ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава первая. НАША САНИТАРНАЯ СТАНЦИЯ.

«Неисоизмеримые творения»! Это бесподобное выражение, употребленное минералогом Гаем для определения американских Анд, было бы справедливее применить к Гималайской цепи, которую человек не имеет еще возможности измерить с математической точностью.

Такое чувство испытывал я при виде этой несравненной области, среди которой полковник Мунро, капитан Год, Банкс и я должны были провести несколько недель.

— Не только горы эти несоизмеримы, — сказал наш инженер, — но и вершина их должна считаться недоступной, так как человеческий организм не может вынести подобной высоты.

Преграда из первобытных скал длиной в две тысячи пятьсот километров от семьдесят второго до девяносто пятого меридиана покрывает две провинции — Агру и Калькутту, два королевства — Бутан и Непал — цепь гор, средняя высота которой на треть выше вершины Монблана. Она обнимает три разных пояса: первый в пять тысяч футов вышины, дающий жатву пшеницы зимой, жатву риса летом; второй — от пяти до девяти тысяч футов, где снег тает весной, третий — от пяти до девяти тысяч футов, покрыт толстым слоем льда, не тающим даже в теплое время года. Одиннадцать проходов прорезывают эту грандиозную выпуклость земного шара, на двадцать тысяч футов высоты, беспрестанно подвергаясь падению лавин. Проходы эти дозволяют пробраться из Индии в Тибет только ценой чрезвычайных затруднений, над этим хребтом — то округленном большими куполами, то плоским, как Столовая гора на мысе Доброй Надежды, высятся семь или восемь острых пиков, доходящих над истоками Когры, Джамны, Ганга, Дукиа и Канченджанга до семи тысяч метров, Диодунга до восьми тысяч, Давалагира до восьми тысяч пятисот, Чамулари до восьми тысяч семисот и гора Эверест до девяти тысяч; с вершины последней наблюдатель пробегает окружность, равную целой Франции, — таково это колоссальное возвышение, на крайних вершинах которого, может быть, не будет никогда ступать нога самых смелых путешественников и которые называются Гималайскими горами!

Первые уступы этих гигантских пропилен густо покрыты лесом. Там еще встречаются различные представители богатого семейства пальм, в верхнем поясе уступающие место обширным дубовым, кипарисовым и сосновым лесам, роскошным чащам бамбуков и травянистых растений.

Банкс, объяснивший нам все эти подробности, сообщил также, что если нижняя линия снегов спускается на четыре тысячи метров на индостанском склоне, то на тибетском возвышается на шесть тысяч, вследствие того что пары, нагоняемые южными ветрами, останавливают громадные преграды. Вот почему на другой стороне деревни могли раскинуться на высоте пятнадцати тысяч футов над уровнем моря среди полей ячменя и великолепных лугов. Если верить туземцам, эти пастбища трава может покрыть в одну ночь.

В среднем поясе пернатых представляют павлины, куропатки, фазаны, дрофы и перепелки; в громадном количестве встречаются козы и бараны. В верхнем поясе можно встретить только серн, кабанов, диких кошек, и одиноко парит орел над редкой растительностью, представляющей смиренные образцы арктической флоры.

Но не это прельщало капитана Года. Чтобы продолжать ремесло охотника за домашнею дичью, этому немвроду не было нужды приезжать в Гималайскую область. К счастью, тут не было недостатка в плотоядных, достойных его энфильдского ружья и разрывных пуль.

Действительно, у подножия первых уступов хребта простирается нижний пояс, который индусы называют поясом Тарриани. Эта длинная покатая равнина от семи до восьми километров ширины, сырая, теплая, с темной растительностью, покрытая густыми лесами, в которых хищные звери любят искать убежище.

Таким образом, было вероятно, что капитан Год посетит нижние уступы Гималайских гор охотнее, чем верхние пояса. Там даже после путешественника Виктора Жакмона необходимо сделать важные географические открытия.

— В таком случае этот огромный хребет известен не вполне? — спросил я Банкса.

— И далеко не вполне, — ответил инженер, — Гималайские горы — это нечто вроде маленькой планеты, приклеившейся к нашему земному шару и охраняющей свою тайну.

— Однако ее посещали и осматривали насколько возможно, — заметил я.

— Положим, в путешественниках к Гималайским горам недостатка не было. Многие из них после значительных трудов показали подробное орографическое расположение этой возвышенности. Тем не менее, друзья мои, точная вышина главных пиков подала повод к бесчисленным поправкам. Прежде Давалагири был царем всей цепи; затем, после новых измерений, они должны были уступить свое первенство Канченджанге, которую теперь заменила гора Эверест. До сих пор эта последняя превосходила своих соперниц. Однако, по словам китайцев, не были еще применены точные методы европейских геометров — и недалек тот день, когда она превзойдет гору Эверест и не на Гималайских горах придется уже отыскивать самую высокую точку на земном шаре. А каким образом добиться этого, не поставив барометра на крайней точке этих почти недоступных пиков? А этого сделать еще не могли.

— Но сделают, — вмешался капитан Год, — я думаю, со временем будут направлены экспедиции на Южный и Северный полюс.

— По всей вероятности.

— Путешествие в последние глубины океана.

— Очевидно.

— Путешествие к центру земли!

— Браво, Год!

— Так будет все сделано! — прибавил я.

— Даже и путешествие в каждую планету солнечного мира! — ответил капитан Год, которого ничто уже не останавливало.

— Нет, капитан, — возразил я. — Человек, простой житель земли, не может переступить за ее границы! Но если он прикован к своей коре, то может проникнуть во все ее тайны.

— Может и должен, — подтвердил Банкс. — Все, что заключается в границе возможного, должно быть и будет исполнено.

Потом, когда человеку нечего уже будет узнавать на том шаре, на котором он обитает…

— …он исчезнет вместе со сфероидом, который не будет иметь для него более тайн, — ответил капитан Год.

— Совсем нет! — возразил Банкс. — Он будет пользоваться им как властелин и извлечет из него наилучшую пользу. Но, друг Год, так как мы находимся в Гималайской области, я укажу вам, между прочим, на любопытное открытие, которое, конечно, вас заинтересует.

— О чем идет дело, Банкс?

— В рассказе о своих путешествиях миссионер Гюк говорит об одном странном дереве, которое в Тибете называют «деревом с десятью тысячами изображений». По индостанской легенде, Тонг-Кабак, преобразователь буддийской религии, был превращен в дерево через несколько тысяч лет после того, как то же самое случилось с Филимоном, Бавкидой, Дафной, этими любопытными растительными существами мифологической флоры. Волосы Тонга-Кабака сделались листьями этого священного дерева, и миссионер уверяет, что видел собственными глазами на этих листьях тибетские буквы, ясно образуемые их жилками.

— Дерево с печатными листьями!

— И на которых читаются самые нравственные нравоучения, — ответил инженер.

— Это стоит проверки.

— Проверяйте, друзья мои, если эти деревья существуют в южной части Тибета, то они должны также существовать в верхнем поясе, на южном склоне Гималайских гор. Итак, во время ваших экскурсий, ищите этого, как бы правильнее выразиться, «нравоучителя»…

— Вот уж нет! — ответил капитан Год, я приехал сюда охотиться и ничего не выиграю в ремесле ходока по горам.

— Хорошо, друг Год! — сказал Банкс. — Такой смельчак, как вы, поднимется хоть сколько-нибудь на эту цепь.

— Никогда! — вскричал капитан.

— Почему же?

— Я отказываюсь лазить.

— С которых пор?

— С тех пор, как двадцатый раз рискнул своей жизнью. В Бутанском королевстве я успел добраться до вершины Врожеля. Говорили, что никто не ступал на вершину этого пика, и этим задели мое самолюбие! Наконец, после тысячи опасностей я добираюсь до вершины и, к крайнему разочарованию, читаю там следующие слова: «Дюран, дантист, 14, Комартенская улица, Париж»! С тех пор у меня отбили охоту лазить.

Надо признаться, что, рассказывая нам об этой неудаче, капитан Год делал такую смешную гримасу, что трудно было не хохотать от чистого сердца.

Я несколько раз говорил о санитарных станциях полуострова. Эти станции в горах посещаются летом капиталистами, чиновниками, индийскими негоциантами, страдающими в равнине от знойного каникулярного времени.

Сперва надо назвать Симлу, находящуюся на тридцать первой параллели, а к западу на семьдесят пятом меридиане. Это маленький уголок Швейцарии со своими потоками, ручьями домиками, приятно расположенными под тенью кедров и сосен, на две тысячи метров над уровнем моря.

После Симлы я назову Даржилинг с белыми домиками, над которыми возвышается Канченджанга на пятьсот километров к северу от Калькутты и на две тысячи триста метров высоты, около восемьдесят шестого градуса широты — местоположение вполне восхитительное. Другие санитарные станции также основаны в различных трактах Гималайской цепи.

Теперь же к этим свежим и здоровым станциям, как бы вызванным жгучим климатом Индии, следует прибавить наш паровой дом, представляющий весь комфорт самых роскошных жилищ на полуострове.

Место выбрано было благоразумно. Дорога в нижней части гор разделяется на этой высоте и связывает несколько местечек, разбросанных к востоку и западу. Ближайшая из этих деревень находится в пяти милях от парового дома и занята гостеприимными горцами, выкармливающими коз и баранов, возделывающими богатые поля пшеницы и ячменя.

С содействием нашей прислуги, под надзором Банкса потребовалось только несколько часов, чтобы устроить кочевье, в котором мы должны были жить недель шесть или семь. Одна из передних гор отделилась от причудливых звеньев, поддерживающих громадную цепь Гималайских гор, и дала нам хорошенькую площадку длиной в одну милю и шириной в полмили. Ее покрывал густой ковер невысокой, плотной, душистой травы, усыпанной фиалками. Кусты рододендронов, величиной с маленькие дубы, естественные клумбы камелий производили очаровательный эффект.

Групп двенадцать великолепных деревьев разминулось на этой площадке, как будто отделясь от громадного леса, который унизывает склоны передней главы и поднимается на соседние отроги на высоту шестисот метров. Кедры, дубы, панданусы с длинными листьями, буки, клен смешиваются с бананами, бамбуками, магнолиями, рожковым деревом, японскими фигами. Некоторые из этих гигантов расстилают свои последние ветви более чем на сто футов над землей. Паровой дом очень кстати дополнил пейзаж.

Крутые кровли его двух пагод удачно согласовались с этими разнообразными ветвями и листьями. Колеса исчезали в чаще зелени и листьев. Ничто не обнаруживало подвижной дом, а осталось только оседлое жилище, как будто выстроенное на земле, с тем чтобы оставаться неподвижным. За серебристыми извилинами потока, протекающего с правой стороны картины по склону переднего уступа, можно следить на протяжении нескольких миль; поток этот образует природный бассейн, излишек воды которого течет ручьем по лугу и шумным каскадом падает в бездну, глубина которой ускользает от глаз.

Вот каким образом был расположен паровой дом для большего удобства всех его жителей. Если стать на площадке переднего хребта, можно видеть, как паровой дом возвышается над другими вершинами, менее высокими в нижней части Гималайских гор, спускающимися до равнины гигантскими уступами. Расстояние позволяет окинуть глазом эту равнину во всей ее совокупности.

С правой стороны парового дома, с веранды из боковых окон гостиной, столовой и были видны высокие кедры, темные силуэты которых выделялись на фоне высокой цепи гор, усыпанной вечным снегом.

Левая сторона парового дома прислонена к огромной гранитной скале, позлащенной солнцем. Эта скала и своей странной формой, и своим темным цветом напоминает гигантские каменные пудинги, о которых говорит Руссель в своем путешествии по Южной Индии. Это жилище, предоставленное сержанту Мак-Нейлю и его товарищам, видно только сбоку. Оно поставлено за двадцать шагов от главного жилища как прибавление к какой-нибудь более важной пагоде. Из крыши, венчающей его, виднеется небольшая струя синеватого дыма, выходящая из кухни Паразара. Левее группа деревьев, едва отделившихся от леса, идет по западному склону и образует боковой план этого пейзажа.

В глубине между двумя жилищами высится гигантский мастодонт. Это наш стальной гигант, поставленный под большими панданусами. Своим приподнятым хоботом слон будто щиплет верхние листья. Но он стоит на одном месте. Он отдыхает, хотя не имеет никакой надобности в отдыхе. Неподвижный сторож парового дома, как огромное допотопное животное, защищал вход у дороги, по которой он втащил эту подвижную деревушку.

Как ни колоссален наш слон, на фоне гранитной глыбы, из которой легко можно было бы сделать тысячу таких слонов, он выглядит, как муха на фасаде собора.

Иногда верхние вершины и средний хребет цепи исчезают из глаз наблюдателя. Это густые пары, пробегающие по среднему поясу Гималайских гор, заволакивают всю его верхнюю часть. Пейзаж делается меньше, и тогда по оптическому обману как будто и жилища, и деревья, и соседние вершины, и даже сам стальной гигант становятся меньше.

Иногда гонимые влажными ветрами облака довольно низко расстилаются над площадкой. Глаз видит тогда только волнистое море туч, и солнце вызывает на их поверхности удивительную игру света. И сверху, и снизу горизонт исчезает, и мы точно переносимся за пределы земли в какую-нибудь воздушную область.

Но погода меняется; северный ветер, устремляясь в бреши цепи, разгоняет весь этот туман, море паров сгущается, равнина поднимается до южного горизонта, великолепные очертания Гималайских гор снова виднеются на очищенном небе, рамка картины принимает свою нормальную величину и взор, ничем уже не ограничиваемый, схватывает все подробности панорамы на горизонте в шестьдесят миль.

Глава вторая. МАТЬЯС ВАН-ГИТ.

На другой день, 26 июня, на рассвете меня разбудили знакомые голоса. Я тотчас встал и пошел в столовую, где капитан Год и его денщик Фокс разговаривали с заметным оживлением. В эту же минуту из своей комнаты вышел Банкс, и капитан сказал ему своим звучным голосом.

— Ну, друг Банкс, наконец мы и приехали! На этот раз дело идет не об остановке на несколько часов, а о том, чтобы прожить здесь несколько месяцев.

— Да, любезный Год, и вы можете организовать свою охоту на свободе. Свисток стального гиганта не будет уже звать вас в паровой дом.

— Слышишь, Фокс, — обратился капитан Год к своему товарищу по охоте.

— Слышу, капитан.

— Да поможет мне небо, но я не оставлю санитарную станцию парового дома, прежде чем пятидесятый тигр не падет под моими выстрелами! Пятидесятый, Фокс! Мне сдается, что сладить с ним будет не особенно легко.

— Тем не менее капитан с ним сладит.

— Откуда такая уверенность, капитан Год? — спросил я.

— О, Моклер, это предчувствие, предчувствие охотника, и больше ничего!

— Итак, сказал Банкс, — вы отправитесь на охоту с нынешнего же дня?

— С нынешнего, — ответил капитан Год, — мы сначала разузнаем местность, осмотрим нижний пояс, спустимся до лесов Тарриани. Только бы тигры не бросили эту резиденцию.

— Почему вы так думаете?

— Э! Мое несчастье!

— Несчастье! В Гималайских горах? Возможно ли это? — спросил инженер.

— А вот увидим!.. Вы отправитесь с нами, Моклер?

— Да, конечно.

— А вы, Банкс?

— И я также, ответил инженер. — И, думаю, что и Мунро присоединится к нам, так же как и я… как любитель.

— Как любитель! Так! Но любитель хорошо вооруженный, — заметил капитан. — Здесь нельзя прогуливаться с тростью в руке: это будет унизительно для таррианских зверей.

— Вы правы, как и всегда, — произнес инженер.

— Итак, Фокс, на этот раз, пожалуйста, без ошибок! Мы в стране тигров! Четыре энфильдских карабина для полковника, Банкса, Моклера и меня, два ружья с разрывными пулями для тебя и Гуми.

— Будьте покойны, капитан, все будет исполнено аккуратно.

Этот день мы были намерены посвятить осмотру Таррианского леса, покрывающего нижнюю часть Гималайских гор, внизу нашей станции.

К одиннадцати часам, после завтрака, сэр Эдвард Мунро, Банкс, Год, Фокс, Гуми и я, все хорошо вооруженные, спустились по дороге, которая шла к равнине, оставив в паровом доме собак, которые не были нам нужны в этой экспедиции.

Чтобы окончательно устроиться, сержант Мак-Нейль, Сторр, Калуф и Паразар остались дома. После двухмесячного путешествия стального гиганта надо было осмотреть, вычистить, привести в хорошее состояние и внутри, и снаружи. Это требовало продолжительного, мелочного, искусного труда, который не даст обыкновенным вожакам стального гиганта — кочегару и машинисту — сидеть сложа руки.

В одиннадцать часов мы оставили станцию и через несколько минут, на первом повороте дороги, паровой дом исчез за густой занавесью деревьев.

Дождя уже не было. Северо-восточный ветер быстро гнал тучи к верхним поясам атмосферы. Небо было серое, температура удобная для пешехода, но зато не было той игры света и тени, которые составляют очарование больших лесов.

Спуститься на две тысячи метров по прямой дороге было бы делом двадцати пяти или тридцати минут, если бы дорога не удлинялась всеми извилинами, которые смягчали крутость ската. Нам понадобилось не менее полутора часов, чтобы дойти до верхнего рубежа таррианского леса на пятьсот или шестьсот футов над равниной. Дорогой мы были в прекрасном расположении духа.

— Будьте внимательны, — заметил капитан Год, — мы вступаем в страну тигров, львов, пантер, леопардов и других благородных зверей гималайской области! Уничтожать хищных зверей приятно, но еще приятнее и лучше не допустить их уничтожить в свою очередь нас! Итак, не станем удаляться друг от друга и будем осторожны!

Подобное предостережение решительного охотника имело важное значение, и каждый из нас принял его к сведению. Карабины и ружья были заряжены, запирающий механизм осмотрен, курки взведены на предохранительный взвод. Мы приготовились ко всему.

Прибавлю, что необходимо было остерегаться не только плотоядных, но и змей, из которых самые опасные встречаются в лесах Индии. Белонга, зеленые змеи, змеи-бичи и множество других чрезвычайно ядовиты. Число жертв, ежегодно умирающих от их укусов, в пять или шесть раз значительнее числа домашних животных или людей, погибающих от хищных зверей.

Следовательно, в этой области Тарриани — наблюдать за всем, смотреть, куда ставишь ногу, до чего дотронешься рукой, прислушиваться к малейшему шуму под травой или в кустах, — предписывает самая необходимая осторожность.

В половине первого пополудни мы находились под большими деревьями, на рубеже леса. Их высокие ветви раскидывались над широкими аллеями, по которым стальной гигант легко бы прошел со своим поездом. Действительно, эта часть леса давно была приспособлена для подвоза леса, вырубленного горцами, что и было видно по свежим колеям. Эти главные аллеи шли вдоль хребта во всю длину Тарриани и связывали между собой прогалины, сделанные там и сям топором дровосека; но с каждой стороны они давали доступ только узким тропинкам, которые терялись под непроницаемым высокоствольным лесом.

С целью узнать их общее направление мы шли по этим аллеям скорее как топографы, чем охотники. Ничто не нарушало тишины леса, а между тем большие следы, оставленные на земле, доказывали, что плотоядные не бросили еще Тарриани.

Вдруг на повороте одной аллеи, отброшенной направо выступом горы, восклицание капитана Года, который шел впереди, заставило нас остановиться.

В двадцати шагах, на углу прогалины, окаймленной большими панданусами, возвышалось здание странной формы. Это не был дом, у него не виднелось ни трубы, ни окон, с другой стороны, это не была также хижина охотника! У нее не было ни бойниц, ни амбразур. Скорее, это походило на индостанскую могилу, запрятанную в глубине этого леса.

В самом деле, пусть вообразят нечто вроде длинного куба из стволов, положенных вертикально и крепко вколоченных в землю, связанных в верхней части толстой веревкой из ветвей. Вместо кровли — другие стволы, положенные поперек и крепко вбитые в верхнее строение. Очевидно, строитель этого убежища хотел придать ему прочность со всех пяти сторон.

Оно было в шесть футов вышины, двенадцать длины и пять ширины. Отверстие было закрыто спереди толстой дубовой доской, округленный конец которой несколько возвышался над всей постройкой.

Над крышей виднелись длинные гибкие жерди, странно расположенные и связанные между собой. На оконечности горизонтального рычага, поддерживавшего эти жерди, висела петля из большой лиановой веревки.

— Это что? — вскричал я.

— Это просто мышеловка, — ответил Банкс, рассмотрев хорошенько, — но я предоставляю вам, друзья мои, думать, каких мышей она предназначена ловить.

— Ловушка для тигров, — вскричал капитан Год.

— Да, ловушка для тигров, — ответил Банкс, — отверстие ее закрыто доской, удерживаемой этой петлей, доска же упала, потому что до нее дотронулся какой-нибудь зверь.

— Я в первый раз вижу в индийском лесу ловушку такого рода. Мышеловка! Это совсем недостойно охотника.

— И тигра, — прибавил Фокс.

— Без сомнения, но если дело идет о том, чтобы уничтожать этих свирепых животных, а не охотиться за ними для удовольствия, то лучшая ловушка та, которая поймает их больше. Мне кажется, это устроено довольно замысловато.

— А я прибавлю, — вмешался полковник Мунро, — что если доска опущена, то, вероятно, какой-нибудь зверь пойман.

— А вот мы узнаем! — вскричал капитан Год. — И если хищник еще жив…

Последние слова капитан досказал движением руки, и взводом курка своего карабина. Все последовали его примеру и приготовились.

Очевидно, мы не могли сомневаться, что эта постройка одна из тех ловушек, которые часто встречаются в лесах западной Океании. Но если это не было делом индуса, то, во всяком случае, представляло все условия, делающие эти западни чрезвычайно практичными: клапан опускался при малейшем прикосновении, и зверь никаким образом не мог уже вырваться.

Окончив все приготовления, капитан Год, Фокс и Гуми подошли к ловушке, которую сначала захотели обойти кругом. Между вертикальными стволами не было ни одной скважины, которая позволила бы заглянуть внутрь. Они прислушивались внимательно. Ни малейшего звука или шороха не обнаруживало присутствия в этом деревянном кубе живого существа.

Капитан Год и его спутники вернулись к переднему фасаду. Они удостоверились, что подвижная доска проскользнула в две вертикально расположенные большие выемки. Следовательно, чтобы войти в ловушку, достаточно было приподнять ее.

— Ни малейшего звука, — сказал капитан Год, приложив ухо к двери; мышеловка пуста!

— Во всяком случае, будем осторожны! — ответил полковник Мунро.

Он сел на ствол дерева, по левую сторону прогалины, я поместился рядом.

— Ну, Гуми! — прошептал капитан Год.

