Тайна Марухского ледника.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ.

Уроженец Ставропольского края, Владимир Григорьевич Гнеушев в составе Советской Армии находился с Польше и Германии, а затем служил на кораблях флота. После учебы в Московском литературном институте несколько лет работал в комсомольской печати — сначала в Ставрополе, а затем в Москве, где трудится и сейчас. Лейтенант запаса Гнеушев награжден тремя медалями. Член Союза советских писателей.

Андрей Лаврентьевич Попутько родился на Украине, в Донбассе, учился в Харьковском педагогическом институте, оттуда ушел на фронт. В рядах действующей армии служил до конца войны, награжден орденом Красной Звезды и шестью медалями. После войны находился на партийной работе в Кисловодске, затем там же редактировал газету «Советская здравница», а с 1954 года — редактор карачаево-черкесской областной газеты «Ленинское знамя». Член Союза журналистов СССР.

ПРЕДИСЛОВИЕ. СЛАВА ГЕРОЕВ БЕССМЕРТНА.

И. В. ТЮЛЕНЕВ,

Генерал армии, бывший командующий Закавказским фронтом.

Ко мне обратились Карачаево-Черкесское областное отделение Союза писателей и книжное издательство с просьбой написать краткое предисловие к книге В. Гнеушева и А. Попутько «Тайна Марухского ледника», которая рассказывает о героических подвигах советских воинов, сражавшихся на перевалах Главного Кавказского хребта в годы Великой Отечественной войны.

Мне кажется, что необходимость появления такой книги давно назрела, так как сражения на перевалах, в том числе и на Марухском, не получили еще достаточного, ясного и полного освещения в печати, доступной широким народным массам, и в первую очередь нашей молодежи. А у молодежи большие запросы, и они справедливы.

Мне часто приходится встречаться с нашей достойной сменой и каждый раз приятно чувствовать, как юноши и девушки с глубочайшим интересом расспрашивают о героических подвигах воинов гражданской и Великой Отечественной войн.

Здесь я мог видеть по их лицам, что они хотят быть достойными своих легендарных старших товарищей, сражавшихся с врагами Родины. И в этом нет ничего удивительного, так как будущее принадлежит молодежи. Она рука об руку со старшим поколением работает и неудержимо идет к светлому будущему — коммунизму.

Сражения на перевалах Главного Кавказского хребта изобиловали множеством героических эпизодов, составляющих чрезвычайно своеобразную картину кавказской битвы, совершенно не похожую на все то, что имело место на других фронтах Великой Отечественной войны. Тысячи героев совершили в заоблачных высотах Кавказа выдающиеся подвиги, а многие из них отдали там свою жизнь. Уже это одно заставляет желать возможно более скорого появления документально-художественного военного произведения, рисующего массовый героизм советских людей.

Четко и просто рассказать о великих трудах и подвигах в боях на горных перевалах Кавказа — это значит показать мужество, неустрашимость воинов, сражавшихся на снежных вершинах.

Немецко-фашистское командование намеревалось захватить Закавказье. Оно направляло свои армии к Черноморскому побережью через перевалы Главного Кавказского хребта, стремясь захватить республики Закавказья.

Выход немецких войск в Закавказье имел бы для фашистской Германии большое военно-политическое значение, так как давал возможность установить непосредственную связь с турецкой армией, генеральный штаб которой продолжал готовиться к войне против Советского Союза.

«Правда» писала в те дни:

«Грозные тучи нависли над снеговыми горами, над ущельями и долинами Кавказа. Фашистские орды рвутся к горам».

И действительно, немецкое командование выделило для преодоления горных перевалов 49-й горнострелковый корпус, состоящий из четырех дивизий специально натренированных солдат. Одна из этих дивизий, носившая лирическое наименование «Эдельвейс», была гордостью гитлеровской верхушки. Фотографии ее солдат и офицеров печатались во всех немецких журналах, и генералы, конечно, не сомневались в том, что «эдельвейсы» прорвутся через хребет и проникнут в солнечную Грузию. Но этот авантюристический план немецко-фашистской клики позорно провалился. Советские вооруженные силы Закавказского фронта не только не пропустили оккупантов в Закавказье, но разгромили их, и только жалким остаткам удалось бежать.

Враг возлагал большие надежды на непрочность советского тыла на Кавказе. Фашистская разведка пыталась сколотить здесь свою агентуру.

Гитлеровцы надеялись на ослабление дружбы народов Закавказья. Стремились восстановить закавказские народы друг против друга, против великого русского народа. Но и эта их надежда лопнула. Битва за Кавказ и, в частности, ожесточенные бои на Марухском и других перевалах, явились яркой демонстрацией нерушимой дружбы советских народов.

В упорных и тяжелых боях за Кавказ принимали участие русские и украинцы, грузины и армяне, азербайджанцы и узбеки, белорусы и башкиры, осетины и черкесы, карачаевцы и дагестанцы, представители всех народов, и доблестью их гордится вся наша страна.

Бои на перевалах изобиловали массовыми героическими подвигами. Ничто не могло остановить воинов: ни суровая природа, ни трудности горных переходов, ни недоступные скалы и ледники.

Известно, что в горной местности, где отсутствуют дороги и даже тропы, не говоря уже о населенных пунктах, ориентироваться даже по компасу очень сложно. Большую помощь в этом деле оказали местные жители. Они вместе с воинами, с винтовками в руках, шли проводниками но скрытым тропам, известным только горцам.

Вот что мне рассказывали об этом: местность суровая, непривлекательная, шпилеобразная, крутая громада хребта вся в снегу, слева примыкает ледник. Забравшись сюда, немцы перерезали единственную тропу к перевалу и как на ладони видели все наши действия, непрестанно угрожая фланговым ударом. К тому же враг хорошо укрепился, через каждые 25 метров выставил автоматчиков, а через 100—150 метров создал узлы сопротивления со станковыми пулеметами, расположенные ярусами один над другим, связанные между собой рациями.

К этим опорным пунктам на перевалах можно продвигаться с трудом, в один след, пробитый вожаком. Оступишься, чуть подальше вправо или влево — шагнешь в пропасть. Выбирать было не из чего. Части 394-й стрелковой дивизии продолжали наступать. Каждый взвод и роту вел местный проводник.

Инициатива боевых действий на всех перевалах постепенно переходила в руки наших войск, а вместе с этим у людей все больше росла уверенность в победу советского оружия.

У немцев же изо дня в день падала вера в успешный исход боев в горах. Все их попытки наступать, атаковать встречали решительный отпор.

На Марухском и Клухорском перевалах немецко-фашистские войска потерпели поражение. Здесь велись особенно ожесточенные бои и поэтому были большие потери с обеих сторон.

Итак, советские воины, преодолевая суровую стихию, наступали там, где порой никогда не ступала человеческая нога. Они шли, штурмуя неприятеля у снежных вершин, вися над пропастями. Враг был опрокинут, и мы спустились в долины. На руках перенесли свои пушки и начали преследовать врага.

Откуда у советских людей, у наших доблестных воинов бесстрашие и презрение к смерти, кто влил в них моральные и физические силы, которые дают возможность совершать поистине героические подвиги?

Эти силы дала им любимая Родина-мать, Коммунистическая партия. Наш народ справедливо называют народом-героем, а слава героев бессмертна!

Битва за Кавказ будет служить символом братской дружбы советских народов, единства партии и народа, великих преимуществ советского государственного и общественного строя.

Я помню, как из Сухуми на перевалы мы провожали полки, о которых идет речь в книге «Тайна Марухского ледника». Мы все понимали, на какое трудное и опасное дело они идут. И хотя мне нелегко вспомнить сейчас поименно многих командиров и тем более бойцов, я знаю, что воевали они отлично, что до конца выполнили свой долг перед Родиной — и те, кто погибли как храбрецы, и те, кто, пройдя все тернистые дороги войны, остались в живых и продолжают прославлять Отчизну — теперь уже славным трудом. Когда теперь я читаю фамилии командиров полков, батальонов и политработников — майоров Смирнова, Титова, Телия, Васильева, старшего лейтенанта Рухадзе и старшего лейтенанта Дмитрия Свистильниченко, старшего лейтенанта Михаила Окунева, лейтенанта Мельника, лейтенанта Малюгина, старшего лейтенанта Расторгуева, лейтенанта Гаевского, младшего лейтенанта Толкачева, лейтенанта Шуаева, сержанта Петра Коптева и рядового Шарипа Васикова — я вспоминаю не лица их. Это почти невозможно. Я вспоминаю холодный нагорный воздух осени 1942 года, дикие скалы, осыпи и ледники, темные и тревожные ночи обороны, прорезаемые трассирующими пулями, и тот молодой порыв, который вел вперед и тех, кого я тут назвал, и кто назван в книге, и кто не назван, но воевал и мерз на ледниках, проваливался в трещины, навеки исчезал подо льдом и снегом, чтобы не потухало солнце для людей. Я, старый генерал, склоняю голову перед памятью погибших и крепко жму руку тем из моих командиров и солдат, кто сейчас живет и честно трудится на благо Родины, во имя коммунизма.

4 июня 1963 г.

Г. Москва.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧТО СКРЫВАЛИ ГОРЫ.

Сильное таяние льда на Марухском леднике в это жаркое лето стало причиной того, что мы услышали еще одно эхо Великой Отечественной войны.

Мурадин Кочкаров, чабан колхоза «Знамя коммунизма», Зеленчукского района, Карачаево-Черкесии, пас отару высоко в горах Западного Кавказа, вблизи перевала Халега. Утром 21 сентября 1962 года он не досчитался нескольких овец и решил, что в поисках свежей травы они отбились и ушли по склону хребта вверх. Поручив отару напарнику, Мурадин налегке отправился по едва заметной тропке к маленькому горному озеру. Но овец там не было. Чабан пошел еще выше и вскоре поднялся на хребет. Осмотревшись, Мурадин заметил среди обломков скал несколько боевых ячеек. В одной из них были человеческие кости. Многочисленные патронные гильзы — наши и немецкие — свидетельствовали о том, что здесь был нелегкий бой.

