возраст, бежал вместе со всеми. Его обгоняли молодые казаки.

— Захватывай стены! Открывай пороховые погреба! — кричал кошевой. — Тех, кто сдается, не убивать! За них мы выкупим из неволи наших людей!

Неудержимая казацкая лавина ворвалась в ворота, где Арсен с горсткой своих смельчаков еле сдерживал натиск врагов. Чтобы в пылу боя не принять своего за чужого, они сбросили татарские малахаи и узнавали друг друга по длинным оселедцам, что развевались на бритых головах.

К Звенигоре подоспели свежие силы: Метелица, Спыхальский, Секач, Товкач, братья Пивненки. Прыгал, как воробей, старый, но шустрый дед Шевчик, и его сабля не зря свистела в воздухе.

Весь гарнизон крепости был уже на ногах. Турки и татары сопротивлялись отчаянно. Янычары-пушкари торопливо разворачивали на стенах пушки, чтобы ударить по казакам, что прорвались в крепость. Но к ним уже подбирались чубатые запорожцы и меткими ударами сбрасывали вниз.

Натиск нападающих был таким неожиданным и мощным, что турки с воплями откатились от ворот к стенам внутренней цитадели. Там завязался жестокий рукопашный бой. Постепенно он распался на отдельные очаги, пылавшие повсюду: на площади, в тесных переходах, во дворах.

Арсен схватился с янычарским агою. Ага, видно, был лихой рубака и успешно отбивал все выпады казака.

А Хорь тем временем, не ввязываясь в бой, крался следом за Арсеном. Вокруг раздавались крики, стоны раненых смешивались с хрипом умирающих, казацкое «слава» и турецкое «алла» слились в одно страшное, протяжное «а-а-а!».

Во всем этом аду Хорь не спускал глаз с мощной фигуры запорожца… Перепрыгнув глинобитную стену, из-за которой, по его мнению, можно было безопасно наблюдать за боем, Хорь неожиданно столкнулся со старым татарином, выскочившим из низких дверей сакли с луком и сагайдаком в руках. Хорь выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил старику в грудь. Тот упал. Хорь схватил лук, выдернул из сагайдака стрелу с белым оперением, воровато выглянул из-за стены. Звенигора оттеснил агу к самой цитадели и старался точным ударом прикончить его или обезоружить.

Хорь прикинул расстояние, поднял лук. Тетива забренчала, как струна, и стрела молнией метнулась через площадь…

Но Хорь не увидел, попал ли в свою жертву. В тот миг позади него раздался пронзительный крик. Он опасливо оглянулся — склонившись над убитым стариком, кричала тоненькая, как тростинка, татарочка с развевающимися по плечам тонкими косичками.

Хорь сообразил, что отсюда опасность ему не грозит, и снова выглянул из-за стены. Он надеялся увидеть Звенигору на земле со стрелою в спине. Но вместо этого заметил Секача, летящего к нему через площадь с высоко поднятой саблей. А Звенигора держал на руках какого-то запорожца, пытающегося вырвать из своей груди окровавленную стрелу.

— Проклятье! — выругался Хорь и кинулся к девушке.

Татарочка вскрикнула, протянула вверх руки, будто защищаясь от удара или умоляя о пощаде. Но Хорь не сдержал руки — и сабля заалела от девичьей крови.

— Что ты делаешь? Зачем дивчину убил? — послышался голос Секача.

Хорь не спеша вытер саблю об одежду татарина, сплюнул.

— Змея! Стреляла из лука в наших… Пришлось сначала отца, а потом — ее…

— А-а, вот как!.. Молодец! Это она, стерва, целилась в Арсена… Хорошо, что Когут вовремя заметил и заслонил собой товарища… Теперь у него кровь струей бьет из раны. Жаль будет, если помрет, добрый был казачина!.. Пошли, брат, еще много работы!

Секач побежал к запорожцам, которые уже повсюду теснили охваченных отчаянием защитников крепости. А Хорь, еще не оправившись от страха и мысленно кляня Чернобая, который послал его в этот ад, а сам удрал в Крым к Али, шмыгнул в саклю, чтоб поживиться татарским добром.

Возле Арсена и раненого Когута собрались ближайшие друзья. Арсен осторожно вытащил из груди товарища стрелу. Метелица достал из глубокого кармана штанов плоскую бутылочку с горилкой, насыпал в нее из пороховницы пороха, взболтал и вылил эту жгучую смесь на рану. Потом перевязал чистой тряпицей.

— Хлопцы, отнесите его на лодку, — приказал Звенигора.

Старший Пивненко поднял брата на руки и вместе с Товкачом понес к Днепру. А запорожцы снова ринулись в гущу сражения.

Когда пала и цитадель, кызы-керменский бей заперся с группой воинов в мечети. Из окон, с крыш, с минарета отстреливались они от наседающих казаков.

Одиночные разрозненные янычарские отряды с боем пробивались к мечети и под прикрытием своих стрелков оказывали отчаянное сопротивление казакам.

— Бейте их, детки! Бейте неверных! — загремел среди боя голос Серко. — Не давайте опомниться проклятым!

И «детки», среди которых было немало седовласых бойцов, пренебрегая смертью, неудержимой лавиной теснили врага. Один за другим падали янычары, орошая кровью каменные плиты лестниц, дико кричали турецкие аги и татарские мурзы…

Но не было у них уже силы, которая смогла бы остановить тот натиск, тот боевой порыв, который охватил казаков.

Звенигора со Спыхальским ворвались в мечеть одними из первых. Еще издали, через головы низкорослых татар, Арсен заметил скуластого бея. Его заслоняли собою телохранители. В глазах бея светился неимоверный ужас, лицо тряслось. Бей мечтал исчезнуть, провалиться сквозь землю или хотя бы превратиться в рядового воина. Однако сытое, холеное лицо, а особенно бархатный бешмет выдавали высокое его положение.

— Бей, сдавайся! — крикнул Арсен, размахивая саблей. — Имеешь честь самому Серко сдаться!

Рядом свистела тяжелая сабля Спыхальского. Татары подались назад, прижав бея к стене. В тесноте они не могли свободно орудовать оружием, мешали друг другу. Кто-то из них взвизгнул:

— Урус-Шайтан! Урус-Шайтан!

От этого крика дрогнули защитники мечети. Несколькими сильными ударами Звенигора проложил себе дорогу к бею. Спыхальский прикрывал его с тыла.

Бей выхватил из сверкающих ножен саблю. Должно быть, сегодня она еще не побывала в деле. Скрестил ее с казацкой.

Теперь Арсен уже не видел ничего, кроме лоснящегося одутловатого лица татарского мурзы. В памяти, словно упавшая звезда, мелькнуло воспоминание о невольничьем рынке в Кафе: холодное солнце, мрачное море, полураздетые невольники и свист плетей, падающих на его плечи… Ненависть утроила его силы. В полумраке мечети от ударов сабель брызнули ослепительные искры. Бею некуда было отступать, и оборонялся он неистово и яро. Его сабля ловко отбивала все удары казака. Но, видно, страх сковал сердце ханского вельможи, лоб его густо покрылся каплями пота.

Арсен отступил на шаг и всем телом отклонился назад, намеренно завлекая бея на себя. Татарин невольно подался следом и расслабил далеко вытянутую вперед руку. Арсен неожиданно и сильно ударил снизу. Сабля противника мелькнула в воздухе, перелетела через голову казака и с дребезгом ударилась о каменный пол. Бей смертельно побледнел, отпрянул назад и уперся спиной в стену. Его горла коснулось холодное острие блестящей стали. Но Звенигора в последний миг задержал руку.

— Бей, прикажи своим людям прекратить сопротивление! За это получишь жизнь! Ну!

— О правоверные! Аллах отступился от нас! — хрипло выкрикнул бей. — Приказываю сложить оружие! Сдавайтесь! Сдавайтесь!.. О горе нам, сыны Магомета!..

Сначала ближние к бею сеймены и аскеры побросали сабли. Потом, когда бей повторил свой приказ громче, сдались остальные.

В мечети наступила тишина. Слышалось только тяжелое дыхание многих усталых людей да стоны раненых.

К Арсену подошел Серко. Обнял казака:

— Спасибо, сынку! Я все видел!.. Славную птаху поймал! Молодец! — и еще, раз прижал к груди.

…В полдень, тяжело нагруженная пушками, янычарками, порохом, пленными, казацкая флотилия отчалила от Таваня. На месте крепости остались груды камня, трупы. В небо вздымались черные столбы густого, смердящего дыма.

7.

Подплывая к Сечи, Звенигора обдумывал то, как сквозь турецкие и татарские заслоны и разъезды пробраться в Чигирин. На сердце было тревожно. Опасался не застать Романа. Трауернихт мог за это время вывезти его или замучить. Турки могли ворваться в город и всех пленных вырезать или угнать в неволю, как они сделали три года назад в Каменце. А возможно, просто окружили город так, что и мышь не проскочит.

Десятки мыслей роились в голове Арсена, возникали десятки разнообразнейших предположений. Но все они развеялись в один миг, как только флотилия причалила к сечевой пристани.

Не успел Звенигора сойти на берег, как его позвали к кошевому, который прибыл немного раньше.

Серко стоял в окружении нескольких атаманов, которые водили свои курени на Буг. Перед ним замер на коленях молоденький янычарский ага. В его глазах испуг и мольба.

— Арсен, надо подробно и точно расспросить этого турчонка, — сказал кошевой. — Он, кажется, знает много интересного для нас… Эй, ага, — обратился Серко к турку, — ты уже знаешь, кто я, и убедился, что шутить с тобою не входит в мои намерения. Скажешь правду — будешь жить; сбрешешь — будешь кормить раков в Днепре! Понял?

Арсен перевел.

— Понял, паша!

Серко улыбнулся, услыхав, как величает его турок.

— А если понял, то скажи, куда направлялся твой отряд с обозом раненых и больных из-под Чигирина? Почему вы шли не на Аджидер, а повернули к Днепру?

Турок метнул испуганный взгляд на Серко и атаманов, строго смотревших на него.

— Такой был приказ великого визиря, паша, — пробормотал он.

— Какой приказ?

— Мы должны были добраться до Днепра и там ждать нашу флотилию…

— Ну?

— Она доставит съестные припасы и порох для войска великого визиря, паша. А мы должны были, передав раненых и больных, забрать весь груз и везти под Чигирин.

— Раньше вы ездили к Аджидеру или к Очакову.

— Да. Но туда вдвое дальше…

— Значит, Кара-Мустафа ощущает недостачу в припасах, если торопится получить их?

— Ощущает, паша. Войска много — припасов мало… Рассчитывали найти на Украине, но в прошлом году Ибрагим-паша так разорил край, что нам теперь ничего не осталось.

— Сам поживился, как собака палкой, и своего преемника, значит, под монастырь подвел! — мрачно улыбнулся кошевой. — Сколько же кораблей должно прибыть?

— Не знаю, паша… Но судя по тому, сколько возов с нами отправили, должно быть много.

— Ну что ж, снова будет работа… Турки прутся на Украину, как грешные души в ад.

— Однако ж, батько кошевой, мне позарез надо быть в Чигирине! — воскликнул Арсен.

— Знаю. Слышал. Похвально, что так радеешь о товарище. Но здесь ты нужен не меньше. А может, и больше!

Это был приказ, и Звенягора ничего не мог поделать.

— Уведите агу! — распорядился Серко. — Похоже, он сказал правду… Приготовьте все к новому походу: на чайках пополнить запаек ядер, пороха, сухарей, саламахи<a l:href="#n_132" type="note">[132]</a>. На заре выступаем.

8.

— Друже, гляди — плывут! — выкрикнул Секач, сидя на толстом суку старой ветвистой вербы, высоко поднимавшейся над другими деревьями.

Товкач сощурился от солнца.

— Что-то я не вижу… Ты, часом, не брешешь?

— Ей-богу, плывут!.. Да куда ты смотришь?.. Вон, против Краснякова выплывают. Поворачивают, сдается, в устье Корабельной… Да сколько их, матушки!

Теперь уже и Товкач заметил турецкую флотилию.

На широком, сверкающем против солнца плесе Днепра появлялись из-за поворота корабли. Один, два, три… пять… десять… двадцать… пятьдесят… Товкач сбился со счета.

— Это они! Не будем мешкать! Бежим скорее к кошевому! — выкрикнул Секач, быстро спускаясь вниз.

Выслушав дозорных. Серко надел на саблю шапку и поднял ее. Это был условный знак. В гот же миг десятки чаек вынырнули из камышей, из-за кустов чернотала и быстро помчались наперехват турецким кораблям. Как быстрокрылые птицы, летели они по спокойным водам Корабельной, со всех сторон окружая вражескую флотилию.

— С богом, братья-молодцы! — прогремел голос Серко. — Палите из гакивниц! Стреляйте из мушкетов! На приступ! Готовьте крюки! На приступ!

Над рекой раздались пушечные выстрелы. Запорожские гакивницы, укрепленные на носах кораблей, ударили картечью. Турки ответили ядрами. Пороховой дым заклубился над кораблями, над зелеными поймами.

Две подбитые чайки пошли на дно. Уцелевшие с них запорожцы барахтались в воде, сбрасывали с себя одежду и, фыркая, поворачивали к берегу.

Серко стоял на своей чайке, окидывая взглядом все устье Корабельной, где завязался бой. Турецкие корабли остановились, нарушили строй. На них заметались, закричали янычары, усиливая пушечный огонь.

— Кидайте огненные трубки! Ошарашьте песьи морды! — крикнул Серко, видя, что еще одна чайка перевернулась от попавшего в нее ядра и пошла на дно.

На каждой чайке было по две начиненных порохом трубки, изготовленных в мастерских Сечи. Это было великолепное изобретение запорожцев. С одной стороны трубку наглухо заклепывали, а с другой оставляли открытой. Сюда засыпали порох, вставляли пропитанный селитрой фитиль. Трубку заряжали в гакивницу вместо ядра. Небольшой заряд пороха выталкивал трубку из ствола пушки и одновременно поджигал фитиль. От фитиля загорался порох в самой трубке, мчал ее к цели, где она разрывалась со страшным грохотом и разбрасывала палящий огонь…

Услышав приказ кошевого, Звенигора вставил трубку в жерло пушки, насыпал в запал пороха и поднес факел. Огненная трубка прочертила в сизом дыму сражения яркий след и взорвалась в снастях головного вражеского корабля. Сноп огня ослепил глаза… Турки дико закричали и бросились тушить пожар.

Чайка скользнула боком о борт корабля.

— Кидай крюки! — крикнул Звенигора.

Вверх полетели тяжелые железные крючья с острыми лапами. Повисли крепкие веревочные лестницы. Над бортом блеснули кривые турецкие сабли. Некоторые из них успели перерубить две-три лестницы, но с чайки прогремел залп казацких мушкетов, и несколько янычар с криками бултыхнулись в воду.

— На приступ! На приступ!

Арсен ухватился за перекладину, подергал: крепко ли зацепился крюк за обшивку корабля? Крепко! Теперь саблю в зубы, пистолет в правую руку — и быстро полез вверх. Перекинул ногу через борт… На него налетел янычар, занес саблю над головой. Арсен выстрелил в упор. Турок без крика свалился навзничь. Арсен перешагнул через него и саблей отбил нападение приземистого толстого турка.

А за ним уже взбирались Метелица, Спыхальский, Секач, Пивень. На палубе завязался короткий, но жестокий бой. Замолкли пистолеты и мушкеты. Рубились саблями и ятаганами.

— Бейте их, иродов, хлопцы! — гремел Метелица, перекрывая своим могучим голосом шум и крики. — Не щадите проклятых! Они нашего брата не милуют!

Его сабля не знала усталости. Вместе с Секачом и Товкачом он теснил янычар к корме и там сбрасывал в воду. Возле него вертелся Шевчик, жаля, как шершень, тех, кто увертывался от ударов Метелицы.

Арсен дрался молча. Зато Спыхальский, идя рядом, не умолкал.

— А, холера ясна, получай гостинец от меня, басурман! — приговаривал он, опуская на голову янычара длинную саблю. — Згинь до дзябла!

Его зычный голос, как и голос Метелицы, наводил ужас на врагов.

— Налетай, проше пана! — гремел он на всю палубу. — Попотчую полной чаркой!

— Пан Мартын, — крикнул Звенигора, — смотри, что за птица перед нами! Сам паша! Надо живым взять!

В толпе янычар, отбивающихся от казаков, выделялась белоснежная чалма паши.

— А, гром на его голову! — загудел Спыхальский. — Вот это, проше пана, встреча! — И крикнул через головы турок: — Эй, паша, сдавайся!

Высокий, худой паша поднял глаза, зловещая улыбка легла на его сухое коричневое лицо. Седая козлиная борода задрожала, словно ее кто дергал снизу.

— Сдавайся, паша! — крикнул и Арсен.

Паша зло взглянул на казака и выхватил из-за пояса пистолет.

— Мартын, берегись! — крикнул Арсен.

Но было поздно. Прогремел выстрел. Спыхальский вскрикнул и выпустил саблю из рук. Пуля попала в грудь.

— Ох, пся крев!.. — Он согнулся, зажал рану ладонями и начал медленно оседать на залитую кровью палубу.

Заметив, что между пальцами товарища обильно сочится кровь, Арсен подхватил Спыхальского, придерживая, чтобы не упал под ноги разъяренных бойцов.

— Братья, кончайте их! — крикнул казакам. — Пашу живьем брать!

— Друже, оставь… Это смерть моя… — простонал пан Мартын. — Эх, пся крев! Не доведется еще раз повидать свою Польску… отчизну любу!

Арсен подтащил его к борту, передал казакам, что оставались в резерве на чайке. Сердце Арсена содрогнулось от гнева и жалости. Не брать пашу в плен! Отомстить за пана Мартына!

Но бой уже закончился. Всюду лежали убитые и раненые. Паша стоял у стены надстройки, скрестив на груди руки. По его морщинистым щекам катились слезы.

Казаки вокруг него никак не могли отдышаться, вытирали вспотевшие лбы.

Звенигора поднял саблю:

— Старый пес! Нет тебе моей пощады!

Казаки перехватили его:

— Опомнись, Арсен! Ты же сам приказал взять его живьем!.. И безоружный он…

Арсен понурил голову. Слезы душили, не давали дышать. С усилием выдавил жгучие слова:

— Пана Мартына… убил он, собака!.. Эх! — Не сдержавшись, ударил пашу наотмашь по лицу: — Негодяй!

Тот зло блеснул глазами.

— Я воин! Ты можешь убить меня, гяур, но оскорблять не смей! Я честно сражался!

Арсен отошел.

Бой на Днепре затихал. Несколько фелюг горело. Дым сизым туманом стлался над водою, выжимая слезы из глаз. Слышались радостные выкрики запорожцев, одиночные выстрелы на тех кораблях, где еще сопротивлялись турки.

…Перед вечером огромная флотилия, состоящая из двух сотен казацких чаек и почти сотни турецких сандалов и фелюг, нагруженных хлебом, порохом, ядрами и другими припасами, медленно тронулась из устья Корабельной речки и поплыла вверх по Днепру.

Скрипят уключины, шумят весла, плещется за бортом теплая вода. Над рекою стоит густой запах луговых трав, водорослей и серебристо-курчавого ивняка.

Спыхальский лежит на белых турецких простынях. Над ним склонился Шевчик и шепчет беззубым ртом:

— Мати божья, царица небесная, помоги казаку и заступись за него! Останови кровь, затяни рану живою плотью, дай сердцу силы, чтоб казацкое тело больше не болело, чтоб душа мужала, рука саблю держала, ноги по земле ходили, очи на белый свет глядели!.. А ты, лихоманка-поганка, белого тела не ломи! Лети себе на луга, на широкие берега, в непролазные чащи-нетрища[133], глубокие вертепища[134], где Марище[135] бродит, смерть колобродит, в омуте утопись, тиною затянись, — тьфу, сгинь, пропади, прах тебя забери!

Шевчик сплюнул через борт и рукавом вытер рот.

Пока он говорил, Метелица с пренебрежением смотрел на своего старого побратима. Потом решительно отстранил его рукой:

— Твои дурницы ни к чему. Дай-ка я его полечу! По-своему!

Он снова достал из бездонного кармана бутылку, налил из нее в рог, заменявший ему в походе кружку, горилки, насыпал пороха, размешал все это стволом пистолета и подал пану Мартыну:

— На, сынку, выпей половинку! — и приподнял его.

Спыхальский выпил. Обессиленный, обливаясь холодным потом, тяжело опустил голову на мягкую подушку.

Вторую половину Метелица вылил ему на рану и туго завязал чистым полотном.

— Вот так! Отдыхай теперь!

Поднявшись, снова налил в рог горилки. Взглянул на пожелтевшего Спыхальского:

— Ну, за твое здоровье, казаче!

Поднес рог к губам, но тут услышал покашливание Звенигоры, увидел его суровый, осуждающий взгляд. Рука старого казака застыла в воздухе… Затем медленно, с сожалением опустилась и выплеснула горилку из рога в Днепр.

— Кгм, кгм! — крякнул он, вытирая ладонью сухие усы.

Дед Шевчик, глядя на бутылку, в которой осталось немного горилки, смачно облизнулся.

Спыхальский приподнял веки, хватил пересохшими от жажды губами прохладный вечерний воздух.

— Арсен, друже… схорони меня на такой высокой горе, чтоб видать было всю Подолию… и ту землю, за ней… мою родную… Польску… — Он говорил тихо, с напряжением, но внятно. Видно было, что каждое слово причиняет ему невыносимую боль. — А если придется быть… в Закопаном, то… разыщи пани Ванду. Скажи, что я ей… все прощаю… даже измену… с тем глистом маршалком… Прощаю… как бога кохам[136]!..

Арсен отвернулся, чтобы пан Мартын не видел слез в его глазах. «Вот и довоевался, пан Мартын! Довоевался… И не увидишь своей отчизны и неверной Ванды, которую ты все же, несмотря ни на что, любил… Ты был с виду нескладный и чудаковатый, но имел доброе и по-детски нежное сердце. Ты был шляхтич, но из той шляхты, которую в народе зовут голопузой и которая ничего, кроме гонора, не имеет. Поэтому ты не чурался простого народа и стоял к нему ближе, чем к шляхетским магнатам, которые гнушались тобою и использовали как могли… Эх, пан Мартын, пан Мартын!..».

А вслух сказал:

— Не поддавайся отчаянию, брат Мартын! Не помрешь ты… Вот доплывем ночью до Сечи, возьму коней, и помчим тебя в Дубовую Балку… А там Якуб и дед Оноприй приготовят такую мазь, что враз поставят тебя на ноги. Будешь еще взбрыкивать, как жеребец копытами… Будешь жить не тужить! До ста лет!

На бледном, покрытом холодным потом лице Спыхальского промелькнула слабая улыбка.

— Добрый ты, Арсен, хлопак… Как брат ты мне!

Он закрыл глаза и, обессиленный, затих.

ЧИГИРИН.

1.

Шла третья неделя осады Чигирина. Русско-украинское войско переправилось возле Бужина на правый берег Днепра, в решительном бою отбросило турок и татар за Тясмин, захватило Калиновый мост и установило связь с осажденными. Но несмотря на то что турки потеряли двадцать восемь пушек, множество возов с порохом, табуны скота и коней, несмотря на то что в истоптанном бурьяне остались лежать сотни воинов падишаха, великий визирь Мустафа располагал еще достаточными силами, чтобы не впасть в отчаяние и не повторить прошлогодней ошибки Ибрагима-паши — сняться без генеральной битвы с позиций и бежать.

Когда войска остановились на укрепленном правом берегу Тясмина, а урусы, как донесли лазутчики, не проявляли намерения форсировать реку и с ходу напасть на турецкие позиции, Кара-Мустафа приказал всем пашам собраться на военный совет.

Большой роскошный шатер визиря еле вместил всех наивысших военачальников.