Гуми, ловкий, хорошо сложенный по своему маленькому росту, гибкий, как обезьяна, проворный, как леопард, настоящий индостанский клоун, понял, чего от него хотели. Одним скачком он прыгнул на крышу ловушки и добрался до крайнего конца одной из жердей. Потом по рычагу соскользнул до лиановой петли и своей тяжестью нагнул ее до верхнего конца доски, запиравшей отверстие. Теперь, налегая на другой конец рычага, оставалось привести в движение клапан.

Но в этом случае необходимо было обращаться к соединенным силам нашего маленького отряда. Полковник Мунро, Банкс, Фокс и я пошли к задней стороне ловушки, а Гуми остался на крыше, чтобы освободить рычаг в случае, если какоенибудь препятствие помешает ему действовать.

— Друзья мои, — закричал нам капитан Год, — если вы можете обойтись без меня, я предпочитаю остаться у отверстия ловушки. По крайней мере, если оттуда выскочит тигр, его встретит пуля!

— А будет ли он считаться сорок вторым? — спросил я капитана.

— Почему же нет? Если он падет от моего выстрела, то будет уже убит на свободе.

— Есть отличная пословица, — заметил инженер, — не следует продавать шкуры медведя, пока не повалишь его на землю.

— Особенно когда этот медведь может оказаться тигром! — прибавил полковник Мунро.

— Дружно, друзья мои, — вскричал Банкс, — дружно!

Доска была тяжела и дурно скользила в желобах. Однако нам удалось раскачать ее, и она осталась висеть на расстоянии одного фута над землею.

Капитан Год согнулся, прицелился, стараясь рассмотреть, не появится ли у отверстия ловушки какая-нибудь огромная лапа или разинутая пасть, но ожидания были напрасны.

— Еще одно усилие, друзья мои! — закричал Банкс. Благодаря Гуми, который дал несколько толчков заднему концу рычага, доска начала мало-помалу подниматься. Скоро отверстие сделалось достаточно велико, чтобы пропустить зверя даже больших размеров.

Никто не показывался. Легко могло быть, что при шуме, который происходил около ловушки, пленник забился в самую отдаленную часть своей тюрьмы и теперь выжидал благоприятной минуты, чтобы одним прыжком выскочить, опрокинуть всякого, кто воспротивится его побегу, и исчезнуть в глубине леса.

Положение становилось интересным. Я увидал, что капитан Год сделал несколько шагов вперед, положил палец на собачку курка и старался заглянуть в глубину ловушки. Доска приподнялась, и в отверстие проходил полный свет.

В эту минуту сквозь стены послышался легкий шум, потом глухой храп или, скорее, громкая зевота, которая показалась мне очень подозрительной.

Очевидно, там было какое-нибудь спавшее животное, и мы его разбудили. Капитан Год опять подошел и прицелился в массу, которая шевелилась в полутени.

Вдруг внутри послышался голос.

— Не стреляйте! Ради Бога, не стреляйте!

И в эту минуту из ловушки выскочил человек.

Наше удивление было так сильно, что доска вырвалась из наших рук и с глухим шумом упала на отверстие, которое закрылось снова.

Между тем столь неожиданно явившийся человек подошел к капитану Году, все еще державшему ружье на прицеле, и сказал тоном довольно гордым:

— Не угодно ли приподнять дуло вашего оружия. Вы имеете дело не с таррианским тигром.

Капитан Год после некоторого колебания дал своему карабину менее угрожающее положение.

— С кем имеем честь говорить? — спросил Банкс, подходя к незнакомцу.

— С естествоиспытателем Матьясом Ван-Гитом, поставщиком толстокожих, тихоходов, стопоходовых, хоботоносных, плотоядных и других млекопитающих для дома Чарльза-Ротса в Лондоне и Галенбека в Гамбурге.

Потом, указав на нас рукой, он спросил:

— Господа?

— Полковник Мунро и его спутники, — ответил Банкс, указывая на нас рукой.

— Прогуливаетесь по гималайским лесам!.. Очаровательная экскурсия, нечего сказать! Честь имею кланяться, господа, честь имею кланяться!

С каким оригиналом имели мы дело? Не расстроился ли его мозг во время плена в ловушке для тигров? Был ли он сумасшедший или находился в здравом уме? Наконец, к какой категории двуруких принадлежал этот индивидуум?

Мы сейчас это узнали и впоследствии еще более познакомились с этим странным человеком, который величал себя естествоиспытателем и действительно был им.

Матьяс Ван-Гит, поставщик зверинцев, был человек лет пятидесяти, в очках. Его гладкое лицо, прищуренные глаза, вздернутый нос, постоянная суетливость, его чересчур выразительные жесты, приспособленные к каждой фразе, выходившей из его широкого рта, — все это делало из него тип очень известных старых провинциальных актеров. Кто не встречал хотя одного из этих старинных актеров, вся жизнь которых прошла между декорациями, ограниченными горизонтом рампы и занавесью!

Неутомимые говоруны, неприятно размахивающие руками, они высоко держат и отбрасывают назад свою голову, такую пустую в старости, что она не могла быть хорошо наполнена в зрелом возрасте. Этот Матьяс Ван-Гит действительно походил на старого актера.

Раз я слышал смешной анекдот о жалком певце, который считал необходимым сопровождать особенным движением все слова своей роли. Так, например, в опере Мазаньелло, когда он запевал: «Если неаполитанский рыбак», его правая рука, протянутая к зале, лихорадочно шевелилась, как будто он держал уже щуку на конце своей удочки. Потом продолжал: «Небу хотелось сделать монарха», одна рука его поднималась кверху, указывая на небо, другая, проводя круг над гордо приподнятой головой, представляла королевскую корону. «Возмущаясь против приговора судьбы», все его тело сильно сопротивлялось толчку, который старался отбросить его назад. «Он сказал бы, управляя своей лодкой»… Тогда обе его руки, быстро шевелясь слева направо и справа налево, как будто он управлял кормовым веслом, показывали, как ловко направил бы он лодку.

Своими ухватками Матьяс Ван-Гит походил на этого певца. В разговоре он употреблял отборные выражения и должен был стеснять собеседника, который не мог стать дальше от движения его рук.

Впоследствии мы узнали от него самого, что Матьяс Ван-Гит был профессором естественной истории в Роттердамском музее. В конце концов обстоятельства сложились так, что, наскучив безуспешно преподавать теоретическую зоологию, он приехал в Индию заняться практически.

Это ему удалось, и вот он сделался поставщиком важных домов в Гамбурге и Лондоне, снабжающих публичные и частные зверинцы в обоих полушариях.

В Тарриани Матьяс Ван-Гит привел важный заказ хищных зверей в Европу. Его кочевье находилось только в двух милях от ловушки, из которой мы его избавили. Но каким образом он попал в нее? Вот как он объяснил Банксу это приключение.

— Это было вчера. Солнце уже зашло, когда мне пришло в голову посетить одну из ловушек для тигров, сделанную моими руками. Я вышел из крааля, который вы удостоите вашим посещением, господа, и добрался до этой прогалины. Я был один, моя прислуга занималась необходимыми работами, и я не хотел отвлекать ее от них, считая это неблагоразумным. Подойдя к ловушке, я увидал, что подвижная доска приподнята, из этого я заключил не без некоторой логики, что туда не попался ни один хищник. Однако я хотел проверить, на месте ли приманка и хорошо ли действует сторожек. Вот почему я проскользнул в узкое отверстие.

Рука Матьяса Ван-Гита изящным изгибом обозначила движение змеи, приближающейся сквозь высокую траву.

— Войдя в ловушку, — продолжал поставщик, — я рассмотрел кусок козьего мяса, запах которого должен был привлечь обитателей этой части леса. Приманка была не тронута, я хотел уйти, когда рука моя невольно задела сторожек, доска упала, и я очутился в своей собственной ловушке, не имея никаких способов выбраться из нее.

Тут Матьяс Ван-Гит на минуту остановился, чтобы лучше заставить нас понять всю важность его положения.

— Однако, господа, — продолжал он, — не скрою от вас, что я взглянул на дело с комической стороны. Положим, я был в плену, и не было тюремщика, который мог бы отворить мне дверь моей тюрьмы, но я думал, что мои люди, не видя меня в краале, встревожатся моим продолжительным отсутствием и начнут меня искать. Следовательно, был только вопрос времени, «потому, что же делать на ночлеге, если не думать?» — сказал французский баснописец. Я думал, а часы проходили, не изменяя моего положения. Настала ночь, голод давал себя чувствовать; я сообразил, что лучше всего обмануть его сном, и вот как философ, примирясь со своим положением, я заснул глубоким сном, и, может быть, он продолжался бы и долго, если бы я не был разбужен необычайным шумом. Дверь ловушки приподнималась, свет потоком входил в мое темное убежище, и мне стоило только выбежать. Каково же было мое волнение, когда я увидал оружие смерти, направленное прямо в грудь. Еще одно мгновение — и час моей свободы был бы последним в моей жизни. Но господин капитан захотел признать во мне существо своей породы… и мне остается только поблагодарить вас, господа, за то, что вы возвратили мне свободу.

Таков был рассказ поставщика. Надо признаться, что мы не без труда преодолевали улыбки, возбуждаемые его тоном и жестами.

— Итак, — спросил Банкс, — вы расположились в этой части Тарриани?

— Да! Как я уже имел удовольствие сообщить вам, мой крааль находится только в двух милях отсюда, и если вам угодно почтить меня вашим присутствием, я буду очень рад принять вас.

— Мы вас посетим непременно, мистер Ван-Гит, — ответил полковник Мунро.

— Мы — охотники, — прибавил капитан Год, — и устройство крааля будет для нас интересно.

— Охотники! — вскричал Матьяс Ван-Гит, — охотники!

Он не мог помешать своей физиономии выразить, что имеет весьма посредственное уважение к сынам Немврода.

— Вы охотитесь за хищными зверями…

— Единственно с целью убивать их, — перебил его Год.

— А я единственно с целью брать их живьем, — с великолепным движением гордости возразил поставщик.

— Мы не будем с вами конкурировать, мистер Ван-Гит, — сообщил капитан Год.

Поставщик покачал головой, тем не менее, узнав что мы охотники, он не взял назад своего приглашения.

— Когда вам угодно следовать за мною, господа? — спросил он с грациозным поклоном.

В эту минуту в лесу послышались голоса, и человек шесть индусов показались на повороте большой аллеи, которая шла от прогалины.

— А! Это мои люди! — и вполголоса прибавил: — Ни слова о моем приключении! Прислуга крааля не должна знать, что я попал в свою ловушку, как обыкновенный зверь! Это может ослабить ту важность, которую я всегда должен сохранять в их глазах.

Знак согласия с нашей стороны успокоил поставщика.

— Господин, — сказал тогда один индус, бесстрастное и умное лицо которого привлекло мое внимание, — мы вас ищем более часа.

— Я был с этими господами, которым угодно проводить меня до крааля, — ответил Ван-Гит. — Но прежде чем мы оставим прогалину, надо привести в прежнее состояние эту ловушку.

По приказанию поставщика индусы занялись исправлением ловушки. В это время Матьяс Ван-Гит пригласил нас осмотреть ее внутренность. Капитан Год проскользнул туда за ним, а я за капитаном. Место было несколько тесно для жестов нашего хозяина, который действовал так, как в гостиной.

— Поздравляю, — сказал капитан Год, осмотрев устройство. — Очень хорошо придумано!

— Не сомневайтесь, капитан, — ответил Матьяс Ван-Гит, — такие ловушки несравненно лучше прежних ям с кольями из жесткого дерева и гибких согнутых деревьев, поддерживаемых петлей. В первом случае зверь распорет себе брюхо, во втором удавится. Очевидно, это все равно, когда дело идет об истреблении хищных зверей. Но для меня они нужны живые, целые, без малейшей порчи.

— Очевидно, — заметил капитан Год, — мы действуем не одинаково.

— Мой способ действия, может быть, лучший, если спросить зверей.

— Я их не спрашивал, — ответил капитан.

— Но, — спросил я Матьяса Ван-Гита, — когда эти животные попадут в ловушку, как вы их выводите оттуда?

— Подвижную клетку ставят возле отверстия; пленники сами бросаются в нее, и мне стоит только отвезти их в крааль спокойным и медленным шагом моих домашних буйволов.

Только была кончена эта фраза, как послышались крики.

Нашим первым движением было броситься из ловушки. Что случилось?

Змея-бич самой ядовитой породы была разрублена палочкой, которую один из индусов держал в руке, в ту самую минуту, когда ядовитое пресмыкающее бросалось на полковника.

Это был тот самый индус, которого я уже заметил. Его быстрое вмешательство спасло сэра Эдварда Мунро от неизбежной смерти. Крики, слышанные нами, испускал один из служителей крааля, изгибавшийся на земле в последних судорогах агонии. По начальной, роковой случайности отрубленная голова змеи отскочила на его грудь, зубы вонзились, и несчастный умер от сильного яда менее чем в одну минуту, так что не было возможности помочь ему.

Пораженные этим ужасным зрелищем, мы бросились к полковнику Мунро.

— Ты не ужален? — спросил Банкс, поспешно схватив его за руку.

— Нет, Банкс, успокойся, — ответил сэр Эдвард Мунро, подходя к индусу, которому был обязан жизнью.

— Благодарю, друг.

Индус сделал движение, объяснявшее, что его благодарить не за что.

— Как тебя зовут? — спросил полковник Мунро.

— Калагани, — ответил индус.

Глава третья. КРААЛЬ.

Смерть этого несчастного призвела на нас сильное впечатление. Укус змеибича, самой ядовитой на полуострове, не проходит даром. Еще одна жертва прибавилась к тысячам, ежегодно погибающим в Индии от этих опасных пресмыкающихся.

Тело индуса от действия яда быстро разлагалось. Его пришлось немедленно зарыть в землю. Как только печальная церемония была окончена, Матьяс Ван-Гит пригласил нас в крааль, и мы очень охотно приняли приглашение. Нам достаточно было получаса, чтобы дойти до помещения поставщика. Оно вполне оправдывало название «крааль», употребляемое колонистами Южной Африки.

Это была большая продолговатая загородка, в самой глубине леса, среди обширной прогалины. Матьяс Ван-Гит устроил крааль с совершенным пониманием потребностей своего ремесла. Высокий палисадник с дверью, достаточно широкий для повозок, окружал крааль со всех четырех сторон. В глубине, посередине, длинная хижина из древесных ветвей и досок служила единственным жилищем обитателям крааля. Шесть клеток, разделенных на несколько отделений, каждая на четырех колесах, стояли под прямым углом на левой стороне ограды. По реву, вырывавшемуся оттуда, можно было судить, что в обитателях этих клеток недостатка не было. Направо двенадцать буйволов, питающихся тучными пастбищами на горах, паслись в ограде на чистом воздухе. Это была обыкновенная упряжь подвижного зверинца. Шесть извозчиков для повозок, десять индусов, особенно опытных в охоте за хищными зверями, дополняли состав прислуги заведения.

Извозчики были наняты только на эту экспедицию. Их должность состояла в том, чтобы отвозить повозки на место охоты и потом на ближайшую станцию железной дороги. Там эти повозки ставились на платформу и могли быстро достигать через Аллахабад или Бомбея, или Калькутты.

Охотники-индусы принадлежали к категории тех, которых называют «чикари». Они отыскивают следы свирепых животных, выгоняют их из логовищ и ловят.

Такова была прислуга крааля. Матьяс Ван-Гит и его люди жили тут несколько месяцев. Они подвергались не только нападениям хищных зверей, но и лихорадкам, особенно свирепствующим в Тарриани. Ночная сырость, зловредные испарения земли, влажный знойный воздух, образующийся под деревьями, куда солнечные лучи проникают очень мало, делают из нижнего пояса Гималайских гор нездоровую страну.

Однако поставщик и его индусы так хорошо акклиматизировались в этой области, что вредный воздух имел на них так же мало влияния, как на тигров и других обитателей Тарриани. Но нам нельзя было бы безопасно оставаться в краале. Притом это не входило в план капитана Года. Кроме нескольких ночей, проведенных на охоте, мы должны были жить в паровом доме, в том верхнем поясе, до которого не могли достигнуть пары долины.

Итак, мы прибыли в кочевье Матьяса Ван-Гита, который был польщен нашим посещением.

— Теперь, господа, — сказал он нам, — позвольте мне показать вам мой крааль. Заведение соответствует всем требованиям моего искусства. В сущности, это только хижина в большом виде, то, что на полуострове охотники называют «гудди».

С этими словами поставщик отворил нам двери хижины, которую занимал вместе со своими людьми. Первая комната для хозяина, вторая для чикари, третья для извозчиков, в каждой из них вместо всякой мебели походная кровать; четвертая комната, побольше, служила кухней и столовой.

Когда мы осмотрели жилище, нас пригласили ознакомиться с жилищем четвероногих.

Это была самая интересная часть в устройстве крааля. Она напоминала скорее расположение ярмарочного зверинца, чем удобное помещение зоологического сада. Тут, правда, недоставало малеванных картин, повешенных над подмостками и представляющих яркими красками укротителя в розовом трико и бархатном фраке среди прыгающей стаи зверей, которые с окровавленной пастью, выпущенными когтями склоняются под бичом Биделя или героя Пезона. Правда, и публики тут не было.

В нескольких шагах сгруппировались домашние буйволы. Они занимали направо боковую часть крааля, в которую ежедневно приносили свежей травы, этих животных нельзя было пускать на соседние пастбища. По изящному выражению Матьяса Ван-Гита, «свобода пастбищ позволительна только в Соединенном королевстве, но это не согласуется с опасностями, которые представляют Гималайские леса».

Собственно зверинец занимал шесть из четырех колесных клеток, каждая из них с решеткой на передней стороне разделялась на три отделения. Двери или, лучше сказать, перегородки, подвижные снизу доверху, позволяли переводить животных из одного отделения в другое в случае надобности. В этих клетках заключены были семь тигров, два льва, три пантеры и два леопарда.

Матьяс Ван-Гит сообщил нам, что его запас будет полон, когда он поймает двух леопардов, трех тигров и одного льва. Тогда он по ближайшей железной дороге отправится в Бомбей.

Звери, которых легко было рассмотреть в клетках, были великолепны, но необыкновенно свирепы. Их поймали недавно, и они не могли еще привыкнуть к заточению.

Это можно было узнать по их страшному реву, их быстрому расхаживанию от одной перегородки до другой, по сильным ударам лапами по решеткам, изогнутым в нескольких местах.

При нашем приближении к клеткам этот шум усилился, но не произвел никакого впечатления на Матьяса Ван-Гита.

— Бедные животные! — сказал капитан Год.

— Бедные животные! — повторил Фокс.

— Неужели вы думаете, что они более достойны сожаления, чем те, которых вы убиваете? — спросил поставщик довольно суровым тоном.

— Они достойны порицания… за то, что дали себя поймать! — возразил капитан Год.

Плотоядным в таких странах, как африканский континент, где мало водится жвачных животных, служащих им единственной пищей, часто приходится голодать. Но нельзя сказать того же об этом поясе в Тарриани. Тут множество бизонов, буйволов, зебу, кабанов, сайгаков, за которыми беспрерывно гоняются львы, тигры и пантеры. Кроме того, козы, бараны, не говоря уж о койотах, пасущих их, представляют верную и легкую добычу в Гималайских лесах, следовательно, хищники легко удовлетворяют свой голод. Поэтому их постоянная свирепость извинений не имеет.

Поставщик кормил обитателей своего зверинца в основном мясом бизонов и зебу, и чикари должны были возобновлять провизию в определенные дни.

Не стоит думать, что эта охота безопасна. Даже тигр должен опасаться дикого буйвола, животного страшного, когда он ранен. Не один охотник видел, как буйвол с корнями вырывал рогами дерево, на котором охотник искал убежища. Говорят, что глаз жвачного животного — настоящее увеличительное стекло, что величина предметов утраивается в его глазах и человек в этом гигантском виде устрашает его. Уверяют, что вертикальное положение человеческого существа, когда оно идет, пугает свирепых животных, и что с ними лучше сражаться стоя, чем сидя или лежа.

Я не знаю, сколько справедливого в этих замечаниях, но верно то, что человек, даже когда выпрямляется во весь свой рост, не производит никакого действия на дикого буйвола, и если ему изменит его ружье, он почти погиб.

Таковы и индийские бизоны с короткой и квадратной головой, с рогами гибкими и сплюснутыми у основания, с горбатой спиной — эта выпуклость приближает его к его американскому собрату — с ногами белыми от копыт до колен и размер которого от хвоста до морды доходит иногда до четырех метров. Он относительно смирен, когда пасется со всем стадом в высокой траве в равнине, но становится страшен для всякого охотника, неблагоразумно нападающего на него.

Эти жвачные животные главным образом и предназначались в пищу плотоядным в зверинце Ван-Гита. Поэтому, для того чтобы вернее и почти без опасности захватывать их, чикари предпочитали ловить их в капканы, откуда берут добычу мертвыми или чуть живыми.

Притом профессор как человек, знавший свое ремесло, очень скудно раздавал пищу своим «гостям». Раз в день, в полдень, от четырех до пяти фунтов мяса, и больше ничего. И, конечно уж, не от набожности их заставляли поститься от субботы до понедельника. Печальное воскресенье, нечего сказать! Когда после двух суток появлялась скромная пища, ярость зверей невозможно было сдержать, начинался концерт рева, страшное волнение, громадные прыжки, от которых подвижные клетки качались из стороны в сторону, так что можно было опасаться, что они сломаются!

«Да, бедные животные!» — хотелось бы повторить с капитаном Годом. Но Матьяс Ван-Гит действовал таким образом не без причины. Это воздержание в заточении избавляло зверей от кожных болезней и увеличивало их цену на европейских рынках.

Легко можно вообразить, что в то время, как Матьяс Ван-Гит показывал нам свою коллекцию скорее как естествоиспытатель, чем содержатель зверей, его язык не оставался праздным. Напротив, Матьяс говорил, рассказывал, и так как таррианские плотоядные составляли главный предмет его многословных периодов, это интересовало нас в некоторой степени. Мы хотели оставить крааль, только когда гималайская зоология выдаст нам свои последние тайны.

— Но мистер Ван-Гит, — сказал Банкс, — можете ли вы сообщить мне, согласуется ли прибыль этого ремесла с риском?

— Прежде прибыль была очень значительна, — ответил поставщик. — Но я принужден сознаться, что вот уже несколько лет хищные звери понизились в цене. Вы можете судить об этом по прейскуранту последней курсовой цены. Наш главный рынок — Антверпенский зоологический сад. Я посылаю туда обычно — капитал преклонился перед этим словом — пернатых, змееобразных, образчики семейства обезьянообразных и ящеричных животных, представителей плотоядных в обоих светах… словом, продукт наших отважных охот в лесах полуострова. Как бы то ни было, вкус публики, по-видимому, изменяется, и цена продажи не покрывает расходов! Недавно страус-самец был продан только за тысячу сто франков, а самка только за восемьсот. Черная пантера нашла покупателя за тысячу шестьсот франков, тигрица с Явы за две тысячи четыреста, а семья львов — отец, мать, дядя, два львенка, много обещающие, — за семь тысяч франков гуртом!

