САФАР-БЕЙ.

1.

После завтрака Звенигора побрился перед небольшим тусклым зеркальцем и начал одеваться. Дорогая одежда, раздобытая людьми воеводы Младена, была тесновата, зато хорошо подчёркивала стройную фигуру и крепкие мышцы плеч.

— Ну и купец! — усмехнулся Драган. — Настоящий Самсон! Непривычно видеть торговца с выправкой воина.

— Тесс! — подморгнул Звенигора, подкидывая на ладони тугой кошелёк. — Вот веское доказательство того, что я купец. Спасибо воеводе, не поскупился!.. Ну, а на случай чего надо, иметь при себе и кус острого железа. Признаться, к нему я больше привык, чем к золоту. — Он пристегнул к потайному поясу небольшой кривой ятаган в мягком сафьяновом чехле, который утонул в широких складках шаровар.

Послышался скрип ступеней, и в комнату вошёл хозяин заезжего двора:

— Мир вам, правоверные! Я рад видеть вас в добром здоровье.

— Благодарю, ага-джан, — отвечал Звенигора. — Мне приходилось останавливаться в богатых ханах, но такого гостеприимства, как у Абди-аги, не встречал нигде. С этих пор все мои друзья и я будем останавливаться только здесь!

— Высокоуважаемый Кучук-эфенди будет ещё более высокого мнения о своём слуге покорном, когда узнает, что я принёс радостную весть… — расплылся в улыбке старый турок.

— Что, схватили тех разбойников? Вернули мои богатства?

— К сожалению, нет. Но тебя приглашает к себе городской паша Каладши-бей. Он желает из первых уст услышать о нападении гайдутинов на купеческий обоз.

— Всего-то? — Звенигора не скрыл своего разочарования.

— Разве этого мало? — удивился турок. — Не каждого чужеземного купца, пусть даже правоверного, наш паша удостаивает такой высокой чести… Но буду вполне откровенен: не в нем сила. Мне стало известно, что там будет и Сафар-бей — гроза гяуров, главный защитник ислама!

— Он сможет помочь мне в моей беде?

— Ну конечно! Сейчас вся военная власть в околии в его руках. Достаточно одного его слова, и на поиски вашего обоза выступят сотни аскеров… А это что-нибудь да стоит!

— Тогда я и правда очень благодарен, почтённый Абди-ага, за такую весть. Постараюсь воспользоваться твоим советом.

На площади, перед домом паши, толпились, тихо переговариваясь, люди, в основном военные и гражданские чиновники.

Когда Звенигора и Драган подошли к дверям дома, дорогу им заступили два аскера:

— Входить нельзя!

— Но меня пригласил паша Каладжи-бей, — удивился Звенигора. — Как же так?

— Твоё имя?

— Купец Кучук.

— Сейчас. — И аскер исчез за дверями.

Вскоре он вернулся в сопровождении слуги, который пригласил Звенигору следовать за ним Драган остался на площади.

По деревянным скрипучим ступеням Звенигора поднялся на второй этаж и вошёл за слугой в большой зал, где группками стояли и беседовали друг с другом десятка два нарядно одетых людей.

Слуга низко поклонился и громко объявил:

— Купец из Львова ага Кучук!

Звенигора шагнул вперёд и тоже поклонился:

— Мир этому дому! Я приветствую тебя, светлейший паша Каладжи-бей! Благодарю, что позволил предстать пред очи твои и усладить слух твоими мудрыми речами!

Разговоры сразу прекратились, и все присутствующие обернулись к злосчастному купцу, о котором вчера и сегодня только и говорилось в городе.

Паша Каладжи-бей, невысокий, носатый толстяк, несмотря на свою тучность, быстро пересёк зал и остановился перед Звенигорой. В отличие от гостей он был одет по-домашнему, в чёрный шёлковый халат, подпоясанный тонким шёлковым поясом с цветными кистями на концах. Его седые лохматые брови от удивления высоко поднялись: он не ожидал, что какой-то там купчишка из далёкой варварской страны сумеет так тонко ему польстить. А лесть в высших кругах Османской империи считалась признаком хорошего тона и не вызывала осуждения и отвращения. От удовольствия выпученные карие глаза паши заблестели.

— Я рад приветствовать в своём доме купца из дружественного нам Ляхистана![85] Мы слышали, что нашего друга постигло несчастье: его имущество захватили разбойники. Я и мои друзья искренне сочувствуем тебе… э-э-э… высокочтимый… э-э-э…

— Ага Кучук, — подсказал Звенигора.

Паша кивнул головой и заговорил снова:

— Я приложу все силы, чтобы покарать разбойников…

— И возвратить мне моё добро, — вставил Звенигора.

Но паша сделал вид, что не расслышал этих слов.

— Я пригласил тебя, ага, чтобы узнать о подробностях нападения… Может, это наведёт славных защитников падишаха, непобедимых воинов властителя трех материков, на след мерзких грабителей.

Звенигора почувствовал себя непринуждённо. Все идёт хорошо. Лёгкое волнение, которое он испытал перед входом в зал, исчезло. Появилась уверенность, что все закончится благополучно.

— Благодарю за сочувствие, эфенди. Правда, я был очень расстроен случившимся. Но, к счастью, немалая часть моего богатства осталась при мне в виде драгоценностей, с которыми в дороге я не расстаюсь.

— О!.. — вырвалось у Каладжи-бея.

— Это позволит мне, о светлейший паша, засвидетельствовать тебе своё уважение скромным подарком… — Звенигора вынул из кармана золотой перстень с драгоценным камнем.

По залу прокатился сдержанный гул. Гости вытягивали шеи, чтоб лучше рассмотреть и подарок и необычного купца.

От наблюдательного взгляда Звенигоры не ускользнуло, как жадно блеснули глаза паши. Он с удовольствием принял перстень, надел его на палец, некоторое время полюбовался самоцветом, подставлял его солнечным лучам, а потом взял Звенигору под руку:

— Благодарю, мой друг! Позволь познакомить тебя с моими гостями. Это достойнейшие люди нашего города, а также отважные воины солнцеликого падишаха, да продлит аллах его годы!

Он вёл Звенигору вдоль ряда гостей и называл их имена. Наконец Звенигора услышал имя, не выходившее у него из головы:

— Сафар-бей!