Кара-Мустафа сидел мрачный, насупленный, черный, как головешка. Паши молча переглядывались, ожидая страшную взбучку за поражение. Только надменный и хитрый хан Мюрад-Гирей держался независимо, давая всем понять, что ему все нипочем. За его спиной — пятьдесят тысяч всадников.

Но визирь заговорил необычным для себя тоном — тихо, без раздражения:

— Доблестные воины падишаха, аллах покарал нас за то, что мы принесли сюда, в дикие степи сарматов[137], мало ненависти в своих сердцах к неверным, мало мужества и желания прославить великую державу османов, солнцеликого хандкара и себя… Вот уже наступает четвертая неделя осады, а мы никак не можем взять этот проклятый город! А вчера и сегодня вынуждены были показать спины воинам гетмана Самойловича и Ромодана-паши… Позор нам!.. И я хочу спросить вас, прославленные полководцы, — и тебя, Ахмет паша египетский, и тебя, Суваш, паша константинопольский, и тебя, Кур-паша, и тебя, Чурум-паша, и всех вас, воинов, в чьей доблести я никогда не сомневался: почему мы, имея вдвое больше войска, чем у урусов, вынуждены сегодня позорно бежать с поля боя? Ну?

Наступило тяжелое молчание.

Кара-Мустафа застыл, как черная статуя.

Первым поднялся Ахмет-паша. Шелковым шарфиком вытер пот со лба. Начал негромко:

— Великий визирь и все доблестное воинство, по долгому раздумью я пришел к заключению, что по неведомым мне причинам аллах отступился от нас и уже не одаряет своих защитников милостью своею… Ничем иным я не могу объяснить гибель многих воинов ислама и потерю пушек… Мое войско уменьшилось на треть. А к урусам прибыли с севера свежие силы… Я не вижу возможности продолжать эту длительную и опасную для нашей славы войну. Я никогда не был трусом, но сейчас в мое сердце закрадывается страх. Аллах отступился от нас, и неверные могут одолеть нас… Поэтому я за немедленное почетное отступление, иначе и наше непобедимое войско погибнет, и все пушки потеряем. Утрачена будет честь державы до самого воскресения мертвых, а мы за это будем прокляты на веки вечные!

Ахмет-паша поклонился и сел.

Все молчали, хмурые, удрученные. Каждый понимал, что если до сих пор двухсоттысячное войско не смогло взять Чигирин, на валах которого до вчерашнего дня оставалось не более семи-восьми тысяч вконец измученных, изможденных стрельцов и казаков, то теперь, после того как урусы стали на левом берегу Тясмина и имеют свободный доступ в город, только чудо может помочь туркам и татарам добиться победы.

Наконец молчание нарушил Кур-паша. С большим трудом поднял тяжелое тучное тело, перевел дух, словно взобрался на высокую гору.

— Великий визирь, силы войска исчерпаны. Ни подкопы, ни мины, ни апроши[138], ни беспрерывный обстрел из пушек, ни бой на самих стенах — ничто не помогло сынам Магомета взять осажденный город. Мы ощущаем недостачу во всем: мало хлеба, не хватает пороха, лишь на один-два штурма бомб и ядер. Зато много убитых, раненых и больных..

— Чего же хочет Кур-паша? — спросил визирь.

— Почетного отступления.

— Такого, как в прошлом году? Тогда мы почетно отступили…

Хан Мюрад-Гирей судорожно вскочил с места. Злобно сверкнул на Кур-пашу черными раскосыми глазами.

— Великий визирь, славные и мужественные воины Магомета! Достоинство веры и державы нашей, а также честь самого падишаха требуют от нас одного — победы!.. Я помню, как в прошлом году, почти в это самое время и на этом же месте, мой предшественник хан Селим-Гирей на совете у Ибрагима-паши говорил то же самое, что говорят сейчас Ахмет-паша и Кур-паша. Кто забыл, я напомню. Вот его слова: «Войско исламское, что находится в лагере и окопах, не сможет сейчас выстоять против неверных. Если осада продлится еще дня два, то и победоносное воинство, и снаряды, и пушки наши — все пропадет, а мы будем покрыты позором. Благоразумнее всего вывести из окопов войско, вытянуть пушки и возвращаться, сохраняя силы, по спасительному пути отступления…» Разве не то же самое сегодня говорят славные паши? Но я вас спрашиваю: где сейчас хан Селим-Гирей и визирь Ибрагим-паша?

Все молчали, понурив головы, опустив глаза. Хан живо напомнил им о тяжкой и далеко не завидной участи прошлогодних полководцев.

А Мюрад-Гирей говорил дальше, все более распаляясь:

— Они в позоре и бесчестье, как рабы, брошены на безлюдный остров… Лишены богатства, чинов и заслуг, издыхают от голода и всеобщего презрения… Неужели и вам, паши, хочется такой же участи?.. Нет, я не хочу! Мои воины готовы и завтра, и послезавтра, и сколько понадобится нести все тяготы войны, чтобы добиться славной победы!.. Да поможет нам аллах!

Слова хана произвели большое впечатление на всех. Теперь уже никто не решался подать голос за почетное отступление. Все притихли.

Кара-Мустафа сухими длинными пальцами, на которых кровью отливали рубины в перстнях, ударил по сверкающему эфесу сабли:

— Я внимательно выслушал всех. Большинство из вас заботится не о величии Османской державы, не о славе аллаха и ислама, а о своем спокойствии, о спасении собственных голов, что не достойно воинов падишаха! Ваш боевой дух ослабел. Но он воспрянет в бою, в победах! Поэтому властью, данной мне падишахом, приказываю немедленно начать подготовку к генеральному штурму Чигирина! Этот город я сотру с лица земли, а над Чигиринской крепостью собственноручно подниму знамя ислама!..

Паши понимали состояние визиря. Два года подряд все турецкое войско не могло овладеть Чигирином, не говоря уже об окончательной победе над русскими и украинцами. Престиж Османской державы среди других государств Востока и Запада катастрофически падал. Султан неистовствовал. И Кара-Мустафа, хорошо помня о горькой доле Ибрагима-паши, жаждал лишь победы. Победы любой ценой! Только падение Чигирина могло спасти его положение в войске и в державе, а возможно, и голову. Что будет потом, удастся ли Порте удержать захваченные земли Украины или нет, это его совсем не интересовало и не волновало. Речь шла о важнейшем для него — о собственной жизни и собственном благополучии. А здесь — паши знали — у визиря колебаний никогда не было. Больше того, он знал, что падение Чигирина, вопреки надеждам султана, вовсе не принесет желаемой победы, но спасет честь войска и его собственную честь. Поэтому и держался своего с такой твердостью.

— Я хотел бы знать, высокочтимый Мюрад-Гирей, — произнес после паузы визирь, — привезли ли твои нукеры[139] из Бахчисарая сына Ромодана-паши?

— Привезли, великий визирь.

— Пусть приведут его ко мне!.. А сейчас все идите и готовьтесь к новому наступлению, да поможет вам аллах!

Паши, молча кланяясь, начали, пятясь, покидать шатер.

2.

Объехав стороною Павлыш, захваченный татарами, отряд запорожцев, сопровождавший пленного пашу к гетману Самойловичу, повернул на северо-запад. У Звенигоры под жупаном похрустывал свежий бумажный свиток — письмо Серко гетману.

Запорожцы ехали быстро и надеялись быть под Чигирином на следующее утро. Между двух коней, в брезентовой попоне, обложенный подушками, лежал Спыхальский. Арсен вез его в Дубовую Балку, где, как он надеялся, Якуб сможет поставить казака на ноги.

Всюду виднелись следы турецко-татарского нашествия. Опустошенные, сожженные села. Вытоптанные нивы. Скелеты коров и лошадей у дороги, а кое-где — человеческие. Одичавшие собаки выли по-волчьи, скрываясь при приближении всадников в сухом бурьяне.

Звенигора выслал вперед дозорных: по степи рыскали вражеские разъезды.

Под вечер один из дозорных, что ехал слева, внезапно развернул коня и галопом помчался к отряду.

— Турки! — еще издалека крикнул он. — Скачут сюда!

Звенигора понял, что их обнаружили. Теперь надежда только на быстрых казацких коней. Но они без отдыха преодолели расстояние от Чертомлыка почти до Тясмина! Не близкий свет! И все же…

— Вперед! — крикнул встревоженно.

Загудела под копытами земля. Зашелестел, зашумел сухой типчак. Казаки повернули к далекому лесу, видневшемуся на горизонте.

А турки гнали наперерез. Их было с полсотни. Звенигора узнал темный наряд спахиев. Все, как один, на белых конях, они выглядели красочно и грозно. Казалось, летят черные призраки.

Запорожцы выхватили сабли, плашмя ударили коней по крупам. Бедные животные прижали уши, вытянули шеи и еще быстрее рванулись вперед. Но расстояние до преследователей все уменьшалось. Турецкие рысаки упорно догоняли убегавших.

— Батько Корней, гоните к лесу! Спасайте пана Мартына! Везите прямо в Дубовую Балку… А пашу — гетману! — крикнул на ходу Звенигора. — А я с половиной отряда задержу врага!

— Погибнешь, Арсен!

— Судьбу на коне не объедешь… Гоните!.. Кто со мною — оставайся!

Большая часть отряда замедлила бег.

— Разворачивайся лавой! Бейте, хлопцы, супостатов! Вперед!

Запорожцы лавою двинулись навстречу спахиям, вихрем летевших на них. Через минуту оба отряда сшиблись друг с другом. Вздыбились кони, протяжно и тревожно заржали. Засверкали сабли. Упали первые убитые и раненые.

Арсен подбадривал товарищей:

— Хлопцы, не посрамим казацкого оружия! Бьемся до последнего!..

Спахиев было больше. На каждого казака накидывались по двое и по трое. Гремели выстрелы из пистолетов. Свистели сабли. Брызгала кровь, хрустели перерубленные кости. Взаимная ненависть была такова, что даже раненые, упавшие с коней, набрасывались на противников, выбитых из седла, и умирали под копытами коней.

Арсен бился с яростью и самозабвением обреченного: отбивал удары, обрушивавшиеся на него, сам наносил смертоносные удары врагам, защищал товарищей. Его сильный конь, послушный малейшему движению повода, нес всадника в самое опасное место и там налетал грудью на врагов и рвал их зубами. А тем временем сабля Арсена без устали и передышки сверкала над головами врагов. Сколько спахиев отведали уже ее острого жала!

— Шайтан! Шайтан! — вопили они, стараясь издали или сзади нанести казаку смертельный удар. Однако Арсен счастливо избегал его. И неизвестно было, что его спасало: счастье или опытность и смелость.

Но силы были слишком неравны, и запорожцы один за другим падали с коней. Вот их уже пятеро. Бежать нельзя, да и некуда. Со всех сторон они окружены врагами. Больше того: из степи к спахиям подошло подкрепление — примчался еще один отряд, и свежие воины с ходу вступили в бой. Упало еще трое казаков. Арсен остался вдвоем с Пивнем. К ним не могли подступиться. Оба сильные, неутомимые и отважные, они своими саблями будто начертили вокруг себя круг, переступить который не решался ни один из спахиев.

Несколько вновь прибывших воинов сунулись было к Арсену, но, не выдержав могучих ударов его сабли, кинулись врассыпную.

Их остановил голос аги, что сидел на красивом сером жеребце.

— Куда, трусливые шакалы? Рубите гяура!

Арсен даже на стременах поднялся — узнал голос Гамида.

Так вот чей отряд прибыл на помощь спахиям! Размахивая саблей, ага возвращал беглецов и поощрял других воинов испробовать счастья в бою с двумя казаками.

— Эй, Гамид-ага, паршивый пес! Выходи со мною на поединок! Один на один! Не прячься за спинами воинов! — крикнул Арсен.

Гамид тоже узнал казака. Обрюзгшее лицо его налилось кровью, карие глаза с желтоватыми белками чуть не вылезли из орбит.

— Звенигора! Неверная свинья! — Ага задохнулся от злобы и радости, охвативших его. — Сдавайся!

— Выходи! Померяемся силами, Гамид! Как подобает истинным воинам! — Арсен надеялся задеть агу за живое, оскорбить перед соплеменниками его гордость, чтобы вынудить его на поединок. — Хотя я давно знаю, что ты трус! Ты не выйдешь, так как не уверен в себе! Давно уже ты не воин, а жирный евнух! К тому же коварный, как шакал!

Спахии в замешательстве перестали нападать на казаков, окружив их кольцом. Ждали, что ответит Гамид. По правде сказать, они обрадовались такому повороту дела — никто не хотел лезть под саблю этого шайтана.

Но Гамид рассудил иначе.

— Кидайте арканы! Берите его живьем! — закричал он воинам. И обратился к аге первого отряда: — Джаббар-ага, это твоя добыча, но заклинаю тебя аллахом — отдай мне! Этот гяур — мой бывший раб!

— Я с удовольствием отдаю его тебе, Гамид-ага, — ответил молодой красивый ага Джаббар.

— Благодарю тебя, Джаббар-ага. Пускай аллах осуществит все твои желания!.. Эй, аскеры, вперед! Схватить этого гяура!

Над головами казаков прошелестело несколько арканов. Они перерубили их саблями. Тогда Гамид вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в Пивня.

— О проклятый! — вскрикнул молодой казак, падая с Коня.

Арсен остался в одиночестве против сотни врагов. В кольце, как в пасти. Снова взвились над его головой арканы. Несколько из них он успел перерубить. Но вдруг в глазах потемнело: страшная сила сжала горло, вырвала из седла. Выпустив саблю, казак тяжело упал на землю.

Его тут же подняли, ослабили на шее аркан.

Гамид спрыгнул с коня, остановился перед ним:

— И все-таки ты не убежал от меня, раб!

Арсен не отвечал. Для чего? Разве впервые он смотрит смерти в глаза? Привык… Беспокоила мысль: успеют ли товарищи добраться до леса? Взглянул через головы спешившихся спахиев — заметил вдали маленькую, чуть заметную в предвечерней мгле тучку пыли. Уйдут! Даже если сейчас спахии кинутся в погоню, — уйдут!.. Но турки или не заметили беглецов, или же удовлетворились кровавой победой и не торопились садиться на коней. Одни перевязывали раненых, другие добивали казаков, а третьи, окружив агу и плененного запорожца, с интересом наблюдали, что будет дальше.

— Повесьте, собаку! — без долгих раздумий указал Гамид на одинокое дерево, что росло поблизости на холме.

Всем это понравилось.

— Повесить! Повесить! — раздались голоса.

Двое наиболее прытких помчались к дереву с арканом в руках. Другие потащили казака следом. Кто-то толкнул его в спину, кто-то, выскочив вперед, дернул за жупан, да так сильно, что отлетели пуговицы.

Из-за пазухи выпал белый свиток бумаги.

— Ага, у него письмо! — выкрикнул молоденький безусый аскер, нагибаясь и поднимая свиток.

— Письмо? — Гамид схватил бумагу, развернул и, увидев, что написано не по-турецки, поднял глаза на Звенигору. — Кому?

— Великому визирю Мустафе, пусть бережет его аллах! — ответил не задумываясь Арсен.

— Что? — Гамид явно оторопел. Повертел бумагу в руках, бессмысленно взглянул на агу Джаббара, который был поражен не менее Гамида. — От кого?

— От кошевого атамана Серко. От Урус-Шайтана, как вы его зовете.

Спахии молча переглянулись. Их озадачило письмо, которое так неожиданно изменило всю обстановку, а особенно удивила правильная турецкая речь казака. Не совершили ли они роковую ошибку, разгромив казацкий отряд и схватив посланца самого Урус-Шайтана? Кара-Мустафа скор на расправу! Слава аллаху, что в последнюю минуту хоть о письме узнали и оно будет вручено по назначению.

И Гамид, и ага Джаббар молчали. Ага Джаббар побледнел: это он приказал преследовать и уничтожить запорожский отряд. Ему и отвечать перед визирем.

Наконец Гамид нарушил молчание:

— Что пишет Урус-Шайтан?

Голос его дрогнул. Гамиду лучше, чем кому-либо из присутствующих, было известно, что султан хотел привлечь на свою сторону запорожцев и что они ответили отказом. Но, может, они изменили свое решение. От этих сорвиголов можно всего ожидать! Гамид сразу понял, что Звенигора снова выскальзывает у него из рук. Эх, почему он стрелял в того, другого, а не в этого проклятого гяура!.. Страх и злоба терзали его сердце, и он не знал, какое чувство пересиливает.

— Ну, так что же пишет Урус-Шайтан?

— Я не имею права читать вам письмо, предназначенное визирю! — отрезал Арсен, почувствовав, что расстояние до дерева, на котором его хотели повесить, значительно увеличилось. — За это визирь прикажет снять головы и мне и вам! Запорожцы решили служить солнцеликому султану, и кошевой, наверно, оповещает об этом великого визиря.

Гамид крякнул. У него отнялся язык, а злоба лишила разума.

— Ты брешешь, гяур! Зачем же ты убегал тогда? Зачем рубился с нами?

— А что нам оставалось делать? Не мы же напали, а вы на нас. Мы только защищались!

— Я сам передам письмо визирю! — вдруг твердо заявил Гамид, решившись на отчаянный поступок. — А ты, собака, должен поплатиться за смерть стольких воинов, которых ты убил вместе со своими шайтанами. Эй, люди, ведите его к дереву! Да подтяните повыше, чтобы скорее предстал перед аллахом!

— Не трогайте! — выступил вперед ага Джаббар. — Гамид-ага, шайтан помутил твой разум, несчастный! Что ты надумал? Визирь и так разгневается на нас. А что он скажет, когда станет известно ему о том, что мы, зная уже, кто этот казак, казнили его?.. На коней! На коней! И в ставку визиря! Положимся на его милость, и пусть бережет нас аллах!

3.

Кара-Мустафа был в отчаянии. Еще один «генеральный» штурм Чигирина потерпел неудачу. Тысячи сынов Магомета сложили сегодня головы в глубоких апрошах, во рвах под стенами и на самих стенах города. О походе на Киев и на Левобережье, о чем лелеял глубоко в душе надежду визирь, нечего и думать. Почему-то не возвращается обоз с речки Корабельной…

Проклятый город! Остались только одни руины да крепость на горе, а держится! Думал, сегодня никакое чудо не спасет его от падения… Так нет же — выстоял! Гяуры-урусы умирают, но не сдаются! Ромодан-паша и гетман Самойлович могут радоваться победе… Радоваться? Нет, рано! Одному из них он, визирь, нанесет удар в самое сердце! Такой мучительный и страшный удар, от которого и сам шайтан содрогнется!

Визирь хлопнул в ладоши. В шатер вошел ага.

— Привезли уже князя Андрея, сына Ромодана-паши?

— Да, великий визирь. Ханские нукеры только что прибыли с плененным княжичем.

— Приведите его сюда!

Два аскера ввели закованного в кандалы, желтого, измученного пленника. Почти десять лет назад попал юный Ромодановский в полон к татарам. Хан, под нажимом Стамбула, не отпускал его, хотя воевода Ромодановский предлагал за сына большие деньги или знатных крымских мурз, находящихся у него в плену.

Визирь повел бровью — аскеры, кланяясь, вышли.

— Ты понимаешь по-татарски, князь?

— Немного, — слегка поклонился князь Андрей.

— Ты знаешь, что твой эта[140] — воевода войска урусов под Чигирином?

— Знаю.

— Завтра ты будешь вольный, если напишешь отцу, чтобы сдал Чигирин… То есть получишь волю после того, как воевода сдаст город!

— Я этого не напишу, великий визирь.

— Я заставлю тебя сделать это!

— Даже аллах не заставит! Извини меня великодушно, великий визирь.

— Тогда ты умрешь страшной смертью!

— Значит, умру. Все мы смертны.

Визирь с удивлением посмотрел на пленника. Юродивый или фанатик?

В это время откинулся полог шатра — вошел ага. Поклонился.

— Великий визирь, отряд спахиев захватил в поле казака-запорожца с важным письмом от Урус-Шайтана Серко.

— О чем письмо?

— Как будто о том, что запорожцы желают служить нашему наияснейшему султану.

— Введи казака!.. Постой, кто его захватил?

— Джаббар-ага и Гамид-ага,

— Пусть тоже войдут.

Ага хлопнул в ладоши — аскеры ввели в шатер Звенигору. Потом зашли Гамид и Джаббар-ага. Поклонились визирю до земли.

Звенигора был со связанными руками и поздоровался с визирем легким поклоном головы.

— Почему посланец связан? — нахмурил брови визирь.

Джаббар-ага хотел что-то ответить, но его опередил Гамид. Это он настоял, чтобы казак был связан.

— Я не доверяю ему, великий и высокочтимый визирь. Это мой бывший раб, невольник, который поднял восстание, сжег мое поместье, а потом убежал. Я прошу, великий повелитель правоверных, отдать мне его потом, чтобы я мог свершить над ним справедливый суд, — сказал Гамид и поклонился еще ниже.

Кара-Мустафа выслушал его рассеянно.

— Где письмо?

Джаббар-ага подал белый свиток.

— Но кто же мне прочтет его? Позовите драгомана[141]!

— Я прочитаю, — выступил вперед Звенигора.

— О, ты понимаешь по-турецки?

— Да, великий визирь.

— Развяжите ему руки!

Блеснул ятаган аги, и веревка упала вниз.

— Читай! — приказал Кара-Мустафа.

Звенигора взял бумагу. На миг замялся, соображая, что делать. Переводить действительный текст или продолжать обманывать и визиря, как обманул Гамида с Джабба-ром? Если сделать первое, то, безусловно, лишат головы, зато визирь будет поражен в самое сердце известиями о падении Кызы-Кермена и разгроме турецкой флотилии… Если же сделать второе, то казнь оттянется на какой-нибудь час, пока придет драгоман и переведет письмо правильно… А потом?.. Потом все равно смерть!.. А-а, пан или пропал — читай, как есть, Арсен!

Он расправил бумажный лист и начал громко переводить, следя за выражением лица визиря. Сначала Кара-Мустафа слушал с недоумением, потом начал багроветь. Падение Кызы-Кермена! Флотилия с припасами! Это была страшная неожиданность. Как гром среди ясного неба…

— «…Июля 12 дня против Краснякова, — продолжал Звенигора, — в устье Корабельной, ударил на те все суды, овладел ими, одно только судно парусами и многими гребцы ушло… Вызволены все невольники, взято пятьсот полоненников, семь пушек, тридцать знамен и все продовольствие, а такожды корабельного пашу… Ясырь, предназначенный для тебя, ясновельможный гетман, оставил под стражей в Кардышине… Пашу с верными людьми посылаю к тебе с тем, чтобы ты отправил его в подарок его царской милости государю московскому… А сам с товариством иду на Буг к турскому мосту и заставе, которую, даст бог, погромлю… Кошевой атаман Серко».

— Что все это значит? — выкрикнул визирь. — Ты меня обманул, гяур?

— Нет, великий визирь, я обманул не тебя, а своего злейшего врага Гамида. А тебе я прочитал настоящее письмо кошевого.

— А ты ведаешь, что тебя ожидает?

Вперед выступил Гамид:

— Великий повелитель правоверных, разреши мне наконец расправиться с собакой! Прошу даровать мне такую милость, мудрейший советник властителя трех материков!

Раздраженный Кара-Мустафа, кажется, только сейчас вспомнил, что в шатре находятся посторонние люди, которым не следовало бы слышать такие горькие для турок вести из Запорожья. Он вспыхнул:

— Прочь все отсюда! И забудьте о том, что здесь слышали!

Гамид, Джаббар-ага, а также стражники, пятясь и беспрерывно кланяясь, бесшумно скрылись за пологом.

Князь Андрей коснулся плеча Арсена, сказал тихо:

— Спасибо, казак, за добрые вести. Утешил мое сердце.

— Кто ты такой? — с сочувствием посмотрел Арсен на закованного в кандалы невольника.

— Князь Андрей Ромодановский.

— Что?! — воскликнул Арсен. — Ты сын боярина Ромодановского?

— Да. А ты знаешь моего отца?

— Еще бы! Я недавно встречался с ним и разговаривал.