Мурадин пошел по хребту дальше, направляясь к вершине Кара-Кая, и увидел много таких ячеек, патронов, гранат, мин и прочих следов войны. Он остановился над Марухским ледником. Здесь было слышно, как он тает: потрескивает лед, шумно оседает фирновый снег. Бесчисленные ручейки стекали с боковой морены и в конце ее сливались в один бурный поток, падавший на основной ледник и вскоре исчезавший под ним. Погода, непривычно для этого времени года, стояла солнечная и ясная, так что просматривалась вся долина внизу — от мрачноватых скал Кара-Кая и до синеющего в легкой дымке Марухского перевала. Мурадин перевел взгляд вниз, на морену, и заметил на ней какие-то странные темные пятна. Камнями это не могло быть. Мурадин спустился к морене, и то, что он там увидел, заставило его срочно, не заходя в отару, идти и ехать домой, в поселок Хасаут-Греческий. Там он обо всем рассказал Игнату Кузнецову, председателю сельсовета, а тот, в свою очередь, немедленно позвонил в районное отделение милиции. Дежурный по отделению, младший лейтенант Лифарев, принял телефонограмму и, когда райисполком решил послать на ледник группу для проверки слов чабана, вызвался вести ее. Все, что рассказал чабан, подтвердилось, и тогда по просьбе Карачаево-Черкесского обкома КПСС Ставропольский крайисполком создал комиссию из военных специалистов, врачей-экспертов, представителей общественности и направил ее к Марухскому леднику. Комиссии, возглавлял которую заместитель председателя крайисполкома В. М. Агкацев, был придан взвод саперов под командованием майора Максимова и группа альпинистов, руководил которой опытный инструктор альплагерей Домбайского района Хаджи Магомедов.

Ранним утром 27 сентября мы выехали из станицы Зеленчукской через Кардоникскую, Хасаут-Греческий и Красный Карачай к подножию хребта. За селением Красный Карачай дорога стала настолько плохой, что даже вездеходные «газики» с огромным трудом преодолевали ее. А километров через тридцать, с ревом перевалив горную реку, и вовсе стали. Дальше пошли пешком по узкой и едва заметной тропе, поминутно теряющейся в каменистых осыпях, расселинах и узких проходах над обрывами. Мы надеялись до темноты добраться к озеру, о котором рассказывал Мурадин, но не успели и заночевали на обширной поляне, где еще несколько дней назад паслась отара Кочкарова.

Лишь к двенадцати часам следующего дня вышли на гребень безымянного хребта, сплошь усеянного обломками красноватых гранитных скал и потому названного нами вначале хребтом Красных Скал.

Едва прошли по этому гребню несколько метров, как попали в жестокий снежный заряд. Он вырвался откуда-то из-за вершины Кара-Кая, от белоснежных пиков Главного Кавказского хребта, казавшегося совсем рядом. Ветер был сильным и грозным, дул он с ревом, бил крупкой, которая чувствовалась даже сквозь ватники и штормовки. Многим из нас, кто впервые был в горах, стало немного не по себе.

Кто-то из альпинистов крикнул:

— Скорее в укрытие!

Побросав первые находки в виде патронных гильз и гранатных рубашек, все бросились под огромную скалу, нависавшую козырьком над только что оставленной подъемной тропой, и там сбились в плотную кучу.

Заряд ревел минут десять или пятнадцать. В это время было совершенно черно и мрачно вокруг, и мы успели подумать, что вряд ли попадем к местам боев. К счастью, ветер начал потихоньку гаснуть, пока не угас вовсе. Все вышли из укрытий, отряхивались и удивленно посмеивались, глядя в сторону хребта, который вновь светлел, будто ничего не произошло.

— Вот это да! — сказал кто-то, распутывая на себе плащ-палатку. — Можно представить себе положение солдат наших в тот год…

Но пока мы ничего еще не могли представить…

Вскоре стали попадаться хорошо сохранившиеся огневые точки, усеянные патронными гильзами. Прошли по всему хребту и собрали останки бойцов. В одном месте видели, по всей вероятности, полевой лазарет: несколько солдат, скорее всего умерших от ран, остатки бинтов. На высшей точке хребта, на высоте около трех с половиной тысяч метров, мы обнаружили недавно сложенный тур, а в нем записку, которую оставили проходившие здесь туристы. Они писали, что потрясены увиденным, и предлагали называть этот безымянный хребет хребтом Оборонным. Название было точнее нашего, и мы согласились с ним.

Но нам хотелось найти хоть какие-нибудь документы — записку или что-либо в этом роде, чтобы стала ясной картина тех далеких дней, когда здесь решалась судьба одного из Главных Кавказских перевалов, судьба, которая начинает проясняться лишь теперь.

Мы начали спускаться по склону к морене ледника и все чаще стали находить следы ожесточенного и, по всему видно, не кратковременного боя. Нашли останки офицера с рукой в гипсе и рядом с ним деревянную солдатскую ложку-самоделку, на черенке которой было вырезано: «Гамза». Чуть поодаль лежала еще одна ложка, алюминиевая, с надписью «Дербент» и подсумок с инициалами «И. Ф.». Потом попался ротный миномет. Потом еще один и рядом — миномет батальонный. Номера их, к сожалению, не сохранились.

Но главное было на леднике. Разбросанные там и тут, на поверхности льда, вмерзшие наполовину, придавленные камнями, лежали останки наших бойцов. Одеты в полуистлевшие армейские шинели, в ботинках с обмотками, они лежали среди множества стреляных гильз и остатков вооружения. Здесь нашли талисман, написанный по-арабски и зашитый в холщовую сумочку. Самого солдата он не спас, но, может быть, подумали мы, в нем есть имя солдата и его адрес? Возле одного трупа валялась офицерская фуражка, и там же был найден партийный билет, в котором только и можно было разобрать, что он на грузинском и русском языках.

Через несколько метров вверх по морене обнаружили подо льдом труп солдата, на спине которого просматривался вещевой мешок. Когда солдата отрыли, то мы увидели хорошо сохранившийся боезапас и полные парикмахерские принадлежности: бритву, мыльницу, машинку для стрижки волос и записную книжку, разобрать в которой ничего нельзя. На маленькой баночке надпись: «Андронов».

Не будем описывать других подробностей — это было бы слишком жестоко, как жестока сама война, приведшая к гибели этих людей. Скажем только, что поиски на леднике продолжались два дня и что были найдены еще два комсомольских билета. Все документы были немедленно отправлены на экспертизу в краевое управление охраны общественного порядка.

В тот первый день на леднике дул холодный сильный ветер, временами со снегом, и солдаты — саперы из команды майора Максимова — опустили на уши края пилоток. У каждого из них на пилотке обнажились иголки с нитками, обернутыми восьмеркой. Запомнилась эта деталь потому, что вскоре один из солдат нашел полуистлевшую пилотку с ржавой иголкой и ниткой, обернутой вокруг нее восьмеркой.

— Подумать только, — сказал солдат своему товарищу, — когда он погиб, я еще только родился…

К концу второго дня все останки погибших воинов вынесли через хребет на поляну, где была наша первая ночевка. Туда уже могли прийти лошади, на которых наш скорбный груз был спущен в Аксаутскую долину, а оттуда на машинах — в станицу Зеленчукскую.

Тогда же военными специалистами, во главе с генерал-майором Танасевским и медицинскими экспертами с главным экспертом профессором Литваком, был составлен акт о результатах работ. Мы приводим его полностью.