Перед ним стоял молодой, красивый ага. Он был среднего роста, худощав, но широк в плечах. Видно, обладал недюжинной силой и ловкостью. На бледном лице, которое скорее было под стать монаху, чем воину, чернели пытливые глаза.

— Ты знаешь меня? — спросил Сафар-бей, заметив, как оживился, услышав его имя, чужеземный купец.

— Ещё бы! — Звенигора внутренне собрался, почувствовав опасность. — Кто же не знает о подвигах доблестного воина Сафар-бея! Ещё по ту сторону Балкан мне рассказывали о славных победах его над гайдутинами, которые, как саранча, покрыли этот край. Слышал и о клятве Сафар-бея истребить до последнего повстанцев воеводы Младена…

— Собаки Младена! — выкрикнул Сафар-бей, и глаза его злобно блеснули.

— И всех, кто их поддерживает, — подхватил Звенигора. — Потому-то я так и обрадовался, услыхав такое почтенное имя и увидев своими глазами самого Сафар-бея.

— Благодарю, — сухо сказал Сафар-бей, больше ничем не проявляя своих чувств и никак не реагируя на лесть.

— Когда я услышал это имя, то подумал: сам аллах посылает мне встречу с отважным воином! Уж если он захочет, то сумеет найти и покарать злодеев, ограбивших меня.

— Можешь быть уверен, ага Кучук, — вклинился в беседу Каладжи-бей, — что они не ускользнут из рук Сафар-бея!

— Тогда я заранее благодарю Сафар-бея за будущее освобождение моего отца, которого гайдутины ранили и взяли в плен.

— Твой отец попал в руки этих негодяев?

— Да. И потому я решил остаться здесь до тех пор, пока не вызволю его или не узнаю о его судьбе. А ты, высокочтимый Сафар-бей, позволь в знак моей сердечной признательности и почтения подарить одну безделушку… золотой медальон. В Ляхистане польские рыцари в походах хранят в таких медальонах локоны своих возлюбленных…

Звенигора поднял тонкую золотую цепочку, и медальончик закачался, как маятник, поблёскивая самоцветами.

У Сафар-бея блеснули белые зубы, лицо чуть порозовело. Видно, блеск золота подействовал и на этого сурового воина. Однако он сдержанно произнёс:

— Благодарю. Подарок обязывает отплатить добром. У меня ничего нет, кроме оружия и рук, которые им владеют. Клянусь аллахом, наилучший подарок для всех нас — это уничтожение гайдутинов! Поэтому я не сложу оружия до тех пор, пока хоть один болгарский разбойник будет дышать воздухом Старой Планины, как зовут они Балканы! Я отплачу им сполна за твои потери и за твоего отца, чужеземец! Ты доволен?

«Одержимый! — подумал Звенигора. — Недаром воевода Младен жаждет его смерти. Это действительно опасный враг».

А вслух произнёс:

— Конечно, доволен, Сафар-бей! Разбойники — злейшие враги мирных купцов, которые несут стране благосостояние и процветание.

В это время в открытое окно с площади донёсся какой-то тревожный шум. Все начали прислушиваться. Каладжи-бей переглянулся с Сафар-беем и сказал:

— Господа, наш добрый друг Сафар-бей хочет показать нам результаты своего первого в этом году похода на неверных, то есть на разбойников-гайдутинов. Прошу вас всех на площадь! И тебя, Кучук-ага, тоже милости прошу с нами. Сейчас ты будешь иметь возможность убедиться, что власти солнцеликого падишаха искореняют разбой на дорогах так же успешно, как завоёвывают доверие у чужеземных купцов своим добрым отношением.

2.

Выйдя из дома, Звенигора заметил, что на площади произошли перемены.

Вместо одиночных, разрозненных групп аскеров и горожан стоял огромный четырехугольник, внутренние стороны которого составляли аскеры, а наружные — жители города. Посреди четырехугольника суетилось несколько человек, что-то сооружая.

Звенигора огляделся: Драган куда-то исчез.

Паша Каладжи-бей со знатными горожанами и воинскими старшинами поднялся на деревянный помост, окружённый аскерами, взял Звенигору под руку, доверительно шепнул:

— Сейчас мы потешимся прекрасным зрелищем!

Он кивнул головой аге, который распоряжался на площади. Тот помчался выполнять распоряжение, известное ему, очевидно, заранее.

Среди толпы нарастала тревога, постепенно сникал людской шум и говор, замерли мрачные ряды аскеров. Загремели тулумбасы[86]. Зазвучала протяжно и надрывно зурна. Аскеры вытянулись. Послышалась отрывистая команда, и в проходе между воинами появился великан в красной одежде и чёрном колпаке, который закрывал лицо. Сквозь прорези колпака блестели глаза. В правой руке великан нёс, словно игрушку, тяжёлый с широким лезвием топор.

«Палач!».

Звенигора вздрогнул. Предчувствие оправдалось: теперь понятно, на какое зрелище пригласил его паша.

Палач не спеша прошёл в середину квадрата, созданного рядами воинов, поклонился паше со старшинами и резко сорвал покрывало со свежеобтёсанной колоды. Вогнал в дерево топор, отступил на шаг и замер, скрестив на груди толстые волосатые руки.

В тот же миг послышался топот копыт, грохот колёс, и на площадь выехала большая арба, в которой стояли пять связанных простоволосых мужчин. Когда арба приблизилась, Звенигора среди обречённых на казнь узнал Момчила. Старик стоял впереди. Лёгкий ветерок теребил его длинную седую шевелюру. Во взгляде не было страха, только угадывалась затаённая печаль.

«Что делать? — метались мысли казака. — Как спасти старика? Просить пашу? Сафар-бея? Но чем объяснить такую просьбу? Она может вызвать серьёзное подозрение… Погубить все… А где Златка? Что с нею? С Якубом? Неужели и они здесь, среди зрителей этого жуткого зрелища?».

Смертников стащили с арбы, поставили в ряд, лицом к помосту.

Наступила зловещая тишина. С гор повеяло ветерком. Захлопали полотнища знамён. Площадь замерла.

