ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Сарин решила отклонить дядино приглашение перебираться к ним. Как бы ни хотелось ей побыть с семьей, она боялась потерять свое положение при дворе. Двор открывал доступ к жизненно важным новостям: арелонская знать ежедневно извергала фонтан сплетен и интриг. Если принцессе суждено помериться силами с Хратеном, лучше держать руку на пульсе событий.

Так что на следующий день после встречи с Киином она обзавелась мольбертом и установила его посередине тронного зала.

— Что, во имя Доми, ты себе позволяешь, девчонка! — закричал король, войдя поутру в зал.

Позади его величества жалась группка испуганных придворных.

Сарин с деланым удивлением подняла взгляд от холста.

— Я рисую, отец. — В доказательство она взмахнула кистью и украсила лицо советника обороны россыпью красных капель.

Йадон вздохнул.

— Я вижу, что ты рисуешь. Почему ты делаешь это здесь?

— О, — в голосе Сарин звучала сама невинность, — я копирую ваши картины, отец. Я просто без ума от них!

— Ты копируешь мои?.. — Лицо Йадона вытянулось в недоумении. — Но…

С гордой улыбкой Сарин повернула холст и указала королю на рисунок, отдаленно напоминающий букет цветов.

— Ради Доми! — проревел король. — Рисуй, если хочешь! Только не посреди моего тронного зала!

Сарин распахнула глаза, поморгала, передвинула мольберт и стул к колонне в углу, уселась и продолжила водить кистью по холсту.

Йадон застонал.

— Я не это… А, Доми все подери! На тебя не стоит и силы тратить.

Король развернулся, протопал к трону и велел секретарю объявлять первое дело: ссору между двумя дворянами по поводу собственности.

Эйш повис рядом с мольбертом и прошептал:

— Я уж думал, что он велит выставить вас из зала, госпожа.

Сарин с довольной улыбкой покачала головой.

— Йадон очень вспыльчив, и его легко разозлить. Чем больше доказательств моей безмозглости, тем реже он станет отдавать мне приказы. Он уже убедился, что все равно я пойму не так и только попорчу ему нервы.

— Я начинаю недоумевать, как он вообще сумел занять трон, — заметил сеон.

— Хороший вопрос. Возможно, мы его недооцениваем. Из него получился плохой король, но он явно был отличным коммерсантом. Для него я — лишняя статья расхода. Он получил договор, так что во мне нет дальнейшей нужды.

— Вы не убедили меня, госпожа. Он недостаточно дальновиден, чтобы удержать трон надолго.

— Подозреваю, что он его скоро потеряет. Сдается мне, что джьерн прибыл в Каи с целью этому посодействовать.

— Разумный довод. — Эйш подлетел к картине и некоторое время рассматривал хромые линии и размытые пятна. — У вас начинает получаться.

— Не утешай меня.

— Нет, правда, ваше высочество. В начале вашего увлечения живописью пять лет назад мне ни разу не удалось разобрать то, что вы пытались запечатлеть.

— И что же здесь нарисовано?

Эйш задумался.

— Ваза с фруктами? — с надеждой спросил он.

Сарин разочарованно вздохнула — обычно ей удавалась любая затея, но секреты живописи так и остались для нее тайной. Поначалу ее настолько поразило полное отсутствие таланта, что принцесса продолжала попытки из чистого упрямства. Тем не менее техника изображения отказывалась подчиниться ее королевской воле. Сарин стала мастером политических интриг, несомненным лидером в любом начинании и без труда справлялась с джиндоской математикой, но так и осталась скверной художницей. Хотя неудачи не остановили принцессу: она не зря славилась упорством.

— В один прекрасный день меня посетит озарение, Эйш. Я представляю себе прекрасные картины и обязательно научусь переносить их на холст!

— Без сомнения, госпожа.

Сарин улыбнулась.

— До тех пор придется делать вид, что я обучалась у мастера свордийского абстракционизма.

— Ах да. Открытая вами школа творческого ненаправления. Очень хорошо, госпожа.

В зал вошли двое человек, вызванных для разбора тяжбы. Сарин с трудом отличала одного от другого: на обоих поверх ярких пышных рубашек со сборками красовались модные жилеты и свободно сидящие широкие брюки. Ее интерес вызвал третий мужчина, сопровождаемый солдатом дворцовой гвардии. Он был непримечательным светловолосым человеком эйонских кровей, одетым в простую коричневую рубаху. Становилось очевидно, что уже давно он не ел досыта, и Сарин не могла отвести взгляд от его глаз, такая в них застыла отчаянная безнадежность.

Тяжба касалась этого крестьянина. Три года назад тот сбежал от одного из дворян, но был пойман вторым. Вместо того чтобы вернуть его хозяину, он оставил находку у себя и приставил к работе. Но спор зашел не из-за самого крестьянина, а из-за его потомства. Два года назад он женился и обзавелся двумя детьми, во владениях второго дворянина. И первый и второй считали, что дети принадлежат им.

— Я думала, что в Арелоне рабство находится вне закона, — тихонько заметила Сарин.

— Так и есть, госпожа, — недоуменно ответил Эйш. — Я не понимаю, в чем дело.

— Они имеют в виду владение в переносном смысле, кузина, — прозвучал с другой стороны мольберта голос.

Сарин удивленно выглянула из-за холста. Рядом с палитрой стоял, улыбаясь, старший сын Киина.

— Люкел! Что ты здесь делаешь?

— Я — один из самых преуспевающих купцов Каи, кузина. — Он обошел мольберт и осмотрел рисунок, приподняв бровь. — У меня есть право свободного входа во дворец. Странно, что ты не заметила меня при входе.