АКТ. В соответствии с решением Ставропольского исполкома краевого Совета от 24 сентября 1962 года комиссия в составе: председателя комиссии — зам. председателя крайисполкома т. Агкацева В. М., членов комиссии: краевого военного комиссара генерал-майора Танасевского Д. П., краевого судебномедицинского эксперта доктора медицинских наук профессора Литвака А. С, зав. крайздравотделом Кального М. П., зам. начальника краевого управления охраны общественного порядка подполковника Цветкова В. А., областного военного комиссара полковника Сибирцева З. А., Зеленчукского райвоенкома капитана Смирнова Г. Л. и представителей: начальника политотдела крайвоенкомата полковника Кириченко П. Л., сотрудника отдела КГБ Карачаево-Черкесской автономной области майора Яковенко Е. М., хирурга Ставропольской горбольницы Манако В. И., специального корреспондента газеты «Комсомольская правда» Гнеушева В. Г. и газеты «Ленинское знамя» Кузнецова Н. Г., младшего лейтенанта милиции Зеленчукского района Лифарева Г. А., старшего инструктора Домбайского высокогорного района Магамедова Х. К. и Максимова М. П., составили настоящий акт в том, что в период с 26 по 30 сентября 1962 года был разведан и обследован район боевых действий подразделений Советской Армии в период Великой Отечественной войны (август — ноябрь 1942 г.) в районе горы Кара-Кая и ледника Марухский. В ходе обследования района гибели воинов установлено: 1. В районе Марухского ледника, севернее высоты 3893,3 (г. Кара-Кая), на северо-восточных и северо-западных скатах высоты 3161,2 на огневых позициях были обнаружены останки воинов в различном состоянии, предметы вещевого имущества (ботинки, шинели, белье, пилотки, обмотки, фуражки, ложки, ранцы, ремни и др.), предметы вооружения: три ротных 50 мм миномета, две двуноги лафета 82 мм миномета, замок от станкового пулемета «максим», штыки, одна винтовка, приклад, боевые патроны, кожух от пулемета РПД, диски, коробки ручных и станковых пулеметов, кожух автомата, большое количество гранат, патроны от ПТР, лотки с минами от 50 до 82 мм минометов и много других военных трофеев. Из документов найдены: один партийный и два комсомольских билета, одна записная книжка и другие документы и письма. Из ледника Марухского извлечены останки бойцов, в том числе останки одного бойца, в руках которого была винтовка с одним патроном в патроннике и одним в магазине, два армейских котелка с боевыми патронами и все инструменты парикмахера (машинка, бритва, расческа, ножницы, мыльница и другие предметы). 2. Конфигурация фронта обороны, наличие большого числа позиций, останков погибших воинов и предметов вооружения на них на фронте 2,5 км и в глубину до 1,5 км свидетельствуют о том, что в этом районе действовало не менее стрелкового батальона, организации периода Великой Отечественной войны. 3. На флангах и с фронта стрелкового батальона обнаружено большое количество предметов вооружения немецкой армии (стреляные гильзы, боевые патроны, мины, снаряды, ленты от пулеметов, блиндажи, огневые позиции стрелкового оружия и артиллерии, остатки канатной дороги из ущелья Аксаут на высоту 3020,0). Среди артиллерийских снарядов обнаружено 37 с различными ОВ, имеющими красные и желтые полосы. Все это дает основание предположить о превосходящих силах противника, действовавших против обороняющихся подразделений Советской Армии в этом районе. 4. Начертание района обороны подразделений Советской Армии, а также наличие сильных огневых позиций и предметов вооружения немецкой армии на флангах обороняющихся позволяют сделать вывод, что стрелковые подразделения вели исключительно тяжелые бои первоначально на широком фронте, а в последующем — в полном окружении. На всем фронте обороны и непосредственно на огневых позициях обнаружено большое количество останков воинов, стреляных гильз и остатков различного оружия, что свидетельствует о крайне тяжелых и упорных боях, а также и о том, что погибшие воины героически сражались за Советскую Родину и стояли насмерть. 5. Из найденных предметов обмундирования, снаряжения, документов, а также со слов местных жителей предварительно установлено, что боевые действия проходили в период августа — ноября 1942 года. 6. В районе боевых действий не обнаружены ракеты, ракетницы, телефонный провод, телефонные аппараты, радиосредства, медикаменты, остатки продовольствия, зимнее обмундирование, кухни для приготовления пищи. Это дает основание предполагать, что подразделения не имели связи с внешним фронтом, не пополнялись боеприпасами, продовольствием, зимним обмундированием и другим необходимым для боя имуществом и вели тяжелые бои в зимних условиях. 7. При исследовании района гибели воинов большое количество останков и различных предметов снаряжения было обнаружено на Марухском леднике. Останки имелись на поверхности льда и вмерзшие в лед на глубину 1—1,5 м в различном положении, которые в течение 20 лет подвергались температурному воздействию. В 1962 году, вследствие интенсивного таяния ледника, в сентябре месяце останки воинов были обнаружены чабаном колхоза «Знамя коммунизма», Зеленчукского р-на, гражданином Кочкаровым М. У. 8. Район реки Халега, высота 3020,0; ледник Марухский, высота 3893,3 (г. Кара-Кая), высота 3024,5 обследованы лично всем составом комиссии и представителями. Все обнаруженные останки воинов собраны и вынесены вручную из этого района. В последующем доставлены и захоронены в парке станицы Зеленчукской, Карачаево-Черкесской автономной области, со всеми воинскими почестями. Некоторые собранные предметы вооружения сданы в музей области, а остатки различного военного имущества закопаны в трещины ледника Марухский; обнаруженные взрывоопасные предметы в указанном районе уничтожены группой саперов на месте. Предметов стрелкового вооружения (револьверов, пистолетов, винтовок, карабинов, автоматов) не обнаружено. 9. Комиссия считает необходимым: Начальнику управления охраны общественного порядка при крайисполкоме исследовать обнаруженные документы и расследовать причину отсутствия личного оружия погибших. Карачаево-Черкесскому областному военному комиссару установить через Центральный Архив Министерства Обороны части и подразделения, действовавшие в указанном районе, участников этих боев из числа местного населения, оставшихся в живых. Зеленчукскому райисполкому установить памятник на месте захоронения воинов, погибших за Родину в районе ледника Марухский. Краевому судебномедицинскому эксперту в соответствии с постановлением крайисполкома от 24 сентября 1962 г. ориентировочно определить количество погибших воинов и причину их гибели. Просить Министерство Обороны Союза ССР изучить материалы боевых действий в районе перевала Марухский и при необходимости опубликовать их в военной печати. Настоящий акт составлен в 12 экземплярах и разослан в Генеральный Штаб Советской Армии, в Центральный военный архив, в крайисполком, в облисполком, командующему войсками СКВО, в крайвоенкомат, в облвоенкомат, краевому судебно-медицинскому эксперту, управлениям охраны общественного порядка Ставропольского края и Карачаево-Черкесской автономной области, Зеленчукскому райисполкому и Зеленчукскому районному военному комиссариату, отделу КГБ при СМ СССР по Карачаево-Черкесской автономной области. Председатель комиссии: Зам. председателя крайисполкома — Агкацев. Члены: Ставропольский краевой военный комиссар генерал-майор — Танасевский. Зам. крайздравотделом — Кальной. Краевой судебный эксперт, доктор медицинских наук — Литвак. Зам. начальника управления охраны общественного порядка Ставропольского края — Цветков. Карачаево-Черкесский областной военный комиссар полковник — Сибирцев. Зеленчукский районный военный комиссар, капитан — Смирнов. Представители: Начальник политотдела Ставропольского крайвоенкомата, полковник — Кириченко. Сотрудник управления комитета госбезопасности области — Яковенко. Корреспондент газеты «Ленинское знамя» — Кузнецов. Специальный корреспондент газеты «Комсомольская правда» — Гнеушев. Старший команды саперов майор — Максимов. Старший группы альпинистов КПС Домбайского высокогорного района — Магомедов.

* * *

Немецкие могилы, найденные неподалеку, свидетельствуют о том, что жизнь наших солдат была отдана недешево и что, вероятно, не один десяток отборных немецких солдат из горнострелковых частей «Эдельвейс» нашли себе смерть здесь, в те далекие дни лета и осени сорок второго года…

Внизу, в долине, где стояли машины, было в те дни тихо и солнечно. Опадали листья с берез и ольхи, обнажались рябины, рдея тяжелыми кистями ягод. По склонам гор паслись отары овец, колхозные лошади щипали желтеющую траву. Если бы не то, что мы увозили в кузовах машин, да не отголоски тяжелых взрывов, доносящихся с хребта Оборонного, — там команда саперов уничтожала мины и снаряды — нельзя было бы даже думать о войне. Но теперь о ней думалось. И думалось еще о том, что люди, конечно, смертны. Они могут умереть или погибнуть, но после них обязательно остаются их дела. И оттого, каковы эти дела, зависит память о людях. Эта память может воспитывать в живущих мужество и благородство или быть такой, что ее не захочется ворошить.

Тех, кого мы хоронили в станице Зеленчукской вечером первого октября, люди будут вспоминать вечно. Пожалуй, никогда еще в станице не было так много людей. С самого утра сюда шли пешком и ехали на чем попало не только из соседних станиц и селений, но и из Карачаевска, Черкесска, Ставрополя… Нет семьи, которой не коснулась бы война, и редко найдешь такую, где нет убитых или пропавших без вести. Кто знает, может, именно среди этих солдат лежит сейчас муж, брат, отец…

Ни стадион, где выстроился почетный воинский караул с оркестром, ни, тем более, парк не могли вместить всех, и потому люди стояли, запрудив соседние улицы, и слушали выступавших. А выступали на траурном митинге колхозники и рабочие, комсомольские и советские работники, юные пионеры с красными галстуками и седовласые ветераны, у многих из которых на груди золотые звезды Героев Советского Союза, ордена и медали. И каждое выступление было клятвой на верность тому делу и той стране, за которые отдали свои жизни бойцы на Марухском леднике, в Брестской крепости и в десятках других городов, сел, станиц и перевалов.

Крайвоенком генерал-майор Д. П. Танасевский сказал:

— Мы провожаем в последний путь своих боевых товарищей. И если сегодня мы еще не знаем их имена, то уверены, что со временем они будут известны, о их подвигах услышит вся страна. На эту могилу прийдут матери и сестры, отцы и братья, товарищи по оружию, чтобы почтить их память и выразить свое восхищение их героизмом и отвагой, проявленными при защите нашей Советской Отчизны. Мы также уверены, что подвиг этих пока безвестных героев станет живым примером для молодежи, для советских воинов, бережно охраняющих мирный труд нашего народа — строителя коммунизма.

На митинге, выражая патриотические чувства молодежи Карачаево-Черкесии, секретарь обкома ВЛКСМ Н. А. Дауров заявил, что молодежь области будет свято хранить память героев, защитников Кавказа, и на свои средства воздвигнет им монумент Славы.

Когда в свежую братскую могилу, вырытую среди вековых деревьев, начали опускать алые гробы, зазвучала траурная мелодия, заплакали женщины и грянули залпы салюта. Мы видели, как мужчина, с орденами на старенькой ситцевой рубашке и с маленькой девочкой на могучих руках, стоял у края могилы и большим пальцем вытирал слезы. Девочка удивленно смотрела на него, вероятно, она никогда не видела отца плачущим, а он ничего не замечал, он в который раз прощался с боевыми товарищами. Цветы сыпались отовсюду, а одна старушка положила на гроб два желтоватых яблока. И этот дар зеленчукских садов был символичен для тех, кто видел его. Он говорил о жизни, во имя которой воевали и погибли на Марухском перевале дагестанцы, грузины и русские — бойцы, чьи имена, мы верили и тогда, станут известны всей стране.

На леднике множество гильз. Они — живые свидетели ожесточенных боев.

Фото Н. Кузнецова.

Эти укрепления из камней и сейчас сохранились на леднике.

Фото Н. Кузнецова.

Члены комиссии вырубают лед, хранящий останки погибших воинов.

Фото В. Гнеушева.

Этот миномет двадцать лет пролежал в леднике…

Фото Н. Кузнецова.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ.

Любое событие имеет своих свидетелей. Многое забывается, стираются в памяти детали, даты, участники. Но событие, которое двадцать лет назад свершилось на Марухском леднике, на перевалах, хребтах и в долинах, расположенных рядом, принадлежит истории нашего народа, само является частью этой истории и потому остаться безвестным не могло.

Еще не были найдены непосредственные участники битвы на леднике, неизвестно было даже, остался ли хоть кто-нибудь из них в живых, чтобы рассказать о последних минутах своих товарищей, но общая картина тех дней уже начинала проясняться из рассказов местных жителей и поначалу косвенных участников.