Каладжи-бей взмахнул рукой. На край помоста вышел высокий, худой кази-ясахчи[87] в белой чалме со свитком пергамента в руке и зычным голосом начал читать. Переводчик сразу же, слово в слово, переводил на болгарский язык:

— «Указ паши околии, высокочтимого Каладжи-бея. Именем нашего наияснейшего падишаха Магомета Четвертого я, сливенский паша, приказываю всем подданным падишаха выискивать и уничтожать изменников и разбойников-гайдутинов, их родных высылать в дальние вилайэты[88], а имущество и земли передавать в собственность Османской державы.

Всех, кто узнает что-нибудь о гайдутинах и не оповестит городские власти, арестовывать, а их дома сжигать.

Тех же, кто поддерживает связь с разбойниками, помогает едой, оружием или просто сочувствует им, нещадно бить плетями, а более упрямых и злостных — казнить.

Отряды янычар и спахиев доблестного аги Сафар-бея, на которого возложена обязанность истреблять разбойников и поддерживать мир и спокойствие в околии, схватили несколько десятков злодеев. Все они биты плетями, пятерых же из них, а именно: Момчила Крайчева, Ивана Ненкова, Герасима Букова, Райко Драгоманова и Луку Дуба — приказываю казнить на площади как врагов падишаха. Пусть каждый видит, какая судьба ожидает тех, кто поднимет руку на освящённую аллахом власть Османов!».

Последние слова переводчика потонули в грохоте тулумбасов и завывании зурны, к которым прибавились выкрики аскеров: «Алла, алла!».

У Звенигоры по спине пробежала холодная дрожь. Он боялся, что Драган отважится на какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы спасти Момчила, и погибнет сам. Он искал его взглядом, чтобы предупредить от необдуманного поступка, но Драгана нигде не было. Да разве найдёшь его в такой толпе!

Шум постепенно начал стихать. Палач поднял топор, пальцем левой руки попробовал, хорошо ли отточено лезвие. Нельзя было терять ни минуты. Звенигора наклонился к уху Каладжи-бея, зашептал:

— Почтённый Каладжи-бей, даю сто курушей, если отложишь казнь того старого болгарина, что стоит впереди… Пятьсот курушей, если помилуешь его и отдашь мне…

Удивлённый паша вытаращил глаза. В них мелькнул испуг.

— Что все это означает, мой дорогой гость?

— Я удваиваю цену… За голову старика — тысяча курушей! Неимоверная плата!.. Я уверен, что этот старика», по своей старости, не принесёт уже никакого вреда, а я за него смогу выменять у гайдутинов своего отца… Прошу, эфенди!

Шум толпы на площади почти затих. Палач уставился взглядом в пашу, ожидая приказа начинать своё кровавое дело.

Звенигора понимал, какой опасности подвергся, дав повод паше заподозрить в нем гайдутинского разведчика.

Что же ответит Каладжи-бей? Почему он молчит?.. Вот уже совсем затихла площадь. Все напряжённо ждут, что будет дальше.

Звенигора чувствует, как у него от напряжения дрожат руки. Под сердце подкатился неприятный холодок. Все пропало!

Вот Каладжи-бей поворачивается к Сафар-бею и что-то долго шепчет ему на ухо. На холодном, непроницаемом лице аги появляется удивление. Но ненадолго. Ага утвердительно кивает головой и оглядывается на Звенигору.

Теперь все! Сомнений нет: паша приказал схватить его. Остаётся одно — убить Сафар-бея.

Но тут до слуха Звенигоры долетают слова аги:

— Реджеп, казнь Момчила Крайчева откладывается… учитывая его старость… Передай это палачу и скажи: пусть начинает.

Младший ага Реджеп, придерживая рукой саблю, побежал выполнять приказание. У Звенигоры отлегло от сердца. К щекам начала приливать кровь. Кажется, его необычная просьба, мотивированная желанием вызволить отца, не вызвала подозрений у турков.

Началась казнь. Чтобы заглушить крики жертв и горожан, Каладжи-бей приказал непрерывно бить в тулумбасы. Их тревожно-надсадная дробь заполнила весь город. Звенигора стиснул зубы. Ему приходилось видеть много смертей, но это бывало в бою, когда люди охвачены яростью и жаждой победы. Здесь же происходило убийство связанных и, вероятнее всего, ни в чем не повинных крестьян.

Когда последнюю жертву тащили к колоде, Каладжи-бей повернулся к Звенигоре, подмигнул выпученным глазом:

— Противно, но полезно! Не так ли?.. Пролитая сегодня кровь надолго остудит горячие головы балканцев!

— А может, ещё больше распалит?

— Не думаю. Впрочем, посмотрим. Во всяком случае, сегодняшняя казнь — хорошая наука для непокорных болгар! Так будет с каждым, кто осмелится поднять руку на могущество Порты!

Последний раз опустился топор палача. По площади пронёсся тихий вздох. Замолкли тулумбасы. Оборвали свою тревожную песнь зурны.

Каладжи-бей обернулся к свите. Все расступились. Паша взглянул на Звенигору:

— Я буду рад видеть тебя, Кучук-ага, у себя за обедом. До свидания!

— До свидания, эфенди, — поклонился Звенигора, радуясь, что одну, очень важную, битву он уже выиграл. Это вселяло надежду, что в конце концов он встретит Златку и вырвет её из рук Сафар-бея.

3.

Люди расходились молча. Под внешней, искусственной покорностью бушевала буря. Насупленные брови и сжатые кулаки, сухой блеск глаз и взгляды, полные лютой ненависти и гнева к угнетателям, свидетельствовали, что казнь четырех крестьян не запугала болгар, а ещё больше разожгла в их сердцах жажду мести к ненавистным врагам.

— Мы запомним этот день, будь он проклят! — долетели до слуха Звенигоры слова, брошенные молодым высоким горцем.

— Отплатим, око за око! — добавил его спутник.

— Свернём собаке Сафар-бею башку! — прошипел третий, оглянувшись назад, где стояли аскеры. Заметив незнакомца, подтолкнул товарищей, и они шмыгнули в какой-то глухой переулок.

Звенигора шёл не торопясь. Не хотелось толкаться и глотать пыль, взбитую сотнями ног, и поэтому выбирал безлюдные улицы, запоминая дорогу, по которой придётся, может, не раз ещё ходить, приглядывался к каменным и глиняным постройкам, что лепились к склонам.

