ГДЕ ЖЕ ИВАНЧЕНКО И РОЗЕНБЕРГ?

К большому нашему сожалению, ничего не давали о себе знать семьи Иванченко и Розенберг, письма которых были обнаружены на леднике. Огромной была наша радость, когда, наконец, Иванченко воскрес из мертвых. Обнаружив во льду его неотправленное письмо к жене Татьяне Петровне, мы считали, что он погиб и его последнее письмо так и осталось при нем на леднике. Мы ждали письмо от Татьяны Петровны, и вдруг прислал письмо сам Артем Прохорович Иванченко. Он, наперекор своей тяжелой солдатской судьбе, остался жив, с достоинством прошел все тернистые тропы войны и теперь работает там же, где и до войны: на Бакинских промыслах. Вот что он нам рассказал:

«В армию меня призвали сначала 22 сентября 1941 года, но потом вернулся в нашу контору бурения. Однако в ноябре меня снова призвали и вместе с другими моими товарищами я сел в эшелон. На четвертые сутки мы выгрузились в городе Телави. Вскоре нас начали обмундировывать. Прибывало все больше людей. В декабре нас распределяли с учетом воинских специальностей. Так формировался наш 810-й стрелковый полк.

Я попал в минометный батальон. А вскоре наш полк перебросили в район Сухуми, где поместили в хороших казармах, и началось наше обучение. Занятия были усиленные — по четырнадцать часов в сутки.

Так продолжалось до середины марта сорок второго года, когда начались налеты фашистских самолетов, и нас рассредоточили по разным местам. Наш батальон попал в район селения Дранды. Там мы снова много занимались боевой подготовкой, изучали матчасть, рыли траншеи по берегу Черного моря.

Пятнадцатого августа полк получил приказ выступать. Поздно вечером мы прошли мимо села Захаровки и остановились на ночлег в долине с редким кустарником. Это был последний наш отдых, а затем двое суток готовились к боям: получали боеприпасы, лошадей, ишаков, вьючные седла для них. Получили и сухой паек — по нескольку килограммов сухарей, по 800 граммов селедки и 300 граммов сахара на человека. Нам сказали, что это на десять суток. Но в полку нашем в то время было мало кадровых, опытных солдат, которые сами понимали, что это такое — получить паек и сохранить его, и нас пытались научить. Поэтому уже через несколько суток припасы кончились, и каждый питался чем мог, собственно тем, что находил в лесу и на полянах.

Еще хуже пришлось нам, когда взошли на лед. Дышать тяжело — воздух разреженный, холодно, голодно. Ноги у всех потертые. Английских хваленых ботинок с толстыми подошвами едва хватило на этот переход: кожа подошв была гнилой, как пробка, и разваливалась на глазах. Многие из нас остались в одних портянках, так как снабжение в те первые дни еще не было налажено.

Перевал встретил нас сурово. Темно, кругом голые камни, костра не развести и еды нет. Шинели и пилотки уже не грели. Выставили мы караул и стали коротать время до утра. На другой день нам повезло: какой-то чабан из местных жителей, фамилии его сейчас не помню, пригнал к нам отару овец, которую ему чудом удалось спасти от немцев. Он сказал, что при этом погибли три его товарища.

Нам выдали по килограмму или полтора баранины. Варить или жарить было негде, мясо ели сырым, но и так было вкусно. Утром первого сентября мы пошли за перевал. Нас, минометчиков, распределили по подразделениям — по два расчета в каждом. Ледник перешли уже затемно и расположились на возвышенности — вероятно, на той самой, где после были найдены наши письма и документы. Немцы не стреляли, и поначалу мы думали, что их и вообще на этом участке нет. Но когда рассвело, то обнаружилось, что через лощину от нас и выше, по гребню хребта с красными скалами, находятся их ячейки. Начался бой, в котором многие товарищи наши погибли, но паники не было, и мы тоже крепко дали фрицам из минометов и пулеметов. Приготовились даже атаковать их, но не смогли: люди ослабели, а рубеж надо было брать крутой и высокий.

Численность наша все сокращалась, а подкреплений с перевала не было, как не было и продовольствия, и боеприпасов. По-прежнему лежали мы среди голых камней в своих тонких шинелишках, под которыми было лишь летнее обмундирование. А дожди со снегом шли каждую ночь. Одним словом, от наступления нам пришлось отказаться. Ночью 4 сентября на перевал эвакуировался штаб, санрота и весь правый фланг. Пятого сентября было приказано сняться и остальным, оставив для прикрытия ручной пулемет, миномет и несколько стрелков.