— Ты был здесь?

Люкел кивнул.

— Я держался в хвосте толпы, нашел там старых знакомых. Еще не виделся с ними после возвращения из Свордона.

— Почему ты не окликнул меня?

— Меня увлек твой спектакль. — Молодой человек улыбнулся. — Никогда не слышал, чтобы кто-то решился переоборудовать тронный зал Иадона в художественную студию.

Сарин залилась краской.

— Но ведь получилось, правда?

— Чудесно получилось, чего не могу сказать про картину. — Он на минуту задумался. — Это лошадь?

Принцесса нахмурилась.

— Дом?

— Это даже не ваза с фруктами, господин, — вставил Эйш. — Я уже пробовал.

— Раз она сказала, что это одна из картин в зале, нам придется перебрать их все, пока не набредем на нужную.

— Великолепный метод, господин Люкел.

— Хватит вам, — угрожающе произнесла Сарин. — Это картина напротив нас.

— Вон та? — переспросил Люкел. — Но это же букет цветов.

— И что?

— А это что за темное пятно посреди твоего рисунка?

— Цветы, — отрезала девушка.

— О… — Он снова взглянул на рисунок, потом на картину на стене. — Как скажешь, кузина.

— Может, ты объяснишь суть тяжбы, пока мне не пришлось прибегнуть к насилию? — сладким голосом спросила Сарин.

— Ладно. Что ты хочешь узнать?

— По нашим сведениям, в Арелоне нет рабства, но эти дворяне называют крестьянина своей собственностью.

Люкел нахмурился и перевел взгляд на спорщиков.

— Рабство считается вне закона, но, скорее всего, такое положение сохранится недолго. Десять лет назад в Арелоне было знати и черни — только элантрийцы и остальные люди. За последние годы простолюдины из собственников участков земли превратились в феодальных крестьян живущих на наделах своих лордов. Они связаны кабальными договорами, и мы движемся к системе, которая напоминает фьерденское крепостное право древности. Еще немного, и простолюдины станут рабами.

Сарин нахмурилась. То, что король с готовностью выслушивал текущую жалобу и собирался отобрать у человека детей, чтобы не задеть честь одного из дворян, не укладывалось в голове. Общество давно перешагнуло эту ступень. Крестьянин наблюдал за обсуждением тусклым взглядом; свет, который когда-то сиял в его глазах, давно и со злорадством уничтожили.

— Все еще хуже, чем я опасалась, — произнесла принцесса.

Люкел кивнул.

— Первым же установлением после прихода к власти Йадон отменил личную собственность на землю. У Арелона нет армии, но король пригласил наемников и заставил людей подчиниться своей воле. Он провозгласил, что все земли принадлежат короне, а потом раздал их купечеству, которое поддерживало его восхождение на трон. Немногие, в том числе отец, обладали достаточным влиянием и деньгами, чтобы Йадон побоялся отобрать их собственность.

Сарин охватила волна отвращения к тестю. Когда-то Арелон похвалялся положением самой счастливой и просвещенной страны мира. Под пятой нынешнего монарха эта государственность рухнула, превратилась в режим, который изжил себя даже в Фьердене.

— Мы с Эйшем только что обсуждали одну странность. Как он вообще ухитрился сесть на трон?

Люкел пожал плечами.

— Йадон сложный человек, кузина. Он не замечает некоторых вещей, которые творятся у него под носом, зато умеет искусно обращаться с людьми: недаром он преуспевал в торговле. До реода он возглавлял местную гильдию купцов и считался наиболее могущественным из не связанных с элантрийцами горожан.

Гильдия купцов действовала как независимая организация, и многие из ее членов недолюбливали элантрийцев, — продолжил он. — Элантрис обеспечивал окрестных жителей бесплатной пищей, что нравилось народу, но плохо отражалось на торговле.

— Почему они не пробовали торговать другими товарами, а не только продуктами?

— Элантрийцы умели творить почти все. И хотя не все они отдавали задаром, но могли предложить многие товары гораздо дешевле, особенно если учесть затраты на перевозку. В конце концов гильдия заключила с Элантрисом соглашение, по которому элантрийцы обязались бесплатно обеспечивать население только самыми необходимыми товарами. Купцы получили право ввозить предметы роскоши для обеспеченных людей, которыми по иронии судьбы были в основном прочие члены гильдии.

— И тут случился реод. — Сарин начала понимать.

Люкел кивнул.

— Элантрис пал, а гильдия во главе с Йадоном оставалась самой крупной и могущественной организацией четырех Внешних городов. Ее члены обладали богатством и тесными связями с состоятельными семьями страны, а народ привлекла их слава давнего противника Элантриса. Решение провозгласить Йадона королем напрашивалось само собой. Хотя выбор не сделал его хорошим монархом.

Сарин кивнула. Восседающий на троне его величество наконец принял решение по тяжбе. Он громко объявил, что сбежавший крестьянин принадлежит первому дворянину, но его дети должны остаться у второго.

— Так как, — уточнил король, — именно он тратился на их прокорм все это время.

Услышав вердикт, крестьянин не заплакал, и принцессу пронзила жалость. Когда он поднял голову, под вынужденным смирением в его глазах горела ненависть. Его дух сломился не до конца.

— Королю недолго осталось править, — сказала Сарин. — Люди не потерпят такого обращения.

— Простолюдины жили под властью фьерденских феодалов столетиями, — заметил Люкел. — А с ними обращались хуже, чем с животными.