Он мог быть доволен тем, чего достиг в самом начале своего пребывания в Сливене: завёл знакомство с городскими заправилами, вызволил от смерти Момчила. И хотя ничего, ещё не узнал о Златке и Якубе, ради которых, собственно, и оказался здесь, не терял надежды, что и в этом ему повезёт. На чем основывалась его уверенность, он и сам не смог бы объяснить. Подсказывало какое-то внутреннеё чувство.

Неожиданно на его плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Звенигора повернул голову.

— Сафар-бей! — Он не мог скрыть свою растерянность. — Вот не ждал!

— Ты удивлён, чужестранец? А я тебя искал. Хочу познакомиться поближе. Зайдём ко мне!

Сафар-бей взял Звенигору под руку. Сзади, шагах в десяти, следовало несколько аскеров. «Личная охрана Сафар-бея… Гм, сдаётся, что я преждевременно радовался, — подумал казак. — Похоже, что меня просто схватили. Что ж, надо идти… И надеяться на лучшее».

За углом Сафар-бей свернул в улочку, круто поднимавшуюся вверх. Вскоре они оказались перед воротами небольшой, но мощной крепостцы. Часовые отсалютовали Сафар-бею и пропустили их внутрь.

Двор разделяла на две половины каменная стена. Слева, перед приземистыми домиками с плоскими черепичными кровлями сновали аскеры. В другую половину вели ещё одни ворота, у которых тоже стоял страж. Сафар-бей направился к нему. Аскер быстро распахнул калитку и шагнул в сторону.

— Прошу в мой дом, — пригласил Сафар-бей, пропуская гостя вперёд. — Временный, конечно… Мы, воины, не успеваем обжиться, как уже трубят поход. Правда, у вас, купцов, то же самое: редко бываете дома, больше кочуете по свету…

Ответить Звенигора не успел. Он очутился в небольшом и запущенном саду, зажатом каменными стенами. Быстрым взглядом казак окинул все вокруг. В конце сада виднелся большой дом с высоким крыльцом. К нему вела широкая дорожка с каменными скамьями по сторонам. В давно не расчищаемых зарослях цвели одичавшие розы, в ветвях магнолии птицы выводили трели. В тени, на одной из скамей, кто-то сидел.

— О, да здесь настоящий рай! — воскликнул Звенигора, любуясь тихим уголком. — Для полного счастья недостаёт только красавицы жены… Ба-ба-ба! Беру свои слова назад! Для полного счастья, кажется, все есть! — И Звенигора кивнул на далёкую скамью, где сидели двое: седой мужчина в чёрной одежде и хрупкая девушка, которая, заметив незнакомца, опустила на лицо чёрную шаль.

Сафар-бей удовлетворённо улыбнулся. Ему пришлись по сердцу слова гостя.

— Ты приятный собеседник, Кучук-ага, — похвалил он купца.

Услыхав голоса и шум шагов, мужчина повернул голову. Звенигора тут же узнал Якуба. В глазах старого меддаха мелькнули удивление и страх. Девушка тоже напряглась, словно готова была сорваться с места и бежать. Даже сквозь вуаль Звенигора угадывал дорогие черты, увидел, как расширились глаза Златки, а руки задрожали и начали перебирать складки одежды.

Словно что-то почувствовав, Сафар-бей насторожился. Его лицо моментально окаменело, а глаза сузились. На какое-то мгновение воцарилась напряжённая тишина. Звенигора понимал, что она могла вот-вот окончиться полной катастрофой. Опережая Якуба, чтобы тот не успел сказать чего-нибудь невпопад, произнёс:

— Дорогой Сафар-бей, я вижу, что на этот раз ошибся… Бьюсь об заклад, это твои родные — отец и сестрёнка!

— Ты снова ошибаешься, ага Кучук, — угрюмо ответил Сафар-бей. — У меня нет родных. То есть я их не знаю… Эти люди — мои хорошие друзья…

— Я буду рад познакомиться с ними.

— Перед вами тоже купец, — указал Сафар-бей на Якуба.

— Правда? Очень приятно, что все больше турок начинает интересоваться торговлей. Раньше они пренебрегали этим занятием, как и другими ремёслами. Считали, что на свете есть только одно дело, ради которого стоит жить, — война…

— Турки — прирождённые воины, — не без тщеславия произнёс Сафар-бей, бросив выразительный взгляд на девушку. — Однако теперь многие начинают смотреть на жизнь иначе. Раньше победоносные походы наших отрядов наполняли нашу казну и карманы воинов золотом и драгоценностями. Но это, к сожалению, прошло. Войны стали давать меньше, чем требуется для того, чтобы прожить. Вот и приходится нашим людям браться за торговлю и ремесла…

Они вошли в дом. Златка сразу же исчезла в другой комнате. Сафар-бей предложил гостю и Якубу садиться и, извинившись, вышел.

Звенигора быстро пожал руку Якубу.

— Здесь лишних ушей и глаз нет? — спросил тихо.

— Нет, — шёпотом ответил Якуб. — Я рад тебя видеть, Арсен! Но что это все значит?

— Я был у воеводы Младена, видел его жену Анку… Златка так похожа на мать! Мы обязаны вырвать её из рук Сафар-бея!

— Это не так просто. Он держит нас под стражей, как узников, хотя старается скрасить наше пребывание здесь замечательной кухней и богатыми нарядами для Златки. Он влюбился в неё.

— О! А она?..

— Не волнуйся, — улыбнулся Якуб. — Она к нему равнодушна. Он это видит, однако знает и другое: у нас девушку никогда не спрашивают; лишь бы родители согласились — продадут, как кошку в мешке! Но Сафар-беи не вызывает в ней и отвращения. Молодой, красивый… Дарит красивые вещи. Видел, как она одета? Это все от него.

Где-то хлопнули двери. Якуб заговорил о другом.

В комнату, пропустив перед собой аскера, который нёс на круглом блюде круглые миски с едой, вошёл Сафар-бей.

— Прежде чем говорить о делах, надо подкрепиться, — сказал он весело, изображая радушного хозяина. — Ага Якуб, попроси Адике, чтобы прислуживала нам при обеде, — добавил Сафар-бей.