Андриянов Николай Никифорович, колхозник из поселка Хасаут-Греческий, рассказал нам, что 12 августа 1942 года он видел часть Советской Армии, численностью до полка. Она прошла через поселок и углубилась в Аксаутское ущелье. Бойцы ехали и на машинах, и на лошадях, и шли пешком. Вооружены они были винтовками, автоматами, пулеметами. Везли с собой пушки. На следующий день вслед прошли гитлеровцы, которые также были на машинах, лошадях и мулах, запряженных в повозки. Немцы везли с собой много техники, в том числе пушки и минометы. Количество немцев — примерно три тысячи человек.

Видимо, наша часть не отступала без боя. Это становилось понятным, когда в Хасаут-Греческий поступили первые раненые гитлеровцы и когда здесь же был организован для них госпиталь. Провозили через поселок и наших раненых солдат, а порой прогоняли и пленных.

Однажды, рассказал Андриянов, в группе пленных советских воинов мы увидели раненого и очень изможденного человека. Было ясно, что ему не дойти туда, куда гнали всех пленных. В поселке у нас много греков, а раненый походил на грека, вот некоторые жители и обратились к немцам. Он, дескать, родственник наш, отдайте его нам. Не знаю, поверили немцы или сделали вид, что поверили, только того солдата потихоньку вытолкнули из рядов, и он остался. Звали его Николай Николаевич, фамилию не помню, а жил он у Александры Павловны Кузнецовой. Она его вылечила, а после этого, летом 1943 года, он был переправлен домой, в Сухуми, где и сейчас работает учителем.

Через несколько дней после оккупации поселка немцами, продолжал рассказывать Николай Никифорович, на лесопильном заводе появилась группа советских воинов во главе со старшим лейтенантом Поповым, жителем города Армавира. Эту группу — там было 16 человек — жители переодели в гражданскую одежду и тайно проводили на Архызский перевал. О Попове слышали, будто он остался жив и проживает в Армавире.

Бои у перевалов продолжались, судя по раненым, до декабря, а 14 января 1943 года потрепанные и обмороженные немцы прошли через поселок в обратном направлении…

Рассказ Андриянова дополнил Василий Артемович Сергиенко из станицы Кардоникской. В августе 1942 года он был призван в Советскую Армию и зачислен курсантом во Второе Орджоникидзевское пехотное училище. 25 августа курсанты училища в количестве 125 человек были брошены на Марухский перевал. Когда они пришли туда, то увидели много скота, перегоняемого из Краснодарского края и Ставрополья в район Сухуми, а через несколько дней появились и немцы. Они сразу же обстреляли курсантов, которыми командовал старший лейтенант Толстых. Неизвестно, чем кончился бы этот неравный поединок, но тут подоспели наши регулярные войска и начали вести тяжелые бои за перевал. В те дни не было сплошной линии фронта. С северного на южный склон перевала время от времени прорывались группы наших солдат, выходившие из окружения. Все они были истощены, а многие и обморожены. В конце сентября — начале октября, как припомнил Василий Артемович, немцам удалось овладеть основными высотами на перевале, и прорваться нашим сквозь их хорошо организованную оборону было почти невозможно…

Кто знает, может, группе Попова, о которой говорил Николай Никифорович, удалось прорваться к своим в августе, а тем, кто пытался пробиться позже, не удалось. И мы уже представляли себе, как, теснимые со всех сторон хорошо вооруженными, специально подготовленными для войны в горах гитлеровскими войсками, наши бойцы очутились в конце концов на маленьком пятачке восточной морены. В горах уже был снегопад. Белые лавины срывались с крутых склонов, обступивших воинов со всех сторон. У бойцов еще была возможность сдаться — немцы наверняка предлагали им это, — но они предпочли смерть.

Конечно, пока мы еще только могли предполагать все это, мнению суждено было измениться или подтвердиться по мере того, как начнут откликаться оставшиеся в живых солдаты и офицеры 810-го стрелкового полка. Да, именно этот полк, как показала экспертиза найденных документов, оборонял Марухский перевал.

Вскоре после захоронения останков воинов научно-технический отдел Ставропольского краевого управления охраны общественного порядка, руководимый подполковником Александровым, передал нам фотокопии частично восстановленных документов и писем, найденных в карманах, обнаруженных на леднике погибших бойцов. К сожалению, номер одного из комсомольских билетов не удалось восстановить. Никакие ухищрения химии и фототехники, с применением ультрафиолетовых и инфракрасных лучей, не помогли опытному эксперту лаборатории майору милиции Санькову. Время и влага сделали свое дело. Но второй билет был обернут в целлофан, и это в какой-то мере спасло его. Лишь одной цифры — третьей — не удалось разобрать, но остальные прояснились достаточно четко. Вот они: № 14?96295.

Сохранилась часть фамилии комсомольца: Коп… и полностью имя: Петр. На первой странице билета стоит год: 1938, но членские взносы Петр начал платить с мая 1942 года.

На почтовой карточке проявился адрес:

«П. П. С. № 1.800, минбат, вторая рота, Кизарикан А. В.».

Проявились и другие, совершенно отчетливые адреса, как с фронта, так и на фронт. Вот они:

«Баку, Сабунчи, Забольничная улица, дом 588, кв. 1, получить Иванченко Татьяне Петровне».

Обратный адрес:

«Полевая почта 1451, 810-й полк стрелковый, минбат, первая рота, Иванченко Артем».

Неразборчиво лишь отчество — то ли Прохорович, то ли Прокофьевич.

И еще адрес:

«Полевая почта 1451, Розенбергу Семену».

Обратный:

«Махачкала, Ермошкина, 100, Розенберг М. С.».

Вместе с последним адресом найдены и частично восстановлены письма из дома к бойцу. Нет в них ничего необычного: просто письма от матери к своему сыну в те страшные дни и месяцы 1942 года. Прочли мы в них много чисто бытового, всяческие семейные новости, жалобы на то, что Семен мало пишет, а Руденька много бегает и «меня не слушает». Что Леня устроился на работу. Сам Леня пишет брату, что работает и «кончает на шофера».

«…Будучи в Махачкале, — пишет Леня, — ты мог бы видеть загорелого парнишку, лиховавшего…» — дальше трудно что-либо разобрать, но ясно, что речь идет о парне, авторе письма, который не очень соблюдал орудовские правила, и слегка этим щеголяющий перед старшим братом: смотри, мол, какие мы!

Снова приписка матери, они ведь всегда об одном:

«Симочка, когда ты уехал, ты очень плохо выглядел, ибо ты болел. После болезни ты еще хуже похудел. Я беспокоюсь за твои легкие…».

И последняя строчка брата, уже лишенная мальчишеской бравады, полная ответственности, неожиданной для подростка довоенных лет, но естественной для рано взрослевших юношей дней военных:

«Прошу тебя, пиши часто, ибо твоими письмами мать живет…».

Как видите, и в самом деле рядовые письма 1942 года. Но картина была бы неполной, если бы писали только так и только об этом. Ведь было у наших людей что-то гораздо высшее, чем удорожание продуктов на рынке и материнское беспокойство за здоровье сына. Ведь шла война, равной которой не было никогда, гибли города и села, падали под пулями варваров мирные жители земли нашей — старики, дети, женщины, горели на кострах книги, которыми мы гордились с детства, и черным дымом пожарищ затягивалось голубое небо Отчизны. Не могла любая мать, даже самая любящая — а разве есть нелюбящие матери? — не сказать в эти дни сыну, находящемуся на фронте, и других слов, звучащих как строгий наказ: быть верным, прежде всего, общему делу народа. И они есть, эти строки, в письме, к Семену Розенбергу:

«…Радость моя, ты пишешь, что получил комсомольский билет. Я очень рада за тебя. Уверена, что будешь честным комсомольцем, как положено…».

И вновь:

«…Что бы у тебя ни было, я знаю, что краснеть мне за тебя не придется…».

И снова размытые, превратившиеся в прах строчки.

Семен Розенберг и его товарищи знали, что было положено комсомольцу с той самой поры, как родился комсомол.

Письмо это датировано 13 июня 1942 года. А начало комсомольских взносов в билете Петра Коп… обозначено с мая того же года. Следовательно, думали мы, если нет сомнения, что Петр и Семен служили вместе, значит, и в комсомол они вступали примерно одновременно. Может быть, где-то в архивах сохранились комсомольские документы воинской части, полевая почта которой 1451? Тогда можно будет узнать окончание фамилии Петра… Мы очень надеялись на это, так как наши статьи уже были опубликованы в «Комсомольской правде», в областной газете «Ленинское знамя» и в «Ставропольской правде», а другие корреспонденты выступили в «Красной звезде» и газете «Сельская жизнь». Мы были уверены, что откликнутся оставшиеся в живых, и вот однажды вечером нам позвонил старший уполномоченный комитета госбезопасности по Карачаево-Черкесской автономной области майор Яковенко Евгений Максимович и сообщил, что есть еще один свидетель описываемых событий — Подкопаев. Он проживает в станице Кардоникской и сейчас пенсионер.

— Вы не знаете части, в которой он служил тогда?

— 810-й стрелковый полк, — сказал Евгений Максимович.

Вот и начали исполняться наши надежды. Мы немедленно выехали в Кардоникскую.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РАЗВЕДЧИК 810-го ПОЛКА.

Станица Кардоникская лежит вдоль галечных намывов реки Кардоник и в летнее время сплошь утопает в садах, осенью белеет среди желтых разливов кукурузных полей. Зимой тихо стелются по заснеженным улицам синие дымки из труб, и по этим дымкам, вернее, по их запаху, все узнают, что у Кулешовых, например, пекут нынче хлеб и пироги, у Самохиных варят суп с курицей и грибами, а у Синельниковых пекут картошку в горячей золе.

Попутная машина добралась до станицы поздно вечером. Мы не знали, где искать Подкопаева, и потому направились прямо к освещенному клубу, надеясь там встретить кого-нибудь, кто бы помог.

Шел фильм «Люди и звери», в кассе продавались последние билеты, и толчея у входа не оставляла надежды найти проводника достаточно быстро. Однако первый же человек, учительница местной школы, не только знала Подкопаева, но и показала его дом.