— Да, но они вырастали в том обществе. В древнем Фьердене люди не знали лучшей жизни, для них тогдашнее появление казалось единственно возможным. Ваш народ привык к другому порядку. Десять лет — не такой уж долгий срок, чтобы арелонцы забыли, что те, кого сейчас называют лордами, когда-то были лавочниками и торговцами. Они помнят прежнюю жизнь. Еще важнее, они своими глазами видели, как падают правительства и вчерашние слуги становятся господами. Йадон прижал их слишком сильно.

Ее кузен улыбнулся.

— Ты говоришь как принц Раоден.

Сарин помолчала, потом спросила:

— Ты хорошо его знал?

— Он был моим лучшим другом. — Люкел горестно кивнул. — И великим человеком.

— Расскажи мне про него, — тихо попросила принцесса.

Люкел задумался и заговорил, погружаясь в воспоминания:

— Раоден приносил людям радость. Можно было грустить весь день, но тут появлялся принц со свойственной ему верой в лучшее, и ему хватало нескольких ласковых слов, чтобы ты понял, как глупо унывать. Он был очень умен; знал каждый эйон и великолепно их рисовал и постоянно придумывал философские теории, которых не понимал никто, кроме моего отца. Даже после свордийского университета я не поспевал за его размышлениями.

— Тебя послушать, у принца не имелось недостатков.

Молодой придворный улыбнулся.

— Он не умел играть в карты. Постоянно проигрывал в туледу, хотя порой ему все равно удавалось убедить меня заплатить за ужин. Из него бы вышел ужасный купец — его не интересовали деньги. Он мог проиграть в туледу, чтобы порадовать меня победой. Я никогда не видел его злым или грустным, разве только после посещения внешних плантаций и встречи с тамошними работниками. Он часто туда ездил, а потом являлся ко двору и без прикрас высказывал свое мнение.

— Готова поспорить, что король приходил в ярость. — На губах принцессы играла легкая улыбка.

— Йадон был вне себя. Он испробовал все и почти изгнал Раодена из дворца, чтобы заставить его замолчать. Но ничто не помогало. Принц находил способ включить свое мнение в любое постановление. Он был наследным принцем, и придворные законы — написанные самим Йадоном — давали Раодену право высказываться по всем вопросам, обсуждаемым королем. И позволь тебе сказать, принцесса, что ты не знаешь, что такое выволочка, если не слышала Раодена. Он мог так разойтись, что даже стенам становилось не по себе от его острого языка.

Сарин откинулась на спинку стула, наслаждаясь мысленной картиной, где принц выговаривал Йадону на глазах придворных.

— Я скучаю по нему, — грустно произнес Люкел. — Он нужен нашей стране. Принц боролся за перемены, и у него набралось немало последователей среди знати. А сейчас без его руководства группа рассыпается. Мы с отцом стараемся удержать их вместе, но я отсутствовал так долго, что потерял влияние. И конечно, не многие доверяют отцу.

— Как? Почему?

— Он приобрел репутацию неблагодарного проходимца. До сих пор не имеет титула, потому что отказывается каждый раз, когда король пытается его даровать.

Сарин изумленно подняла брови.

— Подожди, я думала, что дядя Киин — противник нынешнего правительства! Почему Йадон собирался наградить его титулом?

Люкел улыбнулся.

— Ему приходится, даже против воли. Наш двор строится на принципе, что финансовый успех дает право на знатность. Отец очень видный купец, и по закону ему полагается дворянский титул. Видишь ли, Йадон совершил глупость, когда решил, что каждый богач разделяет его идеи, и он пресечет оппозицию, если возвысит всех состоятельных горожан. Отцовский отказ принять титул подрывает авторитет Йадона, и король знает это. Пока хоть один богатый гражданин Арелона остается не возведен во дворянство, вся система аристократии под сомнением. Йадона чуть удар не хватает каждый раз, когда Киин появляется при дворе.

— Тогда ему стоит приходить почаще, — с усмешкой заявила Сарин.

— Отец находит кучу предлогов показаться на людях. Они с Раоденом встречались почти ежедневно для игры в шин-да. Йадона коробило, что для партии они обычно выбирали тронный зал, но, опять же по его собственным законам, наследный принц волен приглашать ко двору кого вздумается, так что король не мог их выставить.

— Кажется, принц обладал талантом обращать против короля его же постановления.

— Одна из его самых замечательных черт. — Люкел ухмыльнулся. — Каким-то образом Раодену удавалось повернуть любой новый декрет так, что тот вставлял королю палки в колеса. Последние пять лет Йадон без устали искал способ отречься от принца. Но как оказалось, Доми решил эту проблему за него.

«Либо Доми, — с возрастающим подозрением решила Сарин, — либо один из наемных убийц короля».

— Кто станет наследником престола? — спросила она вслух.

— Пока неизвестно. Возможно, Йадон надеется завести еще детей — Эшен достаточно молода. Или трон отойдет к одному из влиятельных герцогов, лорду Телри или лорду Ройэлу.

— Они здесь? — Сарин осмотрела толпу.

— Ройэла нет, но вон там герцог Телри.

Люкел кивком указал на напыщенного мужчину у дальней стены. Стройный и надменный, с величественной осанкой, он мог бы выглядеть привлекательным, если бы так не кичился своим положением. Одежда на нем сверкала драгоценными камнями, а пальцы унизывали золотые и серебряные кольца. Герцог повернулся, и Сарин увидела, что левую сторону лица почти целиком закрывает фиолетовое родимое пятно.

