День семидесятый.

— Получается, этот символ, — Гаотона указал на зарисовки будущих главных печатей, — означает конкретный момент времени, правильно? Семь лет назад?

— Да, — ответила Шай, сдувая пыль с только что вырезанного штампа. — Ты быстро учишься.

— А как же, ведь ежедневно я, можно сказать, подвергаюсь хирургическому вмешательству. Поэтому хотелось бы больше знать, какими ножами оно осуществляется.

— Изменения не…

— Непостоянные, — перебил он. — Ты уже говорила, знаю.

Он протянул руку к Шай, чтобы она поставила печать.

— Если порезаться единожды, то ранка затянется. Но если одно и то же место резать каждый день — будет шрам. Не вижу разницы: с душой должно быть также?

— Конечно, за исключением того, что все совсем не так, — ответила Шай, прижимая печать к его руке.

Он так до конца и не простил ей то, что она сожгла шедевр ШуКсена. Она видела это. Старик больше не был разочарован в ней, он злился.

Гнев со временем исчез, и у них снова были нормальные рабочие отношения.

Гаотона поднял голову.

— Я… Ммм… странно.

— Странно, в каком смысле? — спросила Шай, отсчитывая секунды по своим карманным часам.

— Я помню, как сам себя уговаривал стать императором. И… и я так злился на себя. Мать света… неужели он и правда так обо мне думал?

Штамп действовал пятьдесят семь секунд. Неплохо!

— Да, — ответила она, когда метка исчезла. — Я считаю, что именно так он к тебе и относился.

Шай почувствовала волнение. Наконец-то печать заработала!

Она была уже очень близко к пониманию личности императора и вот-вот соберет всю мозаику. Всякий раз, когда Шай работала над чем-то большим, будь то картина, скульптура или печать для человеческой души, всегда наступал такой момент, когда она вдруг отчетливо видела будущий результат целиком задолго до завершения. Когда такой момент наступал, работа была закончена, и фактическая доработка становилась формальностью.

Точно также, перед ней уже был образ императора, вся его душа, лишь с небольшими пробелами. Она тянулась в самые отдаленные уголки его сущности, стремясь понять, сможет ли вернуть его к жизни. Шай уже столько прочла о нем, что Ашраван стал ей близким другом, поэтому довести начатое до конца превратилось в необходимость.

А с побегом можно было и подождать.

— Это та самая, верно? — спросил Гаотона. — Та печать, которую ты безуспешно пробовала несколько раз, о том, почему он решил стать императором.

— Да, — вымолвила Шай.

— Его дружба со мной…, — пробормотал Гаотона. — Ты сделала так, чтобы его решение зависело от наших отношений, и… и от чувства стыда, которое он испытывал в разговорах со мной…

— Да.

— И это сработало.

— Да.

Гаотона сел обратно.

— Мать света… — прошептал он снова.

Шай положила печать к тем, что уже были проверены.

За последние несколько недель каждый из арбитров успел навестить ее, подобно Фраве, обещая горы золота за контроль над императором. Только Гаотона ни разу не пытался ее подкупить. Честнейший человек, и на самом верху правления империей. Невероятно. Использовать его будет гораздо сложнее, чем ей бы того хотелось.

— Должна сказать, — заметила Шай, повернувшись к нему, — ты снова меня поразил. Думаю, мало кто из Великих стал бы тратить время на изучение печатей души. Они стараются избежать того, что считают злом, даже не пытаясь понять. Ты изменил свое мнение?

— Нет, — отрезал Гаотона. — Я по-прежнему считаю твое ремесло если не злом, то, по крайней мере, кощунством. И все же, кто я такой, чтобы судить? Наше правление полностью зависит от тебя и того ремесла, что мы так свободно называем мерзостью. Жадность до власти превзошла нашу совесть.

— В отношении прочих арбитров это так, — подметила Шай, — но у тебя другой мотив.

Он удивленно приподнял брови.

— Ты просто хочешь вернуть Ашравана, — продолжила Шай. — И отказываешься признавать, что потерял его. Ты любил его как сына… молодого человека, которого воспитал как императора и в которого верил, даже тогда, когда он сам в себя — нет.

Гаотона отвел взгляд, ему явно стало неудобно.

— Но это будет не Ашраван. Даже, если все получится, это будет не он. Ты ведь понимаешь.

Он кивнул.

— Но… хорошая имитация может быть не хуже оригинала, — заметила Шай. — Ты из фракции «Наследие». Вы окружаете себя поддельными древностями и копиями давно утраченных картин. Не думаю, что поддельный император сильно отличается от этого. А ты… ты просто хочешь убедиться, что сделал все, что мог. Ради него.

— Как у тебя получается? — тихо спросил Гаотона. — Я видел твои разговоры с охраной, ты знаешь всех служащих по именам. Складывается впечатление, будто тебе известно даже то, как живут их семьи, что они любят, что делают по вечерам… и все это будучи запертой в комнате. Уже несколько месяцев. Откуда такие познания?

— Люди, — ответила Шай, поднимаясь, чтобы взять другую печать, — по своей природе пытаются владеть всем, что их окружает. Мы строим стены, чтобы защититься от ветра, крыши, чтобы укрыться от дождя. Мы приручаем стихии, подчиняем природу нашей воле. Это позволяет нам думать, словно все под контролем.

— Правда, поступая так, мы лишь сменяем одно воздействие на другое. И вместо ветра на нас уже влияют стены, возведенные нами. Человеческие пальцы касаются всего вокруг. Люди ткут ковры, выращивают пищу. Каждая вещь в городе, к которой мы прикасаемся, которую видим и чувствуем, является результатом чьего-то воздействия. Мы можем думать, что все под контролем, но на самом деле это не так, до тех пор, пока мы по-настоящему не начнем понимать людей. Управление окружающим миром уже не сводится к одной защите от ветра. Оно заключается в знании, почему служанка проплакала всю ночь, или почему один и тот же охранник постоянно проигрывает в карты. И наконец, почему ваш работодатель нанял именно вас.

Гаотона молча наблюдал, пока она садилась и подносила к нему печать. Он нерешительно протянул руку.

— Мне кажется, — вымолвил арбитр, — что даже с нашей предельной осторожностью мы недооценили тебя, девушка.

— Хорошо, — сказала она. — Ты уловил суть.

Она поставила печать.

— А теперь скажи мне, почему ты все-таки ненавидишь рыбу.