Визирь молча следил за их беседой. Не перебивал. Вслушивался в чужую речь и о чем-то напряженно думал. Глаза его горели. На высоком темном лбу собрались тугие морщины.

Неожиданно он хлопнул в ладоши. Вошел ага.

— Увести невольника!

Князя Андрея повели из шатра.

Визирь встал, подошел к Арсену. Долго сверлил его молча пронизывающим взглядом узких черных глаз. Наконец произнес:

— Ты родился под счастливой звездой, гяур! Благодари аллаха!

Арсен недоуменно взглянул в колючие глаза визиря, не понимая, к чему тот клонит. А визирь продолжал:

— Ты знаешь, кто этот невольник?

— Знаю. Несчастный сын воеводы Ромодановского.

— Да, сын Ромодана-паши… Его судьба сегодня тесно переплелась с твоей.

— Каким образом?

— Сейчас я напишу письмо Ромодану-паше. А ты — отнесешь.

— Значит…

— Да, ты будешь свободен. Мои люди выведут тебя к самому стану урусов.

Кара-Мустафа прошел в глубину шатра к походному столику, на котором в подсвечнике горела свеча, взял длинное белое перо, задумчиво посмотрел в маленькое слюдяное оконце. Потом порывисто кинул перо на стол и повернулся к казаку:

— Нет, писать не буду! Передашь Ромодану-паше на словах… Слово в слово!.. Слушай внимательно!

4.

— Невероятно! — воскликнул боярин Ромодановский, вскакивая с изящного, обтянутого красным бархатом стула. Он находился у гетмана, а тот любил роскошь и уют — даже в походах возил за собою дорогие вещи: кресла, кровати, наряды. — Невероятно! Ты видел моего сына? В шатре самого Кара-Мустафы? Значит, татары все же поддались настояниям турок, выдали им князя Андрея! Что же сказал визирь?

Ромодановский был взволнован. Нервно дергал себя за бороду, тяжело дышал. Подошел, положил руку на плечо Арсену:

— Говори! Все говори, ничего не скрывая. Я догадываюсь, что нелегкую весть ты принес мне сегодня… Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь!

— Боярин, мне тоже нелегко решиться передать слова визиря. Но я должен. Так что прости ради бога, когда мои слова причинят тебе боль, — потупился Звенигора.

Ромодановский молча кивнул головой, а Самойлович, нахмурив седоватые брови, кинул строго:

— Говори же!

— Визирь хотел написать письмо, но передумал. Хитрый. Побоялся доверить свои мысли бумаге. Потому решил все передать устно… И это спасло меня от смерти… Визирь сказал: «Передай Ромодану-паше, что его сын в моих руках. Ты видел его и можешь подтвердить это боярину, чтобы он поверил мне… Князь Андрей еще молодой человек и хочет жить. Ромодан-паша имеет возможность спасти сына, если любит его… Но для этого он должен сдать Чигирин!.. Я не требую, чтобы Ромодан-паша и гетман сдавались мне с войском. Знаю, что на такое они никогда не пойдут. Это была бы чересчур высокая плата за головы даже трех сыновей!.. Но Чигирин, в котором уже нечего защищать, они могут сдать без ущерба для себя. А мне нужно взять хотя бы руины города, ибо я не хочу разделить участь Ибрагима-паши!..» Так сказал визирь Мустафа.

Арсен замолк. Ромодановский с усилием поднял голову.

— Что еще сказал визирь? Все говори!

— Он сказал: «Если я завтра к полудню не вступлю в Чигирин, то прикажу с головы живого князя Андрея содрать кожу, набить соломой и отвезти старому Ромодану-паше в подарок!..» Прости, боярин, я повторяю слова проклятого басурманина.

Ромодановский стиснул руками виски, застонал.

— Боже, за что посылаешь мне такое испытание!..

Самойлович обнял его за плечи, посадил на кровать. Поднес кружку вина.

— Григорий Григорьевич, дорогой, успокойся! Все будет хорошо! Ты только вдумайся в слова визиря… Ведь в них признание того, что турки потеряли веру в победу. Кара-Мустафа отступил бы и сегодня, но боится гнева султана. Ему нужно хотя бы на один день вступить в Чигирин… Ну так пусть берет его!

Заметив напряжение и недоумение на лице Звенигоры, гетман махнул ему рукой, чтоб вышел, а потом, закрыв за казаком тяжелый полог, продолжил свою мысль:

— Чигирин дотла разрушен. С каждым днем его все трудней и трудней оборонять…

— Однако турки не могут его взять! — возразил князь. — Сегодняшний штурм закончился, как и все предыдущие, отступлением… К тому же разрушен только город, а крепость почти не повреждена! В ней много пушек, пороха, припасов…

— Однако ж, боярин, вспомни и о сыне… У меня самого сердце кровью обливается при одной только мысли, что Чигирин надо сдать. Но что поделаешь?.. Чигирин — не Украина и не Москва! Мы взорвем крепость, подожжем город — и пусть тогда Кара-Мустафа въезжает на белом коне на Чигиринскую Каменную гору! Не велика для него будет честь!

— А что скажет царь? — воскликнул боярин.

Видно было, что в душе он был согласен с доводами гетмана о том, что вступление турок в Чигирин никак не означало бы покорения им Украины, а тем более России. Но он боялся, что эта сдача, которая спасла бы жизнь князя Андрея, будет расценена и на Украине и в России как поражение войска русского и украинского.

— А что скажет царь, если турки отступят? — настаивал на своем Самойлович. — В том, что они отступят, я уверен! Уже сейчас они едят одну конину. Запорожцы перерезали все дороги, захватили флотилию — подвоза почти никакого! У нас сто двадцать тысяч войска, много ядер, пороха, продовольствия… Визирь знает об этом. Ему остается один путь — бежать на юг, в Турцию. А это означает, наконец, что победили мы! И войско нам спасибо скажет, ибо этим мы сохраним тысячи стрелецких и казацких голов… Ну, решай, Григорий Григорьевич!

Ромодановский долго молчал. Потом вздохнул и сказал глухо, как сквозь слезы:

— Гетман, я ценю твою доброту ко мне. Однако согласиться с твоими рассуждениями не могу… Завтра или послезавтра Кара-Мустафа начнет новый штурм, и мы должны быть готовы к тому, чтобы отбить его! Поэтому я сегодня же введу в Чигирин свежий стрелецкий полк, а тебя прошу подкрепить гарнизон полком сердюков.

У Самойловича опустились плечи. Этот приказ — смертный приговор для княжича Андрея. Гетман сокрушенно покачал большой седоватой головой, подошел к боярину, обнял его.

Ромодановский долго стоял неподвижно, закрыв ладонями лицо, потом горестно застонал и хрипло прошептал:

— Сынок мой, прости меня!..

5.

Выйдя из шатра воеводы, Арсен некоторое время постоял на песчаном холме, откуда был виден Чигирин и турецкие окопы по ту сторону Тясмина. Синяя вечерняя дымка поднималась с лугов и медленно обволакивала все вокруг. Стояла необычайная тишина. Ни одного выстрела. А всего какой-нибудь час назад земля дрожала от пушечной пальбы и взрывов бомб, от топота и криков многих тысяч воинов.

Звенигора старался рассмотреть сквозь дымку дом коменданта города. Там где-то Роман. Жив ли он?.. Когда шел к князю Ромодановскому, хотел еще раз попросить его за друга, но старому воеводе теперь не до того…

Напрямик, пологим песчаным склоном, направился Звенигора к Калиновому мосту.

Чигирин тех времен — достаточно большой город. Он привольно раскинулся на покатой равнине под крутой Чигиринской, или Каменной, горой. Земляной вал с палисадами тянется от Тясмина до самого южного края Каменной горы, на которой высится мощный замок, построенный из рыжеватого тесаного песчаника.

Несмотря на ночь, в городе шумно. Горят костры. Снуют черные тени стрельцов и казаков. Изредка проскачет всадник.

Звенигора с Гривой и Кузьмой Рожковым остановились у костра, разложенного прямо посреди площади. Вокруг костра большая группа воинов. В кругу, на сосновой колоде, сидит кобзарь. Красноватые отсветы падают на его темное морщинистое лицо, белые волосы, остриженные «под горшок». Кобзарь не спеша перебирает струны кобзы — плывут нежные мелодичные звуки. Они заворожили слушателей. Воины замерли. Кто сидит на земле, кто на бревнах, кто стоит, задумавшись и подперев голову рукою.

Тихо, с щемящей болью и смиренно-тревожной печалью летит в темную ночь грустная песня:

Над горою Каменной.

Голуби летают.

Не изведал счастья я,

А года уж тают…

Задумались воины. Один, теребя усы, смотрит на малиновое пламя, другой в мыслях далеко отсюда — думает о самом заветном, третий чуть слышно подтягивает кобзарю. А над ними, на фоне темного звездного неба, виднеется крутая Каменная гора.

Не над ней ли летали белые голуби? И не здесь ли при дворе гетмана Хмельницкого, когда Чигирин стал столицей Украины, жил тот кобзарь-слепец, сложивший задушевную песню, которой суждено было пережить века и своей тихой печалью и глубокой мудростью доныне тревожить людские сердца? Не на этом ли самом мосту через Тясмин, меж берегами, покрытыми густыми, непролазными зарослями калины, кто-то пытался на конях вороных догнать свои впустую прожитые годы, заклинал их вернуться к нему хотя бы ненадолго?

Догонял я годы свои.

На мосту Калиновом.

Ой, вернитесь, годы мои,

Погостите, милые!

Арсен стоял рядом у огня, вместе с Кузьмой Рожковым и высоким нескладным Гривой. Слушал и удивлялся: какую силу имеет песня! Несмотря на грусть, что окутала сердце, она окрыляла душу, будоражила глубинные силы, которые, как подземные воды, до поры до времени сдерживаемые холодными тяжелыми глыбами камня, вдруг вырывались на поверхность и бурлили мощным водоворотом.

Песня навеяла воспоминания о Златке. На казака смотрели темно-синие, с искорками глаза, словно кусочки звездного неба перед восходом луны. Только печальные и далекие-далекие… Почему?.. Арсен вздрогнул. Неужели теперь, когда до счастья один шаг, неумолимая война разрушит его, проведет между ним и Златкой черту, которую не в силах переступить ни один смертный?.. Златка, Златка, теперь, когда ты такая близкая и в то же самое время далекая, ты стала еще желаннее, еще роднее! Ты вошла в сердце как песня и как песня останешься в нем навсегда!

А песня кобзаря будила уже новые мысли и чувства.

Где-то там, в темноте, совсем недалеко, за городскими стенами, притаился хищный враг и, может, в это самое время роет подкопы, чтобы проникнуть в город, набивает порохом пушки, чтобы с восходом солнца посеять смерть и убить эту песню!.. Затоптать ее в землю вместе с душою людской! А самую землю потом назвать своею…

Нет, нельзя допустить этого! Нельзя позволить убить песню и живое слово, ибо и в слове и в песне — душа народа, его прошлое, настоящее и будущее! А что такое тело без души? Живой труп! Бессловесное животное! Навоз, которым удобряют чужую ниву! Или, в худшем случае, — плоть, в которую подлые люди вкладывают отравленную душу изменника-янычара!

По спине у Арсена побежали холодные мурашки. Нет! Нельзя допустить этого! Нельзя позволить ордам султана катиться от Карпат до Дона и истреблять все живое на своем пути! Нужно здесь, под этой Каменной Чигиринской горой, остановить их, отбросить прочь за море!

Он посмотрел на суровые лица воинов. Давно не бритые, исхудавшие, прокопченные дымом, они казались высеченными из камня, вытесанными из мореного дуба. Такие не отступят. Не сдадутся.

Вот московские драгуны. Стройные молодые парни. Откуда они? Из самой Москвы, из Тулы или Смоленска? А может, с берегов далекой, никогда не виденной им реки Волги, которая, как говорят, вдвое шире Днепра?

Там — стрельцы. В серых кафтанах, яловых сапогах сидят на бревнах, склонив белокурые головы. С затаенной грустью слушают они украинского кобзаря, и у многих — видишь? — на глазах блестят слезы, отражая пламя. И не важно, что слово молвится немного иначе! Но душа в нем — своя, родная!.. Завтра они вместе с казаками грудью станут против общего врага, и, может, не один из них прольет кровь за то, чтобы всегда здесь свободно звучала эта прекрасная, чудесная песня!

А вот — казаки. В красных, что ночью кажутся черными, жупанах, широких шароварах, бронзоволицые, темноглазые. Они стоят и сидят вперемежку с драгунами и стрельцами, побратимами по оружию и по судьбе.

На душе у Арсена стало легко. Нет, не затопить турецкому нашествию зеленых берегов Днепра! Не пить татарскому коню его воды! Не одолеть врагам объединенной силы Москвы и Украины!

Стихла, замерла песня. Кобзарь сидел, прислонив седую голову к грифу кобзы, а стрельцы, драгуны и казаки молчаливо стояли вокруг. В их сердцах все еще звенели извечные, задушевные звуки…

Звенигора, Рожков и Грива осторожно вышли из круга и, крадучись задворками, между пожарищ и руин, приблизились к двору коменданта. Свернули на соседнее гумно и вскоре оказались между чудом уцелевшей хатой и разрушенной взрывом бомбы ригой.

— Сюда, — шепнул Рожков, показывая на крутой вход в погреб.

Двери открыты настежь. Снизу повеяло застоявшимся воздухом, запахло трухлявым деревом, сырой землей.

Все трое молча спустились в погреб и прикрыли за собой двери. Рожков высек огонь, зажег свечку. На земляном полу, в углу, лежала большая куча глины. В одной из стен зияло черное отверстие. Возле нее вымазанные в глине топор и лопата.

— Примерно половину расстояния мы уже прокопали, — сказал Рожков. — Еще локтей пять или шесть.

— Успеем за ночь?

— Успеем, если работать напеременку.

— Тогда не будем терять времени, — заторопился Арсен и, схватив лопату и топор, нырнул в узкую дыру.

С первых же ударов он понял, как тяжело им придется работать. Глина сухая и твердая, как камень. В тесноте не размахнешься, не ударишь как следует топором. А отбитую глину нужно насыпать в корзину и, пятясь назад, вытягивать из глубокой норы.

Но ничего не поделаешь. Где-то здесь совсем недалеко изнемогает в темнице Роман, и его во что бы то ни стало надо сегодня же освободить.

Глухо тукает топор. Бухает лопата. Шуршит, осыпаясь, глина. Потрескивает сальная свеча, наполняя пещеру чадным смрадом.

Долго, томительно долго тянется время. Звенигору сменяет Грива, а того — Рожков. Чем дальше, тем чаще приходится сменять друг друга. Пот заливает глаза. Нечем дышать. Землекопы напрягают все силы…

Сгорела одна свеча, потом вторая.

Потные, утомленные, перемазанные глиной, они набрасываются на твердую желтую глину, как на смертельного врага. Нехотя, понемногу глиняная стена отступает, отступает… Когда совсем нечем стало дышать, открыли двери, и в погреб ворвался свежий поток прохладного воздуха, который охладил разгоряченные тела.

Но двери вскоре пришлось закрыть: начинало светать. И тогда наконец лопата ударилась о камень.

— Добрались! — сообщил товарищам Звенигора. — Ломаю стену!

Он топором расковырял шов, вывернул несколько кирпичей. Они глухо упали на землю, и тотчас же сквозь пролом из темноты соседнего погреба глянули Романовы глаза, освещенные мерцающим огоньком свечи.

Дончак протянул руки:

— Арсен! Брат!

Руки их сплелись в крепком пожатии.

6.

Рожков, Грива, Роман и Звенигора, оставив позади полуразрушенный город, по крутой дороге поднялись на Чигиринскую гору, к главным воротам замка. Не без основания они считали, что Трауернихт быстро обнаружит побег, но вряд ли догадается искать Романа и его товарищей на валах, среди защитников крепости. Несмотря на раннее время, здесь уже было шумно. Сердюки полковника Коровки и стрельцы генерала Гордона готовились к бою: одни торопливо ели, другие подносили к пушкам ядра, бомбы и порох, третьи строились, чтобы идти к своим местам на стенах.

Никто не обратил внимания на усталых и грязных донельзя друзей, которые быстро пересекли просторный двор замка и остановились у длинной коновязи.

— Поначалу, братцы, умоемся, — сказал Рожков, набирая из корыта для водопоя коней полную пригоршню холодной ключевой воды. — А то мы похожи на чертей из преисподней.

Они вымылись, затем из деревянного ведра, прикованного к журавлю, который заглядывал в темный каменный колодец, досыта напились вкусной воды, вытрясли одежду и только после этого присели возле большого казана с горячим кулешом. Здесь их и увидел генерал Гордон.

— Кузьма, где тебя носит? Ты должен был ночь стоять на посту!

Рожков вскочил, виновато заморгал. Звенигора, Воинов и Грива тоже подскочили, стали рядом с товарищем, готовые заступиться за него.

Генерал внимательно оглядел казаков, заметил и следы глины на одежде, и осунувшееся, заросшее русой щетиной лицо Романа, и всклокоченную копну пшеничных волос на его голове. По этой копне он и узнал дончака.

— Ба, ба, ба! Теперь я понимаю, Кузьма, где ты пропадал! — выкрикнул шотландец. — За друга — в огонь и в воду, как вы говорите? Ха-ха! Одобряю! Одобряю!

Рожков облегченно вздохнул: пронесло! У казаков тоже отлегло от сердца. Но Гордон сразу посуровел:

— Ну, вот что, молодцы, сегодня будет необычайно жаркий день. Кара-Мустафа поклялся бородой пророка, что к вечеру его бунчук взовьется на Чигиринской горе. Он собрал под городом сорок тысяч войска и почти все пушки. Штурм уже начался. А вы, я вижу, без оружия…

— За этим дело не станет, — мрачно сказал Грива. — На валах и нашего и турецкого оружия достаточно. Скажите только, где нам быть.

— Рожков пойдет со мной. А вы не из моих полков…

— Мы хотели бы вместе, — сказал Роман.

— И правда, гуртом даже батьку бить легче, — вставил сумрачно Грива.

— Зачем же батьку, — усмехнулся генерал. — Турка бейте, молодцы! Турка!.. А если хотите вместе, тогда будете при мне. Но знайте: я там, где тяжелее всего. Вы пока что вольные птицы — выбирайте!

— Что нам выбирать, — сказал Арсен. — Смерти не боимся! Бог не захочет — свинья не съест!

— Ха-ха-ха, прекрасно сказано! Прекрасно! Тогда — за мной, молодцы! После вчерашних потерь мне каждый отважный воин дорог. За мной!

Сухощавый высокий генерал, придерживая рукой тонкую шпагу, что била его по ногам, быстро направился к башне замка. За ним поспешили Кузьма Рожков и его товарищи.

Вокруг все уже гудело, ухало, трещало. Над головами пролетали ядра и бомбы. К стенам бежали запоздавшие воины, по лестницам и земляным ступеням, укрепленным сосновыми плахами, взбирались наверх. Здесь же лежали первые за сегодняшний день убитые и раненые. Свежий утренний ветерок отдавал дымом и кровью.

Генерал Гордон быстро поднялся на стену и взглянул на турецкие позиции. По серой, испещренной окопами земле к городу приближались густые ряды янычар. Тысячеголосое «алла» неслось над полем.

Рядом с генералом смотрели на орды врага Рожков и его друзья-запорожцы.

7.

Князь Ромодановский стоял со свитой на песчаном холме на левом берегу Тясмина, напротив Чигирина. Поминутно к нему подъезжали гонцы, сообщая о ходе битвы.

У боярина был очень утомленный вид. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Обычно аккуратно расчесанные, приглаженные борода и усы сегодня были взъерошенными, как у больного лихорадкой. Никто из свиты не знал истинной причины такого состояния главнокомандующего.

Однако приказы князя были, как и всегда, четкими, обдуманными, а голос — твердым, решительным. Припухшие от бессонницы глаза смотрели внимательно, видели далеко — от максимовских лугов до субботовских круч, — охватывали все поле сражения.

Вражеское наступление вдоль Тясмина началось одновременно со штурмом Чигирина. С восходом солнца ударили турецкие и татарские тулумбасы, призывно заиграли зурны, затрубили рожки. От тысяч конских копыт и людских ног застонала земля. Разноцветные отряды янычар, спахиев, арабских и курдских всадников тучами переправлялись через Тясмин и с ходу бросались на стрелецкие окопы и редуты. На левом фланге крымская орда в конном строю атаковала казацкие полки.

Все огромнейшее войско османов перешло в решительное наступление. На прибрежных лугах и песчаных холмах левого берега Тясмина, в Чигиринской дубраве и на опушках Черного леса с самого утра завязались тяжелые бои.

Особенно сильный натиск турки оказывали на Чигирин и прилегающие к нему окраины. Ромодановский понимал, что прежде всего противник намерен отбросить его войска с Черкасской дороги, тем самым отрезать Чигирин, окружить его со всех сторон. Тогда участь города была бы решена: пришлось бы сдаваться на милость победителя. В руки врага попало бы много пороха, бомб, ядер, продовольствия. Поэтому воевода с самого утра кинул сюда Белгородский стрелецкий полк — свою надежду и гордость.

Озабоченный и удрученный Ромодановский сначала не заметил гонца и, лишь когда перед ним возникли три татарских мурзы, пристально посмотрел на казака:

— От гетмана?

— Да, ваша светлость. Гетман приказал доставить письмо и полоненных.

— У самого полоненных достаточно, — сказал утомленно боярин, разворачивая бумагу.

Гетман писал: «Посылаю тебе, князь Григорий Григорьевич, знатного татарского мурзу Саферелея. Оный мурзишка зятем доводится хану Мюрад-Гирею… Напугай его хорошенько! Скажи, что отрежешь его поганую голову и пошлешь в подарок тестю, сиречь хану, ежели тот позволит визирю Мустафе учинить насилие над князем Андреем… Вместе с ним посылаю еще двух захудалых мурз, пускай сам Саферелей немедленно отправит их к хану как своих посланцев. Двух — для большей верности…».

— А вот оно что! — воскликнул боярин и обратился к гонцу: — Спасибо тебе, казак! Ты принес мне надежду…

Он быстро подошел к низкорослому Саферелею, которого поставили перед ним на колени с завязанными сзади руками, произнес тихо, но твердо:

— Мурза, хан Мюрад-Гирей поступил необдуманно, передав моего сына князя Андрея туркам. Визирь Мустафа грозит ему смертью. Он сообщил мне, что сдерет с головы живого князя Андрея кожу, набьет ее соломой и пришлет мне, если сегодня до полудня я не сдам Чигирин… Я буду защищать этот город, пока у меня хватит сил! Значит, визирь может выполнить свою гнусную угрозу… Но клянусь, я найду способ отомстить хану за моего единственного сына! И первой жертвой этой мести будешь ты, мурза! Я прикажу тогда содрать с твоей головы кожу, тоже набить соломой и отослать хану…

Саферелей побледнел. У него пересохло во рту. Он хрипло произнес:

— О аллах, спаси князя Андрея!

— Ты поможешь аллаху, мурза!

— Я?

— Если хочешь носить голову на плечах, передай хану через своих одноплеменников, — Ромодановский кивнул головой в сторону двух пленных мурз, что стояли поодаль, — чтобы спас князя Андрея! Иначе…

— Якши, якши[142], — быстро залопотал Саферелей. — Я сделаю так, как приказывает визирь урусов… Однако все в руках аллаха…

— Безусловно. И прежде всего твоя жизнь, мурза.

Ромодановский отошел, а Саферелей начал все объяснять мурзам, и те согласно кивали головами:

— Якши! Якши!

8.

С рассвета начав обстрел Чигирина, турецкие пушки весь день не прекращали огня. Пылающие бомбы и раскаленные ядра прочерчивали на затянутом дымом небе огненные следы, летели в город со всех сторон, рушили уцелевшие в предыдущих штурмах дома, поджигали все, что могло гореть.