— Вы, наверно, в связи с этими событиями на перевале? — сказала она. — Подумать только, ужас какой. У нас сейчас все только об этом и говорят…

Подкопаевы уже спали. Мы решили не беспокоить их, отправились в дом колхозника.

Едва показалось солнце, вышли на улицу. Стояло прекрасное, тихое утро. Иней похрустывал под ногами, искрился на еще не опавших листьях и ребрах крыш. На горы выпал снег. От этого они казались совсем рядом со станицей, будто наступали на нее. Небо над белыми шапками гор синело так ослепительно, что было больно глазам. За несколько дней, что мы пробыли в ущелье и на леднике, мы привыкли думать о них, как о чем-то тревожном, что надо обязательно преодолевать. Сейчас мы подумали, что хребет Оборонный и Марухский ледник тоже засыпаны снегом и до будущего лета туда не добраться…

В калитку вделано железное кольцо. Постучали. На крыльцо вышел сухощавый мужчина с седеющими волосами на непокрытой голове. Странной, словно спотыкающейся походкой он подошел к воротам, открыл калитку и пригласил в дом, даже не спросив, кто мы и зачем. Он шел рядом и можно было заметить, что ступни его ног малы, как у ребенка.

— Извините, что пришли рано.

— А мы встаем еще раньше, — ответил хозяин. — Колхозная привычка.

— Мы вчера вечером приходили, но вы уже спали, наверное.

— Да нет, — откликнулся он. — Это мы в кино были…

Прошли в чистую и прохладную горницу и познакомились.

— Знаете ли вы, кто погиб на леднике?

Он ответил, что точно не знает. Тогда мы показали ему фотокопии документов, расшифрованных в Ставрополе. На одной открытке хорошо читался обратный адрес: «…810 стр. полк, минбат…».

— Вот, значит, как, — сказал он тихо, и худое лицо его нервно дернулось. — Наши это были… А я и не знал, когда хоронить их ездил в Зеленчукскую, что однополчан хороню…

Он наклонил голову над столом и некоторое время сидел молча, только двигались руки: то левая сожмет кулак правой, то правая — левую, словно им холодно стало. Жена стояла на пороге горницы — она собирала детей в школу и вошла на минутку, услышав наш разговор. Не отрываясь, она смотрела на мужа, закусив уголок платка, и не слышала, когда звали ее дети.

— Ну, что ж, — сказал Иван Васильевич и поднял голову, глянув прямо и строго, — расскажу, что помню…

В Советскую Армию Подкопаева призвали 14 августа 1942 года и зачислили в Сухумское пехотное училище. А в сентябре весь состав этого училища был брошен на оборону Марухского перевала. Распределение по частям произошло уже на перевале. Подкопаева зачислили в полковую разведку 810-го стрелкового полка, 394-й дивизии Закавказского фронта. Фронтом командовал генерал армии Тюленев. Командиром полка был майор Смирнов. Командир взвода разведки младший лейтенант Толкачев. Иван Васильевич помнит это отчетливо. Левее 810-го полка на перевале держал оборону 808-й полк. Тут же находились приданные им и другие подразделения.

Иван Васильевич берет блокнот для рисования, вырывает оттуда лист и быстро набрасывает карту перевала, ледника, части Марухского ущелья, где располагались немецкие подразделения и куда ими из Аксаутского ущелья подведена канатная дорога. Он нарисовал даже столбик с табличкой, на которой написал: «Людвиг».

— Так условно называли немцы какую-то свою часть в районе перевала, — пояснил он.

Вообще Подкопаев отлично, до мелких деталей помнит события на перевале с того момента, как сам попал туда, разумеется, в тех пределах знаний, какие доступны рядовому полковому разведчику. Вот, например, один эпизод.

…Пятого ноября группе разведчиков и автоматчиков, в том числе Подкопаеву, было дано задание: пройти тайной тропой через перевал, спуститься в Марухское ущелье и разведать места расположения немецких частей и складов с боеприпасами. Разведчики ушли на пять суток и за это время сумели установить, что немецкое «хозяйство» — «Людвиг» располагается чуть ниже Марухского ледника, что немцы построили канатную дорогу из Аксаутского ущелья и по ней подбрасывают продовольствие и боеприпасы.

Вернулись из разведки лишь одиннадцатого ноября, их радостно встретили товарищи, а старшина взвода, Иван Казак, родом с Украины, провел их к себе и выложил на стол несколько посылок с домашним продовольствием, каких много в те годы приходило на фронт для бойцов от трудящихся.

— Ешьте, хлопцы, — растроганно сказал старшина.

На другой день, часов в десять утра, разведчиков вызвал ПНШ-2 — помощник начальника штаба полка по разведке. Пришли к штабу. Было тихо и солнечно, морозный снег поскрипывал под ногами, но ребятам было тепло в новеньких полушубках, присланных специально для разведчиков, и в белых сибирских валенках совсем не мерзли ноги.

Навстречу вышел ПНШ-2, спросил у младшего лейтенанта Толкачева:

— Эти ребята ходили?

Поздоровался с каждым за руку, посмотрел на часы, а потом на небо, в котором словно по заказу послышался тяжелый гул наших бомбардировщиков, шедших на перевал.

— Ну вот, — сказал ПНШ-2, — смотрите теперь. Это вашего «Людвига» и канатку пошли долбать. По вашим данным.

Так они стояли, пока не успокоился воздух от взрывов. Потом ребята ушли к себе во взвод, а к обеду пришел Толкачев и сообщил, что комполка приказал представить их к награде. Он, правда, не сказал, к какой именно, но, забегая вперед, хочется посожалеть, что Подкопаев, еще много раз ходивший в разведку, тяжело раненный в одной из них, так до сих пор по стечению обстоятельств не получил ее…

Иван Васильевич не сразу переходит к рассказу о последней операции взвода разведки, в которой погиб почти весь взвод и в которой сам был тяжело ранен. Мы понимаем: такое вспоминать нелегко. Снова сидим молча. Наконец Подкопаев словно очнулся от забытья и начал рассказ…

В первых числах декабря сорок второго года наши войска начали готовиться к наступлению. Взводу разведки 810-го полка и взводу автоматчиков дали задание: пройти на Марухский ледник, отрезать от «хозяйства» «Людвиг» подразделение, занимавшее перевал, уничтожить врага и тем самым открыть перевал для наших войск.

Разведчики в белых маскхалатах и автоматчики в обычном зимнем обмундировании, но без маскхалатов, начали свой путь к воротам перевала. Двигаться пришлось по крутому, засыпанному глубоким снегом склону. Первую ночь провели в снегу, не разжигая костров, под ледяным горным ветром. Наскоро вырыли ямы, ложились в них по нескольку человек, тесно прижавшись друг к другу. Метель сразу же заметала их. Под снежным покрывалом они могли сохранять тепло своих тел.

На следующий день прошли ледник. Разведчики двигались быстрее и оставили автоматчиков далеко позади. Хотели уже сворачивать к перевалу, но напоролись на засаду. Не зря вчера кружила над ними «рама» — немецкий воздушный разведчик. Немцы, видно, поняли замысел наших и предприняли контрмеры.

Бойцы бросились назад, но и там были встречены плотным автоматным огнем. Отрезаны! Где-то далеко ведут бой автоматчики, но им не пробиться к разведчикам, потому что все новые и новые группы немецких лыжников спускаются по леднику к месту боя.

Разведчики, двадцать два человека, отстреливаясь и порой бросаясь в контратаки, пробились к скалам и заняли оборону под одним из каменных навесов, достаточно укрытом от пуль, но не от снега и ветра. В первый день боя было убито тринадцать человек и их похоронили тут же, под навесом, прямо в снегу. Метель сразу же замела могилы.

Немцы простреливали выход из-под навеса со всех сторон. Нашему снайперу, грузину, удалось сбить немецкого пулеметчика, засевшего сверху. Немец упал перед ними на снег, и все увидели, на его шапке маленький горный цветок из жести — эдельвейс…

Погиб старшина взвода Иван Казак. Убит старший лейтенант в тот момент, когда он хотел гранатами забросать немцев. На пятые сутки обороны осталось под навесом четыре человека, двое из них — Подкопаев и Прохор, фамилию которого Иван Васильевич не мог вспомнить. Сквозь теряющееся сознание помнит кольцо немцев у входа под навес с автоматами в руках. Помнит, как выхватил один из них винтовку с оптическим прицелом из рук снайпера — грузина, хряснул ею о скалу. Остальные бросились снимать с них теплые вещи и тут же напяливали на себя. Какой-то немецкий офицер, рыжий, в пенсне, подкатил на лыжах, вынул правой рукой парабеллум, висевший у него с левой стороны, взвел его и начал показывать, как он всех сейчас перестреляет и как матери их будут плакать о них — совсем еще безусых ребятах, все показал жестами.

Все же их не убили, а приказали нашим военнопленным, работавшим на канатке, вывезти на санях на хребет, а потом спустили вниз по канатной дороге и отправили на машине в Красный Карачай. Прохору там сразу ампутировали руку и унесли куда-то, а к Подкопаеву подошел переводчик, старый эмигрант, русский, поговорил и сказал, что вот у него самого сын такой и что лучше будет, если его отправят в госпиталь для пленных в Карачаевск, там есть надежда остаться в живых, но не сказал почему. И на прощанье сунул ему мешок, набитый продуктами… В машину его положили рядом с двумя немцами, тоже ранеными на перевале, где уже начались тяжелые бои наших войск. Один, молодой, раненный в плечо, все порывался дотянуться до горла Подкопаева, чтобы задушить его, а второй, пожилой, со страдающим выражением лица, потому что был ранен в живот, молча отпихивал молодого ногой и что-то говорил ему, видно было, что ругался.

Так они приехали в Микоян-Шахар (ныне Карачаевск). Немцев унесли сразу, а Подкопаева снова повезли — в другой госпиталь, для пленных. Подъехали, и шофер — низенький коренастый немец — подхватил его себе на спину, что-то проговорил (Подкопаев понял только одно слово: «камрад»), принес в госпитальный коридор, положил на диван и умчался. Пришла медсестра, начала расспрашивать, откуда он. По коридору быстро проходил плотный мужчина в белом халате, возле Подкопаева задержался, спросил:

— Откуда?