— Будем надеяться, что трон не перейдет к нему, — произнес Люкел. — С Йадоном трудно договориться, но он хотя бы ответственно подходит к финансам. Вернее сказать, он отъявленный жмот. А вот Телри обожает тратить деньги. Он мог бы стать самым богатым человеком Арелона, но поскольку беспечно относится к средствам, то является третьим — после короля и герцога Ройэла.

Принцесса нахмурилась.

— Король собирался отречься от Раодена, оставив страну без законного наследника? Неужели он ничего не слышал о междоусобных войнах?

Кузен пожал плечами.

— Видимо, он бы предпочел потерять наследника, чем передать государство Раодену.

— Чтобы такие глупые понятия, как свобода и сострадание, не испортили построенную им монархию, — сухо произнесла принцесса.

— Именно так.

— А эти дворяне, которые прислушивались к Раодену? Они проводят встречи?

— Нет. — Люкел нахмурился. — Они боятся поддерживать свое политическое движение без покровительства принца. Мы убедили наиболее преданных делу встретиться завтра в последний раз, но я сомневаюсь, что из собрания выйдет толк.

— Я хочу на него попасть, — заявила Сарин.

— Они не слишком расположены к новичкам, кузина. Они привыкли быть подозрительными, ведь их встречи могут расценить как измену короне.

— Они все равно собираются прекратить встречи. Что они могут сделать при виде меня — отказаться присутствовать в следующий раз?

Люкел подумал над ее словами и улыбнулся.

— Хорошо, я предупрежу отца, и он найдет способ провести тебя.

— Мы можем поговорить с ним за обедом. — Сарин бросила последний расстроенный взгляд на холст и начала убирать краски.

— Так ты пообедаешь с нами?

— Дядя Киин обещал познакомить меня со старинной арелонской кухней. Кроме того, после сегодняшних откровений я не думаю, что смогу вынести общество Йадона. Я так зла на него, что вот-вот начну кидаться кистями.

Люкел рассмеялся.

— Это добром не кончится, даже для принцессы. Пошли, Кэйс будет прыгать от восторга. Отец всегда готовит для гостей парадные блюда.

Люкел оказался прав.

— Она здесь! — запищала Кэйс, увидев принцессу. — Папа, готовь обед!

Джалла встретила супруга объятием и быстрым поцелуем. Она прошептала что-то на фьерделле, Люкел заулыбался и любовно погладил ее по плечу. Сарин с завистью наблюдала за ними, но постаралась взять себя в руки. Не пристало теоданской принцессе жаловаться на несправедливость королевских браков. Если Доми решил забрать ее мужа перед свадьбой, значит, он хотел направить ее мысли на другие дела.

Дядя Киин появился в дверях кухни, засунул кулинарную книгу в карман фартука и заключил Сарин в медвежьи объятия.

— Ты не смогла устоять перед чудесной кухней Киина?

— Нет, па, она проголодалась, — заявила Кэйс.

— Неужели? Присаживайся, ваше высочество, обед будет готов через несколько минут.

Трапеза протекала в том же духе, что и вчерашний ужин. Кэйс жаловалась на медлительность, с которой отец подавал еду, Даорн старался выглядеть взрослее и серьезнее сестры, а Люкел безжалостно дразнил обоих, как и полагалось старшему брату. Адиен вышел к столу поздно, рассеянно бормоча под нос серии чисел. Киин принес несколько исходящих горячим паром блюд и извинился за отсутствие жены: у нее оказалась назначена встреча.

Все наслаждались восхитительной едой и интересной оеседой, пока Люкел не решил поведать семейству о художественных талантах Сарин.

— Она открыла новый стиль абстракционизма, — серьезным тоном провозгласил любезный кузен.

— Правда? — спросил Киин.

— Правда. Хотя я не смог определить, что она пыталась заявить обществу, когда изобразила цветы в виде коричневого пятна, смутно напоминающего лошадь.

Сидящие за столом расхохотались, и Сарин покраснела. Но ей не стоило надеяться, что худшее позади: Эйш выбрал этот момент, чтобы бесповоротно предать свою хозяйку.

— Она называет это школой творческого ненаправления, — серьезно объяснил сеон глубоким, хорошо поставленным голосом. — Я думаю, что принцесса ощущает свою значимость, создавая работы, которые полностью исключают способность зрителей понять, что там нарисовано.

Киин не выдержал и согнулся в приступе смеха. Но вскоре мучениям Сарин пришел конец, и разговор перешел на другую тему, которая очень заинтересовала принцессу.

— Не бывает школы творческого ненаправления, — решительно заявила Кэйс.

— Не бывает? — поинтересовался ее отец.

— Нет. Есть школа импрессионизма, неорепрезентализма, школа абстрактного происхождения и школа ревиватионистов. И все.

— Неужели? — весело переспросил Люкел.

— Да. Было еще движение реалистов, но они ничем не отличались от неорепрезентализма. Они просто взяли другое название.

— Перестань выпендриваться перед принцессой, — пробурчал Даорн.

— Я не выпендриваюсь. Я хорошо образована.

— Нет, выпендриваешься. К тому же реализм совсем не одно и то же, что неорепрезентализм.

— Даорн, прекрати ворчать на сестру, — приказал Киин. — Кэйс, прекрати выпендриваться.

Кэйс насупилась, обиженно отодвинулась от стола и начала нечленораздельно бормотать себе под нос.

— Что она делает? — удивленно спросила Сарин.

— Она ругается на нас по-джиндоски, — непринужденно ответил Даорн. — Она всегда так делает, если ее переспорят.

— Она считает, что если знает несколько языков, то может задирать нос, — добавил Люкел. — Как будто это означает, что она самая умная в мире.