— Это просто даром, — ответил Банкс.

— Что касается хоботоносных… — продолжал Матьяс Ван-Гит.

— Хоботоносных, — сказал капитан Год.

— Мы называем этим ученым именем толстокожих, которым природа дала хобот.

— Стало быть, слонов!

— Да, слонов после четвертой эпохи, мастодонтов доисторических периодов…

— Благодарю вас, — ответил капитан Год.

— Что касается хоботообразных, — продолжал Матьяс Ван-Гит, — от ловли их надо отказаться, или если ловить, то разве только из-за бивней, потому что употребление слоновой кости не уменьшилось. Но с тех пор, как драматические авторы, истощившись на выдумки, придумали выставлять слонов в своих пьесах, импресарио водят их из города в город, и одного слона, путешествующего по провинции со странствующей труппой, достаточно для любопытства всего края. Слонов меньше покупают, чем прежде.

— Но, — спросил я, — разве вы снабжаете только европейские зверинцы образчиками индостанской фауны?

— Вы меня простите, — ответил Матьяс Ван-Гит, — если на этот счет я позволю себе, не будучи слишком любопытным, задать вам один простой вопрос.

Я поклонился в знак согласия.

— Вы француз, — продолжал поставщик. — Это можно узнать по вашему произношению и по вашему типу, приятной смеси галло-римского с кельтским. А как француз, вы, должно быть, мало склонны к отдаленным путешествиям, и, без сомнения, вы не ездили вокруг света?

Тут Матьяс Ван-Гит описал рукой один из больших кругов.

— Не имел еще этого удовольствия! — ответил я.

— Я спрошу вас, — продолжал поставщик, — не о том, были ли вы в Индии, потому что вы здесь, но знаете ли вы в подробности Индийский полуостров?

— Еще не совсем, — ответил я, — однако я уже посетил Бомбей, Калькутту, Бенарес, Аллахабад, долину Ганга. Я видел их монументы, я любовался…

— Э! Что это, что это? — ответил Матьяс Ван-Гит, отвернувшись и выражая лихорадочным движением руки крайнее пренебрежение. Потом начал живописное описание.

— Да что это, если вы еще не осмотрели зверинцев этих могущественных раджей, которые до сих пор поклоняются великолепным животным, которыми гордится священная территория Индии? Возьмите посох туриста! Ступайте в Гвиковар поклониться королю Барота! Взгляните на его зверинец, который обязан мне большей частью своих обитателей, леопардами, львами, медведями, пантерами, рысями, тиграми! Присутствуйте при брачных церемониях шестидесяти тысяч голубей, которые празднуются каждый год с большой пышностью! Восхищайтесь пятьюстами «бульбулями» — соловьями полуострова, которых воспитывают так старательно, как наследников престола! Полюбуйтесь на слонов, из которых один сделан палачом и должен раздавить на камне голову осужденного на казнь! Потом отправляйтесь к радже Маиссурскому, самому богатому из азиатских владетелей. Войдите во дворец, где сотнями считаются носороги, слоны, тигры и все хищные звери высшего звания, принадлежащие к аристократии индийских животных! А когда увидите это, может быть, тогда вас не станут обвинять в неведении на счет чудес этой несравненной страны!

Мне оставалось только преклониться перед замечаниями Матьяса Ван-Гита. Горячность, с какой он говорил, очевидно, не допускала рассуждений.

Однако капитан Год прямо пристал к нему насчет фауны, свойственной области Тарриани.

— Сообщите, пожалуйста, несколько сведений о плотоядных, за которыми я приехал в эту часть Индии, — сказал он. — Повторяю вам, я только охотник и конкурировать с вами не стану, мистер Ван-Гит, и даже если смогу помочь вам поймать тигров для вашей коллекции, я сделаю это охотно. Но когда зверинец пополнится, вы не будете осуждать меня за то, что я займусь уничтожением этих животных для моего личного удовольствия.

Матьяс Ван-Гит принял вид человека, решившегося покориться тому, чего не одобрял, но чему не мог помешать. Он сознался притом, что в Тарриани находилось большое количество зловредных животных, вообще мало спрашиваемых на европейских рынках и заклание которых казалось ему дозволительно.

— Убивайте кабанов, я на это согласен, — ответил он. — Хотя эти щенитистые толстокожие не стервоядные…

— Стервоядные? — сказал капитан Год.

— Я разумею под этим, что они травоядные; свирепость их так велика, что охотники, имеющие смелость нападать на них, подвергаются величайшим опасностям!

— А волки?

— Волков много на всем полуострове, и они очень опасны, когда бросаются стадами на какую-нибудь уединенную ферму. Эти животные похожи на польских волков, и я дорожу ими так же мало, как и шакалами, и дикими собаками. Впрочем, я не отрицаю опустошений, делаемых ими, но так как они ничего в торговле не стоят и недостойны красоваться между зоократами высоких классов, я и их также вам предоставляю, капитан Год.

— А медведи? — спросил я.

— В медведях есть кое-то хорошее, — ответил поставщик, одобрительно кивая. — Если индийские медведи не так жадно покупаются, как их однородные из этого семейства, они все-таки имеют некоторую торговую ценность, рекомендующую их доброжелательному вниманию знатоков. Вкус может колебаться между двумя типами, которыми мы обязаны Кашмирской долине и Раймагальским холмам. Но кроме, может быть, периода зимней спячки, эти животные почти безвредны и не могут прельстить настоящего охотника, каким представляется в наших глазах капитан Год.

Капитан поклонился со значительным видом, ясно показывавшим, что с позволением или без позволения Матьяса Ван-Гита он предоставляет самому себе решать эти специальные вопросы.

— Притом, — прибавил поставщик, — эти медведи — животные травоядные.

— Травоядные? — спросил капитан.

— Да, — ответил Матьяс Ван-Гит, — они живут только растениями и не имеют ничего общего со свирепыми породами, которыми полуостров гордится весьма основательно.

— Вы считаете леопардов в числе этих хищных зверей? — спросил капитан Год.

— Неоспоримо. Этот зверь проворен, смел и мужествен, он карабкается на деревья и поэтому иногда бывает опаснее тигра.

— О! — воскликнул капитан Год.

— Милостивый государь, — продолжал Матьяс Ван-Гит сухим тоном, — когда охотник не может найти убежища на деревьях, за ним звери будут охотиться в свою очередь!

— А пантеры? — спросил капитан Год, желавший прервать этот спор.

— Пантеры великолепны, — ответил Матьяс Ван-Гит. — И вы можете видеть, господа, что у меня есть отличные образцы! Изумительные животные, которые, по странному противоречию, антилогии, употребляя слово менее обыкновенное, могут быть приучены к охотничьей борьбе. Да, господа, особенно в Гвиковаре раджи употребляют пантеру для этого благородного упражнения! Их привозят в паланкине, с головой, закутанной, как у кречета и кобчика! В самом деле, это настоящие соколы с четырьмя ногами! Как только охотники увидят стадо диких коз, с пантеры клобучок снимают, и она бросается на робких жвачников, ноги которых, как ни проворны, не могут спасти их от ее грозных когтей! Да, капитан, да! Вы найдете пантер в Тарриани. Вы найдете их более, может быть, чем желаете, но из сострадания предупреждаю вас, что эти пантеры не ручные.

— Надеюсь, — ответил капитан Год.

— Впрочем, точно так же, как и львы, — прибавил поставщик, несколько раздосадованный этим ответом.

— А! Львы! — сказал капитан Год. — Поговорим немножко о львах, пожалуйста!

— Ну, милостивый государь, — продолжал Матьяс Ван-Гит, — я считаю этих мнимых царей зверей гораздо ниже их однородных в древней Ливии. Здесь самцы не имеют гривы, которая служит принадлежностью африканского льва, и, по моему мнению, это самсоны прискорбно обстриженные! Притом они почти совсем исчезли из Центральной Индии и укрылись в Каттивар, Тейльскую пустыню и Тарриани. Эти выродившиеся животные кошачьей породы живут теперь пустынниками или отшельниками и не могут возвратить себе силы от соприкосновения со своими ближними. Поэтому я не ставлю их в первом ряду на лестнице четвероногих.

В самом деле, господа, от льва спастись можно, а от тигра никогда.

— А! Тигры! — вскричал капитан Год.

— Да! Тигры! — повторил Фокс.

— Тигру принадлежит корона, — ответил Матьяс Ван-Гит, одушевляясь, — говорят королевский тигр, а не королевский лев, и это справедливо. Индия вся принадлежит тигру и сосредоточивается в нем! Не первый ли он занял землю? Не имеет ли он права считать похитителями не только представителей англосаксонской расы, но также и сыновей расы солнечной? Не он ли настоящий сын святой земли Арганарты? Поэтому эти великолепные звери распространены по всей поверхности полуострова, и они не бросили ни одной из областей своих предков, начиная от мыса Коморенского до Гималайской границы!

И рука Матьяса Ван-Гита, изобразив южный мыс, образовала на севере целый хребет гор.

— В Зундербунде, — продолжал он, — они как дома! Там они царствуют самовластно, и горе тому, кто покусится оспаривать у них эту территорию! В Нильгерии они бродят массами, как дикие кошки, Ji parva liset componere magnis.[3] Вы понимаете, почему эти великолепные звери требуются на всех рынках Европы и составляют гордость зверинцев? Что составляет главную привлекательность общественных и частных зверинцев? Тигр! Когда вы боитесь за жизнь укротителя? Когда укротитель входит в клетку тигра! За какого зверя раджи платят золотом для украшения своих королевских садов? За тигра. Кто получает премию на звериных биржах Лондона, Антверпена, Гамбурга? Тигр! На каких охотах прославляются индийские охотники, офицеры королевской или туземной армии? На охоте за тигром! Знаете ли, господа, какое удовольствие владетели независимой Индии предлагают своим гостям? Привозят в клетке королевского тигра. Клетку ставят среди обширной равнины. Раджа, его гости, его офицеры, его стража вооружены кольями, револьверами и карабинами и по большей части все на хороших однокопытных…

— Однокопытных! — воскликнул капитан Год.

— Лошадях, если вы предпочитаете это немножко пошлое слово. Но уже эти однокопытные, испуганные близостью тигра, его свирепым видом, молнией, сверкающей из его глаз, становятся на дыбы, и потребна вся ловкость всадников, чтобы удержать их. Вдруг дверь клетки отворяется, чудовище выскакивает, прыгает, летит, бросается на рассеянные группы и приносит своей ярости гекатомбу жертв! Иногда ему удается разбить железный и огненный круг, стиснувший его, а чаще всего он изнемогает, один против сотни, но по крайней мере смерть его достославна и заранее отмщена!

— Браво! Мистер Матьяс Ван-Гит, — вскричал капитан Год, одушевленный в свою очередь. — Да! Это, должно быть, прекрасное зрелище! Да! Тигр — царь животных! И если вы их захватывали, мистер Ван-Гит, то я их убивал, и надеюсь не оставлять Тарриани, прежде чем пятидесятый не падет под моими выстрелами.

— Капитан, — сказал поставщик, нахмурив брови, — я предоставил вам кабанов, волков, медведей, буйволов! Неужели этого недостаточно для вашей охотничьей страсти?

Я видел, что наш друг Год также увлечется этим трепещущим вопросом, как и Матьяс Ван-Гит. Больше ли один поймал тигров, чем другой убил? Какой повод к рассуждениям! Лучше ли их ловить, чем уничтожать? Какая благодарная тема для диссертации! Оба, капитан и поставщик, начинали обмениваться быстрыми взглядами, и, сказать по правде, говорили вместе, не понимая друг друга.

Банкс вмешался.

— Тигры, — сказал он, — цари мироздания, это решено, господа, но я позволю себе прибавить, что это цари очень опасные для своих подданных. В 1862 году, если я не ошибаюсь, эти великолепные звери пожрали всех телеграфистов на станции острова Сангора. Упоминают также об одной тигрице, которая в три года сделала не менее ста восемнадцати жертв, и о другой, которая в столько же времени погубила сто двадцать семь человек. Это слишком даже для царицы! Наконец, после разоружения сипаев в три года двенадцать тысяч пятьсот пятьдесят четыре человека погибли от тигров.

— Но милостивый государь, — ответил Матьяс Ван-Гит, — вы, кажется, забываете, что это животные сыроядные?

— Сыроядвые? — спросил капитан Год.

— Да, они едят сырое мясо, и даже индусы уверяют, что, раз попробовав человеческого мяса, тигры не хотят другого!

— Ну так что же? — сказал Банкс.

— Они повинуются своей натуре, — ответил, улыбаясь, Матьяс Ван-Гит. — Им же надо есть.

Это замечание поставщика окончило наше посещение в крааль.

Настал час возвратиться в паровой дом.

Капитан Год и Матьяс Ван-Гит расстались не самыми лучшими друзьями на свете! Один хотел уничтожить таррианских зверей, другой хотел их брать, а между тем зверей было достаточно, чтобы оба остались довольны.

Условились, однако, что между краалем и санитарной станцией сношения будут часты. Обязались взаимно уведомлять друг друга, когда представятся хорошие случаи. Чикари Матьяса Ван-Гита, очень опытные в экспедициях такого рода, знали все излучины Тарриани и могли оказать услугу капитану Году, уведомляя его о следах зверей. Поставщик обязался давать своих людей, и особенно Калагани, в распоряжение капитана. Этот индус, хотя недавно вступивший в состав прислуги крааля, выказал себя очень смышленым, и на него можно было положиться вполне.

Зато капитан Год обещал помогать, насколько мог, ловить зверей, еще недостававших в зверинце Матьяса Ван-Гита.

При выходе из крааля сэр Эдвард Мунро, вероятно, не рассчитывавший часто бывать там, еще раз поблагодарил Калагани, вмешательство которого спасло его. Он сказал индусу, что тот всегда будет дорогим гостем в паровом доме.

Индус холодно поклонился. Если он и находил удовольствие слышать это от человека, который был обязан ему жизнью, он этого не выказал.

Мы вернулись к обеду. Разумеется, Матьяс Ван-Гит составлял предмет разговора.

— Тысячу чертей! Какие великолепные жесты у этого поставщика! — повторял капитан Год. — Какие отборные слова! Какие выражения! Только если он считает зверей годными единственно для выставки, он ошибается!

В следующие дни, 27, 28 и 29 июня, дождь шел такой сильный, что наши охотники, несмотря на свою страсть, не могли оставить паровой дом. Притом в такую ужасную погоду следов распознать невозможно, и плотоядные, которые, так же как и кошки, не любят воды, не выходят из своих логовищ.

Тридцатого июня погода был лучше, и небо имело лучший вид. В этот день капитан Год, Фокс, Гуми и я приготовились отправиться в крааль.

Утром нас посетили горцы. Они слышали, что какая-то чудесная пагода явилась в Гималайской области, и сильное любопытство привело их в паровой дом.

Прекрасные типы представляла эта раса, населяющая тибетскую границу, люди с воинственными добродетелями, с непоколебимой честностью, щедро гостеприимные и гораздо выше, и нравственно, и физически, индусов равнин.

Если мнимая пагода восхитила их, стальной гигант произвел такое впечатление, что вызвал даже знаки обожания. Он, однако, отдыхал. Что же почувствовали бы эти добрые люди, если бы видели, как он, изрыгая дым и пламя, поднимался твердыми шагами по крутым уступам их гор?

Полковник Мунро хорошо принял этих туземцев, которые часто бывают и на непальской территории, на границе индокитайской. Разговор обратился на ту часть границы, где Нана Сахиб искал убежища после поражения сипаев, когда его отыскивали по всей индийской территории.

Эти горцы, в сущности, знали только то, что мы. Слух о смерти набоба дошел до них, и они, по-видимому, не сомневались в этом. О тех товарищах, которые пережили его, не было ничего слышно. Может быть, они отправились искать более надежного убежища в глубинах Тибета, но найти их в этой стране было бы трудно.

Если полковник Мунро думал, поднявшись на север полуострова, разъяснить все, что касалось близко и далеко Нана Сахиба, этот ответ отвлек бы его от цели. Однако, выслушав горцев, он задумался и не принимал более участия в разговоре.

Капитан Год задал несколько вопросов, но с другой точки зрения. Горцы сообщили ему, что звери, и особенно тигры, делали страшные опустошения в нижнем поясе Гималайских гор. Фермы и даже целые деревни были брошены жителями, несколько стад коз и баранов были уже уничтожены, и между туземцами насчитывалось также много жертв. Несмотря на значительную премию, предложенную правительством, — триста рупий за тигра, число тигров не уменьшилось, и можно было спросить себя, не будет ли принужден человек уступить им место.

Горцы еще прибавили, что тигры не ограничивались только Тарриани. Повсюду, где равнина предлагала им высокую траву, заросли, кусты, в которых можно было подстерегать добычу, их встречали в большом количестве.

— Зловредные животные! — сказали горцы.

Эти добрые люди, и, как видно, по основательной причине, думали о тиграх совсем не так, как поставщик Матьяс Ван-Гит и наш друг капитан Год.

Горцы удалились в восторге от полученного приема и обещали возобновить свое посещение в паровой дом.

После их ухода, кончив приготовления, капитан Год, наши два спутника и я, хорошо вооруженные, готовые для всякой встречи, спустились к Тарриани.

Когда мы дошли до прогалины, где находилась ловушка, из которой мы так удачно спасли Матьяса Ван-Гита, он явился глазам нашим не без некоторой церемонии.

Пятеро или шестеро из его людей, и в этом числе Калагани, сажали из ловушки в подвижную клетку тигра, который попался ночью.

Это был действительно великолепный зверь, и, разумеется, капитану Году сделалось завидно!

— Одним меньше в Тарриани, — прошептал он между двумя вздохами, нашедшими отголосок в груди Фокса.

— Одним больше в зверинце, — ответил поставщик. — Еще два тигра, один лев, два леопарда — и я буду в состоянии исполнить заказ ранее, чем я рассчитывал. Вы войдете со мной в крааль, господа?

— Спасибо, — ответил капитан, — но сегодня мы охотимся для себя.

— Калагани к вашим услугам, капитан Год, — сказал поставщик. — Он хорошо знает лес и может быть вам полезен.

— Охотно принимаем его в проводники.

— Теперь, господа, — прибавил Матьяс Ван-Гит, — желаю вам успеха! Но обещайте мне убить не всех!

— Мы вам оставим! — ответил капитан Год. Матьяс Ван-Гит, простившись с нами великолепным жестом, исчез под деревьями вслед за подвижной клеткой.

— В путь, — сказал капитан Год, — в путь, друзья мои. К моему сорок второму!

— К моему тридцать восьмому! — подхватил Фокс.

— К моему первому! — прибавил я.

Но тон, которым я произнес эти слова, заставил улыбнуться капитана. Очевидно, во мне не было священного огня.

Год обернулся к Калагани.

— Ты хорошо знаешь Тарриани? — спросил он.

— Я раз двадцать обходил его ночью и днем по всем направлениям, — ответил индус.

— Не слыхал ли ты, что в окрестностях крааля приметили какого-нибудь тигра?

— Да, но это не тигр, а тигрица. Ее видели в двух милях отсюда, в верхней части леса, и уже несколько дней стараются захватить ее. Вы хотите, чтобы…

— Хотим ли мы! — ответил капитан Год, не давая кончить индусу его фразу.

В самом деле, мы ничего не могли лучше сделать, как следовать за Калагани, что мы и сделали.

Нет никакого сомнения, хищных зверей очень много в Тарриани, и тут, как и в других местах, им потребно не менее двух быков в неделю для их пропитания! Рассчитывайте, во что это «содержание» обходится всему полуострову!

Но если тигров там большое количество, не надо воображать, что они бегают по территории без всякой необходимости. Пока голод не пробудит их, они прячутся в своих логовищах, и ошибочно было бы думать, что их можно встретить на каждом шагу. Сколько путешественников проходили по лесам и зарослям и никогда не видали тигров! Поэтому, когда устраивается охота, следует начать с того, чтобы узнать, куда обыкновенно ходят эти звери, а главное, найти ручей или источник, в котором они обыкновенно утоляют жажду.

Даже и этого недостаточно, надо еще их привлечь.

Это сделать довольно легко, привязав большой кусок бычьего мяса к столбу в каком-нибудь месте, окруженном деревьями или скалами, за которыми охотники могут укрыться. По крайней мере так действуют в лесу.

В равнине слон становился самым полезным помощником человека в таких опасных охотах. Однако животные должны быть приучены к этому. Но и дрессированными слонами иногда овладевает паника, что делает очень опасным положение охотников, сидящих на их спине. Следует также сказать, что тигр, не колеблясь, бросается на слона. Борьба между человеком и тигром происходит тогда на спине гигантского толстокожего, которое приходит в ярость, и редко чтобы борьба не кончилась в пользу зверя.

Но, однако, происходят большие охоты раджей и богатых индийских спортсменов, достойные найти место в охотничьих летописях.

Не таким образом действовал капитан Год. Он шел пешком отыскивать тигров и пешком имел обыкновение сражаться с ними.

Между тем мы следовали за Калагани, который двигался легким шагом. Сдержанный, как все индусы, он разговаривал мало и только вкратце отвечал на вопросы, ему предлагаемые.

Час спустя мы остановились у стремительного ручья, на берегах которого виднелись еще свежие следы животных. Среди поляны возвышался столб, на котором висел большой кусок бычьего мяса.

Приманка была не совсем цела. Ее недавно разорвали зубы шакалов, этих воров индийской фауны, вечно отыскивающих добычу, даже не им предназначенную. Целая дюжина этих зверей убежала при нашем приближении и оставила место свободным для нас.

— Капитан, — сказал Калагани, — мы здесь будем ждать тигрицу. Вы видите, что место благоприятно для засады.

В самом деле, легко было прятаться на деревьях или за скалами, так чтобы сосредоточить выстрелы на одиноком дереве, стоявшем отдельно среди поляны.

Это было сделано немедленно. Мы с Гуми поселились на одной ветви, капитан Год и Фокс, оба усевшись на нижнем раздвоении двух высоких зеленых дубов, находились друг против друга.

Калагани спрятался за высокую скалу, на которую мог вскарабкаться, если бы опасность сделалась неизбежной.

Таким образом, зверь попадет в круг выстрелов, из которого не в состоянии будет выбраться. Следовательно, все было против него, хотя, однако, надо было рассчитывать на непредвиденные обстоятельства.

Нам оставалось только ждать.

Хриплый вой разбежавшихся шакалов все еще слышался в соседних зарослях, но они не смели накинуться на бычье мясо.

Не прошло и часа, как вой внезапно прекратился. Почти тотчас два или три шакала выскочили из чащи, пробежали по прогалине и исчезли в густом лесу.

Калагани, приготовлявшийся подняться на скалу, знаком предупредил нас, чтобы мы остерегались.

В самом деле, поспешный побег шакалов мог быть вызван только приближением какого-нибудь хищного зверя — без сомнения, тигрицы, — и надо было каждую минуту ждать ее появления на прогалине.