Когда Якуб и аскер вышли, ага сел напротив Звенигоры на мягкий миндер и сказал:

— Дорогой мой гость, наверное, догадался, что я пригласил его к себе не только для того, чтобы угостить жареной бараниной с восточными пряностями…

Звенигора вопросительно взглянул на хозяина и внутренне напрягся.

— Сегодня ты просил нашего пашу Каладжи-бея подарить жизнь старому Момчилу Крайчеву. Позволь узнать…

Сафар-бей замолк и проницательно посмотрел на Звенигору. Тот выдержал взгляд, хотя понимал, что сейчас его могут спросить, откуда он, чужеземец, знает гайдутина и почему заступился за него. Неужели Каладжи-бей не передал аге его пояснения? Придётся повторить то, что говорил паше на площади. А если Сафар-бей не поверит?.. Что ж, тогда останется только одно: прикончить его здесь же, не ожидая другого удобного случая.

Однако Сафар-бея интересовало, по всей видимости, что-то другое, так как он продолжил:

— Позволь узнать, сколько ты пообещал паше за помилование того разбойника?

— Почему тебя это интересует? — облегчённо вздохнул казак.

— Пленные — мои, и я не хочу, чтобы кто-то другой зарабатывал на них.

«Выходит, и ты, братец, думаешь не о защите ислама, а о собственной мошне», — подумал Звенигора, а вслух сказал:

— Я пообещал паше тысячу курушей. Я могу отдать тебе, почтённый Сафар-бей, половину, так как понимаю, что это зависит от тебя. Но что я скажу паше?

— Скажи, что деньги отдал мне.

— А это тебе не повредит?

— Не забывай, что здесь не Ляхистан, а Турция… Я подчиняюсь только беглер-бею.

— Хорошо. Мне все равно, кому заплатить, — согласился Звенигора. — Когда передадут мне болгарина?

— Как только я получу деньги. Кстати, каким образом Кучук-ага обменяет его на своего отца?

— Я найду пути… Мне поможет Абди-ага, хозяин хана, где я остановился.

— Абди-ага! Это такой проныра, что за деньги все сделает. Но берегись — обдурит. Если же с ним ничего не получится, приходи ко мне. Может, я смогу и здесь помочь больше, чем Абди-ага. За деньги, понятно… Ха-ха-ха!

— Гм, из тебя высокочтимый Сафар-бей, был бы неплохой купец. Ты можешь добиваться своего. Однако ты — воин, одинокий и…

— К сожалению, без денег и воин бессилен. В наше время все покупается и продаётся: должности, чины, земля, даже трон падишаха… Я долго жил в столице и имел возможность убедиться, что сейчас сильнее не тот, у кого меч, а тот, у кого толстый кошелёк!

— Ты мудро рассуждаешь. Это ещё больше убеждает меня, что я имею дело с умным и порядочным человеком. Я рад видеть защитников ислама именно такими.

— Ты не ошибся… Свой меч я поднимаю во имя и славу аллаха! Но кто же не помнит и о себе? Правда, в этой нищенской Болгарии не очень-то разбогатеешь… Всюду беднота!

— Вы сами виноваты. Опустошили войнами такой благодатный край.

— Не мы начинали войны. Болгары сами виноваты. Восстают, не признают власти падишаха…

— Восстают, наверно, не от хорошей жизни. Если уж вам так хочется воевать, то идите на Украину, на Русь… Там земли богатые и многолюдные. Можно добыть много рабов, скота и денег. Да и вольнолюбцев укротите. Оттуда расползается свободолюбивый дух. Речь Посполита была бы вам союзником, ибо те схизматы[89] — казаки ей тоже много хлопот причинили. — Звенигора замолк. Удочка заброшена. Клюнет ли?

Сафар-бей с интересом взглянул на гостя.

— Многие наши думают так же. Половина Украины выпала из рук Ляхистана. Падишах не допустит, чтобы она полностью объединилась с Московией. Это стало бы для нас смертельной угрозой. Не зря же Ибрагим-паша, великий визирь, готовит войско к походу за Дунай. Ещё в этом году…

В комнату вошли Якуб со Златкой, и Сафар-бей на полуслове прервал речь. Как ни хотелось Звенигоре видеть Златку, однако он пожалел, что так не вовремя они с Якубом пожаловали. Ещё б минута — и Сафар-бей, очевидно, ещё больше приоткрыл бы тайные намерения Порты по отношению к Украине. Но и из того, что он успел сказать, ясно: летом турки начнут большую войну…

4.

После обеда, на котором Звенигора больше слушал, чем говорил, Сафар-бей пригласил его в соседнюю комнату. Плотно закрыв за собою дверь и убедившись, что под окном никого нет, сказал:

— Дорогой ага Кучук, я воин, человек откровенный, у меня на языке всегда то же, что и на уме. Поэтому, думаю, не обидишься, если я выскажу ещё одну просьбу.

— Прошу, — поклонился Звенигора, не понимая, куда клонит ага.

— Я хочу жениться.

— Ну что ж, поздравляю! Кажется, я догадываюсь, кто она…

— Догадаться не трудно. Но не это я хотел сказать… Мне нужны деньги… Хочу одолжить у тебя, Кучук-ага. Верну их, как только раздобуду.

«Наглец! Он собирается выжать все, что у меня есть… Знает, что я перед ним беззащитен», — подумал Звенигора, а вслух произнёс:

— Разве есть надежда, что скоро раздобудешь?

— Не сегодня-завтра я иду в поход.

— Но это ведь небезопасно! — вырвалось у Звени-горы.

— Не думаешь ли, что меня убьют?

— На войне всякое бывает.

— Я верю в свою счастливую звезду и в милость аллаха.

— Если так, то я буду молить аллаха, чтобы сберёг тебе, Сафар-бей, жизнь!

— Ради меня или ради денег, которые мне одолжишь? — усмехнулся Сафар-бей. — Итак, я могу надеяться?

— Безусловно. Сколько нужно?

— Кроме тех пяти сотен за Момчила Крайчева, ещё пятьсот… Таким образом, всего тысячу курушей. Когда же я вернусь из похода на гайдутинов и привезу твоего отца, считай, что мы квиты.