Взрывы сотрясали истерзанную, обугленную, пропитанную кровью землю, рвали ее в клочья. Дым, пыль, горячая зола вздымались высоко вверх, наполняя воздух горячим смрадом.

Замок откликнулся с Каменной горы залпом сорока пушек, послав в поле смертоносные чугунные бомбы и ядра. Пушкари, по приказу генерала Гордона, набили в пушки в полтора раза больше пороха, рискуя быть разорванными вместе с ними. Но пушки выдержали. Зато в турецком лагере вспыхнули шатры, вздыбились, обрывая поводья, ослепленные страхом кони, страшно заревели верблюды, закричали раненые.

Дым черно-бурой тучей окутал Чигирин. Сквозь него проглядывало грозное, кроваво-багряное солнце.

Весь день турки не прекращали атак. Тысячи янычар, спахиев, татар, валахов, мунтян, арабов с криками, с перекошенными от ярости и страха лицами, размахивая саблями, пиками, знаменами, подбадриваемые завыванием зурн и грохотом барабанов, шли и шли на приступ. В полдень взлетела на воздух сторожевая башня Крымских ворот. Не обнаруженный вовремя подкоп причинил страшные разрушения в стене. Плотные колонны янычар ринулись в пролом. Вскоре второй взрыв потряс весь Нижний город. Разлетелась в прах часть стены на восточном, низменном берегу Тясмина. Сюда, как вода в половодье, хлынули четыре тысячи воинов Каплан-паши. За ними врывались всё новые и новые турецкие отряды.

Комендантский дом — бывший дорошенковский больверк[143] — был разрушен прямым попаданием бомб. Комендант, окольничий Ржевский, все время находился со стрельцами на стенах. Заметив, что в пролом ринулись турки, он во главе горстки воинов бросился навстречу врагам, чтобы выбить их из крепости. Но в этот миг впереди сверкнул огонь — и горячий осколок врезался ему в лицо. Залитый кровью, он замертво упал на горячую, как зола, землю.

С этого времени защитники Нижнего города, не сумев отбросить янычар и забить проломы в стенах мешками с землей, начали сдавать врагу одну улицу за другой. К вечеру стало ясно: Чигирин не удержать… И тогда случилось самое страшное: остатки стрелецких полков и полков сердюков покатились к Калиновому мосту. Их было немного, но, собранные в одном месте, они еще могли бы некоторое время сдерживать врага. Однако страх и отчаяние уже овладели сердцами воинов. К тому же все командиры, а среди них комендант Ржевский, полковники Рубан и Коровка, были либо убиты, либо тяжело ранены. Сотни людей, утратив веру в то, что Чигирин еще можно отстоять, кинулись к мосту. За ними погнались янычары. Старый, подгнивший мост не выдержал огромной нагрузки, тесноты и неудержимого бега — с треском развалился, погребая под своими обломками в глубине Тясмина тех, кто только что находился на нем. Крики боли, ужаса раздались у моста… Люди прыгали в реку и пытались вплавь добраться до другого берега. Одним посчастливилось это сделать, другие, особенно раненые и те, кто не умел плавать, тонули на глубине. Но и это жуткое зрелище не могло остановить задних: страх перед янычарами был сильнее смерти в воде.

Генерал Гордон с уцелевшими воинами своих полков и сердюками полковника Коровки, перешедшими под его командование после ранения их командира, опасаясь окружения, оставили Верхний город и заперлись в замке. Наступили последние часы героической обороны Чигирина.

9.

Воевода Ромодановский в подзорную трубу видел, какого мужества, каких усилий и крови стоило защитникам Чигирина с утра до ночи отбиваться от все новых и новых янычарских полков. Казалось, живые люди, которых к тому же было во много раз меньше, чем нападающих, не могли выдержать такого напряжения. Взлетали на воздух стены, рушились дома, взрывались, поднимая в небо черную землю, турецкие бомбы и мины, дым клубился, заволакивая все, как осенний туман… Пал Нижний город, погибла большая часть его защитников… Но Чигирин не сдавался — стоял! Из замка то и дело гремели залпы пушек и гакивниц, трещали выстрелы мушкетов и тульских пищалей, на башнях развевались знамена: малиновый — казацкий, голубой, с ликом святого Георгия, — дивизии Гордона. Вечером турки подтянули пушки — начали обстреливать замок. К воротам подвезли таран, и глухие удары, долетавшие даже до Тясмина, сотрясли могучие стены. Тысячи янычар взбирались по крутой Каменной горе вверх, к замку.

Но Чигирин стоял!

Однако в сердце воеводы закралась неясная тревога. Она не уменьшилась и после того, как всюду, кроме Чигирина, прекратились бои и военачальники доложили, что все позиции удержаны. Следовало бы радоваться: выдержать и отбить такой бешеный натиск — это большая победа!.. Но откуда тревога? Неужели случилось несчастье с князем Андреем? Неужели хан обманул его, прислав гонца с известием о том, что договорился с визирем отложить казнь княжича Андрея? Неужели Кара-Мустафа все же исполнил свою страшную угрозу и вот-вот появится черный гонец с кровавой торбой за плечами?

Нет, о сыне он перестал думать в полдень, то есть в час, назначенный визирем для сдачи города. До боли сжал зубы и заставил себя следить за ходом боя. «Все в руках божьих, — прошептал он при этом. — Уповаю на тя, господи!».

Ему стала понятна причина тревоги после приезда Самойловича, который рассказал о том, что татары совершили отчаянную попытку обойти левый фланг и ударить в тыл стрелецким и казацким полкам. Тыл!

Вот что беспокоило воеводу с тех пор, как защитники Чигирина стали бежать из Нижнего города. Пока визирь Мустафа прилагал все усилия, чтобы овладеть Чигирином, пока половина его войска окружала город, можно было не беспокоиться о тыле. Но что будет, если Чигирин падет? Прежде всего турки постараются отрезать русско-украинские войска от Днепра, перекроют дороги для подвоза боеприпасов и продовольствия, а потом начнут постепенно сжимать тиски. Тем более, что двойной перевес сил позволит им это сделать.

Вечерело, но было еще достаточно светло, чтобы видеть всю панораму Чигирина. Разоренный дотла город был весь в клубах дыма. У разрушенного моста несколько сот казаков и стрельцов сдерживают натиск турок, в то время как их товарищи вплавь перебираются через Тясмин. Без сомнения, через час-два янычары сбросят их в реку или уничтожат, и тогда крепость будет полностью окружена и отрезана от своих войск. Надо что-то предпринимать.

— Как думаешь, гетман, долго продержится крепость? — тихо спросил воевода.

— Думаю, недолго. Но главное сейчас не в крепости. Должны думать о войске. Меня тревожит наша ненадежная позиция. Пока держался Чигирин, мы стояли прочно. А теперь…

— Да, теперь мы вынуждены отступить к Днепру, — продолжил боярин. — На Бужинских высотах, на наших старых позициях, мы сможем с успехом противостоять туркам!

— А крепость? Бог мой, неужели ты, князь, надумал бросить ее на произвол судьбы? Там же много наших войск, боевых припасов!

— Крепость надо взорвать, а людей вывести! И сделать это немедленно, завтра будет поздно!..

— Тогда скорее шли гонца!

— Легко сказать! Вокруг крепости турки… Да если и проберется на гору, кто ему откроет?

Гетман на миг задумался.

— Есть тайный ход. По нему проникнет…

10.

Защитники крепости даже не заметили, как на землю опустился вечер. Луна еще не взошла, но на стенах было светло как днем. Кровавое зарево пожаров и огненных взрывов озаряло все кругом.

Бой не утихал ни на минуту. От ударов ядер, взрывов бомб, от пушечной пальбы, которую вели стрельцы и казаки, от рева многих тысяч глоток, скрежета сабель и свиста пуль над Каменной горой стоял неумолкающий гул. Дрожали стены крепости, содрогалась земля.

Генерал Гордон стоял на южной башне. В руке длинная тонкая шпага, на шее пестрый шарф. Высокий и прямой, как жердь, он не кланялся ни ядрам, ни пулям турецким, что свистели над головой. Был простоволос — где-то в бою потерял шапку, — и ветер трепал его рыжий чуб.

Одежда на нем грязная, закопченная, разорванная во многих местах. Но самого генерала не тронула ни сабля спахии, ни янычарская пуля.

Внешне он был спокоен. Внимательно следил за лавами турецких аскеров, которые грозными волнами катились из темноты к стенам крепости, наблюдал за пожарами в Нижнем городе и посматривал на далекие огоньки в русском стане за Тясмином. Он был уверен, что сможет продержаться не меньше недели, потому как крепкие стены надежно защищали от врага, а в погребах было достаточно пороха, ядер и продовольствия. Неглубокий, выдолбленный в камне колодец обеспечивал весь гарнизон крепости вкусной ключевой водой. Что еще нужно для обороны?

С двух сторон от генерала, возле узеньких бойниц, наблюдали за врагом Кузьма Рожков, Звенигора, Роман Воинов и Грива. Так вышло, что они, без чьего-либо приказа, не сговариваясь, стали в этот день личными телохранителями генерала. Сначала, опасаясь преследования со стороны людей Трауернихта, держались генерала Гордона, надеясь на его защиту, а потом, восхищенные отвагой шотландца и отрезанные в крепости от своих войск, решили быть с ним до конца. Это оказалось нелегко: генерал с невероятной для его возраста быстротой передвигался по стенам и действительно всегда ухитрялся находиться там, где тяжелее всего. Его появление в самой гуще битвы поднимало дух воинов, увлекало их снова вперед, на врага. Тонкая сверкающая шпага поражала янычар, как молния.

Четверо друзей не отставали от генерала, который пренебрегал опасностью, и их сабли не раз спасали его от верной гибели.

Турки не прекращали штурмовать крепость. После взятия Нижнего города они подвезли все имеющиеся у них пушки на Чигиринскую гору и начали яростно обстреливать южную башню и главные ворота замка. Замок отвечал не менее сильным огнем. Ожесточенная пушечная дуэль продолжалась больше часа. От взрыва бомбы во дворе крепости загорелась конюшня, — едкий пороховой дым смешивался с густым дымом пожара и выедал глаза.

Под прикрытием пушечного огня янычары подтащили к воротам стенобитную машину. Тяжелый, окованный толстым железом таран забухал в дубовые ворота. Затрещало дерево, задрожала высокая надвратная башня.

Генерал Гордон указал вниз шпагой:

— Стрельцы, перебейте тех псов!

Прогремел залп из мушкетов и пищалей. Часть аскеров у стенобитной машины упали на землю. Остальные вмиг попрятались за толстые брусья или попятились к глубокому рву, которым был перекопан перешеек между крепостью и полем.

Таран замер. На стенах послышались радостные крики:

— А-а, получили, собаки!

— Отведали коржей с маком!

— Ну, кто еще хочет — налетай!

Грива поднял от теплого мушкета худое, закопченное дымом лицо, хмуро глянул налитыми кровью глазами на трупы янычар. Зловещая улыбка исказила его запекшиеся губы.

— Мало! Ой, мало! — прошептал он, насыпая порох из пороховницы в дуло мушкета.

Тот адский огонь, что загорелся в его сердце на пепелищах Канева, не утихал ни на миг. Бархатный кисет с золой, в которой, как думалось ему, были истлевшие косточки его детей, нестерпимой болью жег грудь, призывал к мести. За все дни осады Чигирина казак видел немало смертей врага, но утешения от этого не имел.

— Ой, мало!.. — скрежетал он в исступлении зубами.

Если бы он мог, то перебил бы без малейшего сожаления все вражье войско, хотя чувствовал, что и тогда не погасил бы пламя, которое жгло его сердце. Душевная боль и жажда мести были нестерпимо велики.

Казак бросался в самую гущу боя, выискивая добычу для своей сабли. Во весь свой гигантский рост шел он навстречу врагам, не думая, что какая-нибудь горячая пуля может пронзить грудь или кривая турецкая сабля раскроит голову. А может, он искал для себя смерти-избавительницы?

Забив в дуло мушкета тугой заряд, Грива припал к бойнице. Долго выбирал цель и еще дольше прицеливался. Наконец нажал курок. Среди грохота боя выстрел почти не был слышен, но по тому, какая злобно-радостная улыбка засияла на его измученном, закопченном лице, не трудно было догадаться, что под стенами крепости еще одним янычаром стало меньше.

— Еще один! — воскликнул Звенигора, желая подбодрить товарища и хотя немного развеять его мрачное настроение.

Но тот покачал головой.

— Мало! Глянь, сколько их снова идет сюда!

Из темноты появлялись новые и новые лавины янычар. Они шли медленно, перегруженные оружием, штурмовыми лестницами, вязанками соломы и хвороста, предназначенными для того, чтобы защитить их от пуль. Протяжный дикий крик «алла!» ширился, нарастал, катился к крепости, охватывая ее со всех сторон. Подбодренные помощью, зашевелились и те аскеры возле стенобитной машины, что остались в живых и запрятались в укрытиях. Они нехотя выползали из своих убежищ и, подгоняемые злыми окриками аги, тащились к тарану. Вот он качнулся раз, второй — и тяжелый удар вновь потряс ворота.

Тем временем не переставали бить турецкие пушки. Ядра с треском ударялись в каменные стены крепости, башни, бойницы, в каменный зубчатый парапет и с фырчанием рассыпали мелкие осколки.

С громовым раскатом рвались круглые чугунные бомбы, сея вокруг себя смерть.

Генерал Гордон отдал приказ заряжать пушки картечью, подтянуть плетенные из лозы корзины с камнями, приготовиться к рукопашному бою.

Когда вражьи лавины приблизились на пушечный выстрел, он взмахнул шпагой, резким, высоким голосом крикнул:

— Огонь!

Десять пушек южных ворот ударили залпом. Частая картечь огненными брызгами помчалась навстречу янычарам, вырывая многих из их рядов. Но это не остановило вражьи полчища. На место убитых и раненых тут же вставали другие, подхватывали лестницы и уже бегом мчались вперед.

Пушкари лихорадочно заряжали пушки. Они успели еще дважды ударить картечью. Потом, когда янычары оказались в мертвом пространстве, оставили ненужные теперь пушки и схватились за гакивницы, пищали и мушкеты, а также стали к корзинам с камнями, чтобы вместе с пехотой отбивать вражий приступ.

Турки тоже прекратили пушечный обстрел, чтобы не попасть в своих. Зато таран забухал чаще и сильнее. А янычары уже приставляли к стенам высокие лестницы и, поддерживая друг друга, лезли по ним, становились на узкий карниз, стреляли из пистолетов в бойницы, цеплялись пальцами за малейшие выступы, чтобы залезть на стену, и, срываясь, падали вниз. Но вместо них ползли и ползли другие.

— Кидай камни! — кричал генерал Гордон, пронизывая шпагой грудь аскера, который высунулся из-за парапета. — Сталкивайте лестницы! Смелее, друзья, смелее!

На стенах было жарко. Освещенные заревом пожаров, янычары, как черные призраки, поблескивая саблями и ятаганами, лезли вверх, как тесто из кадки. Стрельцы и казаки-сердюки еле успевали сбрасывать их вниз. А по лестницам быстро поднимались другие и немедленно вступали в бой.

Роман Воинов схватил тяжеленную корзину с камнями, высыпал на головы нападающих. Несколько янычар сорвались с лестницы и с криком полетели на тех, кто подпирал их снизу. Кто-то сыпанул ведерко песку прямо в черные, выпученные от страха глаза, в разинутые рты, что кричали свое страшное «алла». Звенигора вскочил на каменный парапет и саблей рубил бритые головы, вытянутые вверх руки с кривыми ятаганами.

Кузьма Рожков и Грива схватили толстый деревянный рожон с рогачом на конце, подцепили им лестницу и вместе с десятками янычар оттолкнули от стены. Лестница описала огромный полукруг и грохнулась на землю. Крики боли и ужаса донеслись из кровавой полутьмы…

Всюду на стенах шла ожесточенная резня. Дрались кто чем мог: саблями, пиками, ятаганами, стреляли из пистолетов и мушкетов, кидали камни, сыпали песок, лили горячую смолу, били по головам, рукам, спинам тяжелыми рожнами. Крики, брань, стон и хрипение умирающих, посвист сабель, глухие удары тарана в ворота, нестройная стрельба — все это одним нечеловеческим ревом катилось с Чигиринской горы в тревожную темную ночь.

Судя по тому, с какой яростью турки шли на приступ, было ясно, что Кара-Мустафа задался целью взять сегодня не только город, но и замок. Не жалея людей, он гнал всё новые и новые штурмовые отряды на стены замка.

Защитники потеряли чувство времени и реальности. Им казалось, что бой длится очень долго, всю ночь, хотя еще было далеко до полуночи. Казалось, что этому аду никогда не наступит конец. Ни усталости, ни страха никто не ощущал. Отчаянный порыв, охвативший всех, желание во что бы то ни стало отстоять родные стены придавали воинам свежие силы и невероятную стойкость. Даже тяжело раненные, кто еще держался на ногах и имел здоровую руку, чтобы рубить врагов, дрались наравне со всеми.

Тяжелее всего было защитникам южной башни. Турки направили против нее главный удар. Уже сотни вражеских трупов устелили залитую кровью землю, и янычары мостили из них ступени, по которым взбирались вверх. Их рубили, стреляли, они падали назад на эти ступени, и их, еще теплых, полуживых, топтали ноги пока еще живых товарищей.

В одной из горячих стычек, когда турецким аскерам удалось взобраться на стену и завязался ожесточенный бой, был ранен Роман Воинов. Дрались в такой тесноте, почти вплотную, что убитые не могли упасть и качались меж бойцами, как живые. Один из таких убитых янычаров навалился сзади на Романа, и казак, думая, что турок хочет схватить его, отвернулся на миг от противника, с которым сцепился врукопашную, тот немедленно этим воспользовался и его сабля опустилась на голову дончака.

Роман охнул и пошатнулся. Кровь залила глаза.

Его подхватил Звенигора, оттащил назад. Сердце Арсена сжалось от боли, когда он увидел, как мертвенная бледность разливается по лицу товарища.

— Роман, брат! — закричал изо всех сил.

Роман слабо улыбнулся.

— Это ты, Арсен?.. Я почему-то не вижу тебя.

Звенигора вытер ему кровь с лица. Потемневшие глаза Романа заблестели от радости: он увидел Арсена, который склонился над ним.

— Перевяжи меня, — прошептал тихо. — И я сейчас встану.

— Постой-постой! Куда тебе! — Арсен рванул на себе сорочку, туго обвязал Роману голову. — Иди вниз. Я помогу… Пошли!

Но Роман отказался.

— А ты пошел бы?.. Нет, Арсен, наше место тут! Глянь, как напирают, проклятые!

Он медленно поднялся и сжал в руке саблю. Шагнул вперед. Звенигора покачал головой и двинулся за ним…

В полночь стало ясно, что турецкая атака выдыхается. Еще гремели выстрелы, лезли на стены янычары, блестели в кровавом свете пожарищ сабли и хрипели умирающие, но уже у врага не было того порыва, как с вечера. Люди устали. Аскеры не так быстро лезли по лестницам, как-то вяло били саблями и, что более всего поражало, перестали кричать свое назойливо-дикое, протяжное «алла».

В это время к генералу Гордону подбежал молодой сердюк. Он был потный, задыхающийся, без шапки.

— Господин генерал, господин генерал!

— Ну, что тебе? — повернулся к нему Гордон.

— Приказ главнокомандующего князя Ромодановского…

— Что? Из ставки? Как ты сюда пробрался?

— Тайным ходом. Еле пролез…

— Какие же приятные вести принес ты, казак?

— Главнокомандующий приказал немедленно вывести войска за Тясмин, а пушки и крепость взорвать, господин генерал! — И он подал пакет.

— Что? — выкрикнул генерал Гордон. — Ты в своем уме, казак?

Сердюк вспыхнул:

— Это приказ главнокомандующего…

Но разъяренный шотландец уже не обращал на него внимания. Быстро сломал восковую печать, пробежал глазами письмо Ромодановского. Гнев вздымал ему грудь.

— О святая Мария! Это же безумие! Мы здесь в состоянии еще долго оказывать туркам сопротивление! Как можно сдать крепость, за которую пролито столько крови! Ну?.. Ведь еще не остыли трупы наших товарищей! Янычары повсюду отбиты… Нет, нет, не верю! Это ошибка!

Отсутствующим взглядом он обвел окружающих его.

Сердюк хмуро взглянул на него, еще раз повторил:

— Это приказ главнокомандующего. И князь просил не медлить с его выполнением, генерал!

Гордон молчал. Молчали, пораженные услышанным, и защитники крепости. Роман, опираясь на саблю, подошел к Арсену, обнял за плечи. На белой повязке чернело кровавое пятно.

— Как же это, Арсен? — прошептал Роман. — Сдавать замок? После всего, что мы тут сегодня пережили?

Звенигора тоже весь дрожал от негодования.

— Дело не в нас… Сердце кровью истекает: пропал Чигирин! От города ничего не осталось, турки все сожгли, все разрушили. А теперь и замок… своими руками… поднять на воздух… Сдать… Боже, что люди скажут!

Все выглядели удрученными, подавленными. Рожков сжал кулаки. Грива зло посматривал исподлобья.

Ждали, что скажет генерал.

Наконец он тряхнул головой, произнес:

— Ну что ж, раздумывать нечего. Приказ есть приказ!.. Передайте по стенам: пушки немедленно заклепать и сбросить на головы янычарам! Всем отходить к северной башне!.. Пороховые погреба взорвать после того, как выйдут люди! — Он обвел взглядом закопченные лица воинов. — Рожков, поручаю это дело тебе… Послужи, голубчик, еще раз отчизне! Однако если не хочешь…

Рожков выступил вперед. Глухо сказал:

— Благодарю, генерал!

Рядом с Рожковым стал Грива. Мрачно сверкнул глазами.

— Позвольте и мне вместе с Кузьмой, господин генерал… Один хорошо, а два лучше: все может случиться…

— Хорошо. Идите.

Рожков и Грива молча пожали друзьям руки, быстро исчезли за внутренним парапетом стены.

Приказ о сдаче замка и отступлении за Тясмин молниеносно разнесся между защитниками крепости. Отряды сердюков и стрельцов быстро снимались со своих мест и торопились к северной башне, под которую уже закладывались пороховые мины.

Казалось странным, что на стенах не гремят пушки, не трещат мушкеты и самопалы, не орут тысячи человеческих глоток. Только ворота содрогались от мощных ударов тарана, — это турки, ободренные тем, что урусы почти не стреляют со стены, усилили старание.

Пушкари, заклепав пушки, сбросили их вниз, на тех отчаянных смельчаков аскеров, которые всё еще продолжали настырно взбираться по лестницам на стены. В ответ раздался ужасный вопль.

От взрыва мины взлетела в воздух северная башня и часть стены возле нее. Гурьба стрельцов и казаков ринулась в пролом, смяла на своем пути оглушенных и напуганных взрывом янычар, покатилась по крутому склону вниз, к Калиновому мосту.

В то же время затрещали ворота южной башни. Не выдержали крепкие дубовые брусья могучих ударов тарана — поддались. Разбитые ворота упали на землю. В замок хлынула темная волна нападающих.

Арсен схватил обессиленного Романа под руки, потащил к пролому. Успеют ли? Он оглянулся — турки заполняли площадь, растекались по темным уголкам замка. Рубили одиночных стрельцов и казаков, которые замешкались и не успели уйти вовремя.

Горящая конюшня освещала все вокруг.

В трепетно-кровавом свете пожара Звенигора внезапно заметил генерала Гордона. Долговязый, худой шотландец быстро бежал к пороховым погребам.

«Сумасшедший! Погибнет!» — мелькнула мысль, и Арсен, оставив Романа возле пролома, со всех ног кинулся ему наперерез.

К погребу они подбежали почти одновременно. Генерал рванул прикрытые двери. Внизу копошились две темные фигуры.

— Кузьма, чего медлишь! Быстрее! — заревел генерал. — Сейчас янычары будут здесь!

В погребе вспыхивали голубые искры: это Грива бил кресалом о камень, но трут никак не загорался.