Наше оружие было готово. Капитану Году и его денщику стоило только нажать курки карабинов, направленных на то место в зарослях, откуда выбежали шакалы, чтобы выстрелить.

Скоро мне показалось легкое движение в верхних ветвях чащи. В ту же минуту послышался треск сухих ветвей. Какой-то зверь подходил, но осторожно, не торопясь. Он, очевидно, не мог видеть охотников, подстерегавших его за густой листвой. Инстинкт должен был сказать ему, что это место было небезопасно для него. Наверно, если бы его не побуждал голод, если бы запах мяса не привлекал его, он не отважился бы двигаться далее.

Он, однако, показался сквозь ветви куста и недоверчиво остановился.

Это действительно была тигрица большой величины; с могучей головой, гибким телом. Она приближалась ползком извилистым движением пресмыкающегося.

По взаимному согласию мы дали ей приблизиться к дереву. Она обнюхивала землю, поднимала голову, выгибала спину, как громадный кот, который хочет прыгнуть.

Вдруг раздались два выстрела.

— Сорок второй! — вскрикнул капитан Год.

— Тридцать восьмой! — вскричал Фокс. Капитан и его денщик выстрелили в одно время, и так метко, что тигрица, пораженная в сердце пулей, если не двумя, повалилась наземь.

Калагани бросился к зверю. Мы тотчас соскочили наземь.

Тигрица не шевелилась.

Но кому принадлежала честь смертельного выстрела? Капитану или Фоксу? Понятно, это был вопрос важный!

Зверя разрезали. Сердце было пронзено двумя пулями.

— Ну, — сказал капитан Год не без некоторого сожаления, — половина каждому из нас!

— Половина, капитан! — ответил Фокс таким же тоном.

И я думаю, что ни тот, ни другой не уступил бы доли, которую следовало записать на его счет.

Таковы были эти удивительные выстрелы, зверь пал без борьбы, и, следовательно, без опасности для нападающих, результат очень редкий в охоте такого рода.

Фокс и Гуми остались на поле битвы, чтобы содрать со зверя великолепную шкуру, а капитан Год и я вернулись в паровой дом.

Я не имею намерения рассказывать подробно о наших экспедициях в Тарриани, если только они не представят какого-нибудь особенного характера. Следовательно, теперь я только скажу, что капитан Год и Фокс не могли пожаловаться.

Десятого июля на охоте в гудди, то есть в хижине, счастье опять поблагоприятствовало им, хотя они не подвергались никаким опасностям. Притом гудди хорошо расположен для засады на больших зверей. Это нечто вроде маленькой зубчатой крепости, стены которой, пробитые бойницами, возвышаются над ручьем, куда звери обыкновенно ходят пить. Привыкнув к этим постройкам, они не остерегаются их и прямо подвергаются выстрелам. Но и тут, как повсюду, надо смертельно поразить их первой пулей, или борьба сделается опасной, и гудди не всегда спасает охотника от громадных прыжков этих зверей, которых рана приводит в ярость.

Так случилось и в тот раз. С нами пошел Матьяс Ван-Гит. Может быть, он надеялся, что тигра, легкораненого, можно увезти в крааль, где он вылечит его.

В тот день наши охотники имели дело с тремя тиграми, которым первый залп не помешал броситься на стены гудди. Первые два, к великому огорчению поставщика, были убиты второй пулей, когда перепрыгнули за зубчатую ограду. Третий прыгнул внутрь гудди с окровавленной лопаткой, но раненный не смертельно.

— Этого мы поймаем! — вскричал Матьяс Ван-Гит, — мы его возьмем живьем. Не успел он окончить своей неблагоразумной фразы, как зверь бросился на него, опрокинул, и поставщику пришел бы конец, если бы пуля капитана Года не ударила в голову тигра, который упал, пораженный смертельно.

Матьяс Ван-Гит проворно вскочил.

— Э, капитан, — вскричал он, вместо того чтобы поблагодарить нашего товарища, — вы могли бы подождать!..

— Подождать… чего?… ответил капитан Год, — чтобы этот зверь разорвал вам грудь своими когтями?

— Царапина когтями не смертельна!

— Хорошо, — спокойно ответил капитан Год, — в другой раз я подожду!

Как бы то ни было, зверь, негодный красоваться в зверинце крааля, годился только для постельного ковра; но эта счастливая экспедиция довела до сорока двух для капитана и тридцати восьми для денщика цифру тигров, убитых ими, не считая половины тигрицы, уже красовавшейся в их списке.

Не надо думать, чтобы эти большие охоты заставили нас забыть о маленьких. Паразар не позволил бы нам этого. Сайгаки, серны, дрофы, которых было очень много около парового дома, куропатки, зайцы доставляли нашему столу разнообразную пищу.

Когда мы отправлялись в Тарриани, Банкс редко присоединялся к нам. Если эти экспедиции начинали интересовать меня, он ими не прельщался. Верхние пояса Гималайских гор, очевидно, более привлекали его, и ему нравились эти экскурсии, особенно когда полковник Мунро соглашался сопутствовать ему.

Но это было только раз или два. Инженер мог приметить, что после устройства на санитарной станции сэр Эдвард Мунро опять замкнулся. Он говорил меньше, держался поодаль, иногда совещался с сержантом Мак-Нейлем. Неужели они замышляли какой-нибудь новый план, который хотели скрыть даже от Банкса?

Тридцатого июля Матьяс Ван-Гит нанес нам визит. Менее счастливый, чем капитан Год, он не мог прибавить нового обитателя в свой зверинец. Ни тигры, ни львы, ни леопарды, по-видимому, не были расположены дать себя поймать. Мысль красоваться на выставках в странах Крайнего Запада, без сомнения, не прельщала их. Поставщик чувствовал большую досаду, которую не старался скрывать.

Калагани и два дикаря сопровождали Матьяса Ван Гита.

Помещение санитарной станции в этом очаровательном местоположении чрезвычайно понравилось ему. Полковник Мунро просил его остаться обедать, он охотно согласился и обещал сделать честь нашему столу.

В ожидании обеда Матьяс Ван-Гит захотел осмотреть паровой дом, комфорт которого составлялконтраст с его скромным краалем.

Два подвижных дома восхитили его, но стальной гигант не возбудил его восторга. Такой естествоиспытатель, как он, не мог остаться равнодушным к этому образцовому произведению механики. Каким образом мог он одобрить искусственного зверя, как бы ни был он замечателен!

— Не думайте дурно о нашем слоне, мистер Матьяс Ван-Гит, — сказал Банкс, — это зверь могучий, и если понадобится, он не затруднится везти с нашими двумя колесницами все клетки вашего подвижного зверинца!

— У меня есть буйволы, — ответил поставщик. — И я предпочитаю их спокойный и верный шаг.

— Стальной гигант не боится ни когтей, ни зубов тигров! — вскричал капитан Год.

— Без сомнения, господа, — ответил Матьяс Ван-Гит, — но зачем зверям нападать на него! Им не нужно стального мяса!

Но если естествоиспытатель не скрывал своего равнодушия к нашему слону, индусы, особенно Калагани, не спускали с него глаз. Видно было, что в их восторги к гигантскому зверю входила некоторая доля суеверного уважения.

Калагани казался очень удивленным, когда инженер повторил, что стальной гигант сильнее всей упряжи крааля. Капитан Год воспользовался этим случаем и рассказал не без некоторой гордости наше приключение с тремя «хоботоносными» принца Гуру-Синга. Недоверчивая улыбка мелькнула на губах поставщика, но он не спорил.

Обед прошел прекрасно. Матьяс Ван-Гит отдал ему должное.

Надо сказать, что кладовая была в избытке снабжена продуктами наших последних охот и что Паразар старался превзойти самого себя.

В погребе парового дома были разнообразные напитки, которые оценил наш гость, особенно два или три стакана французского вина заставили его прищелкнуть языком. Так что после обеда, когда мы расставались, можно было судить по его походке, что вино не только бросилось ему в голову, но и в ноги.

При наступлении ночи расстались лучшими друзьями на свете, и с помощью своих спутников Матьяс Ван-Гит мог добраться благополучно до крааля.

Шестнадцатого июля одно обстоятельство чуть не поссорило поставщика с капитаном Годом.

Капитан убил тигра в ту минуту, когда он хотел войти в ловушку. Но если этот тигр составил сорок третьего для капитана, то он не составил восьмого для поставщика.

После довольно жарких объяснений хорошие отношения были восстановлены благодаря вмешательству полковника Мунро, и капитан Год дал слово не трогать зверей, которые «имели намерение попасть в ловушку Матьяса Ван-Гита».

В следующие дни погода была отвратительна. Волей-неволей пришлось оставаться в паровом доме. Мы с нетерпением ждали окончания дождевой поры, которая продолжалась уже больше трех месяцев. Если программа нашего путешествия будет выполнена согласно условиям, определенным Банксом, нам оставалось провести на санитарной станции только шесть недель.

Двадцать третьего июля пограничные горцы во второй раз пришли посетить полковника Мунро. Их деревня, по названию Суари, находилась только в пяти милях от нашего кочевья, почти на верхней границе Тарриани.

Один из горцев сообщил нам, что уже несколько недель тигрица совершает чудовищные опустошения на этой территории. Истреблялись стада, и жители собирались уже бросить деревню Суари, сделавшуюся необитаемой. В опасности были домашние животные и люди. Ловушки, капканы, засады ничего не могли сделать с этим свирепым зверем, который занял уже место между самыми опасными хищными зверями, о которых когда-либо слышали старые горцы.

Рассказ этот, конечно, подстрекнул природные наклонности капитана Года. Он тотчас предложил горцам идти с ними в деревню Суари, желая услужить своей охотничьей опытностью и верностью взгляда добрым людям, которые, как мне кажется, несколько рассчитывали на это предложение.

— Вы пойдете, Моклер? — спросил меня капитан Год тоном человека, который не хочет уговаривать.

— Непременно, — ответил я. — Я не хочу пропустить такую интересную экспедицию.

— И я пойду с вами на этот раз, — сказал инженер.

— Вот превосходная мысль, Банкс!

— Да, Год! Я очень желаю видеть вас в деле.

— Я разве не буду участвовать, капитан? — спросил Фокс.

— Ах, интриган! — вскричал капитан Год. — Ему хочется дополнить половину тигрицы! Да Фокс, да! Ты будешь участвовать!

Так как приходилось оставить паровой дом на три или четыре дня, Банкс спросил полковника, не желает ли он отправиться с нами в деревню Суари.

Сэр Эдвард Мунро поблагодарил его. Он надеялся воспользоваться нашим отсутствием, чтобы осмотреть средний пояс Гималайских гор над Тарриани с Гуми и сержантом Мак-Нейлем.

Банкс не настаивал.

Решили, что мы отправимся в тот же день в крааль взять у Матьяса Ван-Гита его чикарей, которые могли быть полезны нам.

Час спустя, около полудня, мы пришли и сообщили поставщику о наших планах. Он не скрыл своего тайного удовольствия, узнав о подвигах этой тигрицы, «что должно было, сказал он, возвысить во мнении знатоков репутацию зверей полуострова». Потом он дал нам трех своих индусов, не считая Калагани, всегда готового идти на опасность.

Он только условился с капитаном Годом, что если неравно эта тигрица даст взять себя живьем, она будет принадлежать зверинцу Матьяса Ван-Гита. Какая привлекательность, когда объявление, прибитое к клетке, расскажет красноречивыми цифрами о высоких подвигах одной из цариц Тарриани, которая съела не менее ста тридцати восьми человек обоего пола.

Наш маленький отряд вышел из крааля в два часа пополудни. Еще не было четырех часов, когда, взяв наискось к востоку, он благополучно достиг Суари. Там паника дошла до крайней степени. В это самое утро одна несчастная индианка, врасплох застигнутая тигрицей у ручья, была унесена в лес.

Богатый английский фермер, горец, гостеприимно принял нас в своем доме. Наш хозяин более всех других имел причины жаловаться на неуловимого зверя и охотно заплатил бы за его шкуру несколько тысяч рупий.

— Капитан Год, — сказал он, — несколько лет тому назад, в центральной провинции, тигрица принудила жителей тридцати деревень бежать, и двести пятьдесят квадратных миль хорошей земли должны были остаться невозделанными. Ну а здесь, если так продолжится, придется бросить всю провинцию.

— Вы употребляли все возможные способы против этой тигрицы? — спросил Банкс.

— Все, господин инженер, ловушки, ямы, даже приманки, приготовленные со стрихнином! Ничего не удалось!

— Друг мой, — сказал капитан Год, — я не утверждаю, что мы успеем вам угодить, но сделаем что можем!

Как только мы обосновались в Суари, в тот же день была устроена облава. К нам, нашим людям, к чикарям крааля, присоединились человек двадцать горцев, вполне знавших местность, на которой надо было действовать.

Банкс, хотя вовсе не был охотником, казалось мне, готовился следовать за нашей экспедицией с величайшим интересом.

Три дня, 24, 25, и 26 июля, вся эта часть горы была исследована, но наши поиски не привели ни к какому результату, кроме того, что два других тигра, о которых вовсе не думали, пали от пули капитана.

— Сорок пять! — только сказал капитан Год, не приписывая этому никакой другой важности.

Наконец 27 июля тигрица обозначила свое появление новым злодеянием. Буйвол, принадлежащий нашему хозяину, исчез с соседнего пастбища, и остатки его нашли за четверть мили от Суари.

Убийство умышленное, сказал бы юрист, было совершено незадолго до рассвета. Убийца не мог быть далеко.

Но главным виновником преступления действительно ли была эта тигрица, так безуспешно отыскиваемая до тех пор?

Индусы суарийские не сомневались в этом.

— Это мой дядя, это только он один мог сделать, — сказал нам один из горцев.

Мой дядя — таким образом во многих территориях полуострова индусы называют тигра. Это происходит оттого, что они верят, будто каждый из их предков вселяется на веки веков в тело одного из этих членов кошачьего семейства.

На этот раз они могли бы сказать вернее. Это моя тетка.

Тотчас приняты были меры отправиться отыскивать зверя, не дожидаясь даже ночи, потому что ночь позволяла ему лучше укрыться от наших поисков. Притом он должен быть сыт и не выйдет из своего логовища прежде двух или трех дней.

Отправились с того места, где буйвол был схвачен, окровавленные следы показывали путь тигрицы. Следы эти направлялись к небольшому тростнику, который уже осматривали несколько раз, но ничего не могли найти. Решили окружить этот тростник так, чтобы из этого круга зверь не мог проскочить, по крайней мере неприметно.

Горцы разошлись нарочно так, чтобы мало-помалу суживать свой круг к центру. Капитан Год, Калагани и я находились с одной стороны. Банкс и Фокс — с другой, но имели постоянное сообщение с людьми крааля и деревни. Очевидно, каждый пункт этого круга был опасен, потому что на каждом пункте тигрица могла пытаться прорвать его.

Нельзя было сомневаться, что зверь находится в тростнике. Следы, которые вели к нему с одной стороны, не виднелись с другой. Не было доказано, чтобы это было его обыкновенное логовище, потому что его искали безуспешно, но в эту минуту можно было предположить, что здесь тростник служил ему убежищем.

Было около восьми часов утра. Сделав все приготовления, мы продвигались мало-помалу, без шума, все более и более суживая круг. Полчаса спустя мы были на рубеже первых деревьев.

Не случилось ничего, ничто не показывало присутствия зверя, и я спрашивал себя, не напрасно ли действуем мы.

В эту минуту только те, которые стояли близко, могли видеть друг друга, а между тем было очень важно действовать дружно. Заранее условились, что будет сделан выстрел в ту минуту, когда первый из нас войдет в лес. Сигнал подал капитан Год, который всегда был впереди, и рубеж леса был пройден. Я взглянул на мои часы. Они показывали тридцать пять минут девятого.

Четверть часа спустя круг сузился, охотники касались друг друга локтями и остановились в самой густой части кустарника, не встретив ничего. Тишина до сих пор нарушалась только шумом сухих ветвей, которые, несмотря на все предосторожности, трещали под нашими ногами. В эту минуту послышался рев.

— Зверь тут! — вскричал капитан Год, показывая на отверстие пещеры в скалах, венчавших группу высоких деревьев.

Капитан Год не ошибался. Если это не было обыкновенным логовищем тигрицы, то по крайней мере она укрылась тут, чувствуя за собой погоню целой толпы охотников.

Год, Банкс, Фокс, Калагани, несколько людей из крааля, подошли к узкому отверстию, у которого кончались кровавые следы.

— Надо войти туда, — предложил капитан Год.

— Опасная штука! — заметил Банкс. — Первый, кто войдет, рискует получить опасные раны.

— Однако я войду, — сказал Год, удостоверившись, что курок его карабина взведен.

— После меня, капитан, — ответил Фокс, наклонившись к отверстию пещеры.

— Нет, Фокс, нет! — вскричал Год. — Это мое дело.

— Ах, капитан, — кротко ответил Фокс тоном упрека, — я отстал на семь!

Они считали своих тигров в такую минуту!

— Вы не войдете, ни тот, ни другой! — закричал Банкс. — Нет! Я вас не пущу.

— Есть, может быть, одно средство, — перебил инженера Калагани.

— Какое?

— Задымить эту пещеру, — ответил индус. — Зверь принужден будет выскочить. У нас будет меньше риска и более возможности убить его.

— Калагани прав, — сказал Банкс. — Ну, друзья мои, сухих ветвей, сухой травы! Завалите это отверстие! Ветер вгонит пламя и дым внутрь. Зверь должен будет или изжариться, или бежать!

— Он убежит, — ответил индус.

— Пусть, — ответил капитан Год. — Мы встретим его приветствиями.

В одну минуту хворост, сухая трава, сухие ветви — в них не было недостатка — целая куча сгораемого материала была навалена у входа в пещеру.

Ничто не шевелилось внутри. Ничто не показывалось в этом темном проходе, который должен быть довольно глубок. Однако наши уши не могли обмануть нас. Рев раздался оттуда.

Траву зажгли, и все вспыхнуло. От костра пошел едкий и густой дым, гонимый ветром понизу, от этого дыма перехватывало дыхание.

Раздался рев еще яростнее первого. Зверь чувствовал себя загнанным в последнем убежище и, чтобы не задохнуться, был принужден выскочить.

Мы ждали его по обе стороны скалы, полузакрытые завалами деревьев так, чтобы избегнуть натиска первого скачка.

Капитан выбрал другое место, и, надо сознаться, самое опасное, у входа в просеку, единственную, куда могла убежать тигрица, если бы ей вздумалось бежать по лесу. Год стал на одно колено, чтобы вернее прицелиться, и карабин крепко лежал на его плече; капитан был неподвижен и напоминал каменное изваяние.

Не прошло и трех минут, как зажгли костер и у отверстия пещеры раздался третий рев или, лучше сказать, на этот раз хрипение. Костер был разбросан в одно мгновение, и громадное тело показалось в клубах дыма. Это была тигрица.

— Стреляй! — закричал Банкс.

Раздалось десять выстрелов, но мы впоследствии могли удостовериться, что ни одна пуля не попала в зверя. Его появление было слишком внезапным. Можно ли было метко прицелиться среди клубов дыма, окружавших его?

После первого прыжка тигрица коснулась земли только для того, чтобы собраться с силами сделать в чащу прыжок еще огромнее.

Капитан Год ждал тигрицу с чрезвычайным хладнокровием и, подхватив зверя, так сказать, на лету, пустил в него пулю, попавшую в лопатку.

Быстрее молнии тигрица бросилась на нашего товарища, опрокинула его и хотела размозжить ему голову своей страшной лапой…

Калагани бросился с большим ножом в руке.

Крик, вырвавшийся у нас, еще не умолк, как мужественный индус схватил за горло зверя в ту самую минуту, как его правая лапа опускалась на череп капитана.

Зверь, отвлеченный этим внезапным нападением, опрокинул индуса и устремился на него.

Но капитан Год уже вскочил и, подняв нож, выроненный Калагани, верной рукой воткнул его весь в сердце зверя.

Тигрица повалилась наземь. Пяти минут было достаточно для этой страшной сцены. Капитан Год еще стоял на коленях, когда мы подбежали к нему. Калагани с окровавленным плечом приподнялся.

— Баг Мариага! Баг Мариага! — кричали индусы. Это значило: тигрица мертва!

Да, действительно мертва! Какой великолепный зверь. Десяти футов длины от морды до конца хвоста, тело соразмерное, лапы громадные с длинными острыми когтями, будто наточенными точильщиком.

Пока мы любовались зверем, индусы, по справедливости очень раздраженные против него, осыпали его ругательствами. Калагани подошел к капитану Году.

— Благодарю, капитан! — сказал он.

— Как, благодарю! — вскричал Год. — Это я, мой милый, напротив, должен тебя благодарить! Без твоей помощи пропал бы капитан первого эскадрона карабинеров королевской армии.

— Без вас я был бы мертв, — холодно ответил индус.

— Э! Черт возьми! Не бросился ли ты с ножом в руке заколоть тигрицу в ту минуту, когда она хотела размозжить мне череп?

— Убили ее вы, капитан, и это ваш сорок шестой!

— Ура! Ура! — закричали индусы. — Ура капитану Году!

В самом деле, капитан имел право занести эту тигрицу на свой счет, но он заплатил Калагани крепким пожатием руки.

— Пойдемте в паровой дом, — сказал Банкс Калагани. — У вас плечо разодрано когтями, но в нашей дорожной аптеке мы найдем чем вылечить вашу рану.

Калагани поклонился в знак согласия, и все мы, простившись с горцами Суари, не скупившимися на изъявления признательности, направились к санитарной станции.

Чикари вернулся в крааль на этот раз опять с пустыми руками, и если Матьяс Ван-Гит рассчитывал на эту царицу Тарриани, то должен был проститься с нею. Правда, что при этих условиях невозможно было взять ее живой.

В полдень пришли мы в паровой дом. Там нас ожидало непредвиденное обстоятельство. К нашей великой досаде, полковник Мунро, сержант Мак-Нейль и Гуми ушли. Записка, оставленная Банксу, сообщала, чтобы он не беспокоился об их отсутствии, что сэр Эдвард Мунро желал на границе Непала разъяснить некоторые сомнения относительно спутников Нана Сахиба и что он вернется до того времени, когда мы должны будем оставить Гималайские горы.

При чтении записки мне показалось, что движение досады, почти невольное, вырвалось у Калагани.

Что вызвало это движение? Я, без сомнения, ошибался.

Глава четвертая. ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ.

Отъезд полковника привел нас в сильное беспокойство. Он, очевидно, возвратился к прошлому, которое мы считали законченным навсегда. Но что делать? Пуститься по следам сэра Эдварда Мунро? Мы не знали, какое направление выбрал он, какого пункта непальской границы намеревался достигнуть. С другой стороны, мы не могли скрыть от себя, что если он ни о чем не говорил с Банксом, то потому что боялся замечаний своего друга и хотел избавиться от них. Банкс очень сожалел, что пошел с нами в эту экспедицию.