— Хорошо, я согласен. Но зачем так много денег? Неужели чтоб внести такой выкуп за Адике?

— А почему бы и нет? Адике — красивая девушка. И хочет ага Якуб или не хочет, но он станет моим тестем! Я не выпущу из своих рук эту пташку!

— Она и вправду красивая девушка, — согласился Звенигора, мысленно поклявшись, что сделает все возможное и невозможное, чтобы Златка не попала в руки этого самовлюблённого, жестокого янычара.

— Дивная! — воскликнул Сафар-бей. — И я не хотел бы держать их под охраной, пока возвращусь из похода… Но придётся.

— Они могут убежать? Разве Адике тебя не любит?.. — Звенигора еле скрыл радость.

— Это меня и беспокоит. Хотя достаточно того, что я люблю её! Поэтому и хочу заплатить выкуп за девушку теперь, чтобы связать Якуба словом.

— Ничего с ними не случится, если посидят с недельку под надёжным присмотром. Здесь так чудесно!

— Ты прав. Спасибо, — сказал Сафар-бей, пряча деньги, — Куда доставить старика?

— Я остановился в хане Абди-аги. Буду признателен, если он будет с аскером через полчаса… Я пойду, надо переодеться к обеду у паши.

— Значит, мы скоро встретимся. До свидания!

Сафар-бей вызвал аскера и приказал проводить гостя из крепости. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Звенигора не расспрашивал дороги и долго петлял кривыми уличками, пока наконец выбрался к городской площади, а оттуда к хану. Ещё издали заметил возле ворот сияющего от радости Драгана. Юнак кинулся навстречу:

— Спасибо, Арсен! Не знаю, как тебе удалось это сделать, но дедусь Момчил прибыл живой и здоровый! Пошли скорее, сам увидишь! Аскер не отходит от него. Говорит: «Велено передать купцу Кучуку из рук в руки».

Во дворе стоял унылый пожилой аскер, держа конец верёвки, которой был связан старик.

— Я купец Кучук, — сказал Звенигора и кинул воину монету. — Развяжи верёвку и ступай!

Тот схватил монету, разрезал ятаганом верёвку и удалился со двора.

Звенигора обнял Момчила:

— Я рад тебя видеть живым, отец! И на воле!.. Однако вам с Драганом задерживаться здесь нельзя. Быстрее бегите отсюда. Драган, проведи дедусю в безопасное место, а сам возвращайся с друзьями. Жди меня, как договорились, в лесу, у ручья. Ну, айда!..

Драган с Момчилом поспешно отправились из хана, а Звенигора зашёл в свою комнату.

За два часа до захода солнца он не спеша проследовал через городскую площадь. После дневной жары с гор начала опускаться на город прохлада. Дышалось легко и радостно. Пока что все шло хорошо. Драган приведёт людей, и они, как только Сафар-бей выступит в поход, нападут на его крепость и освободят Златку и Якуба.

На противоположной стороне площади расположился табором небольшой конный отряд. Спахии разводили костры, пристраивали над ними треноги с казанами. Ржали на привязи голодные, уставшие кони. Воины носили им в торбах овёс, ароматное горное сено.

Звенигора не придал этому значения. Мало ли разных военных отрядов кочует по Османской империи? Казак зашёл в дом паши, и источающий любезность слуга повёл его вверх, в зал, откуда уже доносился нестройный шум оживлённой беседы.

Чей-то громкий надтреснутый голос показался ему очень знакомым. Но не успел он вспомнить, кому он принадлежит, как навстречу подкатился оживлённый паша, взял под руку и повёл к узкому окну с цветными стёклами, где стояла небольшая группа людей.

— Высокочтимые гости, позвольте познакомить вас с посетившим наш город купцом из Ляхистана агою Кучуком. Он хорошо знает те страны, где доблестным воинам падишаха придётся, возможно, очень скоро прославить имя аллаха. Я думаю, он с радостью поделится с вами своими наблюдениями за обычаями неверных.

— Я весь к вашим услугам, — поклонился Звенигора и тут же вздрогнул: прямо перед ним стоял Гамид и вытаращенными от удивления глазами впился в своего бывшего невольника.

— Аллах экбер! — воскликнул Гамид. — Урус Арсен! Как ты здесь оказался?.. Сам всевышний посылает тебя в мои руки!

Он схватился за эфес сабли. Но вытащить её не успел. Как молния сверкнул кинжал Звенигоры. Но острие лишь скользнуло по гладкой стали панциря, скрытого под верхней одеждой. Неудача!.. Понимая, что ударить ещё раз не удастся, Звенигора рванулся назад, чтобы, воспользовавшись общим замешательством, выскочить на площадь. А там — только бы на коня…

Расталкивая оторопевших гостей, казак выбежал на середину зала. Чей-то отчаянный крик подстегнул его как кнутом. Перепуганный слуга, заглянувший было в дверь, увидев в руках беглеца обнажённый кинжал, шарахнулся в сторону. Путь был свободен.

Но в последний миг ловкий Сафар-бей подставил ногу, и Звенигора с разгона полетел на пол. Сафар-бей, как дикая кошка, прыгнул на него, заломил руки за спину:

— Держите гяура! Вяжите!..

Несколько человек, в том числе и Гамид, ринулись вперед, навалились на распростёртого казака. Звенигора напряг все силы, стал вырываться, заметался, но врагов наседало все больше. Он уже не мог шевельнуть ни одним мускулом. Лежал, распластанный как лист, под тяжестью множества тел. Кто-то связывал руки, заламывая их чуть ли не до лопаток.

— Крепче! Сильнее!..

— Вырвите кинжал!..

— Поднимите гяура!..

Звенигоре стало легче дышать. Толпа расступилась. Сафар-бей с силой ударил его ногою в бок:

— Вставай, собака!

5.

Его привели в крепость Сафар-бея и бросили в подземелье. Свет проникал сюда лишь через маленькую отдушину в потолке. Чёрными призраками обступали каменные стены. От затхлого воздуха захватывало дыхание.

— Лежи, гяур! — крикнул Сафар-бей с порога, заметив, что узник пытается приподняться. — Скоро мы вернёмся!..

Грохнули двери. Стало тихо.