Командиром минометного расчета в прикрытии был я. Наводчиком — Семен Розенберг, веселый и храбрый одесский парень. Заряжающим был грузин Картозия, а установщиком — химинструктор сержант Тучков. Фамилий стрелков и пулеметчика я не знаю.

Пока к перевалу отходило подразделение, мы делали свое дело. Потом наступила и наша очередь отходить. Лотки мы столкнули в трещину, а миномет разобрали и понесли на себе. Пока продвигались к скалам, погибли мои товарищи — Картозия и Розенберг. Они остались на леднике, а я понял, что миномет придется бросить. Тогда я столкнул его в трещину.

По мне начал пристреливаться немецкий пулеметчик. Одна очередь ударила по краю шинели и по брюкам, но тела не задела. Я упал, отлежался, пока внимание его отвлеклось от меня, а потом быстро пробрался по леднику вверх — где ползком, где на четвереньках, а где и в рост.

Теперь надо снова спуститься ближе к противнику, под большую скалу, откуда начиналась тропа, ведущая на перевал. Выйдя из камней, я сел на шинель и быстро съехал прямо на ту скалу. Там уже собрались человек тридцать солдат, в большинстве мингрелы. Чуть погодя, в наступающих сумерках, мы тронулись на перевал, но вышли на него, помню, не все. Многие упали в пути и подняться уже не смогли.

На перевале нас остановили автоматчики и спросили, какой мы части. По тропинке, которую они нам указали, мы пришли в штаб 808-го полка, причем по пути видели и автоматчиков, и несколько пулеметных гнезд, и от этого становилось спокойнее на душе: значит, еще повоюем и не пустим гадов к Черному морю.

Утром нас отправили вниз, к лесу, где собирались остатки нашего полка. Я сильно ослабел. Через каждые пятнадцать — двадцать шагов падал, снова вставал, шел и опять падал. Километра через четыре, как раз возле тропинки, расположился продовольственный склад — мешков десять сухарей и еще что-то. Я попросил у часового хоть что-нибудь. Но разве мог он дать? Я заплакал и пошел дальше. Метров через пятьдесят упал и тут увидел листочки щавеля и ягоды черники. Подкрепился. Еще километра через два увидел водопад. Начали встречаться бойцы, но не нашей роты. Потом я увидел командира нашей роты. Не могу рассказать, как мы обрадовались, встретившись друг с другом.

— А где остальные ребята из прикрытия? — спросил он.

— Там, — ответил я, махнув рукой в сторону перевала. Больше я не мог говорить, мне сжало грудь. Тогда он повел меня туда, где были остатки нашей роты, в том числе и установщик из моего расчета Тучков. Помню фамилии некоторых — наводчик Аникин из первого взвода, два командира отделений из третьего взвода — Морозов и Матвеев…

Разожгли костер, получили паек, поели, а отдохнуть не удалось. Посыльный вызвал нашего командира в штаб, где ему приказали занять высоту, расположенную километрах в пяти вверх по склону. Часов в шесть мы вышли и уже в девять заняли ее. Все-таки здесь было теплее, чем на леднике, и, кроме того, спокойнее, так как впереди — 808-й полк.

Через три дня 810-й полк получил приказ занять перевал. Выступили утром, а часам к четырем подошли к перевалу. Вел нас майор Кириленко. Вскоре поднялась ожесточенная стрельба из всех видов оружия, а потом мы пошли в рукопашную схватку, после которой пришлось немного отступить. Выбрав удобные позиции, мы дали сильный встречный огонь. Немцы не выдержали и отступили на перевал, где и окопались. Наши подразделения заняли оборону по ущелью выше водопада и держались там до подхода подкреплений. Здесь я открыл свой счет за товарищей.

Мы лежали в ущелье на правом фланге и наблюдали за противником. Солнце садилось. Я увидел, как от реки вышла группа немцев, числом около десятка, и стала продвигаться по кустарнику в нашу сторону. Словно бы хотят обойти с фланга. Я доложил об этом командиру роты Андрею (фамилию его не помню). Он посмотрел в бинокль и сказал:

— Подпустим их поближе.

Чуть погодя окликает меня и говорит:

— Твой — хвост группы, а моя — голова. Команды не жди. Как остановятся — огонь.