Итак, надо было покориться необходимости и ждать. Полковник Мунро, конечно, вернется до начала августа — это был последний месяц, который мы должны были провести на санитарной станции, прежде чем отправимся к юго-западу, в Бомбей.

Калагани, пользуемый Банксом, оставался только сутки в паровом доме. Рана его должна была скоро исцелиться, и он оставил нас, чтобы заняться своим делом в краале.

Август начался опять проливным дождем. «От такой погоды могли лягушки простудиться», — говорил капитан Год; но, в сущности, август был не так дождлив, как июль, и, следовательно, благоприятнее для наших экскурсий в Тарриани.

Между тем сношения с краалем участились. Матьяс Ван-Гит был не совсем доволен, он также рассчитывал оставить кочевье в первых числах сентября. А одного льва, двух тигров, двух леопардов еще недоставало в его зверинце, и поставщик спрашивал себя, будет ли он в состоянии дополнить свою труппу.

Зато вместо актеров, которых он хотел набрать для своих доверителей, к нему явились другие, которых он не знал куда девать.

Таким образом, 4 августа, в одну из его ловушек попался медведь. Мы были в краале, когда чикари привезли в подвижной клетке пленника большой величины, с черным мехом, острыми ногтями, длинными мохнатыми ушами — особенность этих представителей медвежьей породы в Индии.

— Э! К чему мне этот бесполезный тихоход? — вскричал поставщик, пожимая плечами.

— Брат Баллон! Брат Баллон! — повторяли индусы. Оказывалось, что индусы только племянники тигров, а медведям — братья.

Но Матьяс Ван-Гит, несмотря на эту степень родства, принял брата Баллона с чувством весьма недвусмысленной досады. Он не мог быть доволен, что попадались медведи, когда ему были нужны тигры. Что он сделает с этим докучливым зверем? Ему невыгодно было кормить его без всякой надежды возвратить эти издержки. Индийского медведя мало спрашивают на европейских рынках. Он не имеет торговой ценности американского и даже полярного медведя. Вот почему Матьяс Ван-Гит, хороший торговец, не хотел держать большого зверя, которого ему будет трудно сбыть.

— Хотите взять? — спросил он капитана Года.

— Что я буду с ним делать? — ответил капитан.

— Делайте из него бифштекс, — сказал поставщик, — если только я могу употребить эту катакрезис?

— Мистер ВанГит, — серьезно пояснил Банкс, — катакрезис выражение позволительное, когда, за недостатком другого слова, оно верно передает мысль.

— Я сам так думаю, — заметил поставщик.

— Но Год, — сказал Банкс, — берете вы или нет медведя мистера Ван-Гита?

— Нет! — ответил капитан Год. — Есть медвежий бифштекс, когда медведь убит, это еще можно: но убить нарочно медведя, чтобы есть бифштекс, это не придает мне аппетита!

— Выпустите на свободу этого тихоходного животного, — закричал Матьяс Ван-Гит своим чикарям.

Клетку вывезли из крааля. Один из индусов отворил дверцу.

Брат Баллон, по-видимому стыдившийся своего положения, не заставил просить себя. Он спокойно вышел из клетки, тихо качнул головой, что можно было принять за благодарность, и улепетнул, ворча от удовольствия.

— Вы сделали доброе дело, — сказал Банкс. — Это принесет вам счастье, мистер Ван-Гит.

Банкс не знал, что слова его сбудутся. День 6 августа должен был вознаградить поставщика, доставив ему одного из зверей, недостававших в его зверинце. Вот при каких обстоятельствах.

Матьяс Ван-Гит, капитан Год и я в сопровождении Фокса, машиниста Сторра и Калагани с самого рассвета осматривали густую чащу кактусов и мастиковых деревьев, как послышался тихий рев.

Тотчас с ружьями наготове, хорошо сгруппировавшись, все шестеро, чтобы предохранить себя от нападения на одного, мы направились к подозрительному месту.

Шагов на пятьдесят далее поставщик заставил нас остановиться. По реву он, казалось, узнал, в чем дело, и, обращаясь особенно к капитану Году, сказал:

— Главное, не стреляйте понапрасну.

Он сделал несколько шагов вперед, а мы по его знаку остались позади.

— Лев! — закричал он.

В самом деле, зверь бился на веревке, привязанной к раздвоенной крепкой ветви.

Это действительно был лев, один из тех львов без гривы — отличающихся этой особенностью от африканских, — но настоящий лев, лев, нужный Матьясу Ван-Гиту.

Свирепый зверь, повиснув за переднюю лапу, сжатую петлей, страшно бился, но не мог освободиться.

Первым движением капитана Года, несмотря на просьбу поставщика, было выстрелить.

— Не стреляйте, капитан, — вскричал Матьяс Ван-Гит. — Заклинаю вас, не стреляйте!

— Но…

— Нет, нет, говорю вам! Этот лев попался в мою ловушку и принадлежит мне!

Это действительно была ловушка — ловушка-виселица, и очень простая, и очень замысловатая.

Крепкая веревка привязывается к крепкой и гибкой ветви, которая пригибается к земле, так что нижний конец веревки, кончающийся петлей, мог быть вложен в надрез столба, крепко вбитого в землю. К этому столбу привязывают приманку таким образом, что если зверь хочет коснуться ее, то должен вложить в петлю или голову, или лапу, но только он это сделает, как приманка, как мало ни коснулся бы ее зверь, освобождает веревку из надреза, ветвь приподнимается, вместе с нею и зверь, и в ту же минуту тяжелый деревянный цилиндр, скользя вдоль веревки, падает на петлю, крепко стягивает ее и не допускает развязаться от усилий повешенного.

Ловушка такого рода часто делается в индийских лесах, и звери попадаются в нее чаще, чем можно бы думать.

Обыкновенно случается, что зверь попадает в петлю шеей, отчего тотчас и удавится, между тем как его голову размозжит тяжелый деревянный цилиндр. Но этот лев попался в петлю лапой. Он был жив-живехонек и достоин красоваться между обитателями зверинца поставщика.

Восхищенный Матьяс Ван-Гит отправил Калагани в крааль с приказанием привезти подвижную клетку с извозчиком. В это время мы могли свободно рассмотреть зверя, ярость которого усиливало наше присутствие.

Поставщик не спускал с него глаз. Он вертелся около дерева, заботясь, однако, держаться подальше от ударов лапой, которые лев раздавал направо и налево.

Полчаса спустя прибыла подвижная клетка, запряженная двумя буйволами. Туда не без труда посадили повешенного, а мы пошли обратно в крааль.

— Я просто начал отчаиваться, — сказал нам Матьяс Ван-Гит. — Львы составляют небольшой процент между лесными обитателями Индии, и я рад, что мог захватить этого зверя, который сделает честь моему зверинцу.

Впрочем, Матьяс Ван-Гит с этого дня не мог пожаловаться на неудачу.

Одиннадцатого августа два леопарда попались в ту первую ловушку для тигров, из которой мы спасли поставщика.

Это были такие же звери, как тот, который так смело напал на стального гиганта в равнинах Рохимлькенда и которого мы не могли поймать.

Недоставало только двух тигров, для того чтобы запас Матьяса Ван-Гита был полон.

Настало 15 августа. Полковник Мунро еще не появился. Известий от него не было ни малейших. Банкс тревожился более, чем хотел показать. Он расспрашивал Калагани, знавшего непальскую границу, об опасностях, которым мог подвергнуться сэр Эдвард Мунро на этих независимых территориях. Индус уверил, что не осталось ни одного из партизанов Нана Сахиба на тибетской границе. Однако он, по-видимому, сожалел, что полковник не взял его в проводники. Его услуги были бы очень полезны полковнику в стране, где малейшие тропинки были ему известны. Но теперь нечего было и думать нагонять полковника.

Между тем капитан Год и Фокс продолжали свои экскурсии по Тарриани. С помощью краальских чикарей они успели убить еще трех тигров средней величины не без больших опасностей. Два зверя были записаны на счет капитана, третий на счет денщика.

— Сорок восемь! — сказал Год, которому хотелось бы достигнуть круглой цифры — пятидесяти, прежде чем расстаться с Гималайскими горами.

— Тридцать девять! — сказал Фокс, не считавший страшной пантеры, которая пала от его пули.

Двадцатого августа предпоследний тигр из нужных Матьясу Ван-Гиту попался в одну из тех ям, от которых, по инстинкту или случайности, они спасались до сих пор. Зверь, как часто случается, ушибся при падении, но ушиб не представлял ничего опасного. Нескольких дней отдохновения будет достаточно для выздоровления тигра, и ничего не будет заметно, когда товар выдастся Галенбеку в Гамбурге.

Употребление этих ям знатоки считают варварской методой. Когда дело идет об уничтожении зверей, очевидно, всякое средство хорошо, но когда хочешь взять зверя живьем, смерть часто бывает последствием их падения, особенно когда они падают в эти ямы, в пятнадцать или двадцать футов глубины, которые предназначены к ловле слонов. Из десяти едва найдется один, не получивший смертельного повреждения. Даже в Мизоре, где эта система в особенности превозносилась, сказал нам поставщик, ее бросают.

Словом, недоставало только одного тигра в крааль-ском зверинце, и Матьясу Ван-Гиту очень хотелось посадить его в клетку. Он торопился ехать в Бомбей.

Этим тигром он скоро овладел, но какой ценой! Это следует рассказать с несколькими подробностями, потому что за этого зверя было заплачено дорого — слишком дорого.

Капитан Год устроил экспедицию в ночь 26 августа. Обстоятельства сложились благоприятно для охоты: небо было безоблачно, атмосфера тихая, луна на убыли — когда слишком темно, звери не так охотно выходят из своих логовищ, а полутьма выманивает их оттуда. А именно тогда мениск — выражение Матьяса Ван-Гита, обозначавшее полумесяц, мениск бросал некоторый свет после полуночи.

Капитан Год и я, Фокс и Сторр, находившие в этом удовольствие, составляли центр этой экспедиции, к которой должны были присоединиться Калагани и некоторые из индусов.

Итак, по окончании обеда, простившись с Банксом, отказавшимся от приглашения сопровождать нас, мы вышли из парового дома около семи часов вечера и в восемь пришли в крааль, не сделав никакой неприятной встречи.

Матьяс Ван-Гит кончал ужин. Он принял нас со своими обычными демонстрациями. Держали совет, и план охоты был тотчас решен.

Засада устраивалась на берегу потока, в глубине одного из тех оврагов, которые называются «нулла», в двух милях от крааля, в таком месте, куда довольно постоянно приходили два тигра по ночам. Приманки туда не клали. По словам индусов, это было бесполезно. Осмотр, недавно произведенный в этой части Тарриани, доказывал, что потребности утолить жажду было достаточно для привлечения тигров к этому нулла. Знали также, что там легко было удобно разместиться.

Мы не должны были оставлять крааля до полуночи, а шел только седьмой час, следовательно, пришлось устроиться так, чтобы без большой скуки ждать назначенного времени.

— Господа, — сказал нам Матьяс Ван-Гит, — все мое жилище к вашим услугам. Я советую вам последовать моему примеру и лечь спать. Ведь придется встать далеко до рассвета, и несколько часов сна могут лучше приготовить нас к борьбе.

— Вам хочется спать, Моклер? — спросил меня капитан Год.

— Нет, — ответил я. — Предпочитаю прогуляться в ожидании назначенного часа, чем просыпаться от глубокого сна.

— Кам вам угодно, господа, — ответил поставщик, — а я чувствую уже спазматическое мигание век, возбуждаемое позывом ко сну. Видите, у меня уже начинаются подобные движения!

Матьяс Ван-Гит, подняв руки, закинул голову и туловище назад невольным расширением брюшных мускулов и выразительно зевнул.

Покривлявшись вдоволь, он сделал нам последний знак прощания, вошел в свою хижину и, без сомнения, скоро там заснул.

— А мы что будем делать? — спросил я.

— Погуляем, Моклер, — ответил капитан Год. — Погуляем в краале. Ночь прекрасная, и я буду более расположен отправиться на охоту, чем проспать три или четыре часа. Притом, если сон — наш лучший друг, то этот друг часто заставляет себя ждать!

Вот мы ходим по краалю, думая и разговаривая попеременно. Сторр, «которого его лучший друг не имел привычки заставлять себя ждать», лежал под деревом и уже спал. Чикари-извозчик также приютился в углу, и в ограде не было ни одного неспящего человека.

Впрочем, это было бесполезно, потому что крааль, окруженный крепким частоколом, был прекрасно огражден. Калагани сам удостоверился, что дверь крепко заперта, потом, простившись с нами мимоходом, вернулся в то отделение, которое занимал со своими товарищами.

Капитан Год и я были одни. Не только люди Ван-Гита, но и домашние животные и хищные звери также спали, одни в клетках, другие под большими деревьями на конце крааля. Тишина стояла полная и снаружи, и внутри.

Наша прогулка привела нас сначала к месту, занимаемому буйволами. Эти великолепные жвачники, кроткие и послушные, не были даже в путах. Они привыкли отдыхать под листвой гигантских кленов, и мы видели, как спокойно лежали они, касаясь рогами друг друга, подогнув под себя ноги, и слышали медленное и громкое дыхание, вырывавшееся из этих громадных масс.

Они не проснулись даже при нашем приближении. Только один поднял на минуту свою большую голову, бросил на нас беглый взгляд, свойственный животным этой породы, потом снова как бы слился со всеми.

— Вот до какого состояния довело их приручение, — сказал я капитану.

— Да, — ответил мне Год, — однако эти буйволы — животные страшные в диком состоянии. Но, имея силу, они не имеют гибкости, и что могут сделать их рога против зубов льва и когтей тигра! Решительно преимущество на стороне зверей красных.

Разговаривая, мы вернулись к клеткам. Там также была полная тишина. Тигры, львы, пантеры, леопарды спали в своих отделениях. Матьяс Ван-Гит сажал зверей вместе только тогда, когда их усмиряли несколько недель плена, и был прав. Эти свирепые звери в первые дни заточения непременно растерзали бы друг друга.

Три льва неподвижно лежали полукругом, как большие коты. Голов их, запрятанных в густую черную шерсть, видно не было, они спали сном праведников.

Сон был не так глубок в отделении тигров. Пылающие глаза сверкали в темноте. Время от времени протягивалась лапа и царапала железную решетку. Это был сон плотоядных, едва сдерживавших свою ярость.

— Им снятся дурные сны, я понимаю это! — сказал сострадательный капитан.

Трех пантер, без сомнения, также волновали угрызения или по крайней мере сожаления. В этот час, будь они свободны, они рыскали бы по лесу! Они бродили бы около пастбищ, отыскивая живое мясо!

Сон четырех леопардов никто не нарушал. Они спали спокойно. Двое, самец и самка, занимали одну спальню, и им тут так было хорошо, как в их логовище.

Одно отделение пустовало, и его должен был занимать шестой, и недоступный тигр, которого ждал Матьяс Ван-Гит, чтобы оставить Тарриани.

Прогулка наша длилась около часа. Обойдя ограду внутри крааля, мы вернулись к подножию громадной мимозы.

Полная тишина царствовала во всем лесу. Ветер, еще шумевший в листве, при наступлении вечера стих. Ни один из листков не шевелился на деревьях. Пространство на поверхности земли было так же спокойно, как и в высотах безвоздушного пространства, где вращался полускрытый круг луны.

Мы с капитаном Годом, сидя друг возле друга, не разговаривали более. Однако сон нас не одолевал. Это было скорее изучение в себе своих ощущений нравственного происхождения. Думаешь, но не выражаешь своих мыслей. Мечтаешь, как мечтал бы спящий человек, и взор, еще не закрытый веками, теряется в каком-то призрачном видении. Одна особенность удивляла капитана, и он сказал мне тихим голосом, как говоришь почти бессознательно, когда все молчит вокруг.

— Моклер, эта тишина удивляет меня! Лютые звери ревут обыкновенно в темноте, и ночью в лесу шумно. Если нет тигров и пантер, то шакалы никогда не умолкают. Этот крааль, наполненный живыми существами, должен бы привлекать сотни шакалов, а мы, однако, не слышим ничего, ни малейшего треска сухих ветвей, ни малейшего воя. Если бы Матьяс Ван-Гит не спал, он был бы удивлен не менее меня и каким-нибудь удивительным словом выразил бы свое удивление!

— Ваше замечание справедливо, любезный Год, — ответил я. — И я не знаю, чему приписать отсутствие этих ночных бродяг, но будем остерегаться. Или среди этой тишины мы наконец сами заснем.

— Будем сопротивляться сну, — ответил капитан Год, потягиваясь. — Приближается час, когда надо отправляться.

Мы опять начали перекидываться вялыми фразами, прерываемыми продолжительным молчанием.

Сколько времени продолжалась эта мечтательность, я не мог бы сказать, но вдруг начался глухой шум, который внезапно вывел меня из сонливости.

Капитан Год также очнулся от своего оцепенения и встал в одно время со мной.

Нечего было сомневаться, этот шум происходил в клетках хищных зверей.

Львы, тигры, пантеры, леопарды, недавно только спокойные, теперь глухо ворчали. Они стояли в своих отделениях, ходили взад и вперед маленькими шажками, вдыхали в себя какие-то испарения, фыркали, поднимались на дыбы и упирались лапами в железные решетки своих отделений.

— Что с ними? — спросил я.

— Не знаю, — ответил капитан Год, — но я боюсь, что они чувствуют приближение…

Вдруг страшный рев раздался около ограды крааля.

— Тигры! — воскликнул капитан Год, бросившись к хижине Матьяса Ван-Гита.

Но рев был так силен, что вся прислуга крааля стояла уже на ногах, и поставщик в сопровождении всех своих людей явился в дверях.

— На нас напали! — вскричал он.

— Кажется, — ответил капитан Год.

— Подождите! Надо посмотреть!..

Не дав себе времени кончить фразу, Матьяс Ван-Гит схватил лестницу и приставил ее к частоколу. В одно мгновение он уже был на верхней ступени.

— Десять тигров и целая дюжина пантер! — вскричал он.

— Дело серьезное, — ответил капитан Год. — Мы хотели охотиться за ними, а они сами пришли охотиться на нас.

— Берите ружья! Берите! — закричал поставщик.

Все мы повиновались его приказаниямм и в двадцать секунд готовы были стрелять. Подобные нападения хищных зверей нередки в Индии. Сколько раз жители территорий, в которых водятся тигры, были осаждаемы в своих жилищах! Это обстоятельство страшное, и часто преимущество остается за осаждающими.

Между тем к реву снаружи присоединился вой внутри. Крааль отвечал лесу. В ограде нельзя было расслышать друг друга.

— К частоколу! — вскричал Матьяс Ван-Гит, которого понимали скорее по знакам, чем по голосу.

Все мы бросились к ограде.

В эту минуту буйволы в испуге рвались из того места, где были огорожены. Погонщики напрасно старались удержать их.

Вдруг дверь, запор которой, вероятно, был дурно задвинут, сильно распахнулась, и куча лютых зверей ворвалась в крааль.

Однако Калагани запер эту дверь очень старательно, как делал каждый вечер.

— В дом! В дом! — крикнул Матьяс Ван-Гит, бросаясь к дому, который один мог дать убежище.

Но успеем ли мы добежать до него!

Уже два чикаря, на которых напали тигры, повалились наземь. Другие, не имея возможности добежать до дома, бежали по краалю, ища какого-нибудь убежища.

Поставщик, Скорр и шесть индусов были уже в доме, дверь которого захлопнули в ту минуту, как две пантеры хотели ворваться туда.

Калагани, Фокс и другие уцепились за деревья и вскарабкались на первые ветви.

Капитан Год и я не имели ни времени, ни возможности присоединиться к Матьясу Ван-Гиту.

— Моклер! Моклер! — вскричал капитан Год, правая рука которого была разодрана когтями.

Громадный тигр бросил меня наземь ударом хвоста. Я вскочил в ту минуту, как зверь накидывался на меня, и побежал помочь капитану Году.

Нам оставалось только одно убежище: пустое отделение шестой клетки. В одно мгновение мы с Годом спрятались там, и запертая дверь защищала нас на время от зверей, с ревом бросившихся на железные решетки.

Ожесточение разъярившихся зверей и бешенство тигров, заключенных в соседних отделениях, было такое, что клетка, качаясь на колесах, чуть не опрокинулась.

Но тигры скоро ее бросили, чтобы напасть на более верную добычу.

Какая сцена! Мы не потеряли ни малейшей подробности, смотря сквозь решетку нашей клетки!

— Свет перевернулся вверх дном, — вскричал взбешенный капитан Год. — Они снаружи, мы внутри!

— А ваша рана? — спросил я.

— Ничего!

Пять или шесть ружейных выстрелов раздалось в эту минуту из хижины, занятой Матьясом Ван-Гитом, на которого накинулись два тигра и три пантеры.

Один из этих зверей упал, убитый разрывной пулей, должно быть, из карабина Сторра.

Другие звери сперва бросились на группу буйволов, и несчастные жвачные оставались беззащитны против таких врагов.

Фокс, Калагани и индус, которые должны были бросить оружие, чтобы влезть на дерево, не могли помочь им.

Но капитан Год, просунув ружье сквозь перекладины, выстрелил. Хотя его правая рука, парализованная раной, не позволяла ему стрелять с его обычной меткостью, ему, однако, удалось убить сорок девятого тигра.

В эту минуту обезумевшие буйволы, мыча, помчались по ограде. Напрасно старались они сопротивляться тиграм, которые громадными прыжками избегали их рогов. Один из буйволов, на которого вскочила пантера, раздирая ему когтями загривок, добежал наконец до двери крааля и выбежал оттуда.

Пять или шесть других, преследуемые тиграми, убежали и исчезли.

Несколько тигров погнались за ними, но те буйволы, которые не могли убежать из крааля, растерзанные, загрызанные, валялись уже на земле.

Между тем из окон дома все раздавались выстрелы. Со своей стороны мы с капитаном Годом делали что могли. Новая опасность угрожала нам.

Звери в клетках, подстрекаемые ожесточенной борьбой, запахом крови, ревом своих собратьев, бились с неописуемой силой. Удастся ли им разломать решетки? Мы должны были опасаться этого.

В самом деле, одна из клеток с тиграми опрокинулась. Я думал, что она сломалась и что тигры вырвались…

К счастью, этого не случилось, и пленники не могли даже видеть, что происходило, потому что решетчатая сторона лежала на земле.

— Решительно их слишком много, — пробормотал капитан Год, заряжая свой карабин.

В эту минуту один тигр сделал громадный прыжок и с помощью своих когтей успел уцепиться за ветвь того дерева, на котором укрылись два или три чикаря.

Один из этих несчастных, схваченный за горло, бесполезно сопротивлялся и был сброшен наземь.

Пантера явилась оспаривать у тигра это тело, уже лишенное жизни, кости которого трещали в луже крови.