Звенигора поднялся, встал под отдушиной. На него смотрело пятнышко голубого предвечернего неба. Что ж, и это неплохо!.. В последние минуты жизни иметь над головой ясное, хотя и чужое небо.

Вдруг вверху что-то блеснуло. Звенигора подошёл ближе, присмотрелся. Железный крюк! Да не один, а целый ряд! Вот это находка!

Надо быстрее освободить руки!.. Он нашёл острый выступ камня, повернулся спиной и начал тереть об него веревки. Время тянулось мучительно долго. Но вот путы ослабли, а затем и вовсе упали вниз. Размяв онемевшие руки, подошёл к крюкам. Эх, если бы выломать, неплохое оружие получилось бы! Представил, как, зажатый в руке, этот кусок железа славно послужил бы ему в минуту, когда придётся бороться за жизнь. Но увы! Крюки были так глубоко вмурованы в потолок, что ни один из них не поддавался его сильным рукам. Нет, без лома не вырвать, пустая затея! А Сафар-бей в любую минуту может войти… Разве что попробовать не вырывать, а ломать? Он обеими руками ухватывается за крайний крюк, упирается ногами в стену и начинает гнуть. Железо чуть-чуть подаётся. Звенигора налегает сильнее, так, что кровь стучит в висках, дрожат от напряжения ноги…

Ну, разом — гу-ух!

Крюк подаётся ещё немного. Теперь с другой стороны! Ну, сильнее!.. Жми! Так!.. Иде-ет!.. Почти неощутимо, но сгибается…

Навалившись на крюк, Арсен весь дрожит от нечеловеческого напряжения, срывается и падает на земляной пол. Некоторое время лежит, переводя дух, а потом снова встаёт, хватается руками за крюк, подтягивается, упирается ногами в стену…

И снова срывается.

Становится жарко. Пот заливает глаза. Звенигора сбрасывает одежду, остаётся в одной сорочке. И снова принимается за работу. Проходит час, второй… Крепкий кованый крюк подаётся нехотя. Гнётся с трудом… но гнётся. Вперёд — назад… Вперёд — назад! С каждым усилием он подаётся все больше и, кажется, легче. Но сил уже не хватает, чтобы доломать до конца…

Стало совсем темно.

Изнеможённый казак сползает на пол. Ещё бы немного — и крюк сломался бы. Но силы исчерпаны. В глазах кровавый туман. Арсен прислонил раскалывающуюся от боли голову к стене и не заметил, как полузабытьё перешло в сон.

Крепкий казацкий сон! Забылось все: и опасность, и Сафар-бей, и Гамид, и то, зачем прибыл сюда. Ничто до самого утра не нарушало тот сон.

Только грохот кованных железом дверей разбудил Арсена. Он вскочил на ноги. Невольно зажмурился от яркого света, ворвавшегося со двора, прикрыл глаза рукою. На пороге стояло двое.

«Эх, проспал! Опоздал!» — резануло ножом по сердцу. Мельком взглянув на погнутый вчера крюк, Звенигора отступил в тёмный угол подземелья.

Впереди спускался Сафар-бей, позади тяжело переваливался Гамид. За ними два аскера несли верёвки, плети, ведро с водой.

— Ну, как себя чувствует пан купец? — злорадно усмехнулся Сафар-бей. — Будешь сам говорить или заставишь нас потрудиться, помогая тебе?

Звенигора молчал.

— А-а, ты уже и руки успел освободить! Связать его! Да покрепче!

Аскеры кинулись к Арсену. Но он одним ударом отбросил их назад. Гамид выхватил саблю. Сафар-бей придержал его руку:

— Нет, нет, возьмём живьём!..

Аскеры вновь бросились на Арсена, им помогали Сафар-бей и Гамид. Свалили, связали.

— Подтяните к крюку! — выдохнул, переводя дух, Сафар-бей. — Подвесьте!

Аскеры набросили верёвку на крюк, потянули книзу. Острая боль пронзила вывернутые плечи, вырвала глухой стон у Арсена…

— Ну, теперь ты у нас запоёшь, гяур! — прошипел Гамид и с силой стал бить тяжёлой плетью, приговаривая: — Это тебе, раб, за побег! Это за моё разорённое гнездо! Это за то, что я тебя так ненавижу!..

Плеть падала на плечи, на спину, на голову. После каждого удара на коже вздувались кровавые рубцы. Звенигора сцепил зубы, чтобы не закричать, закрыл глаза.

— А это, раб, за моих домочадцев, уничтоженных тобою!.. Гяур! Паршивая свинья!.. — неистовствовал Гамид, все больше зверея и тяжело дыша.

Сафар-бей стоял рядом. У него широко раздувались ноздри. Подрагивал в руке кнут. Запах крови опьянял его.

— Подожди, Гамид-бей, ты забьёшь его до смерти! Оставь и мне немного жизни этой собаки! — воскликнул он, заметив, как после сильного удара всем телом содрогнулся пытаемый.

Гамид остановился, вытер рукавом пот со лба.

Арсен открыл глаза, взглянул сквозь кровавый туман на палачей. Сафар-бей медленно закатывал рукав…

Вмиг куда-то отошла безумная боль истерзанного тела. В голове взметнулась, вытеснила все невероятная мысль. Неужели?! На правой руке Сафар-бея от локтя до кисти по загоревшей коже протянулись тремя светлыми полосами зарубцевавшиеся, узкие шрамы…

— Ну, самозванный купец, рассказывай: для чего прибыл в Сливен?.. Поторапливайся!.. У нас на тебя нет времени. Сегодня идём громить гайдутинов Младена… Обещаю тебе лёгкую смерть, если скажешь все. Ну, говори: откуда знаешь Момчила Крайчева? Кто надоумил спасать его? Кто подослал тебя сюда? Ну?..

Сафар-бей схватил Звенигору за чуб и откинул голову назад, словно желая пронзить казака горящим взглядом.

— Ненко! — прохрипел Арсен. — Ненко, неужели это ты?

Сафар-бей отшатнулся, словно кто его ударил.

— Как ты сказал? Ненко? — спросил он странным, будто деревянным голосом. — Откуда ты знаешь это имя? О аллах экбер! Говори же! Говори!..