После его слов поток фраз изо рта белокурой девочки изменился, и пораженная принцесса узнала фьерделл. Но Кэйс не остановилась — она закончила речь коротким, но ехидно звучащим выражением. Вроде бы на дюладене.

— Сколько языков она знает? — изумленно спросила Сарин.

— Четыре или пять, если только в мое отсутствие она не выучила еще один, — отозвался Люкел. — Хотя скоро ей придется остановиться. Свордийские ученые утверждают, что человеческий разум способен вместить только шесть языков; потом он начинает их путать.

— Кэйс поставила себе целью доказать их ошибку, — вставил Киин. — И еще доесть последние крохи съестных запасов Арелона.

Девочка задрала нос, фыркнула и вернулась к еде.

— Они оба такие… образованные, — заметила Сарин.

— Не обольщайся, кузина. Они недавно проходили историю искусств, и эта парочка изо всех сил старалась перещеголять друг друга.

— Все равно.

Кэйс, все еще недовольная поражением, пробурчала что-то в тарелку.

— Что? — строго переспросил Киин.

— Я сказала, что если бы принц был здесь, он бы ко мне прислушался. Он всегда меня поддерживал.

— Он просто делал вид, — возразил Даорн. — Это называется сарказм, Кэйс.

Девочка показала брату язык.

— Он считал, что я красавица, и я ему нравилась. Он ждал, пока я вырасту, чтобы на мне жениться. Тогда я стала бы королевой и посадила бы вас в темницу, пока вы не признаете, что я всегда права.

— Он не мог на тебе жениться, дурочка, — оскалился Даорн. — Он женился на Сарин.

Должно быть, Киин заметил, как вытянулось лицо Сарин, стоило зайти речи о принце, потому что тут же строгим взглядом заставил детей притихнуть. Но было поздно. Чем больше принцесса слышала о Раодене, тем чаще ей вспоминался мягкий приветливый голос, долетавший до нее через сеонов за сотни миль. Ей вспоминались непринужденные, скачущие с темы на тему письма, рассказывающие о жизни в Арелоне, о доме, который он готовил к ее приезду. Она так хотела встретиться с ним, что уехала из Теода на неделю раньше. И все равно опоздала.

Возможно, ей следовало послушаться отца. Он неохотно согласился на брак дочери, хотя прекрасно понимал, что Теоду необходим прочный союз с новым арелонским правительством. Обе страны вели происхождение от одной расы и имели общее культурное наследие, но за последние годы контакты между ними практически прервались. Беспорядки после реода угрожали всем, хоть как-то связанным с элантрийцами, и теоданская королевская семья могла оказаться в опасности. Но сейчас, когда Фьерден снова стремился расширить свое влияние (и особенно после падения Дюладелской республики), стало очевидным, что либо Теод возобновит договор со старыми союзниками, либо встретит полчища вирна в одиночку.

Так что Сарин предложила брак между королевскими семьями. Отец поначалу сопротивлялся, но потом склонился перед логической силой ее доводов. Не бывает уз сильнее, чем узы крови, особенно если один из супругов — наследный принц. И неважно, что брачный контракт запрещал Сарин выходить замуж во второй раз: Раоден был молодым и сильным мужчиной. Все предполагали, что его ждут долгие годы жизни.

Тут принцесса заметила, что Киин обращается к ней.

— Что, дядя?

— Я спросил, не хочешь ли ты осмотреть Каи. Ты здесь уже несколько дней, пора познакомить тебя с городом. Уверен, что Люкел с удовольствием покажет тебе достопримечательности.

Молодой человек развел руками.

— Извини, отец. Я бы с радостью поводил нашу прекрасную кузину по Каи, но мы с Джаллой наметили встречу с одним из купцов; собираемся обсудить закупку шелка для продажи в Теоде.

— Вы пойдете вдвоем? — удивилась Сарин.

— Конечно. — Люкел бросил на стол салфетку и поднялся. — Джалла торгуется с заразительным пылом.

— Единственная причина, по которой он на мне женился, — с улыбкой добавила свордийка. — Люкел — истинный купец. Во всем ищет выгоду, даже в браке.

— Правильно, — засмеялся он, взяв жену под руку. — То, что она красавица и умница, мне даже и не пришло в голову. Спасибо за обед, отец, великолепно приготовлено. Всем хорошего дня.

Пара удалилась, не отрывая друг от друга взгляда. Даорн озвучил их выход, делая вид, что его тошнит.

— Фу. Папа, поговори с ними. Они такие приторные, что еда в горло не лезет.

— Наш дорогой братец совсем спятил, — согласилась Кэйс.

— Будьте терпеливыми, дети, — прервал их Киин. — Люкел женат всего месяц. Дайте ему немного времени, и он станет прежним.

— Я надеюсь, — протянула Кэйс — Меня от него тошнит.

Хотя Сарин не сказала бы, что девочка выглядит нездоровой: она набросилась на еду с прежним ожесточением.

Сидящий рядом с принцессой Адиен продолжал бормотать себе под нос. Его речь не отличалась разнообразием, в ней мелькали в основном числа да иногда проскальзывало слово «Элантрис».

— Я бы хотела осмотреть город, дядя. — Бормотание мальчика напомнило Сарин о ее давнем желании. — Особенно Элантрис. Я хочу увидеть, из-за чего ведется столько яростных споров.

Киин потер подбородок.

— Ну, — медленно произнес он. — Думаю, что близнецы покажут тебе округу. Они знают, как добраться до Элантриса, а заодно я ненадолго от них избавлюсь.

— Близнецы?

Киин улыбнулся.