— С перевала, — ответила сестра.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Свежие новости будут… Несите скорее на стол.

Когда мужчина ушел, сестра сказала:

— Это наш хирург, Петр Михайлович Баскаев…

В тот же день Подкопаеву ампутировали одну ступню, а на второй отрезали пальцы — они оказались отмороженными. (Вот почему у него спотыкающаяся походка). Баскаев часто приходил в палату, расспрашивал раненых бойцов о боях, в каких они участвовали, и сообщал им, в свою очередь, что в немецкий госпиталь привозят очень много раненых, и, значит, наши перешли в наступление.

Позже Иван Васильевич узнал, что Баскаев был главным хирургом нашего госпиталя здесь, в Микоян-Шахаре. Когда немцы очутились совсем близко, раненые, кто мог ходить, ушли, не успев эвакуироваться, а кто ходить не мог, остались тут же. Сам Баскаев ушел в партизанский отряд «Мститель», но отряду вскоре пришлось затаиться, и Баскаев поселился в селении Коста Хетагуров. Было еще жаркое время года, и до него доходили слухи, что оставшиеся в госпитале наши бойцы, числом до сотни человек, находятся в тяжелом положении: без перевязок, медикаментов и медицинской помощи. Немцы, очевидно, заигрывая с местным населением, почему-то не трогали их. Тогда Баскаев вернулся в госпиталь и начал лечить раненых. Вылечившиеся уходили кто куда, а в госпиталь, время от времени, поступали новые раненые, таким примерно путем, как и Подкопаев…

Через несколько дней после того, как Подкопаев попал в госпиталь, раненые заметили, что немцы, по всей вероятности, начали отступать. Они эвакуировали свой госпиталь, шныряли по городу озлобленные и растерянные, и кто-то сообщил нашим раненым, что всех их немцы собираются вывезти в одно из ущелий и там прикончить. Снова, кто мог ходить, ушли, укрывшись у местных жителей, а кто не мог, в том числе и Подкопаев, остались.

Вечером в палату зашел Баскаев, посмотрел, сказал сестре:

— Немедленно перенесите их в дежурку.

И, повернувшись к раненым, добавил:

— Смотрите, будете стонать там — вы пропали и я с вами.

Где-то после полуночи встревоженные и обессиленные раненые услышали, как к опустевшему госпиталю подошла машина. Немцы! Послышались шаги, дверь в дежурку открылась, и вошел Баскаев в сопровождении своих помощников по госпиталю. Они взяли сначала матрацы, вынесли и положили в кузов. Потом туда же перенесли раненых. Сверху завалили матрацами. И увезли в станицу Кардоникскую. Там их попрятали у себя жители…

Когда теперь Иван Васильевич припоминает все, что произошло с ним в те дни, он никак не может отделаться от мысли, что не понимал он всей сложности жизни и борьбы, происходившей вокруг него. На фронте все было понятным и ясным: перед нами враг, которого надо гнать и уничтожать. Потом — ранение, немец-офицер, показывавший жестами, что он может и хочет сделать с ними. Кузов грузовика, два раненых немца рядом, один из которых хотел его убить, а второй защищал, как мог. Если он жив сейчас, наверняка живет в Германской Демократической Республике. По всей вероятности, он антифашист. А где сейчас доктор Иванов из Кардоникской больницы, не хотевший помочь нашим раненым, когда их привез сюда Баскаев?

— Трус он. Хотели мы его на бинтах повесить, когда наши пришли, — рассказывает Иван Васильевич, — да с ним и без нас расправились. Вот ведь правду в кино вчера сказали, что страшнее зайца зверя нет…

— А где сейчас Баскаев?

— Петр Михайлович работает главным врачом второй городской больницы в Кисловодске, — говорит Иван Васильевич. — Мы иногда встречаемся с ним. Его все уважают…

Подвиг не бывает одиноким, но часто рядом с ним ходит и подлость. В той же станице Кардоникской, в дни, когда туда перевезли раненых с Подкопаевым, был наш старший лейтенант по фамилии Половинкин. Сейчас Иван Васильевич, вспоминая его, думает, что старший лейтенант непременно имел где-то рацию, потому что почти ежедневно приходил к раненым, да и просто в станице разговаривал с людьми и пересказывал сводки Информбюро.

— Немцы драпают, товарищи! — говорил он каждый раз. — Скоро наши будут здесь.

Сам он не дождался наших. За два дня до их прихода приехали два полицая, забрали Половинкина и Раю Мироненко, медсестру, увезли в Иванихину балку, издевались там над ними, а потом расстреляли. Только месяц спустя, уже ранней весной 1943 года, нашел их там охотник Иван Самохин.

— Замучили их там, родненьких, — сказала от дверей жена Ивана Васильевича. Она так и стояла во все время разговора, прислонившись к притолоке. Только кончик платка теперь держала в руке и вытирала им глаза…

Мы вышли на крыльцо. Солнце поднялось уже высоко над станицей, ветви деревьев отмякли, и гулко капала в кадушку вода от растаявшего на крыше инея. Горы были прямо перед глазами, все такие же чистые и прекрасные, с ослепительно синим небом над заснеженными пиками. Снег там теперь не растает до будущей весны.

— А слышали вы что-нибудь о минбате своего полка и как он погиб на леднике?

Иван Васильевич, отвернувшись, стоял рядом и смотрел на горы. Он не сразу ответил.

— Нет, не слыхал. Один грузин, правда, рассказывал, что был там сильный бой, на той морене, и что погибло там много и русских, и грузинов, и дагестанцев… Но это было еще до того, как мы из Сухуми к перевалу прибыли. В середине сентября…

Мы прощаемся, и Иван Васильевич поворачивается лицом к нам. Глаза его влажны. Он подает свою жесткую сухую руку и говорит, кивая на горы:

— Светят как. Аж глазам больно…

Упоминание о бое на леднике до подхода свежих частей будто бы совпадало с рассказом Василия Артемовича Сергиенко о гибели курсантов Орджоникидзевского училища, но мы понимали, что выводы делать рано.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. КАК РАСКРЫВАЛАСЬ ТАЙНА.

Сообщения газет о трагической истории двадцатилетней давности глубоко взволновали читателей, вызвали большой интерес к этим событиям. Во все газеты пошел поток сердечных и взволнованных писем советских людей, которым дорога судьба каждого воина. Отозвались сотни людей и не только участники боев, но и те, кому что-либо было известно о легендарной битве на льду. Житель поселка Ахтырский, Абинского района, Краснодарского края, Я. П. Вечеря пишет:

«Я прочитал статью из «Комсомольской правды» жене и сыновьям. Вот это подвиг во имя Родины! Хочется, чтобы сыновья выросли такими, как эти безымянные герои. Надеюсь, что имена и фамилии некоторых из героев будут известны».

А вот письмо из поселка Алексеевского, Вытегорского района, Вологодской области. Василий Дорохов сообщает много из того, о чем ему рассказывал его дед — Козлов Андрей Кондратьевич, очевидец многих событий тех лет. Это происходило в поселке Рожкао, Псебайского района, Краснодарского края. Там жители оказали огромную помощь партизанским отрядам Сустина и Дехтяренко, действовавшим в тылу врага, невдалеке от тех мест, где дрались бойцы Советской Армии.

В этом самом поселке оставались, как говорится, стар да млад. Все, кто мог сражаться, были на фронте или в партизанских отрядах, которые в дни оккупации тоже наносили немалый ущерб фашистским полчищам. В поселке Рожкао было организовано два партизанских отряда, руководимых Сустиным и Дехтяренко. Летом 1942 года в кабинете начальника золотопродснаба сидело руководство отрядами и обсуждало ближайшие планы. Только что была получена телефонограмма, сообщавшая о том, что немцы приближаются к районному центру.

— Медлить нечего, товарищи, — говорил Сустин, расхаживая по кабинету, — первоочередная наша задача — взорвать все четыре моста через Большую Лабу. Уже это задержит немцев…

К вечеру, взяв с собой несколько человек, Сустин отправился к реке. А поздно ночью неспавшие жители поселка услышали резкие и звучные удары в стороне мостов. А кое-кто и видел, — потому что была лунная ночь — как обломки деревянных балок плыли вниз по реке.

Утром жители услышали приказ — всем подняться в горы, потому что немцев собирались встречать с «теплым огоньком». Трое суток люди жили в высоких хвойных лесах, окружавших поселок. Куря свою трубку, по табору расхаживал дед Козлов — единственный мужчина, оставшийся среди баб по старости — и тоже о чем-то думал. Потом он выбил трубку о пенек и решительно начал спускаться вниз, к поселку, сказав женщинам, чтоб они не паниковали, потому что он скоро вернется, только продуктов прихватит.

В поселке по-прежнему была тишина, нарушаемая лишь гулом реки, да изредка — мычанием какой-то заблудившейся коровы. Набрав продуктов, дед уже подумывал: «А не угнать ли корову?» — как услышал гудение моторов. Немцам наконец-то удалось навести какую-то переправу, и вот они теперь быстро продвигаются, уверенные в том, что советские войска для того и уничтожили мосты, чтобы подальше отойти. Они не могли предполагать, что это было всего лишь партизанской хитростью, своего рода ловушкой.

Подъехав к самому поселку, они снова начали возиться с переправой, — дед видел все это с безопасного и укромного места высоко над их головами, — а потом, пробравшись в поселок, рыскали по домам, ища пропитание, и о чем-то, как деду казалось, удивленно переговаривались. Вероятно, рассуждали, куда могли подеваться все жители и почему.

Вечером, насытившись, они улеглись в домах на отдых. В поселке стало стихать, лишь откуда-то доносились звуки губной гармошки да неразборчивое пение хмельной компании. Дед поднялся к своим, а в середине ночи его разбудили встревоженные возгласы женщин. Он быстро поднялся и увидел, как внизу, в поселке, ярко разгоралось пламя, все шире разливавшееся после каждого взрыва: горели дома, в которых спали немцы, горели их машины и мотоциклы. Отчаянная стрельба, доносившаяся оттуда, свидетельствовала о том, что идет нелегкий для немцев бой.