— Стреляйте! Стреляйте же! — кричал капитан Год, как будто Матьяс Ван-Гит и его товарищи могли его слышать.

Мы же действовать теперь не могли. Наши заряды вышли, и мы могли оставаться только безмолвными зрителями этой борьбы.

Но вот в отделении, смежном с нашим, тигр, старавшийся сломать решетку, успел сильным толчком нарушить равновесие клетки. Она зашаталась и опрокинулась.

Слегка ушибленные при падении, мы привстали на коленях.

Стены устояли, но мы не могли видеть того, что происходило.

Но если нельзя было видеть, то можно было слышать. Какой рев раздавался в ограде крааля. Какой запах крови пропитывал атмосферу. Казалось, борьба приняла более ожесточенный характер. Что же случилось! Не вырвались ли пленники из клеток? Не напали ли на дом Матьяса Ван-Гита? Не кинулись ли тигры и пантеры на деревья, чтобы стащить оттуда индусов?

— И не иметь возможности выйти из этого ящика? — кричал капитан Год в ярости.

Около четверти часа, которые казались нам бесконечными, провели мы в таком состоянии.

Потом шум борьбы мало-помалу затих. Рев уменьшился. Прыжки тигров, занимавших отделение нашей клетки, сделались реже. Стало быть, побоище кончилось?

Вдруг я услыхал, что дверь крааля с шумом захлопнулась. Потом Калагани стал нас звать громкими криками. К его голосу присоединился голос Фокса, повторявший:

— Капитан! Капитан!

— Сюда, — ответил Год.

Его услышали, и почти тотчас я почувствовал, что клетку поднимают. Через минуту мы были свободны.

— Фокс! Сторр! — вскричал капитан, прежде всего вспомнивший о своих товарищах.

— Здесь! — ответили машинист и денщик.

Они не были даже ранены. Матьяс Ван-Гит и Калагани также остались здравы и невредимы. Два тигра и одна пантера лежали мертвые на земле. Мы все были в безопасности.

Ни один из зверей не успел вырваться из зверинца во время борьбы, и даже у поставщика оказался еще один пленник. Это был молодой тигр, попавший в подвижную клетку, опрокинувшуюся на него, и в которую он попал как в ловушку.

Зверинец Матьяса Ван-Гита был в полном комплекте, но как дорого это обошлось ему! Пять буйволов были загрызены, другие убежали, а три индуса, страшно изувеченные, плавали в своей крови на земле крааля.

Глава пятая. ПРОЩАНИЕ С МАТЪЯСОМ ВАН-ГИТОМ.

Во весь остаток ночи не случилось ничего ни вне, ни внутри ограды. Дверь на этот раз была заперта крепко. Каким образом могла она отвориться в ту минуту, когда стая лютых зверей окружила частокол? Это было непонятно, потому что сам Калагани задвинул тяжелые запоры.

Капитан Год порядочно страдал от своей раны, хотя расцарапана была только кожа. Но он чуть было не лишился правой руки.

Я со своей стороны не чувствовал никакой боли от сильного удара хвостом, бросившим меня наземь.

Поэтому мы решили вернуться в паровой дом, как только начнет рассветать.

Матьяс Ван-Гит, несмотря на сожаление, что лишился троих людей, не приходил в отчаяние, хотя потеря буйволов должна была поставить его в некоторое затруднение в минуту отъезда.

— Это случайность нашего ремесла, — сказал он, — и я как будто предчувствовал, что со мною будет какое-нибудь приключение в этом роде.

Потом он велел похоронить трех индусов, останки которых были зарыты в углу крааля так глубоко, чтобы звери не могли их отрыть.

Когда пришли в нижнюю часть Таррианского леса, рассвело, и, пожав руку Матьясу Ван-Гиту, мы простились с ним.

Поставщик хотел дать нам в провожатые по лесу Калагани и двух индусов. Его предложение было принято, и в шесть часов мы вышли из крааля.

Наше возвращение не ознаменовалось никакой дурной встречей. От тигров и пантер не осталось и следов. Лютые звери, плотно насытившись, без сомнения, вернулись в свои логовища, и теперь было не время выгонять их оттуда.

Что касается буйволов, убежавших из крааля, то они или были загрызены и валялись в высокой траве, или заблудились в глубинах Тарриани, и нечего рассчитывать, что инстинкт приведет их в крааль. Поставщик должен был считать животных потерянными для себя.

На рубеже леса Калагани и два индуса оставили нас. Час спустя Фан и Блан возвестили своим лаем наше возвращение в паровой дом.

Я рассказал Банксу о наших приключениях. Разумеется, он нас поздравлял с тем, что мы так дешево отделались! Слишком часто в нападениях такого рода ни один из атакованных не мог вернуться и рассказать о подвигах нападающих.

Капитан Год волей-неволей должен был носить руку на перевязи; но инженер, медик экспедиции, не нашел ничего опасного в его ране и уверял, что через несколько дней все пройдет.

Но хотя капитан Год и прибавил тигра к сорока восьми красовавшимся в его списке, ему было очень досадно, что он получил рану и не мог отплатить за нее.

На другой день, 27 августа, после полудня раздался громкий радостный лай собак. Он возвестил о возвращении полковника Мунро, Мак-Нейля и Гуми на станцию. Их прибытие доставило нам истинное облегчение. Благополучно ли совершил свою экспедицию сэр Эдвард Мунро, мы еще не знали. Он возвратился здрав и невредим, это было главное.

Банкс сейчас подбежал к нему и, пожимая полковнику руку, спрашивал его глазами.

— Ничего! — кратко ответил полковник Мунро.

Это слово означало не только то, что поиски, предпринятые на непальской границе, не привели ни к какому результату, но что и всякий разговор об этом становился бесполезен. Он как будто говорил нам, что об этом нечего говорить.

Мак-Нейль и Гуми, которых Банкс расспрашивал вечером, были откровеннее. Они рассказали, что полковник Мунро действительно хотел взглянуть на ту часть Индостана, где Нана Сахиб укрылся до своего появления в Бомбейской провинции. Удостовериться, куда девались товарищи набоба, узнать, не осталось ли следов на индо-китайской границе, постараться узнать, не скрывается ли Нана Сахиб или его брат Балао-Рао в этом крае, не находящемся под владычеством англичан, такова была цель сэра Эдварда Мунро. После этих розысков стало несомненным, что мятежники оставили этот край. От лагеря, где происходили ложные похороны, имевшие целью распространить слух о смерти Нана Сахиба, не осталось и следа.

О Балао-Рао тоже не было никаких известий. О его товарищах не слышно было ничего такого, что позволило бы пуститься по их следам. Набоб был убит в Сатпурских горах, сподвижники его, вероятно, скрылись за границей полуострова, так что правосудие нельзя уже было совершить. Оставить гималайскую границу, докончить наш маршрут от Калькутты до Бомбея, вот о чем должны были думать.

Отъезд был решен и назначен через неделю, 3 сентября. Надо было дать капитану Году время совершенно излечить рану. С другой стороны, полковнику Мунро, очевидно утомленному путешествием в трудной стране, требовалось отдохнуть несколько дней.

Тем временем Банкс начинал готовиться. Привести наш поезд в такое состояние, чтобы он мог спуститься в равнину и отправиться по Гималайской дороге в Бомбейскую провинцию, должно было занять его на целую неделю.

Решено было во второй раз изменить маршрут, чтобы избегнуть больших северо-западных городов: Мирута, Дели, Агры, Гвалиора, Джанси и других, в которых мятеж 1857 года произвел слишком большие опустошения. С последними мятежниками восстания должно было исчезнуть все, что могло напомнить о нем полковнику Мунро. Наши подвижные дома поедут по провинциям, не останавливаясь в главных городах, но край стоило посетить за его естественные красоты. Громадное королевство Синдия в этом отношении не уступает никакому другому. Перед нашим стальным гигантом раскроются самые живописные дороги полуострова.

Муссон прекратился с дождевой порой, период которой не простирается дальше августа. Первые дни сентября обещали приятную температуру, что должно было сделать менее тягостным вторую часть путешествия.

На второй неделе нашего пребывания на санитарной станции Фокс и Гуми должны были делаться ежедневными поставщиками кладовой. В сопровождении собак обходили они средний пояс, изобиловавший куропатками, фазанами, дрофами. Эта дичь, сохраняемая на леднике парового дома, должна была доставить превосходное кушанье для дороги.

Еще два или три раза посещали мы крааль. Там Матьяс Ван-Гит также занимался приготовлениями к отъезду в Бомбей, принимая свои неприятности как философ, ставящий себя выше мелких или больших зол жизни.

Известно, что десятый тигр, стоивший так дорого, дополнил зверинец. Матьясу Ван-Гиту надо было только достать буйволов. Ни один из жвачников, убежавших во время атаки, не возвратился в крааль. Всего вероятнее, что разбежавшись по лесу, они погибли насильственной смертью. Заменить их в этих обстоятельствах было трудно. С этой целью поставщик послал Калагани на соседние фермы и местечки около Тарриани и ждал его возвращения с некоторым нетерпением.

Последняя неделя нашего пребывания на санитарной станции прошла без всяких приключений. Рана капитана Года залечивалась мало-помалу. Может быть, он намеревался заключить свою кампанию последней экспедицией, но должен был отказаться по настоянию полковника Мунро. Так как рука все еще болела, зачем подвергать себя опасности! Если какой-нибудь лютый зверь встретится ему на дороге во время путешествия, не будет ли он иметь случай наверстать свое?

— Притом, — заметил ему Банкс, — вы еще живы, капитан, а сорок девять тигров умерли от вашей руки, не считая раненых. Победа на вашей стороне.

— Да, сорок девять, — ответил капитан, — но мне хотелось бы дополнить до полсотни!

Очевидно, он очень этого желал.

Настало 2 сентября. Это было канун нашего отъезда. В этот день, утром Гуми предупредил нас о посещении поставщика.

В самом деле, Матьяс Ван-Гит в сопровождении Калагани пришел в паровой дом. Конечно, в минуту отъезда он хотел проститься с нами по всем правилам.

Полковник Мунро принял его дружелюбно. Матьяс Ван-Гит пустился в ряд периодов своей обычной фразеологии. Но мне казалось, что его комплименты скрывали какую-то тайную мысль, которую он не решался высказать.

И именно Банкс коснулся вопроса, когда спросил Матьяса Ван-Гита, удалось ли ему найти упряжь.

— Нет, мистер Банкс, — ответил поставщик. — Калагани напрасно обошел все деревни, хотя он был уполномочен мною, он не мог достать и пары этих полезных жвачников. Я принужден признаться с сожалением, что у меня нет никаких средств доставить мой зверинец на ближайшую станцию. Побег моих буйволов, причиненный нападением в ночь с 25 на 26 августа, ставит меня в некоторое затруднение… Мои клетки со своими четвероногими обитателями, тяжелы… и…

— Как же вы довезете их до станции? — спросил инженер.

— Право, не знаю, — ответил Матьяс Ван-Гит, — Придумываю… соображаю… колеблюсь… Однако час отъезда пробил, и 20 сентября, то есть через восемнадцать дней, я должен представить в Бомбей заказанных зверей…

— Через восемнадцать дней, — ответил Банкс, — но вы не можете терять ни одного часа!

— Знаю, — господин инженер. — Поэтому у меня остается только одно средство, одно!..

— Какое?

— Обратиться к полковнику, хотя я не желаю его беспокоить, с просьбой весьма нескромной… конечно.

— Говорите, мистер Ван-Гит, — сказал полковник Мунро. — И если я могу оказать вам услугу, поверьте, что сделаю это с удовольствием.

Матьяс Ван-Гит поклонился, поднес правую руку к губам, верхняя часть его тела слегка зашевелилась, и вся поза выражала чувство человека, осыпанного неожиданными милостями.

Потом поставщик спросил, нельзя ли ему прицепить свои клетки к хвосту нашего поезда и довезти их до Этаваха, самой близкой станции железной дороги от Дели до Аллахабада.

Этот переезд не превышал трехсот пятидесяти километров по довольно удобной дороге.

— Можно исполнить желание Матьяса Ван-Гита? — спросил полковник инженера.

— Не вижу никакого затруднения, — ответил Банкс. — И стальной гигант даже не приметит этого прибавления к тяжести.

— Согласен, мистер Ван-Гит, — сказал Мунро. — Мы довезем ваш зверинец до Этаваха. Соседи должны помогать друг другу даже в Гималайских горах.

— Полковник, — сказал Матьяс Ван-Гит — я знал вашу доброту и, говоря откровенно, немножко рассчитывал, что ваша обязательность выведет меня из затруднения…

— Вы были правы, — ответил полковник Мунро.

Решив все таким образом, Матьяс Ван-Гит приготовился вернуться в крааль, чтобы отпустить часть прислуги, которая теперь сделалась ненужной. Он хотел оставить только четырех чикарей, необходимых для того, чтобы смотреть за клетками.

— Итак, до завтра, — сказал полковник Мунро.

— До завтра, господа, — ответил Матьяс Ван-Гит. — Я буду ждать в краале прибытия вашего стального гиганта!

Поставщик, очень довольный своим посещением, удалился, как актер, уходящий за кулисы по всем правилам современной комедии.

Калагани, пристально рассматривавший полковника Мунро, путешествие которого на непальскую границу сильно озабочивало его, пошел за поставщиком.

Наши последние приготовления закончились. Все было поставлено на место. От санитарной станции парового дома не осталось ничего. Две подвижные колесницы ждали только нашего стального гиганта. Слон сперва должен был отвезти их в равнину, потом отправиться в крааль за клетками и привезти их к поезду. Потом он поедет прямо по Рохилькендской дороге.

На другой день, 3 сентября, в семь часов утра, стальной гигант был готов исполнять обязанность, которую так добросовестно исполнял до сих пор. Но в ту минуту случилось происшествие весьма неожиданное и изумившее всех.

Печь, находившаяся в недрах зверя, была наполнена топливом. Калуф, который только что затопил ее, вздумал отворить дымовой ящик, к бокам которого припаяны трубы, через которые выходит пар, чтобы посмотреть, хорошо ли тянет.

Но только он раскрыл дверцы этой трубы, как поспешно отступил, и каких-то двадцать ремней вылетело из трубы с шумным свистом.

Банкс, Сторр и я смотрели друг на друга, не угадывая причины этого странного явления.

— Э! Калуф, что это? — спросил Банкс.

— Змеи, сэр! — вскричал кочегар. Действительно, эти ремни были змеи, поселившиеся в трубах котла, чтобы лучше соснуть. Первое пламя в печи коснулось их. Некоторые, уже обожженные, упали наземь, и если бы Калуф не раскрыл трубы, они изжарились бы в одно мгновение.

— Как! — вскричал прибежавший капитан Год. — В недрах нашего стального гиганта гнездо змей?

— Да, и даже самых опасных, змей-бичей, гулаби, черных кобр, очковых, принадлежащих к самым ядовитым.

И в то же время великолепный тигровый питон из семейства боа высовывал свою острую голову из верхнего отверстия трубы, то есть из хобота слона, изгибавшегося среди первых клубов пара.

Змеи, выползшие живыми из труб, быстро и проворно уползли в хворост, так что мы не имели времени уничтожить их.

Но питон не мог улепетнуть так скоро из стального цилиндра. Капитан Год поспешил за своим карабином и пулей раздробил змее голову.

Гуми влез на стального гиганта, поднялся до верхнего отверстия хобота и с помощью Калуфа и Сторра успел вытащить оттуда громадное пресмыкающееся.

Ничего не могло быть великолепнее этого пресмыкающегося с голубоватозеленой кожей, украшенной правильными кольцами и как будто вырезанной из шкуры тигра. Длиной змея была не менее пяти метров, а толщина равнялась толщине руки.

Это был великолепный образец индийских змей, и он с выгодой красовался бы в зверинце Матьяса Ван-Гита. Однако я должен признаться, что капитан Год не внес ее в свой список.

По совершении казни Калуф закрыл трубу, тяга восстановилась, огонь разгорелся сильнее, и котел скоро зашипел. Через три четверти часа манометр показывал достаточное давление пара. Оставалось только ехать.

Колесницы были запряжены, а стальной гигант поставлен во главе поезда.

Последний взгляд был брошен на восхитительную панораму, раскинутую к югу, последний взгляд на дивную цепь, профиль которой высился к небесам на севере, последний взгляд на Давалагари, вершина которого возвышалась над всей территорией Северной Индии, и свисток возвестил отъезд.

Спуск по извилистой дороге совершился без затруднений. Автоматический нажим удерживал колеса на слишком крутых местах. Час спустя наш поезд остановился у нижней границы Тарриани, на рубеже равнины.

Стального гиганта тогда отпрягли, и под управлением Банкса, машиниста и кочегара он медленно отправился по одной из широких дорог леса.

Два часа спустя слон затрубил и вышел из густой чащи, таща за собой шесть клеток зверинца.

Приехав, Матьяс Ван-Гит снова поблагодарил полковника Мунро. Клетки с повозкой, назначенной для жилья поставщика, были прицеплены к нашему поезду, состоявшему из восьми вагонов.

Новый сигнал Банкса, новый свисток — и стальной гигант тронулся, величественно направляясь по великолепной дороге, спускавшейся к югу. Паровой дом и клетки Матьяса Ван-Гита с хищными зверями были для него не тяжелее простой повозки, употребляемой для перевозки вещей.

— Что вы думаете об этом, господин поставщик? — спросил капитан Год.

— Я думаю, капитан, — ответил не без некоторого основания Матьяс Ван-Гит, — что если бы этот слон состоял из плоти и костей, он был бы еще удивительнее!

Дорога была не та, по которой мы приехали в Гималаи. Она шла к юго-западу к Филибиту, маленькому городку, находившемуся за полтораста километров от места нашего отъезда.

Переезд совершился спокойно, с умеренной скоростью, без неприятностей, без препятствий.

Матьяс Ван-Гит ежедневно обедал за столом в паровом доме, где его великолепный аппетит всегда делал честь кухне месье Паразара.

Для кладовой скоро потребовались услуги обычных поставщиков, и капитан Год, совершенно выздоровевший, — выстрел в питона доказывал это — взялся опять за охотничье ружье.

Притом, кроме нас, приходилось кормить и обитателей зверинца. Эта забота была предоставлена чикарям.

Эти искусные индусы под руководством Калагани, который сам был очень ловкий стрелок, не давали оскудеть запасу мяса бизонов и сайгаков. Калагани был человек совсем особенный. Хотя он был малообщителен, полковник Мунро обращался с ним очень дружелюбно, будучи не из таких людей, которые забывают оказанную услугу.

Десятого сентября поезд обогнул Филибит, не останавливаясь там, но он не мог уклониться от толпы индусов, которые пришли осмотреть его.

Решительно звери Матьяса Ван-Гита, как ни были замечательны, не могли выдержать никакого сравнения со стальным гигантом. На них даже не смотрели сквозь решетки их клеток, и весь восторг обращался к механическому слону.

Поезд продолжал спускаться с длинных равнин Северной Индии, оставив за несколько миль на западе, Барейли, один из главных городов в Рохилькенде. Он подвигался среди лесов, населенных птицами, яркими перьями которых заставлял нас любоваться Матьяс Ван-Гит, то по равнине сквозь чащу колючих акаций вышиной в два или три метра, называемых англичанами Walit-a-bit-bush. Там встречались в большом количестве кабаны, очень лакомые до желтой ягоды этих кустов. Некоторые из толстокожих были убиты, не без опасности, потому что эти животные чрезвычайно дикие и опасные. В разных случаях капитан Год и Калагани обнаруживали хладнокровие и отвагу незаурядных охотников.

Между Филибитом и Этавахом поезд должен был проехать часть Верхнего Ганга.

Весь подвижной состав зверинца был отделен, и паровой дом, превратившись в плавучий аппарат, легко перебрался с одного берега на другой по поверхности воды.

Этого нельзя было сделать со зверинцем Матьяса Ван-Гита. Потребовался паром, и клетки должны были переплыть две реки одну после другой. Но хотя этот переезд потребовал некоторого времени, он совершился без больших затруднений. Это был не первый опыт поставщика, и его люди переезжали много рек, когда ехали к гималайской границе.

Словом, без всяких приключений, о которых стоило бы рассказать, 17 сентября доехали мы до железной дороги из Дели в Аллахабад, шагов за сто до Этавахской станции.

Там наш поезд разделился на две партии, которым не предназначено было соединяться.

Первая должна была продолжать спускаться к югу по территории обширного королевства Синдии, чтобы достигнуть Виндхийских гор и Бомбейской провинции.

Вторая, поставленная на платформу железной дороги, ехала в Аллахабад и оттуда по Бомбейской железной дороге достигнет прибрежья Индийского моря.

Остановились и устроили на ночь кочевье. На другой день, на рассвете, пока поставщик поедет по юго-восточной дороге, мы пересечем эту дорогу под прямым углом и примем направление почти параллельное семьдесят седьмому меридиану.

Но в то время, как Матьяс Ван-Гит расставался с нами, он должен был также расстаться с прислугой, которая более не была ему нужна. За исключением двух индусов, необходимых для ухода за клетками во время путешествия, которое должно было продолжаться не более двух или трех дней, ему не нужен был никто. На пристани в Бомбее, где Ван-Гита ждал корабль, отправлявшийся в Европу, его товар перенесут обыкновенные грузчики с пристани. Таким образом, некоторые из его чикарей сделались свободны, и главное Калагани. Известно, каким образом и почему мы искренно привязались к этому индусу после услуг, оказанных им полковнику Мунро и капитану Году.

Когда Матьяс Ван-Гит отпустил своих людей, Банксу показалось, что Калагани не знал, куда деваться, и спросил его, не удобно ли ему ехать с нами до Бомбея. Калагани, подумав с минуту, принял предложение инженера, и полковник Мунро выразил ему удовольствие, которое чувствовал, что может быть ему полезен. Итак, индус будет причислен к прислуге парового дома и своим знанием этой части Индии мог быть очень нам полезен.

На другой день мы отправились. Пары были разведены, Банкс отдал Сторру приказание быть готовым.

Оставалось только проститься с поставщиком; с нашей стороны это произошло очень просто. С его стороны, конечно, гораздо театральнее. Благодарность Ван-Гита за услугу, которую оказал ему полковник Мунро, приняла, конечно, дополнительную форму. Он замечательно «сыграл» это последнее действие и был великолепен в важной сцене прощания. Движением мускулов он так повернул свою правую руку, что ладонь сделалась обращена к земле. Это означало, что на сем свете он никого не забудет, он обязан полковнику Мунро, и что если признательность изгнана из этого мира, то она найдет убежище в его сердце. Потом он повернул ладонь и поднял ее к зениту. Это означало, что даже там чувства в нем не угаснут и что целая вечность не может оплатить оказанного ему одолжения.

Полковник Мунро поблагодарил Матьяса Ван-Гита как следовало, и через несколько минут поставщик домов Гамбургского и Лондонского исчез из наших глаз.