— Так их прозвал Люкел.

— Мы ненавидим, когда нас так называют, — отрезал Даорн. — Мы не близнецы — мы совсем не похожи.

Сарин пристально оглядела обоих детей, одинаковые копны их светлых волос, упрямые лица, и тоже улыбнулась.

— Ни капельки не похожи, — подтвердила она.

Стена Элантриса нависала над Каи, как суровый часовой. Только оказавшись у подножия, принцесса осознала, насколько внушителен город. Она была во Фьердене, и ее поразили укрепленные города-крепости этой страны, но они не шли ни в какое сравнение с Элантрисом. Стена была настолько высокой, ее поверхность настолько гладкой — с первого вгляда становилось ясно, что ее создавали руки не обычных людей. Всю протяженность стены покрывали высеченные эйоны, многие из которых Сарин не смогла опознать, а она полагала себя хорошо образованной.

Дети подвели ее к массивному ряду ступенек, взбегавших к вершине стены. Великолепно обработанная, с многочисленными арками и смотровыми площадками, лестница производила царственное впечатление. А также наводила на мысли о заносчивости. Ступеньки определенно строились одновременно с городом, а значит, стена возводилась не как мера защиты, а для обособления. Только необычайно уверенные в себе люди решат создать непреодолимое укрепление, а потом пристроить снаружи лестницу.

Их уверенность в себе оказалась необоснованной, так как Элантрис пал. И все же, напомнила себе принцесса, не захватчики овладели городом, но что-то иное, непонятое до сих пор — реод.

Сарин остановилась на половине подъема, облокотилась на перила и оглядела с высоты Каи. Городок казался младшим братом Элантриса: он изо всех сил старался доказать свою значительность, но все равно проигрывал огромному соседу. В другом месте здания могли бы выглядеть внушительно, но по сравнению со спокойным величием Элантриса казались крохотными шавками.

«Шавки или нет, — напомнила себе принцесса, — мне надо сосредоточиться на Каи. Дни Элантриса в прошлом».

Несколько шаров света парили с наружной стороны стены — первые сеоны, увиденные ею в Арелоне. Сначала она обрадовалась, но потом припомнила слухи. Раньше шаод не затрагивал сеонов, но с падением города все изменилось; теперь, когда шаод забирал человека, его компаньон терял разум. Они кружились без цели и смысла, как потерянные дети, держась неподалеку от попавших в Элантрис хозяев.

Сарин отвернулась от сеонов, кивнула детям и продолжила подъем. Ее задачей бесспорно оставался Каи, но принцессе хотелось увидеть великий город, прочувствовать его былую славу.

Поднимаясь, она провела рукой по высеченному на стене эйону. Линии равнялись ширине ее ладони, и нигде не чувствовалось швов. Она читала, что стена представляет собой небывалой величины монолит.

Только сейчас его участки крошились и трескались, особенно ближе к вершине. Чем выше они поднимались, тем больше им встречалось мест, где отсутствовали крупные куски камня, оставив за собой рваные раны, похожие на следы гигантских челюстей. Но ничто не могло испортить вида со стены — от него захватывало дух.

— Ох. — У Сарин закружилась голова.

Даорн настойчиво потянул ее за платье.

— Не подходи к краю.

— Все в порядке, — ответила она, но позволила мальчику оттянуть себя назад.

Эйш висел рядом и взволнованно мерцал.

— Может, вам лучше спуститься, госпожа. Вы плохо переносите высоту.

— Чепуха. — Принцесса чувствовала себя уже лучше. Тут она заметила сборище на вершине стены неподалеку. Над толпой возносился пронзительный голос, но она не могла разобрать слов. — Что там такое?

Близнецы недоуменно переглянулись.

— Не знаю, — ответил Даорн.

— Обычно здесь, кроме солдат, никого нет, — добавила девочка.

— Давайте посмотрим, — предложила Сарин.

Ей казалось, что она узнает акцент в голосе. Подойдя сзади к толпе, она получила подтверждение догадкам.

— Это джьерн! — воскликнула Кэйс. — Я хочу на него поглядеть!

И девочка исчезла в толпе. До Сарин донеслись удивленные, а порой разгневанные вскрики, когда Кэйс начала прокладывать себе путь. Даорн с завистью поглядел вслед сестре, но потом перевел взгляд на принцессу и остался с ней, как и полагалось добросовестному провожатому.

Мальчику не следовало волноваться, что он не увидит джьерна. Сарин повела себя более сдержанно, чем ее юная кузина, но ей тоже хотелось пробраться поближе к Хратену. Так что, подталкивая Даорна, она вежливо, но неумолимо протолкалась к передней линии толпы.

Хратен стоял на небольшом возвышении, встроенном в стену. Он повернулся к толпе спиной, но через плечо его слова легко доносились до слушателей — речь явно предназначалась для собравшихся, а не для жителей Элантри-са. Внимание Сарин тут же обратилось на жреца; город она успеет изучить позже.

— Посмотрите на них! — призвал джьерн, указывая на Элантрис. — Они потеряли право называться людьми. Это животные, не ведающие воли и желания служить властелину Джаддету. Они не знают бога и следуют только велениям своих похотей.

Сарин нахмурилась. Шу-Дерет учила, что единственным различием между людьми и животными является способность поклоняться богу, на фьерделле «Джаддет». Теория не была для принцессы новостью; отец заставил ее получить обширные знания по Шу-Дерет. Чего она не могла понять, так это зачем верховный жрец тратил время на элантрийцев. Чего он надеялся добиться, проклиная людей, которые и так лишились всего?