Так мы и сделали. С первого залпа голова и хвост были отбиты. Противник в замешательстве. Еще два выстрела — и еще двух фрицев нет…

А наутро разыгрался ожесточенный бой, длившийся несколько суток. Немцы не выдержали натиска и отступили на гребень перевала, где у них были сильно укрепленные позиции. Мы тоже подошли к самому перевалу и тоже окопались, накрепко закрепив свои рубежи. Так продолжалось еще несколько дней. Потом повалил снег и закрыл все тропинки. Попытки к наступлению больше не было ни с какой стороны. Велась только перестрелка по появляющимся целям.

К этому времени наш полк получил пополнение и технику. Мы выкопали землянки, построили склады, пекарню, баню, аэродром. У нас появились в достатке продукты, дрова, боеприпасы. Всем нам выдали теплое обмундирование: полушубки, валенки, шапки, башлыки. Жили так: неделю на передовой, неделю — во втором эшелоне…

Однажды, когда мы отдыхали во втором эшелоне, вызвал меня командир роты и приказал собираться по полному боевому, объяснив, что тяжело ранен командир второго взвода и убит начальник боепитания. Он идет туда и берет меня с собой.

Часа в три дня мы вышли. В лесу повстречались нам бойцы, которые несли комвзвода и начальника боепитания. Пока добрались до передовой, я сильно пропотел, а потом меня просквозило на ветру, и вскоре я заболел. Поднялась высокая температура, и меня 27 декабря отправили вниз, во второй эшелон. Там врач осмотрел и приказал немедленно отправить в полевой госпиталь. Я не хотел, но так как не мог уже вставать, то меня просто отнесли туда.

Кажется, 31 декабря — об этом я узнал уже в госпитале — немцы начали сильный обстрел наших позиций, но большого вреда не причинили. Наши части были подняты по тревоге — ожидалось наступление, — но к утру стрельба стихла, а потом разведка донесла, что немцы оставили свои укрепления и ушли с перевала. Видно, поняли, что дело их безнадежное, да и на других участках фронта им поддали огонька.

В госпитале я пролежал около месяца, а потом попал в другую часть, так как полк наш перебросили куда-то далеко. Прослужил до августа 1945 года, демобилизовался и с той поры снова работаю на нефтепромыслах, в ста пятидесяти километрах от Баку, в Али-Байрамлах. Но все это — уже другой рассказ…

Обороняя Марухский перевал, я знал, что защищаю свое Отечество и свою родную Украину, которая долго была под фашистским сапогом. Знал и то, что Советский Союз никем не может быть побежден. Сколько раз пытались задушить нас, да не смогли, руки у них короткие — и у крестоносцев, и у шведов, и у Наполеона, и теперь вот у Гитлера.

На Марухе хваленая отборная горнострелковая гитлеровская дивизия, отлично оснащенная, тренированная для войны в горах, мечтала о кавказских виноградниках и дачах на берегу Черного моря, а получила навеки, в осень 1942 года, березовую рощу, что с северной стороны Марухского перевала, которую тогда же перевели на кресты намогильные для самих себя.

Я горжусь своей Родиной и Советским правительством. Горжусь ленинской партией и еще тем, что мне и моим однополчанам, моим близким товарищам — Семену Розенбергу, Картозия — коренастому, широкоплечему крепышу, с шапкой черных волос на голове, мастеру на веселую шутку и песню, братьям Буадзе — Василию и Валико, Андрею, командиру нашей роты, кубанскому казаку, и многим, многим другим — выпала трудная доля познать суровость Марухского ледника и остановить на нем злобного врага нашего…».

Артему Прохоровичу в те дни было 39 лет, а сейчас следует еще двадцать прибавить. Это высокий, крепкий, седой человек с глубокими морщинами на лице. Он сейчас, как и до войны, работает слесарем в конторе бурения нефтепромыслового управления «Ширван нефть» в Али-Байрамлах. Живет он в Баку с 1930 года. Артем Прохорович дедушка — у него двое внучат. Сын его Евгений пошел по стопам отца, работает слесарем на третьем промысле «Лениннефти» и одновременно учится на вечернем отделении института нефти и химии.

Артем Прохорович не только «открыл» себя, но и пролил свет на судьбу своего товарища по оружию Семена Розенберга. В Махачкале в редакции «Дагестанская правда» встретились два защитника Марухского перевала друзья-однополчане Абдурахман Хайбулаев и бывший замполит Коноплев. Встреча была сердечна и трогательна. Они вспомнили и Семена Розенберга. По их словам, он был веселым компанейским парнем, любил петь, но умел и хорошо сражаться. Стали известны обстоятельства гибели этого юного минометчика.