Глава шестая. ОТ КАЛЬКУТТЫ ДО ИНДОСТАНА.

Вот в каком положении находились мы 18 сентября, рассчитывая от места отъезда, места остановки и места приезда:

1. От Калькутты тысяча триста километров.

2. От гималайской санитарной станции триста восемьдесят километров.

3. От Бомбея тысяча шестьсот километров.

Из этого перечня ясно, что мы не совершили еще и половины нашего пути, но считая семь недель, проведенных паровым домом на гималайской границе, прошло более половины времени, назначенного для этого путешествия. Мы оставили Калькутту 6 марта. Через два месяца, если ничто не помешает нам, мы думали достигнуть западного прибрежья Индостана.

Притом наш маршрут будет убавлен в некоторой степени. Намерение избегать больших городов, замешанных в мятеже 1857 года, принуждало нас прямее спускаться к югу. По великолепным провинциям королевства Синдии шли прекрасные экипажные дороги, и стальной гигант не должен был встречать никакого препятствия, по крайней мере до центральных гор. Следовательно, путешествие должно было совершиться в самых лучших условиях, легко и безопасно.

Дорога делалась еще легче от присутствия Калагани в паровом доме. Этот индус прекрасно знал всю эту часть полуострова. Банкс мог в этом удостовериться в тот же день. После завтрака, пока полковник Мунро и капитан Год отдыхали. Банкс спросил Калагани, каким образом он несколько раз бывал в этих провинциях.

— Я служил, — ответил Калагани, — в одном из тех многочисленных Банджерских караванов, которые перевозят на быках зерновые хлеба или для правительства, или для частных лиц. Раз двадцать поднимался и спускался по центральным и северным областям Индии.

— Эти караваны еще ходят по этой части полуострова? — спросил инженер.

— Да, — ответил Калагани, — и в это время года я буду очень удивлен, если мы не встретим группы банджерцев, идущих к северу.

— Ваше знакомство с этими территориями, Калагани, очень нам полезно, — сказал Банкс. Вместо того чтобы проезжать по большим городам королевства Синдии, мы отправимся по деревням, и вы будете нашим проводником.

— Очень охотно! — ответил индус тем холодным тоном, который был ему свойствен и к которому я не смог еще привыкнуть.

Потом он прибавил:

— Хотите я укажу вам общее направление, которого вы должны держаться?

— Пожалуйста.

Говоря это, Банкс разложил на столе карту этой части Индии, чтобы проверить точность сведений Калагани.

— Ничего не может быть проще, — продолжал индиец. — Линия почти прямая приведет нас от делийской железной дороги к бомбейской, которые соединяются в Аллахабаде. От этавахской станции, которую мы оставили на границе Бунделькунда, надо переехать незначительную речку, Джамну, и от этой границы до Виндхий-ских гор, вторую реку, Бетву. В случае, если даже эти две реки разлились вследствие дождевой поры, плавучий поезд, я думаю, без труда переедет на другой берег.

— Затруднений серьезных не будет, — ответил инженер, — а когда мы приедем в Индию?

— Мы повернем немного к юго-востоку, чтобы отыскать удобное ущелье. Там опять никакое препятствие не помешает нашему проезду. Я знаю одну удобную дорогу. Ездят предпочтительно по Сингурскому ущелью.

— Разве наш стальной гигант не может проехать там, где проезжают лошади? — спросил я.

— Конечно, может, — ответил Банкс, — но за Сингурским ущельем местность очень гористая. Нельзя ли подъехать к Виндхийским горам через Бхопал?

— Там много городов, — ответил Калагани, — их трудно избежать, и там сипаи особенно отличились в войне за независимость.

Меня немножко удивило, что Калагани именовал «войной за независимость» мятеж 1857 года. Но не надо забывать, что это говорил не англичанин, а индус. Притом казалось, что Калагани не участвовал в мятеже, или по крайней мере он ничего никогда не говорил, что могло бы заставить это думать.

— Хорошо, — продолжал Банкс, — мы оставим бхопальские города на западе, и если вы уверены, что Сингурское ущелье даст нам удобную дорогу…

— Я часто ездил по этой дороге, обогнув озеро Путурия, эта дорога за сорок миль доходит до бомбейской железной дороги в Аллахабаде возле Джаббалпура.

— В самом деле, — ответил Банкс, следивший на карте за указаниями индуса. — А оттуда?..

— Большая дорога направляется к юго-западу и идет вдоль железной дороги до Бомбея.

— Решено, ответил Банкс. — Я не вижу никакого серьезного препятствия проехать Виндхийские горы, и этот маршрут будет удобен для нас. К услугам, которые вы уже оказали нам, Калагани, вы прибавляете другую, которую мы не забудем.

Калагани поклонился и хотел уйти, но передумал и вернулся к инженеру.

— Вы хотите о чем-нибудь спросить меня? — сказал Банкс.

— Да, ответил индус, — Можно мне узнать, почему вы желаете избегать главных городов Бунделькунда?

Банкс взглянул на меня. Не было никакой причины скрывать от Калагани, что касалось сэра Эдварда Мунро, и индусу объяснили положение полковника.

Калагани очень внимательно выслушал то, что ему сказал инженер. Потом тоном, обнаружившим некоторое удивление, он сказал:

— Полковнику Мунро нечего опасаться Нана Сахиба, по крайней мере в этих провинциях.

— Ни в этих провинциях, ни в других, — ответил Банкс. — Однако почему вы говорите «в этих провинциях»?

— Потому что, если набоб появился, как уверяли несколько месяцев тому назад, в Бомбейской провинции, — сказал Калагани, — его убежище не было отыскано, и весьма вероятно, что он снова переправился за индо-китайскую границу.

Этот ответ, по-видимому, доказывал, что Калагани не знал о том, что случилось в горах Сатпура и что в прошлом мае Нана Сахиб был убит солдатами королевской армии у Тандитского пала.

— Я вижу, Калагани, — произнес тогда Банкс, — что известия, распространяющиеся по Индии, с трудом доходят до гималайских лесов!

Индус пристально взглянул на него, но промолчал.

— Да, — продолжал Банкс, — вы, кажется, не знаете, что Нана Сахиб умер.

— Нана Сахиб? — вскричал Калагани.

— Конечно, — ответил Банкс. — И правительство обнародовало уже, при каких обстоятельствах он убит.

— Убит? — растерянно повторил Калагани, качая головой. — Где же убит Нана Сахиб?

— В горах Сатпура у Тандитского пала.

— Давно?

— Месяца четыре назад, если не ошибаюсь, двадцать пятого мая.

— Имеете вы основания не верить в смерть Нана Сахиба? — спросил я Калагани, взгляд которого показался мне несколько странным.

— Нет-нет, господа, — ответил он, — я верю вашему сообщению.

Минуту спустя мы остались вдвоем с Банксом, и инженер заметил раздраженно:

— Все индусы на один покрой! Начальник мятежных сипаев сделался легендарным. Мне кажется, они не поверят его смерти, даже увидя его на виселице.

— И в этом случае они похожи на старых ворчунов империи, двадцать лет после смерти Наполеона утверждавших, что он жив.

Переехав Средний Ганг недели две тому назад, паровой дом теперь следовал по великолепным дорогам плодородного края Доаб. Наносные равнины, разработанные браминами за двадцать столетий до христианской эры, успешные работы английских инженеров по канализации, поля хлопчатника, особенно процветающего здесь, хлопчатные прессы почти у каждой деревни, песни рабочих, — таковы впечатления от Доаба, где когда-то была основана первобытная церковь.

Местность разнообразилась как будто по мановению волшебного жезла. Не зная устали, жилище наше перемещалось сообразно нашим желаниям.

— Это последние слова прогресса в искусстве способов передвижения, — уверял Банкс, — телеги, запряженные быками, повозки — лошадьми или лошаками, вагоны железных дорог, — ничто в сравнении с нашими подвижными домами.

Девятнадцатого сентября паровой дом остановился на левом берегу Джамны, отделяющей страну раджей от Индостана, главной страны индусов.

Хотя первый прилив и поднял уже воду Джамны, но это нисколько не затруднило нашего переезда, благодаря предосторожностям Банкса. Полчаса спустя паровой дом поднялся на противоположный берег реки. Нашему стальному гиганту и двум колесницам, которые он тащил, реки представляли такой же легкий путь, как и самые лучшие дороги полуострова.

За Джамной на территории Раджапутана расположено несколько городов, которые инженер хотел исключить из нашего маршрута. В одном из них по левую сторону Гвалиора, на берегу реки Савутрики, со знаменитой крепостью Вигара буднической постройки, рани из Джанси, преданная подруга Нана Сахиба, героем боролась до последней минуты.

Там в стычке с двумя эскадронами 8-го гусарского полка королевской армии она, как известно, была убита рукой полковника Мунро. И с этого-то дня началась неумолимая ненависть Нана Сахиба, удовлетворения которой так жадно добивался набоб.

Двадцать второго сентября мы проехали в сорока километрах от Джанси, самой важной военной станции в Бунделькунде, основание которой относится к XVII столетию. Здесь была главная крепость взбунтовавшихся сипаев Центральной Индии. Там неустрашимая рани подняла первое восстание, которое вскоре охватило весь Бунделькунд. Там, несмотря на свое ожесточение, Тан-тиа-Топи, Балао-Рао, брат Нана Сахиба, хотя им и помогал гарнизон в двенадцать тысяч сипаев и армия в двадцать тысяч, должны были уступить превосходству английского оружия! Там, как нам рассказывал сержант Мак-Нейль, полковник Мунро спас жизнь своему сержанту, отдав ему последнюю каплю воды.

На другой день, 23 сентября, встреча, задержавшая нас на несколько часов, оправдала замечание, сделанное прежде Калагани.

Было одиннадцать часов утра. После завтрака мы все отдыхали, одни на веранде, другие в гостиной парового дома, стальной гигант шел от девяти до десяти километров в час. Великолепная дорога тянулась между хлебными полями и полями хлопчатника.

На другой день, 24 сентября, поезд остановился на ночь в пяти или шести километрах к западу от Урчи на левом берегу Бетвы, одного из главных притоков Джамны.

Урча, древняя столица Бунделькунда, город, процветавший в первой половине XVIII столетия. Но монголы, с одной стороны, и магариты — с другой, нанесли ему страшные удары, от которых он не оправился.

К двум часам утра нас разбудил лай. Я тотчас встал и нашел своих товарищей на ногах.

— Что там такое? — спросил полковник Мунро.

— Собаки лают, — ответил Банкс, — и, конечно, не без причины.

— Может быть, пантера! — ответил Год. — Выйдем осмотрим опушку леса, а из предосторожности возьмем ружья.

Мак-Нейль, Калагани, Гуми были уже впереди.

— Ну, — сказал капитан Год, — равняясь с ними, — как вы думаете, что это?

— Не знаю, — ответил Калагани, — но это не тигры и не пантеры. Под деревьями я вижу какую-то неясную массу…

— Мы узнаем это, — вскричал капитан Год.

— Подождите, — сказал Банкс, — в Бунделькунде не худо остерегаться бродяг.

— Нас много, и мы хорошо вооружены! Я хочу узнать достоверно!

— Пожалуй!

Собаки продолжали лаять, но не выказывали признаков того гнева, который немедленно вызвало бы приближение хищных зверей.

— Мунро, — сказал Банкс, — остановитесь здесь с Мак-Нейлем и другими, а в это время Год, Моклер, Калагани и я пойдем разузнать.

— Идем? — закричал капитан Год, сделав Фоксу знак идти за ним.

В чаще мелькнуло несколько теней. Обе собаки с лаем бежали впереди.

— Кто там? — закричал капитан Год.

Ответа не было.

— Калагани, закричите по-индийски, — сказал Банкс, — если не ответят, мы выстрелим.

Калагани на наречии туземцев Центральной Индии приказал бродягам подойти.

Опять ответа не последовало.

Раздался ружейный выстрел. Нетерпеливый капитан Год выстрелил.

Смутное волнение последовало за выстрелом из карабина. Нам показалось, что бывшая за деревьями толпа разбежалась в разные стороны. В этом мы убедились, когда Фан и Блан, бросившиеся вперед, спокойно вернулись, не выказывая более признаков беспокойства.

Через несколько минут мы возвратились к товарищам. Мак-Нейль, Гуми и Фокс условились караулить поочередно, а мы прошли в свои комнаты.

На следующее утро, пока делались приготовления к отъезду, полковник Мунро, капитан Год, Мак-Нейль, Калагани и я вздумали в последний раз осмотреть опушку леса. От шайки, забравшейся туда ночью, не осталось и следа.

Мы приготовились к переправе Бетвы и заняли свои места на поезде, Калуф у печи, Сторр в башенке, а рядом с ним Банкс, в качестве рулевого.

До первых волн реки надо было проехать футов пятьдесят по залитому берегу. Вдруг донесся шум, слышанный нами ночью.

— Черт возьми, да ведь это обезьяны! — весело вскрикнул капитан Год.

В самом деле, целая стая обезьян сплошной массой подходила к паровому дому.

— Чего же им нужно?

— Они желают вместе с нами переплыть реку, — заметил Калагани.

Индус не ошибся. Не смея отважиться переплыть реку в разливе, они хотели воспользоваться нашими услугами. Миновав берег, поезд вошел в русло реки. Стая обезьян приблизилась моментально, и через десять секунд некоторые очутились на стальном гиганте, штук по тридцати на каждом из домов, так что, в общем, их было около сотни.

Банкс на минуту опасался, что поезд не выдержит такой неожиданной прибавки пассажиров. Но обезьяны разместились благоразумно, сохраняя равновесие как с одной, так и с другой стороны. Излишняя тяжесть для нас оказалась неопасной.

Капитан Год и Фокс были в восторге, особенно последний; он готов был принять в паровом доме эту кривляющуюся и бесцеремонную стаю как почетных гостей.

Между тем стальной гигант работал со всей силой. Через полчаса он достиг берега, и тотчас вся стая четвероруких клоунов соскочила на берег и быстро исчезла.

— Могли бы поблагодарить! — вскричал Фокс с видимой досадой.

Глава седьмая. ГОД И БАНКС.

Бетву проехали. Между нами и станцией Этвах было расстояние около ста километров. Прошло четыре однообразных дня, даже без трогательных приключений.

— Положительно грустно, — повторял капитан Год, — я вернусь в Бомбей, не застрелив пятидесятого.

Калагани, знавший превосходно топографию страны, руководил нашим путешествием с необычайной сметливостью, и 29 сентября наш поезд начал взбираться по северному склону Виндхийских гор, направляясь к Сингурскому ущелью.

До сих пор все было благополучно, хотя мы пробежали самую опасную часть Индии, убежище преступников и бродяг; следовательно, необходимо было удвоить бдительность.

Худшая часть всего Бунделькунда — именно та часть Виндхийских гор, в которую вступал паровой дом. Переезд этот невелик; всего сто километров до Джубульпора, ближайшей станции железной дороги, от Бомбея до Аллахабада. Нельзя было и думать двигаться с той же скоростью, с какой мы ехали по равнине Синдии. Крутые спуски, кремнистая почва, частые повороты и местами узкая дорога — все заставляло уменьшить быстроту хода. Банкс рассчитывал делать не более пятнадцати, двадцати километров в десять часов, составлявших наш путевой день.

Тем не менее без особенных затруднений добрались мы до Сингурского ущелья, временами усиливая пары при подъеме в двенадцать и пятнадцать метров. Вероятность сбиться с пути была небольшая — наш проводник превосходно знал местность и безошибочно указывал нам дорогу. Если ему и случалось ходить одному на разведку или в сопровождении кого-нибудь из нас, то это исключительно для проверки состояния дороги, сильно испорченной предшествовавшими дождями.

Все шло как нельзя лучше. Дождь перестал, легкая мгла, заволакивавшая небо, умеряла солнечные лучи, и хотя несколько часов в течение дня жар томил нас, в итоге температура была вполне сносная. Наши охотники время от времени предпринимали небольшие экскурсии за дичью, не удаляясь, однако, на большие расстояния от поезда. Хищники здесь не встречались, зато нам предстояло ближе познакомиться с дикими слонами.

Около полудня 30 сентября пара этих животных показалась впереди поезда. При нашем приближении они бросились в сторону, уступая дорогу экипажу, очевидно испугавшему слонов.

Убивать их без нужды не пришло в голову даже капитану Году. Он только полюбовался ими и заметил, что Матьяс Ван-Гит не преминул бы воспользоваться этой встречей для прочтения нам лекции практической зоологии. Как известно, Индия по преимуществу родина слонов: все они принадлежат к одному виду, уступая ростом африканским.

Их ловят чаще всего в «коддахе», то есть в частоколах. Триста или четыреста охотников под предводительством туземного сержанта загоняют стадо в «коддахи», запирают его там и затем уже разделяют с помощью прирученных слонов.

Но эта система требует много времени и людей, а между тем не всегда удается взять крупного самца. Последние достаточно сметливы, чтобы порвать цепь загонщиков и избежать плена в коддахи, для этой цели дрессируют самок, которые несколько дней следуют за слоном.

На их спине могут сидеть люди, завернутые в темный плащ. Когда ничего не подозревающий слон засыпает, ему спутывают ноги, надевают цепи и увлекают в неволю раньше, чем он успеет прийти в себя.

Прежде слонов ловили в ямы, вырытые по высмотренному следу, глубиной футов в пятнадцать. Но животные при падении иногда убивались насмерть, и потому этот варварский способ оставлен почти повсеместно.

В Непале и Бенгалии употребляют лассо, и эта охота крайне интересна. На каждого дрессированного слона садятся по три человека, на шее помещается погонщик, правящий слоном, на крупе погонщик, раздражающий его молотком или крюком, а на спине индус, вооруженный веревочной петлей. Дрессированный слон преследует дикого иногда по несколько часов, по равнинам и лесами, к вящей опасности всех седоков, пока преследуемое животное не упадет на землю, затянутое петлей.

Этими различными способами в Индии ежегодно добывается множество слонов, что составляет прибыльную сферу, так как в продаже самка идет за семь тысяч франков, а самец от двадцати до пятидесяти тысяч, смотря по его величине и достоинству.

Какую пользу приносят эти животные, оплачиваемые так дорого? При условиях хорошей пищи, если им давать по семисот фунтов травы в течение восемнадцати часов, то есть количество, равняющееся тяжести, которую они могут перевезти, они оказывают серьезные услуги по транспортированию войск артиллерии, военных снарядов и исполняют другие частные тяжелые работы. Этих сильных и понятливых животных легко дрессировать благодаря их инстинкту к послушанию, и они в большом употреблении во всей Индии. Но так как они почти не плодятся в неволе, то для удовлетворения спроса на полуострове и за границей приходится везти на них беспрерывную охоту.

Хотя их и ловят в большом количестве, тем не менее много слонов остается в некоторых местностях, что и доказывал следующий случай.

Как выше было сказано, встреченные нами слоны посторонились, дали пройти поезду и затем продолжали свой путь вперед. Почти в то же время за ними показалось еще несколько животных, а через четверть часа можно было насчитать их до десятка, они следовали за паровым домом на расстоянии каких-нибудь пятидесяти метров.

По-видимому, слоны не стремились догнать нас, но и не отставали. Впрочем, последнее было немудрено, так как поезд наш шел довольно медленно. А если принять во внимание, что быстрота бега слонов, по словам Сондерсона, может превышать двадцать пять километров в час, наши спутники могли не только догнать, но и перегнать нас.

Около часу дня за нами уже следовал эскорт слонов в тридцать, и никто не мог поручиться, что стая эта не увеличится еще. Большей частью стадо состоит из тридцати или сорока слонов, находящихся в более или менее близком родстве между собой, но нередко встречаются стада и в сто голов, а такие случаи невольно возбуждают страх.

Мы вышли на веранду второго дома и наблюдали за тем, что происходило позади поезда.

— Число их все прибывает, — заметил Банкс, — и, вероятно, сюда сбегутся все слоны, рассеянные по окрестности.

— Однако, — возразил я, — они не могут еще перекликаться на большом расстоянии.

— Конечно, нет, но у них такое тонкое чутье, что они узнают друг друга на расстоянии трех и даже четырех миль.

— Это настоящее переселение, — сказал полковник Мунро, — смотрите, тут настоящее войско. Банкс, надо ускорить шаги.

— «Железный великан» делает что может, — возразил инженер. — у нас пять атмосфер давления, тяга пущена в ход, но подъем очень крут.

— К чему торопиться? — воскликнул капитан Год, всегда приходивший в веселое расположение духа при виде опасности. Эти испытания оживляют своим присутствием страну, и мы едем с эскортом, наподобие путешествующих раджей.

— Я и не вижу способа отделаться от этих непрошеных проводников, — заметил инженер.

— Чего вы боитесь? — спросил капитан. — Конечно, вы знаете, что стадо всегда менее опасно, чем слон в одиночку. Это самые кроткие животные! По-моему, это колоссальные бараны.

— Ну, Год опять увлекается, — заметил Мунро. — Если стадо останется позади, я согласен, что никакой опасности нет, но если задумает перегонять нас по узкой дороге, то нашему паровому дому не поздоровится.

— Не говоря уж о том, — прибавил я, — что нам неизвестно, как обойдутся они с своим специфическим собратом при первом знакомстве.

— Они поклонятся ему, вот увидите, как поклонился слон принца Гуру-Синга.

— Да ведь то был ручной слон, — резонно заметил Мак-Нейль.

— Ну и эти приручатся, — возразил капитан Год. Вернее, будут настолько удивлены, что невольно почувствуют уважение. К тому же, насколько мне известно, слоны размышляют, сравнивают, соображают почти как люди.

— Ну, это дело спорное, — возразил Банкс.

— Как — спорное?! В этом нет никакого сомнения… Этих умных животных употребляют на всех домашних работах. Знаете ли, Моклер, что говорят о слонах писатели, наиболее изучившие их? Слон предупредителен к людям, которых он полюбит, носит за ними тяжесть, рвет им цветы и плоды; собирает деньги для монастырей, как, например, знаменитые слоны Вилленурской пагоды, близ Пондишери; расплачивается на базарах за сахарный тростник, бананы и манго, покупаемые им для себя; защищает жилище хозяина и его стада от хищников; качает воду из колодцев; стережет детей! Он человеколюбив и признателен, не забывает ни благодеяний, ни оскорблений! Знаете ли, друзья мои, что этих гигантов нельзя заставить раздавить насекомое. Один из моих приятелей рассказывал, что он однажды видел, как на камень положили божью коровку и приказали прирученному слону раздавить ее. Что же бы вы думали? Слон приподнимал ногу всякий раз, как проходил мимо камня, и ни приказания, ни удары не могли заставить его раздавить букашку. Когда же ему приказали ее принести, он деликатно приподнял ее концом хобота и отпустил на волю!

И после этого вы скажете, Банкс, что слон не самое доброе и великодушное животное, умнее обезьяны и собаки, станете спорить против того, что индусы правы, ставя его ум почти наравне с человеческим?

И с этими словами капитан снял шляпу и низко поклонился страшному стаду, следовавшему за нами.