Одно было ясным. Если джьерн нашел причину проповедовать в Элантрисе, в ее обязанность входило защитить город. Сарин считала вполне возможным разрушить планы врага, даже не понимая их.

— …Как все знают, животные — низшие создания по сравнению с людьми в глазах Джаддета! — Речь Хратена близилась к завершению.

Сарин увидела ожидаемый шанс. Она широко распахнула глаза, придала лицу туповато-непонимающий вид и визгливым голосом спросила:

— Почему?

Жреп замолк. Принцесса вклинилась с вопросом в тот момент, когда он набирал воздух для последней фразы, и теперь над толпой повисло неловкое молчание. Джьерн запутался в словах, пытаясь вернуть проповедь в прежнее русло, но вмешательство Сарин уже успело испортить впечатление. Хратен повернулся к прихожанам, выискивая суровым взглядом глупца, который его прервал. Его внимание привлекло благостное, слегка недоуменное лицо Сарин.

— Что почему? — резко спросил он.

— Почему господин Джаддет считает, что животные — низшие создания?

Услышав «господин Джаддет», джьерн заскрипел зубами.

— Потому что в отличие от людей они умеют только следовать своим похотям.

Типичным следующим вопросом было бы: «но люди тоже следуют похотям», что дало бы Хратену возможность объяснить разницу между богобоязненным человеком и грешником, так что Сарин воздержалась.

— Но я слышала, что господин Джаддет поощряет наглость, — удивленно сказала она.

Взгляд джьерна приобрел подозрительность. Вопрос слишком близко затрагивал правду, чтобы такая простушка, какой выглядела Сарин, додумалась до него самостоятельно. Жрец догадывался, что с ним играют, но от него все равно требовался ответ — если не ради нее, то ради остальных собравшихся.

— Лорд Джаддет, — с нажимом произнес он, — поощряет амбицию, а не наглость.

— Но я не понимаю. Разве амбиция — это не служение нашим похотям? Почему господин Джаддет поощряет ее?

Хратен терял слушателей и знал это. Вопросы, задаваемые Сарин, звучали в столетнем споре против Шу-Дерет, но толпа не ведала о древних диспутах и научных опровержениях. Все, что они видели, — кто-то задавал жрецу вопросы, на которых у него не находилось убедительных ответов.

— Наглость не имеет ничего общего с похотью, — властно отрезал Хратен, надеясь вновь завладеть разговором. — Людей, которые служат империи Джаддета, ждет немедленная награда в этой жизни и на небесах.

Мастерский ход — жрец не только переменил тему, но и привлек внимание слушателей к другой идее. Награды нравились всем. К несчастью для фьерденца, Сарин еще не закончила.

— Значит, если мы служим Джаддету, наши похоти вознаграждаются?

— Никто не служит Джаддету, кроме вирна, — небрежно заметил джьерн, обдумывая ответ.

Принцесса улыбнулась; она надеялась, что он совершит подобную ошибку. Основным положением Шу-Дерет провозглашалось, что только один человек служит непосредственно Джаддету: религия обладала сложной структурой и напоминала феодальное правительство Фьердена древности. Ты служишь тем, кто выше тебя, они служат тем, кто выше их, и так до вирна, который служит лично Джаддету. Все служили империи Джаддета, но только один человек обладал достаточной святостью, чтобы прислуживать богу. Система порождала множество разнотолков, и дереитским жрецам часто приходилось поправлять прихожан, как сейчас Хратену.

К несчастью, он подарил Сарин прекрасную возможность.

— Никто не может служить Джаддету? — непонимающе переспросила она. — Даже ты?

Смешной довод, учитывая, что принцесса нарочно переврала смысл слов жреца. Сарин знала, что в споре о достоинствах веры не ей тягаться с джьерном. Но она и не собиралась оспаривать его учение, только подпортить проповедь.

Хратен вскинул голову, тут же осознав ошибку. Все приготовления пошли коту под хвост; к тому же толпа задумалась над последним вопросом.

Джьерн доблестно попытался сгладить промашку, переведя речь на более знакомую почву, но симпатии слушателей переметнулись к Сарин, и она вцепилась в них мертвой хваткой, которая удается только женщинам в отчаянном положении.

— Что нам делать? — вопрошала принцесса, качая головой. — Боюсь, что нам, простым людям, недоступны высокие рассуждения жрецов.

И на этом проповедь закончилась. Люди начали переговариваться между собой и расходиться, многие посмеивались над выходками жрецов и нелепостью религиозных постулатов. Сарин заметила, что большинство принадлежало к знати; судя по всему, джьерну стоило немалого труда затащить их на элантрийскую стену. Она злорадно ухмыльнулась, представляя попусту затраченные фьерденцем уговоры и подготовку.

Хратен наблюдал за тем, как тщательно организованное собрание разваливается у него на глазах. Он не пытался продолжить проповедь или обругать нечестивцев; злость и крики принесут больше вреда, чем пользы.

К немалому удивлению Сарин, джьерн отвернулся от расходящейся толпы и наградил ее любезным кивком. Не поклон, но подобный жест от дереитского жреца много значил: признание заслуженной победы, сдача позиций достойному противнику.

— Вы ведете опасную игру, принцесса.

— Вы еще убедитесь, что я прекрасный игрок, джьерн.

— Тогда до следующего раунда. — Хратен махнул невысокому светловолосому арелонцу в жреческой одежде и двинулся к спуску.

Во взгляде второго дереита не наблюдалось ни уважения, ни даже терпимости — в нем горела ненависть, и Сарин пробрала дрожь от ее тяжести. Жрец изо всех сил сжимал зубы, и принцессе показалось, что еще мгновение, и он придушит ее, а потом перекинет через перила. От одной мысли об этом у нее закружилась голова.