Но где же его мать и братья, которые писали воину на Марухский перевал такие трогательные, патриотические письма, морально поддерживали воина в период больших испытаний? Ответа из Махачкалы, откуда в 1942 году ему приходили письма, не было. Значит, родные переменили свое местожительство.

И вдруг в «Комсомольскую правду» пришло маленькое письмо из г. Фрунзе от матери Семена Розенберга:

«Я двадцать лет искала сына, двадцать лет ни на один час не забывала о моем мальчике и в глубине души надеялась, что он жив. И вот теперь услышала горькую правду. Но я всегда знала, что мой сын был честным, смелым, достойным своих товарищей, вместе с которыми отдал свою жизнь за наше счастье. Я горжусь им!».

Мы написали теплое письмо Мейте Семеновне во Фрунзе, на улицу Харьковскую, 11, и попросили подробней рассказать о своем сыне, выслать нам некоторые его письма и фотографии. И вот Мейта Семеновна прислала нам письмо, которое мы здесь приводим.

«…Да, через 20 лет мне пришлось услышать горькую правду о моем сыне. Но я всегда была уверена, что он честный человек и оправдал мою веру в него. Вы просите меня рассказать о нем подробней. Я исполняю вашу просьбу. Биография его была очень короткой, так как жить ему пришлось всего 18 лет. У меня было трое детей. Семен, мой старший сын, родился 6-X-1923 года в г. Одессе и провел там все свои годы. Там же закончил 10 классов. В школе учился неплохо и больше всего на свете любил море. Заветная его мечта была стать моряком. Но ей не суждено было сбыться. 10-й класс он закончил в 1941 году. Как раз началась война. Нам пришлось эвакуироваться в г. Махачкала. Мне, как и всем в то время, очень трудно было с тремя детьми. Как раз в то время был набор в Ленинградское мореходное училище. Семен поступил в него, но вскоре заболел воспалением легких и его положили в больницу. Когда его выписали, то в училище он опоздал и в марте месяце 1942 г. ушел добровольно на фронт. Письма он нам писал очень часто, волновался, как я живу с детьми, просил о нем не беспокоиться и вселял в нас веру, что война скоро кончится, все будет хорошо, и мы опять будем все вместе. Вот выдержки из некоторых его писем. В письме от 2 мая 1942 года он писал: «Мамочка, я отличник боевой и политической подготовки, обо мне написали в нашей газете. Прошу тебя, не беспокойся, береги себя и детей». В письме от 28 июня 1942 года: «Дорогая мамочка! У меня большая радость. Сегодня я получил комсомольский билет. Обещаю тебе быть достойным этого высокого звания. За меня не беспокойся и всегда знай, что где бы я ни был, со мной ничего не случится. Я только волнуюсь за вас, как вы живете, хватает ли вам хлеба? Продай все мои вещи и корми детей. Как идут дела у Лени, скоро ли он закончит на шофера? Получил ли он паспорт? Почему ты мне мало пишешь о Рудике. Я очень скучаю за ним». В письме от 6 июля 1942 года: «Дорогая мамочка, я знаю, что вам там сейчас очень плохо, но осталось терпеть не долго. Скоро все это кончится, все будет хорошо, и мы опять будем вместе»… Писем было много, и все они примерно одинаковы. Он очень беспокоился, как я живу одна с детьми, и очень скучал за нами. Последнее письмо я получила от него в августе месяце 1942 года. Он писал, что им выдали новое обмундирование — «красивые желтые английские ботинки альпинистов». С тех пор мы потеряли связь навсегда. Мне очень тяжело писать вам. Да все и не опишешь! У меня к Вам убедительная просьба, сообщите мне, пожалуйста, когда будет открытие памятника. Я обязательно приеду. Сейчас мое здоровье пошатнулось. Я неважно себя чувствую и не могу посмотреть могилу моего сына и его товарищей. Но я обязательно приеду. Высылаю Вам его фотокарточку. Это он снимался на паспорт. У меня других, кроме его детских, фотокарточек нет ни одной. Если необходимо, я увеличу этот снимок. Если можно, вышлите мне газету, т. к. в письме Вы писали, что высылаете мне газету, но я ничего, кроме письма, не получила. Мне дорого каждое слово о моем сыне. Вот пока все. Пожалуйста, пишите мне. С глубоким уважением к Вам Мария Розенберг и мои сыновья Леня и Рудик. 19 декабря 1962 года».

Так стала известна судьба еще одного участника боев на Марухском перевале. Как видите, ключом к разгадке явились конверт и открытка с адресом, найденные на леднике.

Но, к сожалению, не все ключи открывают загадки.