Перемена, произошедшая с ним, была столь разительной, что Арсен понял: перед ним действительно Ненко, сын Младена. Значит, он помнит своё прежнее детское имя!.. Но осталось ли что-нибудь в его памяти, кроме имени? Какие ещё сохранил воспоминания детских лет?..

— Развяжи меня, Сафар-бей… Я все объясню, если здесь не будет…

Он хотел сказать: «не будет Гамида». Но не успел. Прогремел выстрел — ему огнём обожгло висок. В глазах казака поплыли разноцветные круги, и он стал проваливаться в чёрный сумрак.

В подземелье медленно расходился едкий пороховой дым.

Арсен обмяк, повис на верёвках. Из упавшей на грудь головы закапала на пол кровь.

— Зачем ты стрелял, Гамид-ага? — вскрикнул смертельно побледневший Сафар-бей. — Зачем ты убил его?

Он сжал кулаки, весь напрягся.

— А-а, чего возиться с собакой! — Обрюзгшее лицо Гамида передёрнулось, то ли от замешательства, то ли от злобы. — Туда ему и дорога! Паскудный раб!..

— Что ты наделал, Гамид-ага? Этот гяур знал какую-то тайну, которая преследует меня с тех пор, как я помню себя!

— Чепуха! Не обращай внимания на нелепые детские сны! Прикажи вынести и закопать эту падаль!

Сафар-бей пристально взглянул в жёлтые, вытаращенные глаза спахии. От него не укрылось затаившееся в них волнение. Но прежде чем он успел что-либо сказать, вверху на лестнице послышался топот ног. Вбежал запыхавшийся аскер. Вытянулся:

— Письмо от беглер-бея, ага, — и протянул свиток с печатью.

— Хорошо. Иди!

Сафар-бей разорвал шнурок, развернул свиток, подошёл к свету. Сердце его постепенно отходило, успокаивалось. Он молча пробежал письмо, потом повернулся к спахии.

— Гамид-ага! Слушай, что пишет беглер-бей. Приближаются выдающиеся события. — Медленно прочитал вслух: — «Сафар-бею, начальнику специального военного отряда. Хранить в тайне. Вскоре непобедимые войска нашего наияснейшего падишаха будут проходить через Балканы на север, и вы отвечаете за полную безопасность на перевале Вратник. Приказываю по получении этого письма немедленно выступить в поход и уничтожить гайдутинов разбойника Младена. На подкрепление высылаю вспомогательный отряд Исмаила-аги. Вам подчиняется также отряд Гамида-аги, о чем вы сообщите ему лично». Что ты на это скажешь, Гамид-ага?

— Что у нас будет большая война с казаками и московским царём. Но это давно уже не тайна. Ещё в Аксу, когда я получил приказание выступить в Стамбул, я понял, что речь шла о большой войне… Давно пора нам стать твёрдой ногой на северном берегу Чёрного моря. Украина даст нам хлеб, скот и рабов. Ради этого мы и поднимаем меч против севера… Итак, мы должны сегодня же выступить на Чернаводу!

— Безусловно! Не будем терять времени — пошли! Они вышли во двор.

— Ходжа, сзывай всех в поход! — приказал Сафар-бей аскеру с зурной на боку. — А ты, Джаббар, слушай: останешься в крепости, присмотришь за моими гостями. Вместе с Али. Он будет за старшего, я дал ему все указания… А сейчас спустись в подвал. Там на крюку висит мёртвый гяур. Закопай его за стеной, в овраге. Ну, айда!

Тревожно заныла зурна. Из помещений с криком и гамом выскакивали аскеры, на ходу прилаживая одежду и оружие.

Гамид поспешно выехал из крепости к своему отряду. Сафар-бей вернулся к себе: ему хотелось повидать Адике. С каждым днём он все больше влюблялся в девушку и не пропускал возможности лишний раз показаться ей на глаза. Несмотря на жестокий и холодный характер, перед Адике он чувствовал какую-то непонятную радость, и неодолимая сила все время влекла его к ней.

Возле калитки его нагнал запыхавшийся Джаббар. Его длинное морщинистое лицо покрывали капельки пота, в глазах светилось недоумение.

— Что случилось, Джаббар? — нахмурился Сафар-бей.

— Ага, там… внизу… совсем не мёртвый… тот гяур… Глазами моргает. Как быть — добить его или живьём закопать?

— Что ты мелешь? Не мог он ожить! Тебе показалось спросонья!

— Аллах свидетель, я не спал. И не показалось мне, тот гяур живой!

Сафар-бей круто повернулся и почти бегом бросился назад в подземелье. Аскер еле поспевал за ним.

Звенигора и вправду был жив. По его телу время от времени пробегала дрожь. Сафар-бей выхватил ятаган и рассёк верёвку. Отяжелевшее тело казака упало ему на руки. Ага положил его на пол и велел Джаббару принести охапку соломы и кусок полотна.

После перевязки Арсен задышал ровнее и медленно открыл глаза. Сафар-бей опустился возле него на колено.

— Ты слышишь меня, гяур? — спросил он, наклоняясь. — Очнись! Рана твоя неглубокая, пуля скользнула по черепу. Ты родился под счастливой звездой… Тебя только оглушило. Опомнись!

Но Звенигора, видно, очень обессилел. Мокрые веки снова закрылись.

Сафар-бей поднялся:

— Джаббар, оставляю этого узника на тебя. Ты отвечаешь за его жизнь головой. Слышишь? Он мне нужен только живой! Дашь ему есть, пить… Береги пуще глаз своих, пока не приеду. Понял?

— Понял, ага. Понял!

Сафар-бей ещё немного постоял над Звенигорой, сморщив в задумчивости лоб.

Какую тайну прячет в глубине своей памяти этот гяур? Почему и как скрестились их судьбы? Почему имя Ненко всю жизнь преследует его, стучит в сердце? Не с этим ли связано его раннее детство, о котором кое-когда всплывают отдельные неясные воспоминания? Как бы хотелось проникнуть в то далёкое прошлое! Может, и у него где-то есть родители, братья и сестры? Он знал, что некоторые янычары находили своих родных. А ему хотя бы узнать, кто он и откуда… В мрачном раздумье поднялся Сафар-бей из подземелья.