— Он меня беспокоит, — заметил Эйш. — Я встречал подобных людей, и ничего хорошего от них ждать не приходится. Плотину с тонкими укреплениями непременно когда-нибудь прорвет.

Сарин согласно кивнула.

— И он не фьерденец. Похоже, он слуга или помощник Хратена.

— Будем надеяться, что джьерн сумеет удержать своего пса на поводке, госпожа.

Принцесса открыла рот, но ее ответ прервал внезапный взрыв смеха. Она глянула вниз и обнаружила с хохотом катающуюся по проходу Кэйс — видимо, девочка с трудом дождалась, пока жрец не удалится на достаточное расстояние.

— Сарин, — задыхаясь выговорила она. — Это было здорово! Ты казалась такой глупой! А его лицо! Он стал краснее, чем папа, когда тот обнаружил, что я съела все его сладости. Он покраснел в тон своим доспехам!

— Мне он совсем не понравился, — серьезно добавил Даорн. Он стоял рядом с открытой частью парапета, наблюдая, как Хратен спускается по ступенькам. — Он какой-то… слишком строгий. Разве он не понял, что ты только притворялась дурочкой?

— Возможно. — Сарин знаком приказала Кэйс подняться и отряхнуть платье. — Но у него не было доказательств, так что пришлось ему делать вид, что разговор ведется всерьез.

— Папа говорит, что джьерн приехал обратить нас в Шу-Дерет, — задумчиво сказал мальчик.

— Правда?

Даорн кивнул.

— Еще он говорит, что боится, как бы Хратен не преуспел. Он говорит, что урожай в этом году не удался и многие люди остались без пищи. А если посевы и этого года взойдут плохо, следующей зимой будет еще хуже, а в тяжелые времена люди тянутся к тем, кто обещает перемены.

— Твой папа очень мудрый человек, Даорн, — ответила принцесса.

Небольшая стычка с верховным жрецом служила больше для разрядки; людские умы отличаются легкомыслием, и сегодняшний спор скоро забудется. Проповедь Хратена являлась частью большего плана, как-то связанного с Элантрисом, и Сарин чувствовала необходимость раскрыть его карты. Неожиданно припомнив первоначальную цель посещения элантрийских стен, принцесса приблизилась к парапету и взглянула на город под ногами.

Даже сейчас город производил незабываемое впечатление. Сочетание зданий и улиц, аллей и перекрестков — произведение искусства гигантских размеров. Многие арки рухнули, купола провалились, и даже стены домов выглядели, как будто вот-вот упадут. И все же Сарин могла сказать только одно: когда-то Элантрис был красив.

— Они такие грустные, — раздался сбоку голосок Кэйс. Девочка приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть за парапет.

— Кто?

— Они. — Кэйс указала на улицы внизу.

Там были люди — скорченные, едва шевелящиеся фигуры, которые сливались с темными улицами. Их стоны не долетали до вершины стены, но Сарин казалось, что она ощущает их в воздухе.

— Никто о них не заботится, — продолжала Кэйс.

— А как они едят? Кто-то должен их кормить.

Принцесса не могла хорошо рассмотреть фигуры, находящиеся внизу; видно было только то, что это люди. Или по крайней мере походят на людей; она читала много странных рассуждений об Элантрисе.

— Никто их не кормит, — ответил с другой стороны Даорн. — Они все уже умерли, так что им не дают еды.

— Но они должны как-то питаться, — возразила Сарин.

Кэйс покачала головой:

— Они мертвы, Сарин. Им не нужна пища.

— Возможно, они почти не двигаются, — решительно сказала принцесса, — но они точно не мертвые. Посмотри, вот те даже стоят.

— Нет, Сарин. Они тоже мертвые. Им не нужна еда, не нужен сон, и они не стареют. Они все умерли. — Голос девочки звучал непривычно серьезно.

— Откуда ты знаешь? — Сарин старалась не обращать внимания на слова детей, приписав их юному воображению. К несчастью, эти дети не раз доказали, что удивительно много знают.

— Я просто знаю. Поверь мне, они мертвые.

У принцессы мурашки побежали по коже, и она твердо приказала себе не поддаваться мистике. Бесспорно, элант-Рийцы казались странными, но вполне живыми. Должно быть другое объяснение.

Она снова оглядела город, пытаясь выкинуть из головы тревожные слова Кэйс. Взгляд принцессы остановился на двух людях, выглядевших менее жалкими, чем остальные. Она прищурилась: оба — элантрийцы, но кожа одного казалась гораздо темнее. Они стояли на крыше дома и выглядели способными передвигаться, в отличие от большинства фигур на площади. Что-то в них было особенное.

— Госпожа? — Встревоженный голос Эйша прозвучал прямо над ухом, и Сарин вдруг поняла, что перегнулась далеко за перила.

Вздрогнув, она посмотрела на землю далеко внизу; площадь начала расплываться перед глазами, принцесса пошатнулась… земля издалека манила ее…

— Госпожа! — Вскрик сеона вырвал ее из ступора. Сарин отшатнулась от парапета, присела на корточки и обняла руками колени. Некоторое время она глубоко втягивала воздух.

— Все в порядке, Эйш, — наконец вымолвила она.

— Мы уходим, как только вы придете в себя, — непререкаемо заявил Эйш.

Сарин рассеянно кивнула. Кэйс фыркнула:

— Казалось бы, с твоим ростом пора перестать бояться высоты.