Гордон выругался и помчался к пылающей конюшне. Арсен хотел остановить его, но не успел. Генерал выхватил из огня горящую слегу и так же быстро побежал назад. Его заметили янычары. Большая орава их понеслась за ним.

Вскочив в двери, генерал крикнул:

— Бегите! Поджигаю! Турки близко! Навстречу ему метнулась страшная черная фигура Гривы.

— Не смей, черт! — заревел запорожец. — Дай сюда! Кузьма, выведи отсюда этого шального! — Грива вырвал у генерала из рук горящую слегу.

Гордон от неожиданности оторопел, но Рожков, не церемонясь, схватил его за плечи и насильно вытолкнул в двери. Увидев Звенигору, крикнул:

— Арсен, забери его! Бегите живее!

Тем временем янычары заполнили весь двор замка.

Звенигора потянул генерала к широкому пролому в стене, где виднелась одинокая фигура Романа.

Рожков хотел вернуться в погреб, но Грива загородил ему дорогу:

— Беги, пока не поздно! Зачем двоим пропадать? У меня с турками свои счеты!.. — Видя колебания Рожкова, Грива толкнул его в плечи горящей слегой: — Беги, сатана!..

Турки были уже в нескольких шагах. Еще мгновение — и вправду будет поздно… Рожков вихрем помчался за Арсеном. Он видел, как запорожец, толкнув в пролом генерала Гордона, схватил в охапку Романа и кубарем покатился с ним по крутому склону…

Тем временем Грива, крепко зажав в руке факел, бросился назад в погреб. За ним, распаленные боем, не соображая, куда лезут, погнались янычары.

Слыша за собой топот многих ног, Грива сбежал по ступеням вниз и остановился на противоположной стороне узкого прохода, по обе стороны которого в глубоких деревянных закромах чернел порох.

Несколько десятков янычар, спотыкаясь, бежали к нему. Они еще не уразумели, где очутились. Видели перед собой казака и, думая, что загнали его в тупик, лезли на него с вытянутыми вперед саблями. Он был безоружен, с одним факелом в руке и потому, думали они, станет легкой добычей.

Их остановил почти безумный, дьявольский смех казака. Пораженные этим неожиданным смехом, передние янычары вдруг заметили около себя груды пороха. Крик отчаяния прокатился под низкими каменными сводами погреба.

— Ха-ха-ха! — страшно хохотал Грива. — Ха-ха-ха! — И его лицо, освещенное красноватым огнем, перекошенное от напряжения, злорадно исказилось.

Передние янычары пятились, поворачивались, пытаясь бежать. Но бежать было некуда: узкий проход сплошь был забит воинами.

— Ха-ха-ха! — еще громче захохотал Грива и швырнул пылающий факел в закром…

Страшный взрыв потряс Чигиринскую гору. Заколыхалась земля. Яркое пламя взмыло высоко в небо, осветило весь город и его окрестности. Вздрогнули мощные стены и башни крепости и рухнули всей своей тяжестью на уцелевшие дома и конюшни.

И тотчас же занялся пожар. Его отблеск далеко осветил все вокруг…

Страшная сила подняла Рожкова над землей и швырнула в бездонную тьму к подножию Каменной горы… Он тяжело упал на кусты терна, что росли под горой, и покатился вниз. Терн исколол его, поцарапал, но спас от смерти. Внизу Рожкова подхватили чьи-то сильные руки, подняли. Это был генерал Гордон. Рядом с ним стоял Звенигора. Роман лежал на земле.

— Рожков! Живой! — крикнул генерал и радостно прижал стрельца к груди.

— Живой, — тихо ответил Рожков и медленно добавил: — А… Грива…

Все склонили головы, помолчали, отдавая последнюю дань тому, кого уже не было с ними. Потом медленно побрели к Тясмину.

На месте Калинового моста торчали сваи. В воде чернели мокрые балки и доски. Между ними барахтались воины. Одни плыли к противоположному берегу, другие, ухватившись за скользкие бревна, с завистью и отчаянием смотрели на тех, кто умел плавать. Третьи, нахлебавшись воды, отчаянно барахтались, умоляя о помощи, и, не получив ее, опускались на дно.

Увидав, как бесславно погибают его воины, генерал Гордон вскочил в воду, закричал:

— Братцы, что же вы! Помогите им! Не дайте тонуть!

Его никто не слушал. Сзади все ближе слышались крики янычар, которые опомнились после взрыва в замке и начали преследование. В воду, между тонущими, плюхнулись первые раскаленные ядра. Турки начали обстреливать переправу.

Гордон в отчаянии схватился за голову. Разве мог он еще час тому назад подумать, что его полки и полк Коровки погибнут не в бою, а в холодных водах Тясмина? Невыносимое отчаяние словно клещами сжало ему горло. Из многолетнего военного опыта он знал, что никакие приказы, никакие просьбы не помогут сейчас охваченному паникой войску. Но это уже, собственно, было не войско, а объятые животным страхом и единственным желанием спастись толпы людей, без оружия, без старшин, которые растеряли своих воинов в этой страшной кутерьме. Теперь каждый заботился только о себе и стремился к единственной цели — добраться до противоположного берега.

Его поразила неожиданная мысль: неужели перед ним те же самые люди, которые только час назад так храбро сражались, самоотверженно отстаивали замок, бились с врагом, с презрением смотрели смерти в глаза?.. Да, те же самые люди. Но они утратили боевой дух, веру в победу, утратили, наконец, чувство локтя товарища и поэтому бесславно гибли…

— Кто же виноват?

В мыслях он проклинал все на свете: Ромодановского — за его необдуманный, поспешный приказ, турок, темноту, Тясмин, ставший преградой…

Вблизи разорвалась бомба — брызнула горячим жаром, осветила все вокруг. Гордон покачнулся и упал в воду. Кузьма Рожков подхватил его, помог подняться. На счастье, генерал даже не был ранен.

Натыкаясь на сломанные сваи, на плавающие в воде доски с разбитого моста, на скорченные тела утопленников, они вместе поплыли к противоположному берегу…

За ними вошли в воду и Арсен с Романом.

На берегу появились янычары. Их резкие гортанные крики зазвучали над кроваво-темными волнами реки. Лишь несколько шагов отделяло их от беглецов, но никто не пожелал бросаться вплавь за ними. Только те, у кого оказались заряженными янычарки, выстрелили несколько раз. Пули с плеском шлепнулись в воду.

Поддерживая Романа, Звенигора порывисто загребал правой рукой, вкладывая в нее всю свою силу и надежду на спасение. Одежда сразу отяжелела и тянула вниз. Мешалась в ногах прицепленная к поясу сабля. Взбаламученная тысячами рук и ног вода заливала рот. Роман потерял много крови, ослаб и, хотя шевелил ногами, еле держался на поверхности. Арсен потихоньку тянул его за собой, минуя обессиленных пловцов, которые, теряя надежду, все еще барахтались среди роголистника, обросших тиной свай и скользких холодных бревен.

Не широка речка Тясмин, но глубока, и уже не одному стрельцу и казаку она стала могилой. Не одной матеря посеребрила преждевременной тоской голову, не одну сотню маленьких деток осиротила, не одну любимую разлучила с милым…

Роман совсем обессилел. Даже не мог уже сам держаться за одежду Арсена. Звенигора тоже терял последние силы. Берег был недалеко. С него в воду опускались ветви чернотала и калины. Казалось, стоит протянуть руку — и ухватишься за них. Но не тут-то было! Здесь, на повороте реки, течение было быстрым и сносило в сторону, а водоворот затягивал на дно.

Несмотря на то что ночная вода холодила, Арсену стало жарко. Неужели придется тонуть? И никто никогда не расскажет Златке, куда пропал ее любимый, не укажет его могилы? Не принесет матери в Дубовую Балку вести о последних минутах сына?

Он стиснул зубы и плыл по-собачьи, отчаянно болтая ногами и рукой. Иначе уже не мог. Боялся, что если на миг опустит ноги вниз, то уже не сможет плыть дальше, они потянут его в холодную бездну, на темное илистое дно.

Берег приближался медленно. К нему — на всем протяжении, сколько мог видеть глаз, — тянулись мокрые растопыренные руки тех, кто доплыл раньше. Но не всем удавалось выбраться на берег. Арсен видел, как некоторые из этих рук бессильно хватали воздух, пытаясь дотянуться до какой-нибудь спасительной ветки, а потом ныряли под воду и больше не появлялись на поверхности.

Он еле-еле доплыл. Уцепился коченеющими пальцами за ободранную калиновую ветку и не мог вылезти. Ноги не доставали дна. Обрывистый берег с углублениями, в которых, очевидно, водились раки, отвесно шел вниз. Арсен изо всех сил зажал в руке спасительную ветку и подтянул к себе Романа. Перевел дух. Выплюнул изо рта воду с тиной. Нащупал коленом узкий уступчик, вымытый течением, и стал на него. Сердце билось в груди, как у больного лихорадкой. Звенигора был так угнетен и утомлен, что даже не ощутил радости от спасения.

Кто-то протянул ему руку. Сначала он поднял Романа, потом уже вылез сам. Романа положили на берегу, и он в изнеможении стонал, а Звенигора сел под вербой, опершись спиною о ее корявый ствол, скорбно смотрел на Чигирин. Видел, как кровавые отблески выхватывали из тьмы руины Нижнего города и мрачную громаду Каменной горы.

Среди пожарищ сновали темные фигуры янычар.

Арсен тяжко вздохнул. Вздрогнул от внезапного холода, что охватил его грудь и сжал, как тисками, сердце. Неужели все это наяву? Неужели он собственными глазами видит страшные руины Чигирина и его падение? Арсен провел ладонью по мокрому лицу, смахивая невидимые в темноте слезы, и впервые пожалел, что его не скосила сегодня вражья пуля или не затянул в холодную бездну водоворот.

11.

Самойлович и Ромодановский отдали приказ войскам отступать к Бужинской гавани, что на Днепре.

Под покровом густого предутреннего тумана стотысячное русско-украинское войско тихо снялось с позиций на левом берегу Тясмина. Все были подавлены: позади, в турецких руках, оставались руины Чигирина, оставалась половина украинской земли — Правобережье. И хотя военачальники, рядовые казаки и стрельцы понимали, что это еще не поражение, что, пока существует боеспособное войско, есть надежда на успешное завершение войны, все же каждый чувствовал вину перед отчизной, перед погибшими товарищами за это отступление.

Рано утром хан Мюрад-Гирей сразу пронюхал, что урусы отступили. С крымской и ногайской ордами кинулся вдогонку и, надеясь на легкую добычу, напал на правое крыло казацких полков. Но, встретив шквальный огонь из мушкетов и пистолетов, татары, вооруженные преимущественно луками и саблями, отхлынули назад, потеряв немало воинов, а также и надежду поживиться богатым обозом противника.

На помощь хану вскоре прибыли спахии, валахи и отряды арабской легкой конницы. Внезапными налетами они теребили арьергарды отступающих. То здесь, то там вспыхивали короткие кровопролитные стычки. Обе стороны несли значительные потери. Весь путь от Тясмина до Днепра был усеян трупами.

Позади с главными силами поспешал Кара-Мустафа. Воодушевленный взятием Чигирина, он надеялся разбить Урусов наголову и победоносно закончить этот тяжелый поход на север. Из Стамбула его уже торопили, подгоняли, так как надвигалась война с Австрией.

Вечером оба войска остановились. Русско-украинское, опираясь флангами на берега Днепра, начало поспешно окапываться на высоких холмах. Турки попытались с ходу скинуть урусов в реку, но, встретив решительный отпор, вынуждены были остановиться, даже несколько отступить. С сумерками боевые действия прекратились.

В обоих станах воцарилась напряженная тишина. В тылах вспыхнули костры: кашевары готовились варить ужин и одновременно завтрак на утро. Фыркали уставшие кони. На возвышениях виднелись часовые.

Стрельцы, драгуны, казаки и вся военная прислуга — ездовые, фуражиры, маркитанты, цирюльники — всю ночь копали шанцы[144], устанавливали на возвышенностях пушки, перед шанцами вбивали в землю острые колья, чтобы захлебнулась атака вражьей конницы, подвозили порох, ядра. Ни один воин не ложился спать. И хотя никто никого не подгонял, все работали до седьмого пота. Знали: судьба каждого зависит от того, насколько удастся укрепить свой стан.

Казаки, кроме всего, по своему обычаю, нарыли волчьих ям, а позади шанцев плотно составили возы с нацеленными вперед оглоблями и дышлами. Для конницы это были почти непреодолимые укрепления. Да и пехота штурмовала их с большими трудностями.

К утру стан превратился в мощное укрепление.

С восходом солнца турецкое войско пошло в наступление. Бужинские поля и приднепровские кручи всколыхнулись от грохота пушек. Черные бомбы с тлеющими фитилями тяжело падали на землю и разрывались со страшным грохотом, вздымая вверх столбы огня и песка.

Кара-Мустафа направил главный удар против Лубенского полка, что стоял на стыке с русскими войсками, рассчитывая прорвать оборону ненавистных урусов именно здесь.

Тысячи вражеских пехотинцев с диким ревом кинулись на штурм земляных укреплений.

Лубенцы лежали в шанцах в три ряда: задний ряд заряжал мушкеты, средний — передавал переднему, а также постепенно заменял убитых и раненых, а передний вел беспрерывный огонь по наступающим. Янычары падали, скошенные пулями, проваливались в волчьи ямы, натыкались на острые колья. Все больше и больше их корчилось в предсмертных муках.

Но сзади напирали новые полчища. Блестели на солнце сабли и ятаганы, шелестели на ветру знамена, призывно визжали рожки и зурны, тревожно гремели тулумбасы. А над всем — нечеловеческий крик: «Алла! Алла-а-а!».

Оставив Романа в полковой лечебнице, что разместилась внизу, у Днепра, Звенигора присоединился к своим землякам-лубенцам и теперь лежал в переднем ряду, как раз на стыке с дивизией Гордона. Его соседом слева был дядька Иваник, а справа — Кузьма Рожков. Освобождение Романа и героическая смерть Гривы сблизили запорожца со стрельцом, и они, воспользовавшись соседством своих частей, залегли в шанце бок о бок. Хорошо иметь рядом в бою смелого и верного товарища!

Первые атаки турок захлебнулись. Побросав убитых и раненых, янычары откатились назад.

Иваник потирал руки, радовался.

— А, черт вас побери, бежите! Задали вам перцу, знаешь-понимаешь! Попробуйте еще разок сунуться сюда, черти плешивые, тут вам и каюк! — Он погрозил маленьким кулачком. — Не на таких напали!

Звенигора и Рожков добродушно посмеивались над задиристым казачком. Неизвестно еще, как проявит себя хилый Иваник в рукопашном бою, а стреляет он, прямо сказать, неплохо.

После короткой передышки турки снова пошли в наступление. Ударили тулумбасы — и темные вражеские орды в неистовстве понеслись на сердюцкие шанцы, захлестнули их бешеной злобой, как морским прибоем. Залп из мушкетов не остановил их. Завязался рукопашный бой.

Озверевшие янычары с визгом налетали на сердюков. В шанцах, на холмах, между возами тысячи людей, побросав мушкеты, рубились саблями. Лубенцы стояли бесстрашно, не отступали ни на шаг. Рядом с ними — стрельцы Гордона.

Сердце Арсена кипело яростью и местью. Его сабля взлетала без устали. Он видел перед собой врагов, которые безводной полуденной степью тащили его на аркане, издевались над ним и избивали, как скотину. Теперь они пришли сюда, чтобы сделать то же самое со всеми его близкими, со всем его народом… Нет, скорее он костьми ляжет на этих лысых приднепровских холмах, нежели увидит, как татарская сыромятина свяжет белы руки Златки и Стеши!..

Бой кипел по всему полю. Но каждому из бойцов казалось, что именно на него налетали самые отчаянные янычары, что именно он отстаивает сейчас честь всего войска.

Рядом с Арсеном дрались Иваник и Кузьма Рожков. Маленький казачок оказался на редкость бесстрашным человеком. Он не мог дотянуться своей сабелькой до врагов, но нападал на них так яростно и самоотверженно, что те, пораженные неожиданным напором, а особенно пронзительным визгом, с которым набрасывался на них «Малый Шайтан», отступали. Но они не могли уйти от сабли Звенигоры. Еще никогда не дрался запорожец с таким неистовым подъемом, как сегодня. Весь холм, на котором турки окружили их троих, был покрыт телами убитых и раненых янычар.

— Арсен, стерегись! — вдруг крикнул Иваник.

Звенигора оглянулся. На него летел, страшно вытаращив глаза, янычарский ага. Длинная кривая сабля высоко занесена для удара. Еще миг — и она вонзится в голову Арсена. А здесь, спереди, наседают сразу трое… Спасения нет!

Это понял и Иваник. Его маленькое тело собралось в тугую пружину и метнулось клубком под ноги турку. Ага споткнулся и упал. Оба покатились по земле. Блеснула сабля Рожкова и спасла Иваника от неминуемой смерти.

Иваник вскочил, пнул ногой еще теплое тело аги.

— С тебя хватит, т-турчина! Отвоевался, знаешь-понимаешь! — И снова, схватив саблю, кинулся на врагов.

На выручку лубенцам подошел Миргородский полк во главе с самим гетманом. Миргородцы обогнали Самойловича, ворвались на позиции лубенцев и ударили с ходу… Тысячеголосое «слава» всколыхнуло землю. Янычары дрогнули. Отступили. Старались задержаться в предполье, но натиск был таким сильным, что бежали они за свои шанцы.

На второй и третий день Кара-Мустафа направил огонь всех своих пушек на курские и московские стрелецкие полки. После жесточайшего обстрела, что длился от рассвета до завтрака, янычары, спахии, татары в пешем и конном строю непрерывно, до самого вечера, атаковали эти полки, пытаясь прорвать их оборону. Но и здесь успеха не имели. Заполнили телами раненых и убитых все шанцы, обильно полили кровью рыжие крутые возвышенности — и снова отступили…

В ночь на 18 августа 1678 года русско-украинские войска перешли в решительное наступление по всему Бужинскому полю.

Бой начался одновременно на всех направлениях. Стрельцы и сердюки скрытно подобрались апрошами к вражеским позициям и густой лавиной ворвались в турецкие шанцы. На левом крыле конные казацкие полки с хода вклинились между Крымской и Буджацкой ордами.

Ночь была тихая, лунная. В безоблачном темно-синем небе летающими светлячками мерцали огромные звезды. Внизу, под холмами, голубым кристаллом блестел под луною Днепр.

И ночь, и приднепровские холмы в один миг содрогнулись от топота, крика, грохота пушек и мушкетной стрельбы. Гигантской подковой — на несколько верст — забурлило, загудело, заклокотало неистовое кровавое побоище.

До самого рассвета битва бушевала с переменным успехом. Турки и татары отчаянно сопротивлялись. Силы противников были почти равными.

Тогда Самойлович и Ромодановский ввели в бой два свежих пехотных полка. Потрепанные турецкие аскеры не выдержали стремительного удара, дрогнули и покатились назад. Стрельцы и сердюки перемахнули через вражеские шанцы, врезались в толпу беглецов, нагоняя на них страх и панику.

Звенигора с Рожковым и Иваником оказались в самом центре боя. Резервные полки стрельцов и сердюков наступали как раз через их позицию и вовлекли с собой в прорыв, образованный в турецкой обороне. Они бежали вместе со всеми, кричали, взмахивали саблями и рубили темные фигуры, появлявшиеся из предрассветной мглы.

Когда взобрались на холм, увидели, что слева и справа турки остались далеко позади. Перед ними — шагов за двести — на кургане виднелся большой шатер, возле которого на высоком толстом шесте колыхались пучки белых волос бунчука. Перед шатром — большая группа людей. В серой дымке нельзя было разобрать, кто это, но какое-то предчувствие подсказало Арсену, что перед ними сам визирь Кара-Мустафа со свитой… Какой превосходный случай захватить его в полон! Еще один рывок — и…

Но тут запорожец замыслил иное. Вспомнил, как не раз и не два повторял ему старый Метелица: «Если хочешь меньшими силами одолеть сильного врага, придумай что-нибудь такое, чтобы заронить в его сердце страх. Убей в нем веру в победу». А время сейчас как раз такое, чтобы подорвать боевой дух янычар.

Арсен остановился, поднес ко рту сложенные рупором ладони и громко, чтобы пересилить шум боя, закричал по-турецки сначала в одну, а потом в другую сторону:

— Ойе, правоверные, урусы обошли нас! Хан Мюрад-Гирей, да будет проклято имя его навеки, позорно бежал с поля боя! Ойе, вай, вай! Верные сыны падишаха, будем стоять насмерть на этой земле сарматской, но не отступим ни на шаг! С нами аллах!..

Громкий голос казака гулким эхом прокатился над землей, над тысячными полчищами, что неистовствовали в вихре смертельного боя. Страшные слова об отступлении и бегстве хана, о том, что урусы обошли их и вот-вот ударят с тыла, стократ повторенные десятками, а то и сотнями уст, мигом разнеслись среди турецкого войска. Пусть не все поверили им, пусть аги и паши будут опровергать их — дело сделано! Эти слова, как шашель, подточат боевой дух воинов, заползут холодным, липким страхом в их сердца, поколеблют стойкие до сих пор ряды янычар.

А теперь — вперед!

Арсен догнал Кузьму и Иваника.

Они повернули немного левее, где на фоне утреннего неба виднелся увенчанный золоченым шаром с полумесяцем бунчук. За ними ринулись десятки воинов. Перед ними, шумя и галдя, беспорядочно отступали поредевшие турецкие сотни. На холме, возле шатра, несколько янычар из свиты визиря, заметив, как на них неудержимо катится вал стрельцов и казаков, пронзительно закричали:

— Урусы!

Их крик всполошил визиря и его свиту. Аскеры поспешно садились на коней.

— Ура-а! — вдруг во всю глотку завопил Кузьма Рожков. — Ребята, хватай Кара-Мустафу!

Стрельцы, а их все больше и больше врывалось в прорыв, бросились к шатру. Навстречу им стали разворачиваться лавиной конники. Остро блеснули сабли. Еще мгновение — и склоны холма обагрятся кровью.

Но свита и стража визиря не приняли боя. Чей-то резкий окрик заставил аскеров повернуть коней назад и, прикрывая всадника в белом тюрбане, умчаться прочь.

Звенигора подбежал к шатру, полоснул саблей по шесту, на вершине которого развевались пучки и косички конского волоса, ленты. С другой стороны рубанул Кузьма Рожков. Шест качнулся и переломился. Бунчук, взметнувшись в бледно-голубом небе, упал на землю.

— Ге-ге, чуть было не поймал визиря за бороду, знаешь-понимаешь! — закричал в восторге Иваник. — Вот был бы ерой, если б привел его до гетмана и сказал: «Вот, ясновельможный пан гетман, сам визирь турецкий Мустафа! С почтением дарю его тебе…» Гетман от удовольствия щурит глаза, говорит так: «Спасибо, ерой! Чем же вознаградить тебя?» Сказал бы тогда я: «Чем изволишь, пан гетман». А он ответствует: «Дам тебе семь пар волов». А я ему: «Зачем мне семь пар волов? Я и с одной управлюсь на своем поле… Лучше вели, ясновельможный гетман, за верную службу дать железный панцирь и шлем». Удивился бы он: «А для чего теперь тебе?» — «Да как же, пан, поясняю, это будет наилучшая защита от жинкиного макогона[145]. Как только двинется на меня, я панцирь на себя, шлем на голову — и тогда лупцуй, клятая, пока не ослабнешь!..».

Стрельцы захохотали. Те, что порасторопнее, потрошили шатер визиря. Звенигора и Рожков осматривали с высоты кургана поле боя.

На востоке светало.

Страшный, тревожный крик сотряс турецкое войско. Не видя бунчука над шатром визиря, аскеры и янычары повсюду дрогнули, охваченные смертельным страхом. Значит, правда, что урусы обошли! Правда, что татары бежали! Турецкое войско охватила паника.