Стихло все лишь к утру. Партизанские отряды хорошо известными им тропами ушли к перевалу Пхия, оставив на месте для оперативных действий небольшую группу под командованием Сустина. Проходя по ущелью, где укрылись мирные жители поселка, партизаны переоделись во что могли теплое, а дед Козлов снял с себя шапку, в которой много раз ходил и на охоту в зимние вьюги, и на работу, отдал ее одному молодому парню: «Носи, сынок, пущай она тебе воевать поможет…».

Некоторое время спустя показались и немцы. Теперь у них не был такой самоуверенный вид, как вчера. Всюду им чудились чьи-то глаза и беспощадные зрачки автоматов. Вскоре они заметили движение людей на горе в лесу и поначалу в панике бросились в сторону, крича: «Русь!» Но, разглядев ребятишек и женщин, поуспокоились и приказали всем спуститься вниз и отправиться в поселок, где надо хоронить убитых немецких солдат. В тот же день деду прикомандировали несколько женщин, дали всем лопаты и приказали рыть могилы. Как ни противно было деду хоронить в нашей земле вражескую погань, но рядом были фашисты с автоматами, для которых ничего не стоило пустить их в ход, и потому принялся за дело. Все же он сумел некоторым гитлеровцам положить в гроб острые камни — пусть, мол, и на том свете помнит, проклятый, куда он попал и как «удобно» ему здесь, в сырой русской земле.

Под угрозой смерти немцы заставляли и женщин работать на них с утра до ночи — то стирать, то готовить, то еще что-либо. Иной раз ради забавы фашист стрелял в ребенка, а потом звонко хохотал, глядя, как убивается мать. Еще сильнее озверели немцы, когда в кустарнике над рекой нашли зарезанного своего солдата. Трудно сказать, кто его зарезал, может, кто из отряда Сустина, а может, кто из жителей… Однажды в полночь на краю поселка был пойман и Сустин с двумя товарищами. Кто-то их предал. Партизан долго мучили, а потом повесили на телеграфных столбах и не разрешали снимать. Целый день они висели около взорванного ими моста с трафаретами на груди: «Смерть русским!» Лишь поздно ночью товарищам удалось снять их и наспех похоронить в заброшенной штольне.

Жители начали потихоньку покидать поселок, уходить вниз, в станицы. Ушел и дед Козлов. Трое суток добирался он до станицы Вознесенской, Лабинского района, где и вступил в колхоз после того, как немцы были изгнаны. Весной 1944 года он все же снова перебрался поближе к снежным вершинам — в совхоз имени 1 Мая, Псебайского района.

— Тянут горы! — говорил он.

Прошел еще год. Закончилась война. Однажды деду случайно пришлось ехать в город Лабинск. По дороге с шофером завязалась беседа о местах, где шли бои, в том числе и партизанские. Как только зашел разговор о поселке Рожкао, об ущелье и отряде Сустина, шофер резко затормозил и со словами: «То-то я все думаю, где я тебя встречал, дед», — полез под сиденье, вытащил помятую и еще больше постаревшую, но очень знакомую шапку.

— Твоя? — спросил шофер…

И дед узнал подробности о тех днях, когда повесили Сустина. Ночью, мстя за погибших товарищей, партизаны подожгли склад с горючими материалами и начали отходить с боями к перевалу.

— По пути меня тяжело ранило, — рассказывал шофер. — Оказался я на высокогорном пастбище, где прятали коров. Лечили меня доярки. Целый месяц провалялся в шалаше, числясь, на всякий случай, пастухом, сорвавшимся со скалы. А через месяц пробрался к своим, которые к тому времени воевали в районе перевала… Как видишь, наверно, твоя шапка спасла тогда от смерти, — шутливо закончил шофер и крепко пожал деду руку.

И дед Козлов рассказывал после, что это был самый счастливый день в его жизни…

ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ.

Из писем выяснилось, что следы жестоких и кровопролитных боев на Марухском леднике находили некоторые люди и раньше, до работы Государственной комиссии.

В Карачаево-Черкесской областной газете «Ленинское знамя» еще в 1960 году промелькнула информация о находках на Марухском перевале. Группа студентов Московского инженерно-строительного института имени В. В. Куйбышева, совершая зачетный альпинистский переход, обнаружила на леднике останки воинов. Альпинисты с почестями, как могли в тех условиях, захоронили безымянных солдат. Молодые альпинисты Виктор Любушкин, Давид Гольдцман, Владимир Лебедев, Михаил Колчушин и Евгений Шуров прибыли сюда на следующий год и в своих рюкзаках подняли в горы сборный обелиск, который и установили на леднике. На одной стороне обелиска сделали надпись: «В память советских воинов, погибших в боях за перевал в 1942 году», а ниже привели слова из альпинистской песни, которая была очень популярна в дни войны:

День придет. Решительным ударом В бой пойдет народ в последний раз. И тогда мы скажем, что недаром Мы стояли насмерть за Кавказ.

Этот памятник стоит на перевале и сейчас как знак глубочайшего уважения и сердечной признательности нынешнего молодого поколения нашей страны своим отцам и старшим братьям, героически сражавшимся на ледяном поле в те тревожные дни 1942 года, когда над Родиной нашей висела черная туча смертельной опасности.

Об очень интересном рассказал конструктор Ялтинской киностудии Валерий Павлотос:

— Я не участник обороны Кавказского перевала. Примерно годом раньше я мирно посапывал на руках у матери под рев фашистских самолетов, прорывавшихся из осажденного Севастополя. Я принадлежу к тому счастливому поколению советских людей, которое знает, что такое война по книгам, по кинофильмам, по рассказам старших.

И все-таки у меня есть что рассказать о Марухском перевале.

Летом 1959 года Московская школа инструкторов горного туризма под руководством мастера спорта С. Н. Бондарева совершала переход по Западному Кавказу. 162 участника перехода были разбиты на пять отрядов, каждый из которых двигался по своему маршруту. Поздно ночью, закончив переправу через многочисленные рукава реки Аксаут, наш отряд заночевал на крутом и неудобном склоне левого берега. Наутро к нам подошел еще один отряд. Двумя отрядами, пройдя севернее Кара-Кая, мы вышли на Северный Марухский ледник. День был на исходе, заночевать пришлось на боковой морене ледника под Марухским перевалом. Вечером кто-то обнаружил около лагеря кости. Находке не придали значения. Но наутро, по мере подъема на перевал, кости начали встречаться чаще. Всюду были разбросаны стреляные гильзы, неразорвавшиеся гранаты, осколки мин и снарядов.

Еще в Москве, при подготовке к походу, нам рассказывали о следах жестоких боев на Марухском перевале. Но то, что мы увидели здесь своими глазами, невозможно представить, нельзя передать словами. Многие из нас впервые столкнулись с такой неприкрытой жестокостью войны. Подавленные увиденным, в скорбном молчании бродили мы между скал, отыскивая все новые следы боев, шедших здесь семнадцать лет назад. Тут же обнаружили скелеты трех человек. По ржавым пуговицам с пятиконечной звездочкой в одном из них удалось определить красноармейца. В останках другого был найден значок с изображением В. И. Ленина.

Вскоре над общей могилой погибших за Родину красноармейцев вырос большой холм из камней. У подножия памятника букет свежих рододендронов. В воздух ушли ракеты траурного салюта. Склонив головы, вокруг свежей могилы стояли мы в торжественном молчании. Кто-то запел альпинистскую песню «Барбарисовый куст», песню о погибшем в горах за Родину солдате. 60 голосов подхватили песню. Ветер разнес над седыми вершинами слова:

Мне не забыть той долины; Сложенный тур из камней, И ледоруб в середину Воткнут руками друзей. Ветер тихонько колышет, Гнет барбарисовый куст, Парень уснул и не слышит Песни прощальную грусть.

Поиски продолжались. Ниже перевала наши товарищи обнаружили развалины немецких блиндажей. Множество пустых консервных банок наводит на мысль, что немцы находились здесь продолжительное время.

Пока шли поиски на перевале, группа, в числе которой были Герман Петров, я и еще один наш товарищ, имя которого, к сожалению, забыл, вооружившись ледорубами, по крутому снежнику поднялись на юго-восточную высотку, господствующую над перевалом и ледником.

То, что мы увидели здесь, надолго останется в памяти каждого из нас. Зрелище было настолько ужасным, что хотелось поскорее покинуть это страшное место, спуститься вниз, к людям.

Юго-восточная высота — ключ Марухского перевала. С нее простреливается любая точка на перевале и на леднике. Хозяин высоты — хозяин перевала. Справа нависла черная громада неприступной Кара-Кая, сзади отвесный двухсотметровый обрыв на Южный Марухский ледник. Все это исключало возможность прорыва противника с фланга и с тыла. Но это же отрезало обороняющих высоту от своих, не позволяло отправить раненых в тыл, подбросить подкрепление, боеприпасы, продовольствие. Назад пути не было. Надо было стоять насмерть. И они стояли. Немые свидетели подтверждают это.

Осажденные превратили высоту в неприступную крепость. Это была титаническая работа. На северных и западных склонах, легкодоступных и обращенных к наступающим немецким частям, был вырыт… нет, не вырыт (здесь нет земли)… наворочен (точнее не скажешь), именно наворочен каменный вал высотой 3—4 метра. Огромные глыбы служили хорошим укрытием от пуль. За валом, через всю полосу, тянулся глубокий окоп. В валу, через определенные промежутки, были сделаны пулеметные гнезда.

Вся высота была усеяна гильзами, гранатами, осколками от мин и снарядов. В окопе лежали скелеты бойцов. У одного череп проломлен огромной глыбой, отброшенной, вероятно, взрывом мины.

Над самым обрывом Герман с товарищем обнаружили сложенный тур. В нем оказалась винтовочная гильза, наполовину съеденная ржавчиной. В гильзе — остатки записки. Написано карандашом на сохранившейся части:

«Иван . . . . . Мешков». Инженер из Баку. З . . . . . 42 г.».

