Эпилог.

В Тридцати четырех тысячах футах над мрачным простором Бискайского залива ночной рейс Алиталия — Бостон деражал курс на запад, через залитую лунным светом ночь.

На борту Роберт Лэнгдон сидел поглощенный чтением «Божественной Комедии». Ритмичный слог стиха и гул реактивных двигателей, привел его почти в гипнотическое состояние. Слова Данте, казалось, слетали со страниц, отзываясь в его сердце, словно они были написаны именно для этого момента.

Поэма Данте, вспомнил сейчас Лэнгдон, была не столько о страданиях ада, сколько о силе человеческой души выносить любые страдания, какими бы тяжкими они ни были.

За окном взошла полная луна, ослепительная и яркая, затмевая все остальные небесные тела. Лэнгдон пристально вглядывался в пространство, погруженный в мысли о том, что произошло за последние несколько дней.

Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет. Сейчас для Лэнгдона смысл этих слов был яснее, чем когда-либо: равнодушие — самый страшный грех.

Лэнгдон знал, что он сам, подобно миллионам, виноват в этом. Когда это стало реальностью всего мира, отрицание стало глобальной пандемией. Лэнгдон пообещал себе, что никогда не забудет этого.

Пока самолет стремительно несся на запад, Лэнгдон думал о двух мужественных женщинах, оставшихся в Женеве, чтобы встретить будущее лицом к лицу и проложить путь через испытания изменившегося мира.

За окном, на горизонте появилась гряда облаков, медленно проползая через все небо и под конец проскальзывая мимо луны и задерживая ее лучи.

Роберт Лэнгдон опустил сидение, чувствуя, что пора спать.

Выключив лампу над головой, он в последний раз взглянул на небеса. Снаружи, в недавно спустившейся темноте, мир стал другим. Небо превратилось в искрящуюся ткань из звезд.