Над бужинским полем клубились черные дымы. Ржали кони. Стонали раненые. Нарастали протяжные победные крики — «ура!», «слава!».

Турки отступали. Бросая на произвол судьбы раненых, пушки, возы, шатры, табуны скота, они всё быстрее и быстрее катились по степи на юг, к Тясмину, преследуемые победителями. И снова войско падишаха, как в прошлом году, побежало «по спасительному пути отступления».

Это была полная победа!

Арсен на радостях ударил шапкой оземь, завертелся, как мальчишка, на одной ноге, сгреб в объятия Иваника и Рожкова, крепко прижал их к груди.

— Победа, братья! Победа! Го-го-го-о!.. Бегут турки! Бегут, клятые!..

Он оглянулся кругом. Сколько охватывал взор, огромные волны людей и коней быстро откатывались с приднепровских высот и растворялись в голубоватом утреннем тумане. Уже исчез из глаз всадник в белом тюрбане — визирь Кара-Мустафа, исчезла его свита. Изо всех сил старались не отстать от визиря паши со своими отрядами.

Звенигора представил, как среди этой разномастной и разноликой оравы завоевателей бегут, если еще живы, Гамид и Сафар-бей, Свирид Многогрешный и тщедушный, бесталанный Юрась Хмельниченко… Связанные на жизнь и смерть с войском визиря, они мчатся вместе с ним без оглядки в серую мглу безвестности… Арсену безразличны теперь и Сафар-бей, и Многогрешный… Гамид! Вот с кем хотелось бы ему встретиться, чтобы скрестить сабли! До сих пор не остыл в его сердце горючий гнев на жестокого и коварного спахию. Да нет! Разве найдешь его среди этого круговорота? Теперь, должно быть, навеки разошлись их дороги, и судьба никогда не сведет их на этой бескрайней земле.

Его раздумья нарушил голос Иваника:

— Арсен, айда со мной! Видишь, турки обоз бросили. Будет чем поживиться!

Он первым быстро сбежал с холма и, проворно перебирая маленькими ножками, помчался к покинутому врагами лагерю.

ЖИВЕМ, БРАТ!

1.

Возвращался домой Арсен Звенигора вместе со своими хуторянами. Остались позади чигиринские руины, бужинские поля. Впереди, в синем мареве, мерцала серебряная ленточка Сулы, широкие, слегка пожелтевшие луга и знакомый лес под горой. Конь чувствует скорый отдых, прядает ушами и устремляется быстрей вперед. Но Арсен придерживает его. Ему не хочется удаляться от воза, на котором лежит раненый Роман.

Несколько молодых казаков галопом помчались в хутор, и там уже, наверное, знают о их прибытии — выходят на околицу.

Все торопятся. Подстегивают усталых коней. Особенно не терпится Иванику. Он впервые в жизни так долго не был дома и скучает по детишкам, да и, что греха таить, по жене. В турецком лагере он успел-таки нахватать разного добра: одежды, посуды, обуви, несколько сабель и ятаганов — и хотел поскорее выложить все это перед своей Зинкой. Ехал с гордым видом и всю дорогу рассказывал односельчанам, как беспощадно он бил турок. Поначалу казаки посмеивались над ним, но когда Звенигора подтвердил, что Иваник действительно спас его от смерти, а капторгу[146] самого визиря лично передал полковнику, примолкли. Одни удивлялись, другие прониклись уважением. Некоторые молодые казаки даже перестали называть его Иваником, а начали величать дядькой Иваном, — таким он с особенным удовольствием рассказывал о своих подвигах.

— И вдруг гляжу — прет на меня аж пять турок! — заливался он, забыв, что вчера было четыре, а позавчера только три. — Матушки мои! Все черные да здоровенные, как бугаи!.. Выставили сабли торчмя — целят человеку прямо в живот… А мне ж надо еще доглядывать, как там Звенигора и Рожков справляются, тоже, прям сказать, не последние казарлюги! Ведь недосмотри, не дай бог, убьют которого, всю жизнь совесть мучить будет… И тогда я ка-ак размахнусь, да одним махом…

— Всех пятерых? — опережает кто-то серьезным тоном.

— Да нет, сначала только двоих… Потом, конешно, еще с одним управился. А те два, как увидели, что шутки плохи, так и дали деру! Только пыль столбом!.. А я — на помощь Звенигоре!.. Смотрю, аж…

Арсен, только краем уха слушавший Иваника, который уже не раз повторял свои побасенки, снисходительно улыбнулся в небольшие темные усы, отросшие за время войны, и поскакал в голову обоза. Сейчас — только спуститься с горы — и Дубовая Балка. За ним поскакали и другие казаки. Позади поспешали погонщики и пешие сердюки.

На околице уже стояла толпа. Увидав казаков, выскочивших на конях из лесу, она всколыхнулась и двинулась навстречу. Послышались крики. Кто-то всхлипнул, заплакал: прискакавшие раньше успели сообщить, кто ранен, а кто и убит.

Звенигора сразу узнал своих. Здесь были все, кроме пана Мартына. «Неужто помер?» — сжалось сердце, но Арсен отогнал тревожную мысль и пришпорил коня.

Навстречу вырвались Златка и Стеша. Как ласточки, метнулись они к нему. Арсен сразу подхватил обеих на руки, поцеловал в тугие, загоревшие на солнце щеки.

— Милые мои!..

Так и ехал с ними до самой толпы, чувствуя, как от радости сердцу тесно в груди. Только когда Яцько схватил коня за уздечку, а мать, вскрикнув, подалась вперед, опустил девушек на землю, соскочил с коня и очутился в объятиях родимой. К нему теснились, хлопали по плечу, жали руки дедушка, воевода Младен, Якуб.

Если на свете бывает огромное счастье, то вершина его — возвращение воина домой, встреча с самыми дорогими и любимыми людьми. Именно такое счастье испытывал сейчас Звенигора. Видя вокруг себя радостные, дорогие лица, он подумал, что ради этой минуты стоило вытерпеть все: и злоключения в неволе, и тяготы военных походов, и раны, и муки.

Одно омрачало: не все разделяли эту радость, это счастье. Тот, кто потерял на войне сына, отца, мужа или брата, немел от острой боли, захлебывался слезами от горя. Поэтому сейчас на хуторском выгоне слышались горестные крики и причитания. Правда, постепенно они затихли, ибо люди привыкли прятать свое горе, переживать его наедине. Так, каждый, кто узнавал о гибели близкого человека, спешил домой и там, в родных стенах, давал волю своему горю.

Совсем неожиданной оказалась встреча Иваника с женой.

Приближался к толпе он с немалым страхом. Уже спускаясь с горы, перестал разглагольствовать, а внизу и совсем затих, пригорюнился. Ждал взбучки от Зинки. За что, и сам не ведал, однако годы совместной жизни научили, что женское сердце никак не понять. Да еще Зинкино!.. Боялся, что снова, как прежде, она сделает его посмешищем всего хутора, а этого теперь он, герой, в глазах казаков не перенесет.

Потому и придерживал поводья, чтобы немного отдалить встречу. А глазами шарил между людьми: где же Зинка? Хотя была она дебелой молодицей и стояла в окружении малых деток и на виду, от сильного волнения он ее так и не заметил, пока вдруг не раздался крик:

— Ива-а-ник!

В тот же миг какая-то сила легко сняла с коня и понесла его, как ребенка, на руках. У бедного Иваника от страха сердце опустилось к животу. Он зажмурился, ожидая крепкой затрещины. Но внезапно почувствовал такой жаркий поцелуй, какого сроду не знал, даже в первый год после свадьбы. А слух ласкали слова:

— Иваник! Родимый! Милый!..

Он открыл глаза: ему улыбалась Зинка. А он — у нее на руках, как когда-то давно-давно у мамы… Снизу к нему тянулись детские ручонки, звонкие голоса требовали внимания и отцовской ласки.

На радостях он чмокнул Зинку в румяную, обветренную щеку, высвободился из могучих объятий и спрыгнул на землю.

— Живой! — не отставала от него жена, все еще не веря в свое счастье. — Турки не убили! Слава богу!..

— Чуть было не убили, — согласился Иваник, выпячивая хилую грудь. — Как налетело на меня восемь турок… Матушки! Что делать? Все черные да здоровенные… Саблями так и целят человеку прямо в живот…

— Ой! — побледнела Зинка.

— А я же не один. Со мной и Звенигора, и Рожков… Надо и за ними присматривать, чтоб, не дай бог, не убило которого, — входил понемногу в роль Иваник, поняв, что все его опасения оказались напрасными, а главное — его слушают. — Да я не лыком шит! Ка-ак развернулся!..

Вокруг Иваника начала собираться толпа: каждому интересно знать, что расскажет о войне бывалый человек.

Звенигора, улыбаясь, покачал головой и перестал прислушиваться к выдумкам маленького вояки. Как раз подъехали подводы с ранеными, и Арсен помог Роману слезть с воза. Он заметил, как его друг переглянулся со Стешей и как она сразу побледнела, заметив запекшуюся черную кровь на повязке, что закрывала чуть ли не полголовы Романа. «Гм, и когда это они успели?» — подумал Арсен, а сам невольно повернулся к Златке. Заметила ли и она?.. Златка, конечно, не была лишена наблюдательности, но ее, очевидно, занимали совсем другие чувства, — она не сводила глаз со своего любимого. Лицо ее светилось радостью.

Наконец Арсен отважился спросить:

— А где же пан Мартын?

— В хате. Плох пока, — ответил Якуб.

— Так пошли же к нему!

В комнатке, украшенной зеленью свежего манника, пахучими травами и ветвями деревьев, на белых подушках лежал Спыхальский. Его трудно было узнать: исхудал, пожелтел, глаза лихорадочно блестели. Увидев Арсена, попытался приподняться, но не смог и только болезненно, виновато улыбнулся.

— Пан Мартын! Друг, ну как ты тут? — кинулся к нему Арсен, пожимая лежащие поверх одеяла похудевшие руки.

— Живем, брат! — прошептал пан Мартын, и в его глубоко запавших голубых глазах блеснула слеза. — Еще живем…

2.

В комнатке жизнь боролась со смертью. На стороне жизни стояло могучее здоровье пана Мартына, знания и мастерство Якуба и деда Оноприя, заботы Златки, Стеши и Яцька, отцовская поддержка Младена и материнское сердце Звенигорихи. На стороне смерти — одна-единственная маленькая, круглая, как горошина, свинцовая пуля, что застряла где-то глубоко в груди пана Спыхальского и настойчиво толкала его к могиле. Эти две силы были брошены на чаши весов — которая перетянет.

Пан Мартын чувствовал себя совсем плохо. Часто горлом шла кровь. Чтобы не стонать от острой боли, он прикусывал губы так, что они чернели. Его непрерывно бил озноб и мучила жажда. Яцько то и дело приносил из погреба холодный резко-кислый квас, и пан Мартын, цокая зубами о глиняную кружку, тяжело дыша, жадно пил. Почти ничего не ел, только пил.

— А, черт побери, чем только человек живет! — пробовал шутить, съедая за день две-три ложки жиденькой пшенной каши с молоком.

Стеша и Златка ни на минуту не отходили от него. Целыми днями попеременно сидели возле, подбивали подушки, меняли окровавленные и загрязненные сорочки и простыни. Яцько дежурил ночью.

Дед Оноприй с Якубом ходили по-над Сулой, по рощам и оврагам — искали целебные травы и коренья. Потом варили ароматные настои, которыми трижды на день поили раненого, готовили мази.

Но все это мало помогало. Пану Мартыну становилось все хуже и хуже. На спине, под лопаткой, образовался большой нарыв. Сначала он был красный, потом посинел, наконец, стал багрово-сизым. Его жгло как огнем, и пан Мартын, не имея отдыха от нестерпимой боли ни днем, ни ночью, извелся вконец.

На второй день после приезда Арсена, видно потеряв терпение, он взмолился:

— О добрейший пан Езус, спаси меня или забери скорее мою душу! Умоляю — не мучь больше!.. Ведь видишь: это такое лихо человеку, что лучше — конец!..

Якуб долго осматривал нарыв, потом начал молча копаться в своих вещах. Из кожаного мешочка вытащил тонкий блестящий ножичек с острым, как бритва, лезвием.

— Надо резать, — сказал тихо.

Дед Оноприй сокрушенно покачал лысой головой.

— Ай-яй, это же не трухлявый пень, а живое тело, Якуб. Подождем, пока само прорвет… Разрезать никогда не поздно, ваша милость. Зашьешь ли потом? Подождем, говорю тебе!

Якуб заколебался. Но Спыхальский лихорадочно зашептал:

— Режь, Якуб! Режь до дзябла! Все едно смерть!..

— Но это будет очень больно, дружок, — начал отговаривать его дед Оноприй.

— И так не легко… Уж вшистки[147] силы истратил, терпя. Но надеюсь, что едну минутку злой боли переживу, черт побери!

Арсен взял его на руки — вынес во двор. Здесь было солнечно, тепло. Гудели на пасеке пчелы. От Сулы веял душистый осенний ветерок. Пан Мартын вдохнул его полной грудью и закашлялся. Капли крови упали на широкий деревянный топчан, на котором он сидел, поддерживаемый Арсеном.

Пан Мартын ничего не сказал. Только по изможденной желтой щеке медленно покатилась одинокая слеза и исчезла в давно не стриженных, обвислых усах.

Якуб снял повязку. Большой, как слива, нарыв на спине раненого блестел зловеще и багрово.

— Ну, держись, друг Мартын! Да укрепит тебя аллах!

В руках Якуба сверкнул нож.

Женщины убежали в дом. Яцько сморщился и, часто моргая, выглядывал из-за дверей. Арсен крепче прижал к себе Спыхальского, положил его голову себе на плечо. Дед Оноприй держал наготове кусок белого полотна и горшочек с мазью.

Якуб сжал зубы, твердо провел ножом по нарыву. Спыхальский вскрикнул. Из раны хлынула густая, черная кровь. Что-то гулко щелкнуло о топчан.

— Аллах экбер! Пуля?! — удивленно и радостно воскликнул Якуб. — Это же чудесно, ага Мартын! Пуля вышла! Смотри!

Он вытер тряпкой окровавленную пулю, подал Спыхальскому. С лица Якуба не сходила радостная улыбка. Спыхальский тоже улыбнулся. Взял пулю, подержал на ладони, оглядел со всех сторон, а потом крепко зажал в кулаке.

— А, клята! Теперь ты у меня в руке, а не в груди! Выживу — привезу в подарок пани Вандзе… Скажу: «На, жинка, подарок от турецкого султана, чтоб он пропал! Это вшистко, что заработал на каторге турецкой…» Ух, как мне теперь хорошо стало! Уж не печет под лопаткой… Дзенкую бардзо[148] тебе, пан Якуб… Если и помирать придется, то не страшно… Ибо легко мне стало… Поживем еще, панове, поживем!

— Слава богу, ему полегшало, — прошептал дед Оноприй, намазывая кусок полотна коричневой мазью и прикладывая к ране.

Спыхальский облизал пересохшие губы и вытер ладонью вспотевший лоб. Ему и вправду сразу стало легче. И впервые за многие дни в его сердце загорелась искорка надежды. Он попросил, чтобы его отнесли снова в комнату. Ему вдруг захотелось спать.

3.

Спокойствие, радость и дух влюбленности поселились в беленькой хатке над тихой Сулой. Оба раненых — и Роман и пан Мартын — постепенно поправлялись. Прозрачная медвяная осень с багряным золотом лесов, бабьим летом и неповторимыми запахами опят, кисло-терпкой калины и приятного, горьковатого дымка на огородах долго была теплой, сухой и содействовала поправке больных. Роман быстрее встал на ноги, а пан Мартын до самых филипповок[149] лежал на кровати, и живой блеск очей и, главное, усы, которые постепенно, неведомо какой силой, снова начали набирать свой прежний огненный, особенно на кончиках, цвет и упругость, что поднимала их кверху, неопровержимо свидетельствовали о том, что дела бравого поляка пошли на поправку.

Он даже влюбился… в Стешу. Понимал, что безнадежно, но ничего не мог поделать с собой. Невольно с нежностью поглядывал на девушку, выпячивал грудь, подкручивал усы. Красота Стеши не на шутку встревожила впечатлительного и влюбчивого шляхтича. Однако девушка будто не понимала всего этого и не замечала пламенных, как думал сам пан Мартын, взглядов. Ее глаза искали васильково-синие глаза Романа и с радостью встречались с ними.

Тогда пан Мартын обиженно отворачивался от Стеши и начинал беседу со старой Звенигорихой и дедом Оноприем. Излюбленной темой их разговоров были приключения Арсена в Турции и других далеких краях. Об этом Спыхальский умел рассказывать красочно и захватывающе. Конечно, если дома не было Арсена.

— Ваш сын, пани-матка, самый первый на свете рыцарь! — выкрикивал пан Мартын. — Однажды в бою возле турецкой речки Кызыл-Ирмак мы с ним вдвоем уложили не менее сотни янычар! Арсен набрасывался на них, как лев, как тигр, и крошил, бил, рассекал их саблей до пояса, нех буду проклят, если брешу!.. А на море! О, если б вы могли видеть, как он справлялся с разбушевавшейся стихией! Трое суток не выпускал из рук руля, пока не привел корабль к берегу… Потом нас всех освободил из неволи турецкой, нечестивой… Привел к родной земле и здесь, под Чигирином и на Днепре, храбро бился с нехристями, прославился среди товариства как непобедимый воин. Правду говорю, как перед богом!

Звенигориха всхлипывала, радуясь и страшась за сына. Дед Оноприй поглаживал красную от волнения лысину. А Стеша вся светилась от восхищения: вот какой у нее брат!

Но как только Спыхальский снова кидал на нее нежный взгляд, девушка отворачивалась или даже выходила из комнаты.

Роман тоже отворачивался, чтобы пан Мартын не уловил в его глазах веселых искорок смеха. «Ну и пан Мартын, пан Мартын, — думал дончак. — Славный ты человечище! И удачлив во всем: и врага бить, и горилочку пить, и доброе слово впопад молвить… А вот засматриваться на Стешу — тут тебе, пан Мартын, зась[150]! Тут ты останешься с носом, ей-богу! Как только поправлюсь совсем, тут же зашлю сватов к Стеше… Славная девушка!.. И никуда я уже от Сулы не пойду: ни на Дон, где у меня ни кола ни двора, ни в родное сельцо под Тулой, где Трауернихт с меня живого шкуру спустит!» И он украдкой нежно поглядывает на Стешу, любуясь ее красотой.

Арсен большую часть времени проводил со Златкой и Младеном. Младен уж совсем поправился и рвался в Болгарию. Но многие причины всё задерживали его: сначала рана, потом хотел дождаться Арсена с войны, теперь — все вместе решили, что поедет он после того, как Арсен и Златка обвенчаются и отгуляют свадьбу. Свадьбу же откладывали из-за болезни Спыхальского.

А когда Младен особенно остро тосковал по Болгарии, по своим гайдутинам и порывался в путь, Арсен говорил:

— Еще успеешь, воевода, скрестить сабли с Гамидом!

— Ты же скрестил! — подкалывал Младен в ответ.

— Не все то можется, что хочется.

— Я не укоряю, Арсен. Даже рад, что Гамид остался живой. Отомстить ему — мое право!

Они долго и много говорили о будущем Златки, о возможности встречи с Младеном. Старый воевода обещал, что через несколько лет, когда рука уже не в силах будет держать янычарку, насовсем приедет в Дубовую Балку, где ему очень понравилось. Вспоминали Ненко, и каждый невольно думал о том, остался ли ага в живых после многократных штурмов Чигирина, или, может, сложил голову. А чаще всего вспоминали Анку, и эти воспоминания, грустные и светлые, еще больше сближали их.

В жизни Златки и Арсена это было счастливейшее время. Миновали, канули в прошлое тяжелые испытания и опасности, которые встречались на их пути. Отшумела, как грозовая ночь, опустошительная кровавая война… Их чувства, нежные, сильные, красивые, которые они не таили, переполняли молодые сердца. Златка расцвела еще ярче. Глаза ее, теплые, синие, как летнее море, искали глаза Арсена и, встретив, не могли оторваться от них. Шутливо и с грустью она грозила милому, что поедет в Сечь и выпишет его из запорожского реестра, чтобы он всегда был с ней.

— Женщин в Сечь не допускают, — улыбался Арсен.

— Ничего, ничего. Я и до самого кошевого доберусь…

Но в Запорожье, конечно, выехал Арсен, а не Златка, и к тому же очень поспешно.

Неожиданно в хутор прискакал гонец и сообщил, что все запорожцы должны прибыть в Сечь на раду.

— Это ненадолго, — утешал Арсен Златку.

— Вдруг опять что-нибудь опасное…

— Ну какая там опасность! Выберем нового кошевого. Наверняка им опять будет Иван Серко, если только старина не заболеет… Выпьем на радостях несколько бочек горилки да меду — и по домам…

Златка ничего не сказала. Только глаза потемнели от тревоги за любимого.

Через несколько дней в Дубовую Балку заехали запорожцы из Лубен и Лохвицы, и Арсен с Романом отправились вместе с ними. Спыхальский тоже порывался, но еще был слаб, еле бродил по хате. Печальным взглядом провожал всадников, сокрушался:

— Най бы мене шляк трафив, какое горе постигло человека! Ни тпру ни ну! Сиди, пан Мартын, на лежанке, как пес на привязи… Тьфу!

ПОБОИЩЕ В СЕЧИ.

1.

Письмо запорожцев дошло до султана. Разъяренный неудачными походами на Чигирин, Магомет Четвертый просто обезумел от неслыханной наглости каких-то бродяг, голодранцев, которые посмели так насмеяться над ним, самим наместником аллаха на земле. Драгомана из бывших полоненных казаков, который прочитал и перевел письмо, велел немедленно казнить, а свиток желтоватой плотной бумаги бросил под ноги, в ярости топтал, а потом сжег над свечкой.

— Я уничтожу Запорожье!.. — кричал в исступлении.

Истошный крик разнесся по всем уголкам огромного султанского дворца. Вздрогнула дворцовая стража. Побледнели паши и чауши, упали ниц все, кто был в тронном зале, ожидая выхода своего повелителя.

— Сровнять с землей эту гнусную Сечь! — еще громче взвизгнул султан, оглядывая мутными от гнева глазами согнутые спины подданных.

Визирь, паши, великий муфтий, ученые муллы, чауши эхом откликнулись:

— Воля хандкара — воля аллаха!

В конце декабря, зимней студеной ночью, крымский хан, выполняя приказ султана, с сорокатысячной ордой и пятнадцатью тысячами янычар и спахиев, присланных по морю из Турции, тайными дорогами, известными только опытнейшим проводникам, подходил к Сечи.

Еще в Бахчисарае он вместе с мурзами и эниш-ачерасом[151] Мурас-пашой обдумал, как уничтожить гнездо гяурских разбойников — Запорожскую Сечь. Все согласились с тем, что запорожцев надо застичь внезапно, когда они не ждут нападения и когда их в Сечи поменьше. Известно, что на зиму запорожцы расходятся по зимовьям, остается лишь шестьсот — семьсот человек для охраны крепости. Поэтому хан и надумал: нападение учинить в ночь на второй день рождества, рассчитывая, что запорожцы перепьются на праздник, будут спать как убитые и их легко будет перерезать, как свиней.

Хан горбится в седле, кутаясь в теплый тулуп. Но мороз щиплет за нос и щеки, а свирепый северный ветер забирается под суконный башлык и вгрызается в тело.

Орда пробирается степью тихо. На последнем привале они вволю накормили коней, чтобы не ржали, приладили, приторочили все оружие, чтоб не было слышно бряцанья. Только глухой гул несется над землей от тысяч копыт, но и его ветер относит прочь от Сечи в ногайские степи.

Из темноты вынырнули два всадника. Подъехали к хану, поклонились. Хан натянул повод, остановился. Узнал мурзу Али из улуса Ширин-бея. Второй всадник держался позади.