— Слоны имеют в вас пламенного сторонника, — заметил с улыбкой полковник.

— Тем не менее я прав.

— Может быть, и правы, но я думаю, что и я буду не менее прав, если стану на сторону Сандерсона, охотника на слонов и знатока всего, что их касается.

— Что же говорил вам Сандерсон? — презрительно осведомился капитан.

— Он уверяет, что уровень интеллекта слона крайне посредственный и все более или менее удивительные его проявления являются благодаря незаметным приказаниям погонщика.

— Какой вздор! — с горячностью возразил капитан.

— Доказательством может служить то, — продолжал Банкс, — что индусы никогда не избирали слона символом ума в своих священных изваяниях и картинах, отдавая предпочтение лисице, вороне и обезьяне.

— Протестую! — воскликнул запальчиво капитан Год.

— Протестуйте, но выслушайте! — настаивал инженер. — Сандерсон говорил, что отличительная черта слона — его послушание. Он попадается в чисто детские ловушки, например в ямы, покрытые ветками, и не делает малейшего усилия выбраться из них. Позволяет загонять себя в загон, чего нельзя сделать ни с каким другим животным. Наконец, практика доказывает, что и вырвавшийся на свободу слон легко вторично попадает в плен. Даже опыт не учит его осторожности.

— Бедные создания! — с оттенком юмора заметил капитан.

— В заключение прибавлю, что иногда слоны не поддаются приручению по недостатку способностей, и нет никаких средств добиться от них толку, особенно если они молоды или принадлежат к слабому полу.

— Это новая черта сходства с людьми! — торжествовал капитан. — Разве мужчины не податливее детей и женщин.

— Мы с вами, капитан, холостяки, а потому и не можем быть компетентны в этом деле, — проронил инженер.

— Ловкий ответ.

— Затем мое мнение; не следует полагаться на пресловутое добродушие слонов, справиться со стадом таких великанов довольно трудно; я предпочел бы, например, чтобы наши дороги разошлись, и чем скорее, тем лучше.

— И ваша правда, Банкс, — вставил полковник. — В то время, как вы спорили тут с Годом, наша свита принимает тревожный характер.

Глава восьмая. СТО ПРОТИВ ОДНОГО.

Сэр Эдвард Мунро не ошибся. Число слонов, следовавших за поездом, было уже более пятидесяти. Они шли тесными рядами и настолько приблизились к паровому дому, что их можно было счесть без ошибки. Во главе отряда выступал один из самых крупных экземпляров, хотя его рост от плеч до земли не превышал трех метров. Раньше было замечено, что азиатские слоны меньше африканских, часто достигающих размера четырех метров.

Клыки их тоже короче клыков африканских собратьев и достигают полутора метров длины и сорока сантиметров окружности при основании. На острове Цейлон встречаются слоны без клыков, но такие «мукносы», как их называют туземцы, довольно редкое явление в Индостане.

За большим слоном следовало несколько самок, служащих обыкновенно руководительницами каравана. И только благодаря присутствию парового дома самец был впереди; в переселениях самки являются главами семейства и руководительницами, на их обязанности лежит забота о привале.

— Ну, капитан, — спросил я, — вы и теперь продолжаете находить это скопище безопасным?

— Не вижу причин, почему бы этим животным злоумышлять против нас. Это не тигры. Не так ли, Фокс?

— И даже не пантеры! — отозвался Фокс, всегда разделявший образ мыслей своего господина.

Но я заметил, что, слушая подобные отзывы, Калагани с сомнением покачивал головой. Очевидно, он не разделял самоуверенности охотников.

— Вы, кажется, тревожитесь, Калагани? — спросил Банкс.

— Нельзя ли ускорить ход поезда? — спросил тот вместо ответа.

— Трудно, но мы попытаемся, — отозвался Банкс, направляясь в башенку к Сторру.

Через несколько минут мы прибавили ход, что в свою очередь сделало и стадо слонов.

Прошло несколько часов, но положение не изменилось, и когда мы после обеда пошли на веранду, то могли насчитать до ста слонов.

Масса эта двигалась безмолвно, попарно или по три в ряд, смотря по ширине дороги, но по мере наступления сумерек в отряде стало заметно волнение, послышалось глухое, хотя сильное мычание. К этому шуму вскоре присоединился и еще какой-то звук.

— Что это такое? — спросил полковник Мунро.

— Этот звук всегда издают слоны, увидев неприятеля.

— В данный момент неприятель — это мы.

— Боюсь, — что вы правы, — заметил Калагани. Звук этот походил на отдаленный гром и напоминал удары в железные листы, когда в театре изображают грозу.

Около девяти часов решено было остановиться в небольшой равнине, не гася топки, чтобы в случае надобности продолжать путь. Никто из нас не ложился. В первые часы остановки еще продолжался глухой гул вокруг поезда, но около одиннадцати он начал затихать и наконец замолк совсем.

— Видите, моя правда, — сказал капитан Год, — они ушли!

— Скатертью дорога! — ответил я.

— Ушли ли? Вот вопрос, — заметил Банкс. — Мы узнаем это сейчас.

Позвав механика, он приказал зажечь фонари. Секунд двадцать спустя два снопа электрического света брызнули из глаз железного великана, попеременно направляясь в разные стороны.

Слоны оказались тут: они расположились вокруг парового дома и стояли неподвижно, будто спящие, а может быть, они и действительно спали.

Но едва их коснулся яркий луч света, они пришли в движение, подняли хоботы и клыки, как будто готовились к нападению.

— Гаси огни! — крикнул Банкс.

Как только исчез свет, замолк и адский шабаш.

— Вероятно, они останутся тут до утра, — сказал видимо встревоженный инженер. — И что нам делать, я положительно не знаю.

На совет был позван Калагани. Решили дождаться утра и затем постараться достигнуть озера Путариа в надежде, что, хотя слоны и плавают, но на воде от них можно будет отделаться скорее. На заре все капище зашевелилось и начало подступать к паровому дому так близко, что из окна рукой можно было достать стоявших впереди. Банкс просил вести себя осторожно. По знаку инженера механик нажал колпак, и почти тотчас же раздался свисток.

Навострив уши, слоны отступили немного и очистили дорогу, так что машина могла идти беспрепятственно со скоростью лошади, пущенной рысью. Тотчас же слоны образовали группы и двинулись за нами.

Наше положение, и без того неприятное, еще ухудшилось, когда дорога сузилась в ущелье.

— Положение усложняется, — заметил полковник Мунро.

Да, нам нужно было выбирать одно из двух: или врезаться в толпу, или быть раздавленными об утесы.

Усиленное давление увеличило быстроту хода железного великана, и его клыки ударили в круп одного из слонов, шедших впереди.

Животное испустило вопль, за которым последовали крики всей ватаги. Борьба была неминуема.

Мы вооружились ружьями и карабинами, заряженными разрывными пулями. Первое нападение повел на нас гигант самец с одним клыком.

— Гунем! — воскликнул Калагани.

— Ба, у него всего один клык, — возразил Год, пожимая плечами.

— И благодаря этому он сердитее остальных! — отозвался индус.

Калагани назвал его именем, которым охотники обозначают самцов с одним клыком. Индусы питают особенное почтение к подобным животным, преимущественно если у них недостает правого клыка.

Гунем испустил громкий крик, подобный звуку трубы, закинул хобот назад и ринулся на паровой дом. Клык врезался в стальную броню железного великана и сломался от удара. Весь поезд почувствовал сотрясение, но сила разбега двинула его вперед, оттолкнув Гунема, пытавшегося оказать сопротивление.

Однако призыв его был услышан и понят, передние ряды остановились, представляя собой сплошную стену живых тел, между тем как задние напирали на веранду.

Следовало двигаться вперед, или нас ожидала неминуемая гибель; но в то же время необходимо было и защищаться. Ружья были наведены, и капитан Год скомандовал стрелять.

К учащенному дыханию железного слона присоединились выстрелы, свист пара и удары клыков о стены парового дома. Давление все усиливалось, и железный слон врезался в авангард, рассекая его ряды.

Мы двигались по узкой дороге.

— Ура! — кричал капитан, как солдат, бросающийся в атаку.

— Ура! — вторили мы ему.

Сила нашей машины была поистине изумительна! Она с уверенностью рассекала живую стену, как клин, вбиваемый в дерево.

Вдруг среди общего гама раздался новый шум, второй вагон был придавлен к скале.

— Идите сюда! Идите сюда! — крикнул Банкс нашим товарищам, защищавшим заднюю веранду.

Гуми, сержант и Фокс перебрались в первый вагон.

— А Паразар? — спросил Год.

— Он не соглашается оставить кухню.

— Тащите его силой, тащите скорее!

Без сомнения, наш повар считал бесчестием покинуть свой пост. Но противиться крепким рукам Гуми было так же невозможно, как вырваться из челюсти крокодила. Итак, Паразар был перенесен в столовую.

— Все ли здесь? — спросил Банкс.

— Все налицо, — ответил Гуми.

— Разрубите соединительную цепь.

Цепь сняли, соединительную площадку разрубили топором, и второй вагон остался позади. Вагон зашатался, поднялся и рухнул под натиском слонов, которые раздавили его вдребезги.

— И сказать после этого, — заметил капитан Год тоном, который рассмешил бы нас в другое время, — сказать, что эти животные не способны раздавить и букашки.

— Увеличь огонь, Калуф! — скомандовал инженер. Еще усилие — и через полкилометра мы могли еще спастись в озере Путариа.

И это последнее усилие, ожидаемое от железного великана, было совершено благодаря Сторру, открывшему регулятор во всю ширину.

За поворотом показалось озеро.

Слоны, предчувствуя, что их жертва ускользает, еще раз попытались опрокинуть наш вагон. Снова были пущены в ход батареи. Пули градом сыпались в толпу. Железный великан пыхтел, как будто в недрах его работала целая фабрика механических станков. Пар валил из клапанов и клокотал в котле под давлением восьми атмосфер. Усилить огонь без риска было положительно невозможно.

Железный великан несся неудержимо, увлекая за собой остатки поезда.

Беда миновала, берег благополучно перейден, и скоро поезд плыл по тихой поверхности озера.

— Слава Богу! — произнес полковник Мунро.

Два или три слона бросились в воду, упорно преследуя по волнам тех, кого они не могли одолеть на твердой земле.

Но лапы железного великана делали свое дело. Поезд удалялся от берега, и несколько пуль избавили нас от «водяных чудовищ» в то мгновение, когда хоботы их опускались над задней верандой.

— Ну, капитан, что вы теперь думаете относительно кротости индийских слонов?

— Они не стоят хищников, — ответил капитан! — Поставьте на место этой сотни хоботоносых всего тридцать тигров, и я готов поручиться, что в настоящую минуту из нас не осталось бы в живых ни одного.

Глава девятая. ОЗЕРО ПУТАРИЯ.

Озеро Путария, где паровой дом нашел временное пристанище, находится в сорока километрах на восток от Думаха, главного города английской провинции того же названия, насчитывающего двенадцать тысяч жителей гарнизона.

Но влияние его не распространяется на дикую местность гор Виндхия, в центре которых лежит озеро.

Положение наше было не из блестящих, так как большая часть запасов погибла. Один из домов был уничтожен, соорудить его вновь не было возможности, а между тем он не только служил жилищем одной половины экспедиции, но в нем помещалась кухня и все военные и продовольственные припасы. Из первых у нас сохранилось всего с дюжину патронов; впрочем, в них не предвиделось необходимости до нашего приезда в Джубульпор.

Больше затруднений представлял вопрос о жире, и ввиду того, что до станции мы могли только добраться на следующий день к вечеру, необходимо было покориться и голодать целые сутки.

— Но самое худшее, — сообщил Банкс, — у нас мало топлива.

— Нам топить нечем, давление упало на две атмосферы, и поднять его невозможно!

— Действительно ли это важно? — спросил полковник.

— Вернуться назад я считаю безумием, и потому необходимо во что бы то ни стало переправиться на противоположную сторону озера.

— А как его ширина в этом месте?

— Калагани определил ее в семь или восемь миль.

При настоящих условиях потребовалось бы на эту переправу несколько часов, а машина остановится ровно через сорок минут.

— В таком случае проведем ночь на озере. Здесь мы в безопасности, а завтра увидим, на что решиться.

Действительно, это представлялось единственным выходом, тем более что мы сильно нуждались в отдыхе, в прошлую ночь никто не сомкнул глаз. Но и эту ночь нам не суждено было отдыхать.

Часам к семи начал подниматься легкий туман, и вскоре вся поверхность озера подернулась пеленой постепенно сгущавшейся.

Через полчаса, как и предупреждал Банкс, движение нашей машины прекратилось; слон с уцелевшим вагоном неподвижно остановился на воде. Во время непродолжительного действия машины мы плыли к юго-восточному берегу, а так как озеро имеет форму удлиненного овала, то, вероятно, паровой дом был недалеко и от того, и от другого берега.

Переговорив о различных случайностях, ожидавших нас в этом новом положении, Банкс позвал на совет Калагани. Местом совещания мы выбрали столовую, не имевшую окон, а эта предосторожность была нелишняя в стране, где много бродяг. Как мне показалось, Калагани не долго колебался, отвечая на предложенные ему вопросы. Может быть, он и действительно затруднялся определить положение поезда на озере.

— Послушайте, Калагани, — настаивал Банкс, — вам должен быть хорошо известен размер озера.

— Без сомнения… но туман мешает…

— Можете ли вы хотя бы приблизительно определить расстояние, отделяющее нас от ближайшего берега?

— Могу, — немного подумав, ответил индус. — Расстояние не должно превышать полутора миль.

— На восток?

— Да, на восток.

— Так что если мы пристанем к этому берегу, мы будем ближе к Джубульпору, чем к Думоху!

— Именно.

— Тем не менее трудно определить, когда мы попадем в Джубульпор… Через день, может, через два, а между тем у нас нет съестных припасов.

— Но нельзя ли попробовать кому-нибудь из нас переправиться на берег сегодня же в ночь? — спросил Калагани.

— Каким образом?

— Вплавь.

— Плыть полторы мили при таком тумане — значит рисковать жизнью! — возразил Банкс.

— Тем не менее попытаться следует.

Не знаю почему, но мне опять показалось, что в голосе Калагани звучали фальшивые ноты.

— И вы попытались бы переплыть озеро? — спросил полковник Мунро, пристально оглядывая индуса.

— Да, полковник, и полагаю, что мне это удастся.

— В таком случае, друг мой, вы нам окажете великую услугу! Достигнув берега, вам легко будет дойти до Джаббалпура и привести оттуда нужную помощь.

— Я готов отправиться! — кротко ответил Калагани.

Я ожидал, что полковник Мунро поблагодарит нашего проводника и безусловно примет его предложение, но он продолжал внимательно смотреть на него и позвал Гуми.

— Гуми, — сказал он ему, — ты превосходно плаваешь, тебя не затруднит переплыть ночью в эту тихую погоду полторы мили?

— Хотя бы и две, полковник.

— Прекрасно! Вот Калагани предлагает добраться вплавь до ближайшего берега к Джубульпару. На озере, как и вообще с Бунделькунде, вдвоем безопаснее. Хочешь отправиться вместе с Калагани?

— К вашим услугам, полковник.

— Мне никого не нужно, — заметил Калагани, — но если полковнику угодно, я охотно возьму Гуми в товарищи.

— Так отправляйтесь же, друзья мои, — сказал Банкс, — и пусть ваша осторожность равняется вашей храбрости.

Полковник отвел в сторону Гуми и передал ему краткие инструкции. Пять минут спустя, навязав на голову узлы с платьем, индусы спустились в озеро. Туман был густой, и через несколько секунд они исчезли из виду.

— Друзья мои, проговорил сэр Эдвард, — ответы индуса возбудили во мне подозрения.

— Точно так же, как во мне, — прибавил я.

— Что касается меня, я не заметил ничего особенного, — сказал инженер.

— Послушай, Банкс, предлагая нам услугу, Калагани имел заднюю мысль.

— Какую?

— Этого я еще не знаю, но он отправился на берег совершенно с другой целью.

Банкс посмотрел на Мунро, и брови его нахмурились.

— Мунро, — сказал он, — до сих пор Калагани выказывал нам много преданности, особенно тебе! Каким образом ты заподозрил его в измене теперь? Чем ты можешь доказать это?

— Разговаривая с нами, он почернел, а когда темнокожие лгут, они всегда чернеют. Я двадцать раз ловил по этому признаку индусов в бенгали и никогда не ошибался.

На этом основании я убежден, что, несмотря на прежнюю честность, Калагани обманывает нас теперь.

Это наблюдение сэра Эдварда было совершенно справедливо, как я в этом убедился впоследствии. Индусы чернеют, когда лгут, точно так же, как белые краснеют…

Эта особенность не ускользнула от опытного глаза полковника, и ее следовало принять в расчет.

— Но что может иметь он против нас?

— Это мы узнаем позднее, и дай Бог, чтобы не слишком поздно, — заметил полковник.

— Слишком поздно! — воскликнул Год. — Разве нам действительно угрожает опасность?

— Во всяком случае, ты хорошо сделал, Мунро, отправив с ним Гуми: он предан нам всей душой и если заметит что-нибудь…

— Тем более что я предупредил его, и он будет остерегаться товарища.

— Подождем утра, — решил Банкс. — Туман рассеется с восходом солнца, и тогда мы сообразим что делать.

Во всяком случае, другого исхода не предвиделось. Ночь пришлось опять провести без сна. Прислуга экспедиции расположилась в столовой, а мы пришли в гостиную на диваны; разговор не клеился, но мы внимательно прислушивались к малейшему шороху.

Часов около двух внезапно послышался рев хищников. По звуку голосов, долетевших до нас, Банкс определил расстояние от берега в милю. Вероятно, стая диких животных пришла к озеру пить.

Вскоре мы заметили, что легкий ветерок постоянно сносит наш поезд к берегу.

Не только рев становился громче, но можно было уже различить могучее рычание тигров от хриплого воя пантер.

— Какой случай подстрелить пятидесятого! — не мог не воскликнуть Год.

— Отложите эту заботу до другого раза, капитан! — возразил Банкс. — Надеюсь, что на рассвете, когда мы будем причаливать, звери очистят нам место.

— Лишь бы Гуми и Калагани не попали прямо на них!

— Не тигров страшусь я для Гуми! — возразил полковник Мунро.

Его подозрения положительно росли с каждой минутой. Признаюсь, и я начинал разделять их, а между тем все услуги, оказанные нам индусом в Гималаях, самоотвержение, с каким он рисковал своей жизнью, спасая Мунро и капитана Года, говорили в его пользу.

Часов около четырех звери смолкли, и нас поразило то, что крики их затихли не мало-помалу, как должно было бы случиться, если бы они расходились постепенно, а тишина наступила сразу.

Было очевидно, что они спасались от другого, более сильного врага.

Безмолвие резко заменило шум. Мы стояли лицом к лицу с фактом, причина которого была неизвестна, но тем не менее увеличивала нашу тревогу. Из предосторожности Банкс велел погасить огни. Следовало тщательно скрыть присутствие парового дома.

Часам к шести поднялся легкий ветерок. Первые лучи солнца прорезали туман, и берег ясно показался на юго-востоке, выступая открытым мысом.

— Земля, — крикнул капитан Год, сидевший на спине слона.

Плавучий поезд находился не более как в двухстах метрах от мыса, к которому его несло свежим северозападным ветром.

Берег был пуст. Между деревьями не замечалось даже признака жилья, и мы могли причалить без опасений, что и сделали благодаря усилившемуся ветру.

Подняться на берег за отсутствием пара было нельзя; не теряя ни минуты, мы вслед за капитаном выпрыгнули на берег.

— Дров! Дров! — крикнул Банкс, и через час мы разводили пары.

Собрать топливо затруднений не представляло, земля была усеяна сучьями достаточно сухими для немедленного употребления, что касается пищи, потребность в которой начинала давать себя чувствовать, мы возложили эту заботу на охотников. Паразар перенес свою деятельность к Калуфу, и мы с грехом пополам утолили голод.

Три четверти часа спустя пар достиг достаточного давления, железный великан двинулся и вступил на берег.

— В Джубульпар! — крикнул Банкс, предварительно справясь с указаниями компаса.

Но не успел Сторр повернуть регулятора, как бешеные крики раздались на опушке леса. Шайка индусов, человек в полтораста, бросилась на паровой дом. Башня, вагон — все было занято, прежде чем мы успели опомниться. Почти одновременно индусы оттащили нас шагов на пятнадцать от поезда и таким образом пресекли всякий путь к побегу. Можно вообразить наш гнев и злобу, последовавшей за тем сцене разрушения и грабежа. Индусы кинулись на паровой дом с топорами, все было расхищено и уничтожено. Ничто не уцелело из внутреннего убранства! Огонь довершил остальное, и через несколько минут все погибло.

— Бездельники! Канальи! — кричал Год, вырываясь из рук крепко державших его индусов.

Но также, как и мы все, он принужден был ограничиться бесплодными ругательствами, которых, по-видимому, индусы даже и не понимали. Вырваться из рук наших мучителей не было никакой возможности.

Огонь погас, пощадив только безобразный остов подвижного павильона, проехавшего половину полуострова.

Индусы принялись за «Железного великана», желая уничтожить и его. Но тут они оказались бессильны; стальная бронь защищала гиганта; несмотря на все усилия, он уцелел, что привело капитана в неописуемый восторг.

В это мгновение показался человек, вероятно начальник шайки, и все разбойники выстроились вокруг него. Он шел с проводником, в котором мы тотчас узнали Калагани. Но Гуми не было: вероятно, он жизнью заплатил за свою преданность, и нам было не суждено свидеться с ним.

Калагани приблизился к полковнику Мунро и, не опуская глаз, хладнокровно показав на него, произнес:

— Вот этот!

Сэра Эдварда окружили, схватили, и он исчез в толпе, двинувшейся на него, не успев даже пожать нам руки или закричать нам что-нибудь на прощание.

Капитан Год, Банкс, сержант, Фокс — все мы рвались спасти его из рук индусов!.. Но пятьдесят человек повалили нас на землю, и малейшие движения кончились бы смертью! В эту минуту мы не могли спасти полковника Мунро и должны были беречь свои силы для будущего.

Через четверть часа индусы отпустили нас и убежали вслед за первым отрядом. Преследование их пользы не принесло бы, а между тем мы хотели броситься вперед.

— Не трогайтесь с места, — сказал Банкс.

Мы повиновались.

Итак, все нападение индусов, предводительствуемых Калагани, было направлено против одного полковника. Какая цель могла руководить изменником? Действовать самостоятельно он не мог, это было ясно. Чьим же орудием был он в таком случае?.. Имя Нана Сахиба невольно пришло мне в голову…

На этом месте оканчивается рукопись Моклера. Молодой француз не видал последних событий, служивших заключением драмы. События эти обнаружились впоследствии и служат дополнением к рассказу о путешествии по Северной Индии.