— Великий хан, — сказал Али, — через два фарсаха Днепр. На той стороне — Сечь. Наш друг Чернобай говорит, что здесь должна быть казацкая застава. Я приказал передовому отряду остановиться…

— Хорошо. Но не будем же мы стоять здесь бесконечно. Возьми полсотни воинов, Али, проберись незаметно вперед, найди заставу. Чтоб ни одной души не выпустили! Мы должны подойти к Сечи незамеченными! Пусть Чернобай покажет дорогу.

— Повинуюсь, великий хан!

Всадники развернули коней, помчались в холодную темень ночи.

Вскоре все войско скопилось в глубоком овраге. Али с Чернобаем отобрали самых ловких воинов, спешились и тихо, друг за другом отправились вперед. На вершину холма выбрались, прижимаясь к земле, притаились в зарослях сухой, полузанесенной снегом полыни. Дальше Чернобай пополз один.

Снег набивался ему в рукава, голенища. Поземка секла лицо. Но он не обращал на это внимания. Как хищный лис, раздвигал острым лицом бурьян, принюхивался к морозному воздуху.

Вдруг замер: запахло дымом. Приподнял голову над бурьяном, осмотрел все кругом. В долине виднелась черная сторожка. Возле нее, на фоне темно-серого неба, вырисовывалась треногая вышка.

Бекет[152]! Запорожская застава!

Чернобай тихо свистнул. К нему подполз Али. Позади него, в сухих заснеженных стеблях травы, темнели лохматые малахаи татар.

— Али, застава… — прошептал Чернобай, показывая пальцем на сторожку. — На вышке никого нет. Холодно, все попрятались… А может, и спят… Возьми трех самых сильных батыров, мы с ними будем впереди. Остальные пусть двигаются следом!

Пять фигур направились к сторожке. Зажав в руке ятаган, Чернобай полз первым. Еще издалека он заметил часового, который в тяжелом овечьем тулупе дремал под навесом. Оттуда доносилось тихое конское ржание.

Чернобай подал Али знак, чтобы тот остановился со своими сейменами, а сам обошел сторожку с противоположной стороны. Осторожно выглянул из-за угла. Убедился, что часовой спит. Тогда, пятясь, подошел под навес, схватил казака за ворот и вонзил ятаган в спину. Часовой захрипел и упал лицом в снег.

За минуту татары окружили сторожку. Чернобай приоткрыл дверцу, пригнулся и шагнул вниз. За ним полезли Али и его батыры. Изнутри потянуло теплом и запахом хлеба с чесноком. Справа от дверей, на дощатых нарах, вповалку спали четыре казака. Слева, в небольшой печке с лежанкой, тлел малиновый жар.

Один из казаков поднял голову.

— Это ты, Прокоп?

— Я, — ответил Чернобай, надвигаясь.

— А кто это с тобой?

— Куренной замену прислал…

— Замену? — В голосе казака послышалось удивление. — На кой черт нам замена? Мы и сами до утра додежурим!

Продрав глаза, казак взглянул на людей, которых все больше набивалось в тесную землянку. Почему их так много?.. Внезапно, наверно от притока свежего воздуха через открытые двери, в печурке вспыхнуло пламя и осветило сторожку. Казак вытаращил от страха глаза, отпрянул к стене, пытаясь вытянуть саблю.

— Братья! Татары! — крикнул он и тут же рухнул на пол: Чернобай ятаганом перерезал ему горло.

Татары навалились на очумелых казаков, которые так и не успели понять, откуда и какое на них свалилось лихо.

— Берите живьем! — приказал Али.

Казаков загнали в угол. Кто-то подбросил в огонь сухого бурьяна. Пламя осветило черные, закопченные стены землянки, кровавым отблеском упало на серые лица полоненных.

Чернобай толкнул одного из них в плечо:

— Хорь, ты?

Тот вздрогнул, съежился весь. Но, узнав своего прежнего хозяина, рванулся вперед и упал на колени.

— Пан Чернобай! Пан Чернобай! — залепетал. — Неужто вы? Сам бог послал мне вас…

— Вставай, вставай, Хорь!

Хорь поднялся.

— Ты сделал то, что я приказал?

— Нет, но у меня… Мне бог пошлет удачу…

— «Удачу, удачу»!.. Мерзкий трус!.. Ты уже полгода в Запорожье!.. Ну, об этом я тебя позднее спрошу… Говори, как пробраться в Сечь?

Сообразив, что буря пока пронеслась, Хорь сразу оживился.

— С ними? — кивнул на татар, что с обнаженными ятаганами и саблями молча стояли напротив.

— Конечно.

— Есть одна лазейка… Небольшая, тайная фортка, через которую запорожцы воду носят с Днепра. Она не запирается…

— Хорь! — крикнул казак, что стоял справа от изменника. — Ты что надумал? Иуда проклятый!

Хорь презрительно ухмыльнулся:

— Заткнись, Товкач! — И, обращаясь к Чернобаю, добавил: — Однако, пан, одни вы ее не найдете. Я покажу!

Он боялся, что, открыв тайну, станет ненужным Чернобаю и тот прирежет его в этой землянке. Но не знал Хорь, что в этот миг он и так был на волосок от смерти. Обычно неповоротливый Товкач молниеносно кинулся на него, схватил руками за горло. Хорь захрипел. Тут бы ему и конец, если бы Чернобай не полоснул Товкача ятаганом по руке. Товкач вскрикнул и выпустил свою жертву. Перепуганный Хорь шмыгнул под нары. В землянке завязался неравный бой. Раненый Товкач здоровой рукой с силой оттолкнул Чернобая и схватил саблю, что висела на стене. Замахнуться в низкой землянке было нельзя, и он воткнул ее в ближайшего татарина. Тот с визгом упал под ноги своим товарищам. Татары кинулись на Товкача.

— Савва, бей их, собак проклятых! — заревел Товкач, нанося переднему нападающему удар в лицо.

Но Савва и сам уже метнулся на помощь товарищу. Сорвав со стены полку, с которой посыпались на пол глиняные горшки с пшеном, миски и ложки, он огрел ею по голове толстомордого батыра. Тот захлопал глазами и повалился назад, перегораживая собой дорогу к казакам.

Использовав замешательство врагов, Товкач нанес еще один удар ближайшему татарину. Им оказался мурза Али. Острие сабли скользнуло по густой шерсти кожуха, вошло в горло. Мурза захрипел и рухнул как сноп на руки своим сейменам.

В тот же миг пал и Товкач: окровавленный ятаган Чернобая пронзил ему грудь.

Казак Савва ненадолго пережил товарища. Разъяренные смертью своего мурзы, татары накинулись на него стаей, как волки. Пригвожденный несколькими ятаганами и саблями к деревянной стене, он так и умер стоя, с полкой в руках.

— Ой, вай, вай! — завопили над мурзой татары. — Какой славный батыр погиб от рук этих нечестивых собак-гяуров, гнев аллаха на их головы!

— Что скажем мы хану, когда он узнает, что мы не уберегли своего мурзу! Ой, вай, вай!

— Хватит голосить! — гаркнул Чернобай, вытирая об одежду Товкача ятаган. — Великий хан только и ждет вас для этого! Мы свое дело сделали, заставу уничтожили, получили проводника, который поможет пробраться в Сечь… За это хан наказывать не станет. А мурза уже в райских садах аллаха… К чему печалиться о нем!

И правда, хан воспринял известие о смерти Али довольно спокойно. Когда Чернобай сказал, что полоненный казак — его бывший слуга — знает тайный ход в Сечь, он обрадовался, сочтя это и удачей и счастливым предзнаменованием. Тут же было решено изменить прежний план нападения. Хан предложил: вместо штурма Сечи незаметно ввести в нее янычар и спахиев, которые внезапным ударом уничтожат всех запорожцев. Орде поручалось окружить крепость так, чтобы и мышь не проскочила.

Мурас-паша согласился с ханом, и войско в полной тишине тронулось дальше.

К полуночи Хорь провел турок через замерзший Днепр и быстро разыскал в стене замаскированную фортку, через которую казаки изредка ходили к прорубям по воду.

Мурас-паша собрал начальников отрядов.

— Первым войдет в крепость Сафар-бей со своими воинами, — распорядился он. — Если казаки не обнаружат нас раньше времени, боя не начинать — пусть войдут внутрь все отряды. Я сам подам знак для атаки… Айда! Смерть гяурам! Пусть славится имя пророка!

Хорь и Чернобай первыми проникли через фортку в Сечь. Убедились, что, куда ни глянь, в Сечи ни души, казаки спят по куреням, и подали знак. Сафар-бей повел своих людей.

Лезли по одному, придерживая оружие, чтоб не звякнуло.

— Быстрей! Быстрей! — подгонял Сафар-бей.

К нему подошел Гамид. Толстый, закутанный в теплую бекешу и островерхий башлык, он походил больше на купца, чем на воина. В поход его послали потому, что он уже бывал в Сечи, а это могло оказаться полезным для нападающих. С ним был небольшой, но хорошо вымуштрованный отряд спахиев.

Вид у Гамида был встревоженный. Его одутловатое темное лицо при лунном свете отливало старой бронзой, движения были торопливыми, неуверенными. Возможно, ему не легко говорить с Сафар-беем, который, несмотря на старания спахии, решительно не желал сделать ни шага к примирению. Не исключено, что Гамид и вправду испугался. Все-таки приходилось лезть в самое пекло, к самому Урус-Шайтану! Вопреки надеждам хана и гениш-ачераса на легкую победу, рядовые аги и аскеры в глубине души сильно сомневались в возможности легко, без жестоких потерь, разбить и уничтожить запорожцев в их Сечи, где казаки чувствуют себя как рыба в воде. Правда, все складывается так, что запорожцам не помогут и родные стены. Но все же при одной мысли, что очутишься в самом логове этих хорошо известных сорвиголов, отчаянных забияк и, надо отдать должное, прославленных и храбрых рыцарей, поразил бы их аллах, нападающим становилось жутко. Поэтому и Гамид чувствовал себя прескверно.

— Сафар-бей, свет очей моих, забудем взаимные обиды, — произнес он тихо, чтобы услышал только ага. — Не до этого теперь!.. Не нравится мне эта западня, в которую нас загоняют хан и гениш-ачерас. Не верю я тем двоим гяурам…

— Мне они тоже не внушают доверия, но им верят те, кто поставлен над нами. Мы ничего не можем поделать!

— Надо быть настороже и, в случае чего, выручать друг друга.

— Не бойся, ага, все будет хорошо. У нас пятнадцать тысяч. А казаков всего пятьсот — шестьсот. К тому же, как сообщили лазутчики, они пьяны… Мы перережем их, как куропаток. На рассвете все будет закончено! Да поможет нам аллах! — сухо ответил Сафар-бей.

Гамид понял, что и теперь примирение не состоялось. И ему стало досадно, ибо он верил в счастливую звезду Сафар-бея, в то, что молодой и решительный ага достигнет высокого положения в империи и сможет во многом быть ему полезным.

— Хорошо, если так получится, — буркнул кисло. — Да будет аллах милостив к нам!.. Но, откровенно говоря, тоскливо у меня на сердце…

Сафар-бей промолчал и пошел к лазу, нырнул в него. Гамид поежился, глубоко вздохнул и стал следить, как один за другим исчезают в темном отверстии его люди.

И вот наконец все воины гениш-ачераса в Сечи. Хан с половиною орды остановился на берегу Днепра. Вторая половина окружила крепость со стороны Чертомлыка и поля.

Зловещая тишина нависла над Сечью. Не было слышно даже дыхания многих тысяч аскеров. Не дымились над куренями обмазанные глиной широкие трубы. Спали под теплыми кожухами в высокой башне казаки-часовые.

Янычары запрудили всю сечевую площадь и плотной толпой растеклись между куренями. Их было так много, что все стояли вплотную друг к другу. Ждали приказа — ворваться в курени. Но его почему-то все не было. В тесноте аги потеряли связь. Каждый боялся произнести хоть слово, чтобы не всполошить запорожцев. Куда-то запропастился гениш-ачерас.

Сафар-бей со своими людьми оказался напротив длинного выбеленного куреня. Там, за сплетенными из лозы и обмазанными глиной толстыми стенами, спали, не подозревая о смертельной опасности, казаки. Ага находился в переднем ряду янычар, который еле сдерживал массу воинов, что напирала сзади.

Рядом с Сафар-беем стояли его верные телохранители — Кагамлык и великан Абдагул. Они упирались ногами в снежный сугроб, принимая на себя напор многих тел, прикрывая агу.

Сафар-бей волновался. Проклятье! Когда же, наконец, будет подан сигнал к бою?..

2.

В Переяславском курене спали не все. Несколько казаков, а среди них Звенигора, Воинов, Метелица и Секач, забрались в дальний угол, накрылись рядном, зажгли свечку и играли в карты. На скамье, что заменяла им стол, блестело золото и серебро.

Деда Шевчика с ними не было. Ему еще с вечера не пофартило. Проигрался он до нитки и с досады завалился спать. Надо же так — не повезло ему и с местом для сна. Он любил примоститься у печки или на лежанке, чтобы погреть старые косточки. Но сегодня в курене яблоку негде упасть: со всех сторон — с дальних зимовьев, с Правобережья, с Левобережья да Слобожанщины — понаехали запорожцы, созванные для избрания кошевого. На всех нарах плотно, как сельди в бочке, лежали казаки. По этой же причине все были трезвые, хотя за счет сечевой скарбницы было заготовлено немало горилки, пива и меду, чтобы повеселиться, но уже после выборов.

Шевчик потоптался было возле печки и лежанки, но не нашел там ни щелочки, чтобы втиснуться между казаками, храпевшими во все носовые завертки.

Пришлось старому лечь возле окошка. Накрылся с головой стареньким кожушком, свернулся калачиком и заснул.

Вскоре после полуночи дед Шевчик вдруг проснулся. Ему приснился страшный сон.

Будто поплыл он на каюке ставить мережи в Чертомлыке. И заплыл далеко, туда, где рыбы видимо-невидимо, но не каждый казак отважится здесь ловить. Только кошевой Серко заплывает сюда — ему что, он и самого черта не боится. Бывалые казаки рассказывают, что когда атаман еще был молодым и вместе с товарищами искал место для новой Сечи, то заплыл однажды из Днепра в какую-то неведомую речку с темными глубокими ямами, крутыми берегами и густыми зарослями кувшинок. Понравилось ему это место. Вышел из челна на берег, чтобы лучше рассмотреть, где крепость ставить, а тут вылезает из камышей огромный рогатый черт и прет прямо на него. Клыками клацает и рога наставляет, хочет растоптать казака или хотя бы напугать, чтобы деру, значит, дал. Да не на такого напал! Вытащил Серко из-за пояса пистолет да как бабахнет — черт так и млыкнул в воду! Булькнул и на дно пошел, только волны побежали. А Серко привел казаков и построил Сечь как раз на том месте, где впадает в Днепр та безымянная речка, которую в память о победе над чертом с тех пор прозвали Чертомлыком… Вот и подумал во сне Шевчик: «Серко не забоялся черта, когда здесь ни одной христианской души не было, так чего же мне тревожиться теперь? Поплыву, поставлю мережи там, где никто еще не ставил! Наберу утречком рыбы полный челн!» Заплыл он с чистого плеса в тихую заводь, выбрал подходящее место, но только опустил мережу в воду, как вынырнет из глуби какое-то чудище-страшилище, да как схватит казака за правый ус, да потянет книзу…

Обливаясь потом, Шевчик захлопал глазами. И правда, за правый ус его кто-то крепко тянет. Что за нечистая сила! Кажется, он уже и не спит… И весь вечер не пил…

Пошарив вокруг рукою, старый понял, что страх его напрасен. Просто длинный седой ус примерз к подоконнику и держал его, как на привязи.

Не без сожаления Шевчик отрезал кончик уса, перекрестился и сел, опираясь рукой на обледеневший подоконник. В курене было темно. Только в углу мигала под рядном свечка: картежники еще не ложились спать. А во дворе светил месяц. Сквозь верхние, незамерзшие стекла пробивалось голубоватое сияние.

«Должно быть, уже и до утра недалеко, — подумал дед Шевчик. — Месяц, кажись, за сторожевую башню заходит». И чтобы убедиться, что скоро утро и ему недолго осталось ворочаться в бессоннице с боку на бок на жестких досках, выглянул сквозь оконце во двор.

Сначала старый казак подумал, что он либо спит, либо не в себе.

Прямо перед окном, всего в трех-четырех шагах от куреня, стояла сплошная стена янычар. За свой долгий век перевидел он их достаточно, обознаться не мог.

Впервые в жизни по-настоящему испугался старый казак Шевчик. Перекрестился, еще раз дернул себя за усы — убедиться, что действительно не спит, — и снова припал к окну. Янычары!.. Стоят, клятые, спокойно — видать, к бою готовятся. А пока что глазами хлопают.

Шевчик вскочил с нар, метнулся к картежникам и потушил свечку.

— Янычары в Сечи! — выдохнул испуганно.

Метелица от неожиданности уронил карты.

— Ты что, спятил, Шевчик? — прикрикнул он.

— Чтоб меня гром сразил и святая богородица, если брешу! Гляньте сами!

Звенигора бросился к окну и обмер. Шевчик не врал: в Сечи полно янычар.

— Други, будите товариство! Тихо только!.. Батька Корней, подопри двери, чтоб ни одна собака не заскочила!.. Готовьте мушкеты и порох!..

Через минуту весь курень был на ногах. Страшные слова «янычары в Сечи!» мгновенно разогнали сон. Куренной атаман ночевал перед радой у кошевого, и потому все невольно стали выполнять то, что говорил Арсен.

— Ставьте пороховницы и ящики с пулями на столы! — распоряжался он. — Кто заряжать — к столам! Кто стрелять — к окнам! Вести огонь без перерыва! Ну-ка, живее, братья!

Казаки быстро заняли каждый свое место. Одни заряжали мушкеты, другие передавали их стрелкам, а те уже были наготове, ждали команды.

— Огонь! — крикнул Звенигора.

Прогремел залп. За ним — второй, третий. Курень заволокло дымом. Снаружи донесся страшный нечеловеческий вой. Янычары подались назад, оставив на снегу десятки убитых и раненых. Но бежать было некуда. Сзади колыхалась сплошная живая стена.

Казакам не надо было и целиться: янычары стояли так плотно, что каждая пуля пронизывала сразу двоих, а то и троих.

Сразу же, после первых залпов, вся Сечь поднялась на ноги. Каждый курень ощетинился стволами мушкетов. Беспрерывно гремели залпы. С башен ударили пушки и гакивницы. Частый дождь пуль и ядер хлестал по сечевой площади, где скопились враги, и косил их десятками и сотнями.

Обезумев от ужаса, янычары забегали, заметались по Сечи, как звери в западне. Те, что были ближе к воротам, попытались открыть их. Но напрасно! Никто из них не знал потайных рычагов, которые открывали ворота. А тут с надвратной башни ударили пушки, и толпа нападающих с воплями отхлынула назад.

Никто уже не слушал ничьих приказаний. Каждый думал только о себе. Видя, что беспощадный огонь запорожцев достает их повсюду, вконец обезумевшие янычары и спахии вспомнили о лазе, которым пробирались в Сечь. Туда! К выходу! Бежать скорее из этого ада, где дом старшин, войсковая скарбница, каждый курень и даже церковь, хотя ее разноцветные стекла лишь отражали огонь выстрелов, сеют смерть!

Тысячные толпы ринулись к фортке. Но лаз-то очень узкий. В него можно протискиваться лишь по одному. И каждый старается стать первым из этих счастливцев. Некоторые уже прокладывали себе дорогу саблей, рубили головы своим единоверцам.

Задние напирали на передних. Каждый вопил, ругался, бесновался, проклинал. Хрипение умирающих, стоны раненых, крики одиноких старшин, что пытались навести хотя бы какой-никакой порядок, беспрерывный треск выстрелов — все слилось в дикий, невообразимый гул.

Внезапно в грохот и рев ворвался тревожный рокот тулумбасов, а потом призывный клич боевых казацких рожков, которые звали в атаку.

Звуки доносились из старшинского куреня.

Стрельба начала утихать.

И тогда раздался могучий голос кошевого Серко:

— До сабель, братья-молодцы! До сабель! Кончай стрелять! Выходи из куреней! Бей клятых! Смерть басурманам!..

Стрельба прекратилась.

Через распахнутые настежь двери и разбитые окна из куреней повалили запорожцы с саблями, ятаганами, келепами[153] в руках. С боевым кличем ринулись они на врагов, объятых ужасом, мечущихся в предрассветной морозной мгле.

3.

Когда из куреня ударил залп и многие янычары упали в снег, Сафар-бей почувствовал, как что-то горячее брызнуло ему на лицо и руки. «Ранен!» — мелькнуло в голове. Инстинкт самосохранения заставил его броситься на землю, распластаться на снегу. Когда убедился, что цел и невредим, а пули перелетают через него, ага чуть приподнял голову, осмотрелся. Рядом с ним хрипел Кагамлык. Его черные, широко сидящие глаза, что прежде других замечали опасность, грозящую отряду и самому Сафар-бею, теперь стекленели, затягивались туманом. Обращенные к яркому месяцу на небе, они, казалось, взывали о помощи. Но холодный месяц равнодушно смотрел на тех, кто всю жизнь боготворил его, молился на него, изображал на своих знаменах.

С другой стороны неподвижно лежал великан Абдагул. Из его груди хлестала кровь.

Сафар-бей, немного придя в себя, начал думать, что же делать дальше. Бежать? Но куда? Не успеешь подняться, как тебя пронзят казацкие пули… Звать воинов, чтобы, несмотря на разящий огонь, шли на приступ куреня? Напрасно! Никто и не услышит тебя в этом аду. Да и кто отважится лезть в окна и двери, из которых непрерывно гремят выстрелы, словно в куренях не по двадцать — тридцать казаков, как они предполагали, а не менее чем по триста!.. Искать Мурас-пашу и спросить, какие будут распоряжения? Нелепо и помыслить об этом! Разве найдешь его в этой суматохе? Может, он убит или уже бежал…

Ничего не мог придумать Сафар-бей и решил, что прежде всего надо самому спасаться. Медленно отполз из-под окон, вскочил и шмыгнул в узкий проход между куренями. Сюда пули не залетали. Переждав некоторое время, выглянул из-за угла. Вся площадь перед церковью была усеяна телами янычар. Сафар-бей даже застонал от боли и отчаяния. Все пропало! Войско, честь, будущее, даже сама жизнь!.. Аллах экбер, почему ты помогаешь гяурам? Зачем губишь славных сынов падишаха, верных защитников ислама? Спаси их, о аллах!.. Или, может, твое величие и твое могущество — только выдумка, пустой обман?..

Сафар-бей быстро перебежал короткое расстояние, отделявшее его от крепостной стены. Здесь было затишье и даже не жужжали пули. Узкое мертвое пространство, которым, кроме него, воспользовались еще несколько десятков янычар, спасало их от верной гибели. Вот только надолго ли?

Сафар-бей сориентировался, где лаз, и начал осторожно пробираться к нему вдоль стены.

Вдруг стрельба стихла, и из куреней повалили казаки. Они были кто в чем: в кожухах, в жупанах, свитках, большинство — только в белых сорочках, а некоторые даже по пояс голые. Видно, как спали, так и кинулись к оружию.

Сафар-бей остановился. Нет, до лаза он не успеет добежать. Да там, наверно, и не пробиться в давке. К тому же множество казаков ринулись туда, сея смерть среди янычар, которые уже потеряли всякую способность к сопротивлению… Отчаяние охватило агу. Никогда еще так явно, так зримо он не стоял перед лицом смерти, как теперь. И какой бессмысленной смерти! Ведь приходится погибать не в бою, не лицом к лицу с противником, а показывая ему спину. Стыд! Позор!..

Он притаился за углом совсем один. Все янычары, которые вместе с ним только что скрывались от казацких пуль, куда-то исчезли, разбежались, — возможно, устремились, как и тысячи других, к вожделенному лазу… Сафар-бей прислонился потным лбом к ледяной стене и, как на что-то нереальное, смотрел на заваленную трупами площадь, на взблески в свете месяца казацких сабель, на перемешанный с кровью снег и мечущуюся толпу янычар, которая таяла на глазах, как воск на огне.

Внезапно перед ним промелькнула знакомая бекеша Гамида. С саблей в одной руке и пистолетом в другой спахия быстро перебежал от одного куреня к соседнему, надеясь, наверно, незамеченным пробраться к лазу и выскользнуть из Сечи. Сафар-бей, забыв о собственном положении, иронически усмехнулся. Интересно, далеко ли сумеет уйти Гамид? Очень уж заметна его толстая фигура.

Гамид не видел Сафар-бея, хотя был от него всего в полутора десятках шагов. А Сафар-бей не имел никакого желания напоминать Гамиду о себе и только наблюдал, что же будет делать спахия дальше. Неужели он рискнет выскочить из своего укрытия и перебежать на глазах у сотен казаков широкую площадь? А до лаза возможно добраться только так.

Однако Гамид явно не спешил. Прижался к стене, перекинул саблю в левую руку, а пистолет — в правую. Кого-то поджидал… Вот он весь напрягся, замер, подняв вверх дуло пистолета. Стал похож на жирного, черного кота, готового прыгнуть на свою жертву. В кого же целится спахия?

Из пистолета вырвался огонь, прогремел выстрел. В тот же миг Гамид бросился наискось через площадь, перепрыгивая через тела убитых и раненых. Из-за угла куреня выскочили два казака и помчались за ним. А следом вышли еще двое. Остановились.

— Ах ты сатана! — воскликнул кряжистый старый казачина. — Пугало гороховое! Это же он в тебя метил, батька кошевой!

— Думаю, что так, — ответил седоусый крепкий казак. — Пуля у самого уха просвистела… На полвершка вбок — и не было б раба божьего Ивана! — И вдруг громко крикнул: — Хлопцы, возьмите-ка его живым! Не рубайте!. Вот так!.. Пошли, брат Метелица!

— Эге, уже схватили! Тащат! — удовлетворенно загудел Метелица и шагнул навстречу казакам.

Из-за угла вышли трое: впереди, понурившись, тяжело брел Гамид, вплотную за ним два запорожца. Сафар-бей чуть было не вскрикнул: один из них — Арсен Звенигора!

Гамида подвели к Серко. Кошевой долго рассматривал его, потом спросил:

— Ты меня знаешь, турок?

Арсен перевел вопрос.

— Ты — Урус-Шайтан… Я сразу узнал тебя, — глухо ответил Гамид.

— Узнал? Разве ты знал меня раньше?

— Знал. Я был на Сечи с посольством… И хорошо запомнил тебя.

— Гм… И решил, значит, прикончить?

Гамид молчал. Бросал взгляды на казаков, словно затравленный волк.

— Секач, отведи его в холодную, — сказал Серко. — Это, видать, важная птица! За него мы выменяем немало наших людей.

— Батько! — кинулся к кошевому Арсен. — Нельзя отпускать этого пса живым! Если б ты знал, кто он такой, то сам немедля отсек бы ему башку!

— Кто же он?

— Гамид. Мой бывший хозяин. Я рассказывал тебе о нем… Злобная бестия!.. Дозволь рассчитаться с ним!

Гамид только теперь узнал Звенигору. Безысходность, ярость, отчаяние слились в зверином рыке, что вырвался из его груди. Неожиданно для всех он метнулся к казаку и вцепился ему руками в горло. Но Арсен резким ударом отбросил его назад. Гамид не удержался на ногах и упал в снег.

— И вправду злющий, — произнес Серко. — Но как-то не лежит сердце рубить безоружного…

Арсен протянул спахии отобранную у него саблю:

— Бери! Защищайся!

— Бога ради, Арсен! — выкрикнул Метелица. — Еще, чего доброго, поранит тебя!

— Зато, когда попадет к своему аллаху или дьяволу, не скажет, что с ним поступили у нас бесчестно!

Гамид вначале не понял, что от него хотят. Страх смерти помутил его разум. Затем, увидев протянутую к нему рукоять сабли, пришел в себя, схватил оружие и вскочил на ноги. Вмиг развязал башлык, скинул бекешу. Торопился, словно боялся, что казаки передумают.

Блеснули, скрестились сабли. Заскрежетала крепкая холодная сталь. Гамид сразу же ринулся в наступление и немного потеснил Арсена. Отчаяние придало ему силы. Ага понимал, что терять ему нечего; так или иначе — конец! Единственно, что он неистово жаждал, — прихватить на тот свет и своего злейшего врага, запорожца, которого считал виновником всех своих теперешних невзгод и несчастий.

Серко, Метелица и Секач стояли в стороне, спокойно наблюдая за поединком. Никто из них не знал, что еще один человек, тесно связанный судьбой и с Гамидом и со Звенигорой, следит не менее внимательно, хотя и не так спокойно, за этим единоборством. Сафар-бей даже затаил дыхание. Он понимал, что Гамид обречен, но жалости к нему не чувствовал. Скорее, наоборот: боялся, что неожиданным, отчаянным ударом он нанесет смертельную рану Звенигоре и Златка останется на чужбине вдовой. С некоторых пор он стал привыкать к мысли, что у него есть сестра, и даже стал ощущать нечто похожее на братскую любовь.

Поединок продолжался с переменным успехом. Арсен был молод, крепок, быстр и прошел хорошую школу у старого Метелицы, зато Гамид набрасывался на него с ожесточением загнанного в угол зверя и был потому очень опасен. Однако опытный взгляд старых бойцов заметил, что казак бьется не в полную силу, а играет с ожиревшим и неповоротливым спахией.

Наконец Серко надоело мерзнуть в одной сорочке на морозе, и он крикнул:

— Кончай, Арсен!

Звенигора сразу подобрался и пошел в наступление. Сабля его стала мелькать с молниеносной быстротой. Гамид еле успевал отбивать яростные выпады казака и отступал все дальше и дальше к середине площади с трупами янычар. Это еще больше осложняло положение обоих бойцов. Стало необходимым, ни на мгновение не прекращая боя, следить и за тем, чтобы не споткнуться, ибо малейшая ошибка, глупая случайность могла стать роковой.

— Гяур! Собака! — цедил Гамид, сдерживая стремительный натиск своего бывшего раба. — Раб! Сейчас ты будешь с глазу на глаз с аллахом!

— А может, ты, Гамид? — усмехнулся Арсен, перепрыгивая через трупы двух янычар. — У тебя больше возможностей встретиться с ним сегодня!

Он сделал глубокий выпад и почувствовал, как сабля туго вошла в грудь спахии. Гамид охнул и покачнулся назад. Но, видно, рана оказалась неглубокой, он собрал все остатки сил и, словно дротик, метнул свою саблю в Арсена. В последнее мгновение Арсен угадал коварный замысел врага и успел отклониться. Сабля просвистела мимо уха, задев лишь эфесом, и воткнулась в снег.

Ответный удар запорожца был неотвратим: Гамид откинул голову, широко открыл рот и тяжело рухнул на утоптанный, бурый снег.

— Ну, братья, айда! Будем кончать супостатов! — Серко с Метелицей и Секачом побежали к восточной стене, где еще слышались крики и удары металла о металл.

Звенигора вытер саблю и взглянул в неподвижное лицо своего мертвого врага. С Гамидом было покончено. Он лежал навзничь, огромный, тяжелый и совсем не страшный. Стеклянными глазами глядел в чужое небо, которое хотел сделать своим.

Позади послышался скрип снега. Арсен порывисто обернулся: к нему медленно приближался турок. Тень от куреня закрывала его лицо. Арсен вновь поднял саблю, но турок вдруг протянул вперед обе руки и тихо промолвил:

— Салям, Арсен! Неужели не узнаешь?..

— Ненко?!

— Да, я, Сафар-бей… Несчастный Сафар-бей, которому предначертал аллах умереть сегодня от твоей руки, как только что умер Гамид… Арсен, прошу, убей меня. У самого рука не поднимается нанести себе последний удар.

— Ненко, о чем ты говоришь? Забудь свое страшное имя — Сафар-бей. Ведь только по вине этого чудовища, — Арсен указал на труп Гамида, — ты стал янычаром…

— Мне от этого не легче. Я должен умереть…

— Бедняга! Зачем только судьба занесла тебя сюда? — воскликнул Арсен. — Разве что для того, чтобы наконец у тебя открылись глаза?.. Ну ладно. Пошли со мной!

— Куда?

— Пошли, пошли! Я спасу тебя. Выбраться сейчас из Сечи невозможно. Посажу тебя под замок. Так ты будешь в безопасности. А завтра посмотрим.

Он схватил Ненко за рукав и повел с площади.

4.

Роман Воинов заметил какие-то две темные фигуры. Они отделились от толпы янычар, наперегонки перебежали улочку и вскочили в открытые двери первого же куреня. «Кто бы это мог быть? Турки? Не похоже. А своим чего бежать и прятаться?» — подумал он и незаметно последовал за ними. В сенях притаился, прислушиваясь к глухому шепоту, что доносился из куреня.

— Вот подходящий жупан, переодевайся быстрее! — послышался первый голос. — Сойдем за приезжих казаков, взберемся на вал, а оттуда вниз, на ту сторону, — ищи ветра в поле!

— Нет, у меня другая мысль, Хорь, — отвечал второй голос. — Мы должны открыть ворота. Хан с войском ворвется в Сечь и затопит ее ордынцами[154]! Их там сорок тысяч!

— Сатана помутил тебе разум, пан Чернобай! — зашипел Хорь. — Запорожцы схватят нас раньше, чем мы успеем открыть ворота! Натягивай поглубже шапку — и айда на вал!

— Там нас, дурень, так же быстро схватят! Слушай, что я говорю! С вала скатишься — поломаешь ноги, и тогда не миновать лап запорожцев!.. Нет, единственно, что нам остается, — руками татар уничтожить Сечь! Она для нас как бельмо на глазу… Пока еще янычары как-то отбиваются, надо скорее впустить татар!.. Пошли!

Роман выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок. Отступил на шаг от двери… Так вот какие птицы залетели сюда! Сам Чернобай со своим сообщником!

Дверь широко распахнулась, и на пороге появилась темная фигура.

Грянул выстрел. Передний — это был Хорь — упал навзничь, на руки своего спутника. Тот кинулся назад и проходом, между столом и нарами, побежал в глубь куреня.

— Стой! Стой, иуда! — прокричал Роман и побежал следом.

Чернобай вскочил на нары, пригнулся и внезапно нырнул в выбитое окно.

— Не уйдешь, собака! — крикнул дончак, перепрыгивая через подушки, рядна и кожухи, в беспорядке брошенные запорожцами во время тревоги.

Он добежал до окна и с разбегу выскочил сквозь него во двор. Позади него кто-то ухнул, словно забивал сваю. Свистнула сабля. Роман, вылетев из окна, кувырком покатился по снегу. Это его и спасло. Чернобай целился снести голову — сабля рассекла воздух и на всю ширину лезвия вонзилась в липовый подоконник. Пока Чернобай выдергивал ее, Роман вскочил на ноги. Лязгнули сабли, высекая сноп искр.

Бой между ними был короткий, но яростный. Полученное в Чигирине ранение еще давало знать себя, и Роман, чувствуя, как покачнулась под ним земля, начал потихоньку отступать назад. Ободренный этим, Чернобай усилил натиск, чтобы быстрее покончить с казаком.

Одного не учел Чернобай — Роман мастерски владел саблей. Зная, что долгого напряжения ему не вынести, Роман неожиданно развернулся в сторону и тыльной частью сабли снизу резко ударил по сабле противника. Она звякнула и переломилась. Чернобай остолбенел. Роману ничего не стоило пронзить его насквозь, но такую птицу надо было брать живьем. Поэтому приставил к горлу Черновая острие сабли и стал теснить его к куреню, пока не прижал к стене.

Так и стоял дончак, боясь хотя бы немного отпустить от стены врага, так как знал: если тот бросится бежать, то сам догнать не сможет.

— Роман, ты что тут делаешь? — послышался удивленный голос Звенигоры.

— Сюда, Арсен, сюда! — крикнул не оборачиваясь Роман. — Глянь, кого я поймал!

Он только краем глаза заметил, как Арсен с каким-то турком приблизился к нему.

Чернобай пытался опустить голову, чтобы на лицо не упал свет от месяца, но Роман кольнул его в подбородок, заставив запрокинуть голову.

— Чернобай?! — выкрикнул Арсен. — На Сечи?! Как он здесь очутился?..

Тот молчал.

— С турками и татарами прибыл, — пояснил Роман. — А сейчас хотел орду в Сечь впустить. Что с ним делать? Прикончить на месте, пса?

Звенигора сжал зубы. Медленно произнес:

— Нет, пусть судит товариство! Запрем до рассвета в подвал!

— Арсен, ты имеешь право судить его сам, так и суди! Я только для тебя задержал его на этом свете…

— Спасибо, брат. Но мой суд — все равно что самосуд. А этот изверг перед всем народом виноват. Так пусть все товариство судит… Ну, топай, Чернобай! Утром поговорим с тобой, чертово семя!

Чернобай наклонил голову, медленно потащился вдоль куреня. За ним шли трое: Роман, Арсен и Сафар-бей.

К утру побоище в Сечи закончилось. Лишь тысячи полторы янычар и спахиев выбралось из западни, которую сами для себя устроили. Первые беглецы еще до рассвета принесли хану известие об ужасной гибели своих товарищей. Забыв о своем высоком положении и о тысячах простых воинов, что темной массой стояли в конном строю вокруг, хан простер к небу руки и страшно, отчаянно завыл, оскалив на месяц острые белые зубы.

— У-у-у! Шайтан!.. Урус-Шайтан!.. Горе нам!.. У-у-у!..

Он ударил коня под бока и помчался в степь, прочь от Днепра. За ханом, взбивая ударами конских копыт мерзлую землю, двинулась орда.

Посланный Серко в погоню конный отряд запорожцев не смог догнать врага. Преодолев Днепр и подскакав к сторожевой заставе, отряд остановился на холме. Всходило солнце. Внизу расстилалась голая безлюдная степь. На ней, по направлению к Перекопу, лежал широкий — на целую версту — след от десятков тысяч копыт. Вдали по белой снежной пустыне катилось, постепенно уменьшаясь, темное пятно. Это бежала объятая смертельным страхом крымская орда.

Звенигора подъехал к казацкой заставе. До его слуха из землянки донесся чуть слышный стон.

— Браты, сюда! Наших здесь порезали! — крикнул Арсен.

В землянке пахло дымом и кровью. Переступая через трупы, Арсен добрался к лежанке. Там сидел на полу Товкач. Из груди его вылетал глухой, напряженный стон. Арсен поднял товарищу голову, заглянул в полузакрытые стекленеющие глаза.

— Брат!..

Товкач вздрогнул, медленно приоткрыл веки, долго, как сквозь мглу, всматривался в лицо, что склонилось над ним.

— Ты, Арсен?

Звенигора пожал холодеющую руку казака.

— Да, это я.

Напрягая все силы, Товкач прошептал:

— Как… там…

Его было чуть слышно, но Арсен понял, что он хотел знать.

— Все хорошо! Янычар перебили. Хан удрал. Наших погибло человек тридцать да с полсотни ранено.

— Слава богу… теперь… можно… спокойно помирать…

Он закрыл глаза. Но вдруг встрепенулся, будто какая-то жгучая мысль пронзила его угасающий мозг.

— Арсен… Хорь… Хорь… изменник… берегитесь!

Эти слова не удивили Звенигору: он уже знал о предательстве Хоря. Его поразило другое: мысль об изменнике не позволила Товкачу умереть, дала ему силы дожить до утра. Он не мог, не имел права умереть, не предупредив товарищей. Пронзенный ятаганом насквозь, он зажал рану спереди рукой, а спину прижал к лежанке и так сидел всю ночь, чтобы не истечь кровью, чтобы товариство узнало о том, кто провел врагов в Сечь. Теперь, когда, наконец, освободился от страшной тайны, Товкач выпрямился, раскинул сильные, огромные руки — и навек умолк.

Запорожцы сняли шапки. Они оценили все величие казацкой самоотверженности.

5.

Похоронив с почестями погибших товарищей, запорожцы собрались перед войсковой канцелярией, чтобы судить Чернобая.

Три казака вывели его из подвала и поставили на крыльце перед товариством. Он зябко прятал руки в рукава, втягивал острый подбородок в воротник кожуха, устремив тусклый взгляд вниз. Только раз взглянул поверх казацких голов и, заметив замерзшие, скрюченные трупы янычар, что лежали на темно-буром от крови снегу, вздрогнул и закрыл лицо руками.

— От правды, Чернобай, не убежишь, не спрячешься! — сказал Серко. — Настало время оглянуться на свою мерзкую жизнь и держать ответ за все перед народом. Народ наш добросердечен и часто прощает проступки сынов своих, наставляет на путь тех, кто оплошал, оступился в горе или нужде. Но тому, кто пролил кровь людей наших, кто ради презренной наживы, ради яств заморских и серебра-злата агарянского торговал детьми нашими, обрекал их на неволю басурманскую, тому, кто вместе с турками и татарами хотел уничтожить славную Сечь Запорожскую — исконную защитницу земли нашей от всех врагов, — тому нет прощения!.. Судить тебя будет все товариство! И еще. Ты был видным казаком: отец твой — полковник, сам ты — сотник, так пусть никто не скажет, что осудил тебя один Серко. Как скажет товариство, так и будет!.. Звенигора, расскажи все, что знаешь о нем!

Звенигора поднялся на ступеньку. Начал с первой встречи с Чернобаем на старой мельнице, когда пытался освободить девчат, похищенных сотником для продажи в татарские и турецкие гаремы. И чем дальше рассказывал, тем ниже опускал голову Чернобай. Несмотря на лютый мороз, над ним столбом поднимался пар, а на лбу выступил холодный пот. Когда Звенигора поведал о том, что Чернобай со своим холуем ввел янычар в Сечь и хотел открыть татарам ворота, сотник рухнул на колени. На площади поднялся шум.

— Чего там долго судить-рядить — убить, собаку! Палками до смерти забить! — кричали запорожцы. — Привязать коню за хвост и пустить в степь!

— Повесить на сухой вербе!

— На кол его! Он ведь хотел Арсена посадить!

— Четвертовать!..

И ни слова, ни звука в защиту. Толпа клокотала от гнева. Наиболее горячие выхватили сабли — хотели немедленно расправиться с изменником.

Тогда Серко поднял булаву. Шум утих. Наступила тишина.

Кошевой шагнул вперед, снял перед товариством шапку. Голос его звучал сурово — каждое слово словно вылито из меди.

— Братья, атаманы, молодцы, славное низовое товариство! Знаменательный у нас сегодня день: благодаря казаку Шевчику и вашему мужеству мы одержали славную викторию и спасли мать нашу — Сечь! Мы показали и туркам, и татарам, что сила наша неодолима, что верные сыны отчизны — казаки запорожские и на сей раз, как и всегда в прошлом, не жалея живота своего, отстояли землю родную и честь свою, а захватчиков покарали и вечному позору предали! И ни один из вас не прятался за печкой от смертельной опасности, а храбро бился с врагами. Честь и слава на веки вечные вам, рыцари непобедимые!

— Честь и слава нашему батьке кошевому!

— Слава Серко! Хотим, чтоб и дальше был кошевым!

— Серко! Серко! Слава Ганнибалу украинскому!

Снова пришлось кошевому поднять вверх булаву, чтобы восстановить на площади тишину.

— Спасибо, братья, за честь! Но выборы кошевого рада старшин назначила на послезавтра. Вот тогда вы и выберете того, кого сочтете достойным. А сейчас не об этом речь. Тяжело нам в такой счастливый день сознавать, что встречаются еще такие выродки, как Чернобай. Не хотелось бы омрачать наш светлый день судом над ним. Но придется. Чтобы ни одной паршивой овцы в отаре нашей не было… Вижу — у всех у нас одно решение, одна мысль: смерть мерзкому псу, вечный позор предателю!

Запорожцы снова в один голос закричали:

— Смерть!

— Позор!.. Кончать его!..

Многие вновь выхватили сабли, и они засверкали на ярком морозном солнце.

Серко повысил голос:

— Нет, братья, так негоже! Правильно, наверно, придумал Шевчик, вот он что-то шепчет… Ему мы сегодня обязаны честью и жизнью, так пусть будет так, как он скажет… Выходи сюда, Шевчик, герой наш, скажи товариству, что думаешь!

Встал дед Шевчик рядом с кошевым. Маленький, в латаной свитке, с большой овечьей шапкой на голове. Лицо как сушеная груша — коричневое и сморщенное. В другое время он мог бы показаться смешным, но сейчас никто из казаков такое и помыслить не мог. Шевчик откашлялся в ладошку, поднял голову и сказал:

— Браты, славные казаки сечевые, вот что дурная моя голова надумала, послушайте!.. Никогда не бывало так, чтобы прощали мы предателей. А такого, как Чернобай, не было еще на земле нашей! Он продавал басурманам цвет народа нашего — дочерей наших! Он хотел убить страшной смертью запорожского рыцаря славного Арсена Звенигору! А теперь еще имел злой умысел: вместе с турками и татарами уничтожить нашу мать — Сечь Запорожскую и всех нас погубить!.. Так пусть и в пекло вместе с друзьями своими определяется, с теми, что лежат нашими саблями порубленные на снегу!.. Мы их будем в Днепр под лед спускать… Пусть и он плывет подо льдом с ними до самого моря, а там, если черная душа его пожелает, хоть и до самого султана в гости! Привяжем его к какому-нибудь янычару да и пустим в прорубь!..

— Ай да, Шевчик! Правильно придумал!

— Вот так дед! Вот это голова!

Шевчик за всю свою долгую, но полную невзгод жизнь не привык к всеобщему вниманию, к таким похвалам, и он смутился, шмыгнул в толпу.

Чернобай зло поблескивал глазами из-под рыжих бровей. Руки его дрожали, губы закусил до крови. Он порывался что-то сказать, но не мог разжать судорожно стиснутые зубы и сквозь них вылетало только глухое рычание. Он стал медленно пятиться назад, пока спиной не уперся в стену. Его схватили сильные, твердые руки и потащили на площадь.

Звенигора показал на замерзший труп Гамида.

— К этому и вяжите! Они друг друга стоят!

Чернобай выкатил налитые кровью глаза, что есть силы уперся ногами в жесткий снег. Метелица ударом наотмашь сбил его на землю, прижал коленом к задубевшему телу спахии. Казаки быстро связали живого с мертвым крепкой веревкой. Молодой запорожец подскакал на коне, запряженном в постромки. Секач ухватил валек, накинул на крюк петлю веревки, крикнул:

— Вйо!

Конь дернул — с треском оторвал примерзший к земле труп Гамида, поволок к воротам вместе с привязанным к нему предателем. Чернобай как-то высвободил из-под веревки руку, стал хвататься ею за шероховатый снег, сдирая до крови кожу, закричал дико:

— А-а-а!..

Метелица перекрестился, плюнул:

— Собаке — собачья смерть!..

* * *

Прошло три дня. Всходило холодное зимнее солнце. После сечевой рады, которая снова избрала кошевым Ивана Серко, запорожцы долго, за полночь, пили, гуляли, веселились вовсю и теперь спали по куреням как убитые. В утренней тишине громко заскрипели петли крепостных ворот. Они открывались медленно, словно нехотя. Из них выехали три всадника: Звенигора, Роман и Ненко. Да, Ненко!.. Он навсегда распрощался с именем Сафар-бея и ехал начинать новую жизнь. Ненко плохо представлял, как это будет, однако твердо знал, что возврат к старому невозможен, как невозможно вернуться во вчерашний день.

Всадники миновали сечевую слободку, что начинала куриться легкими утренними дымками, миновали широкую слободскую площадь, на которой высился красивый посольский дом, и по крутому берегу Чертомлыка поскакали в безбрежную белую степь…