Там были еще отчество и месяц, но их, к сожалению, я забыл. Фамилии остальных трех солдат были написаны в верхней, истлевшей части записки.

Рядом с туром — окоп, в котором мы нашли много деревянных самодельных ложек. Бродя по высоте, среди глыб я обнаружил патронташ. От прикосновения он рассыпался, и из него полетели обрывки тетрадного листа. Разбирая огромные глыбы, мы по клочку, стараясь не потерять ни одного кусочка драгоценной находки, собирали это письмо, написанное, очевидно, перед последним боем. Написано было синими чернилами на грузинском языке. Сложив обрывки, непонятно кем и зачем изорванного письма, мы увидели сверху листа текст, а под ним фамилии. Против последней фамилии стояла цифра 43. А скелетов на вершине всего пять. Где же остальные? Может быть, когда кончались боеприпасы, красноармейцы предпринимали отчаянную попытку пробраться к своим, и темной ночью, оставив их, тех четверых добровольцев (чью записку мы нашли в туре) прикрывать отход, спустились по отвесным скалам на юг, в Грузию.

Или бойцы поднялись в последнюю атаку и, сметая все на своем пути, ринулись вниз на головы наступающих немцев, полегли в неравном бою на склонах перевала.

Марух еще хранит свою тайну.

Через несколько дней мы были в Сочи. Отсюда я уезжал домой, в Ялту, у меня продолжались каникулы. Записки передал ребятам с просьбой отнести их в Москве в институт криминалистики. Вернувшись в Москву через месяц, я узнал, что записки попали по назначению.

Вот и все, что я знаю о Марухском перевале. Прошу извинить за предположения, но они родились там, на высоте.

Буду рад, если мой рассказ чем-либо поможет в поисках защитников Маруха.

И еще. В память о жестоких боях за Кавказ храню привезенные с перевала гильзу крупнокалиберного пулемета и стабилизатор от мины. Вместе с осколками снаряда из Севастополя они всегда будут для меня символом воинского героизма и верности Родине.

Мы побывали в Московском институте криминалистики, где подтвердили то, о чем рассказывает Павлотос. В институте долго исследовали полуистлевшие обрывки записок. Полностью расшифровать текст не удалось, но с помощью химикатов ясно проявились фамилии воинов на грузинском языке.

Вот они, эти фамилии:

Мосуладзе, Аргвадзе А., Чичинадзе С. Ч., Ревазашвили, Микадзе, Джанджгава, Закаришвили, Джалагания, Саркисян, Тусенян, Девадзе.

Кто они? Какова их судьба? Может быть, кто из них остался в живых — пусть откликнется и раскроет эту тайну.

* * *

Многие ценные сведения дали нам местные жители Зеленчукского района, которые не могли не чувствовать дыхания битвы на леднике. Откликнулись местные партизаны из отряда «Мститель» карачаевец Х. Глоов, русский Г. Томилов, абазинец Р. Псху и другие, которые были партизанами и проводниками. По таежным горным тропам они проводили боевые подразделения на перевал.

ГДЕ ЖЕ ИВАНЧЕНКО И РОЗЕНБЕРГ?

К большому нашему сожалению, ничего не давали о себе знать семьи Иванченко и Розенберг, письма которых были обнаружены на леднике. Огромной была наша радость, когда, наконец, Иванченко воскрес из мертвых. Обнаружив во льду его неотправленное письмо к жене Татьяне Петровне, мы считали, что он погиб и его последнее письмо так и осталось при нем на леднике. Мы ждали письмо от Татьяны Петровны, и вдруг прислал письмо сам Артем Прохорович Иванченко. Он, наперекор своей тяжелой солдатской судьбе, остался жив, с достоинством прошел все тернистые тропы войны и теперь работает там же, где и до войны: на Бакинских промыслах. Вот что он нам рассказал:

«В армию меня призвали сначала 22 сентября 1941 года, но потом вернулся в нашу контору бурения. Однако в ноябре меня снова призвали и вместе с другими моими товарищами я сел в эшелон. На четвертые сутки мы выгрузились в городе Телави. Вскоре нас начали обмундировывать. Прибывало все больше людей. В декабре нас распределяли с учетом воинских специальностей. Так формировался наш 810-й стрелковый полк.

Я попал в минометный батальон. А вскоре наш полк перебросили в район Сухуми, где поместили в хороших казармах, и началось наше обучение. Занятия были усиленные — по четырнадцать часов в сутки.

Так продолжалось до середины марта сорок второго года, когда начались налеты фашистских самолетов, и нас рассредоточили по разным местам. Наш батальон попал в район селения Дранды. Там мы снова много занимались боевой подготовкой, изучали матчасть, рыли траншеи по берегу Черного моря.

Пятнадцатого августа полк получил приказ выступать. Поздно вечером мы прошли мимо села Захаровки и остановились на ночлег в долине с редким кустарником. Это был последний наш отдых, а затем двое суток готовились к боям: получали боеприпасы, лошадей, ишаков, вьючные седла для них. Получили и сухой паек — по нескольку килограммов сухарей, по 800 граммов селедки и 300 граммов сахара на человека. Нам сказали, что это на десять суток. Но в полку нашем в то время было мало кадровых, опытных солдат, которые сами понимали, что это такое — получить паек и сохранить его, и нас пытались научить. Поэтому уже через несколько суток припасы кончились, и каждый питался чем мог, собственно тем, что находил в лесу и на полянах.

Еще хуже пришлось нам, когда взошли на лед. Дышать тяжело — воздух разреженный, холодно, голодно. Ноги у всех потертые. Английских хваленых ботинок с толстыми подошвами едва хватило на этот переход: кожа подошв была гнилой, как пробка, и разваливалась на глазах. Многие из нас остались в одних портянках, так как снабжение в те первые дни еще не было налажено.

Перевал встретил нас сурово. Темно, кругом голые камни, костра не развести и еды нет. Шинели и пилотки уже не грели. Выставили мы караул и стали коротать время до утра. На другой день нам повезло: какой-то чабан из местных жителей, фамилии его сейчас не помню, пригнал к нам отару овец, которую ему чудом удалось спасти от немцев. Он сказал, что при этом погибли три его товарища.

Нам выдали по килограмму или полтора баранины. Варить или жарить было негде, мясо ели сырым, но и так было вкусно. Утром первого сентября мы пошли за перевал. Нас, минометчиков, распределили по подразделениям — по два расчета в каждом. Ледник перешли уже затемно и расположились на возвышенности — вероятно, на той самой, где после были найдены наши письма и документы. Немцы не стреляли, и поначалу мы думали, что их и вообще на этом участке нет. Но когда рассвело, то обнаружилось, что через лощину от нас и выше, по гребню хребта с красными скалами, находятся их ячейки. Начался бой, в котором многие товарищи наши погибли, но паники не было, и мы тоже крепко дали фрицам из минометов и пулеметов. Приготовились даже атаковать их, но не смогли: люди ослабели, а рубеж надо было брать крутой и высокий.

Численность наша все сокращалась, а подкреплений с перевала не было, как не было и продовольствия, и боеприпасов. По-прежнему лежали мы среди голых камней в своих тонких шинелишках, под которыми было лишь летнее обмундирование. А дожди со снегом шли каждую ночь. Одним словом, от наступления нам пришлось отказаться. Ночью 4 сентября на перевал эвакуировался штаб, санрота и весь правый фланг. Пятого сентября было приказано сняться и остальным, оставив для прикрытия ручной пулемет, миномет и несколько стрелков.

Командиром минометного расчета в прикрытии был я. Наводчиком — Семен Розенберг, веселый и храбрый одесский парень. Заряжающим был грузин Картозия, а установщиком — химинструктор сержант Тучков. Фамилий стрелков и пулеметчика я не знаю.

Пока к перевалу отходило подразделение, мы делали свое дело. Потом наступила и наша очередь отходить. Лотки мы столкнули в трещину, а миномет разобрали и понесли на себе. Пока продвигались к скалам, погибли мои товарищи — Картозия и Розенберг. Они остались на леднике, а я понял, что миномет придется бросить. Тогда я столкнул его в трещину.

По мне начал пристреливаться немецкий пулеметчик. Одна очередь ударила по краю шинели и по брюкам, но тела не задела. Я упал, отлежался, пока внимание его отвлеклось от меня, а потом быстро пробрался по леднику вверх — где ползком, где на четвереньках, а где и в рост.

Теперь надо снова спуститься ближе к противнику, под большую скалу, откуда начиналась тропа, ведущая на перевал. Выйдя из камней, я сел на шинель и быстро съехал прямо на ту скалу. Там уже собрались человек тридцать солдат, в большинстве мингрелы. Чуть погодя, в наступающих сумерках, мы тронулись на перевал, но вышли на него, помню, не все. Многие упали в пути и подняться уже не смогли.

На перевале нас остановили автоматчики и спросили, какой мы части. По тропинке, которую они нам указали, мы пришли в штаб 808-го полка, причем по пути видели и автоматчиков, и несколько пулеметных гнезд, и от этого становилось спокойнее на душе: значит, еще повоюем и не пустим гадов к Черному морю.

Утром нас отправили вниз, к лесу, где собирались остатки нашего полка. Я сильно ослабел. Через каждые пятнадцать — двадцать шагов падал, снова вставал, шел и опять падал. Километра через четыре, как раз возле тропинки, расположился продовольственный склад — мешков десять сухарей и еще что-то. Я попросил у часового хоть что-нибудь. Но разве мог он дать? Я заплакал и пошел дальше. Метров через пятьдесят упал и тут увидел листочки щавеля и ягоды черники. Подкрепился. Еще километра через два увидел водопад. Начали встречаться бойцы, но не нашей роты. Потом я увидел командира нашей роты. Не могу рассказать, как мы обрадовались, встретившись друг с другом.

— А где остальные ребята из прикрытия? — спросил он.

— Там, — ответил я, махнув рукой в сторону перевала. Больше я не мог говорить, мне сжало грудь. Тогда он повел меня туда, где были остатки нашей роты, в том числе и установщик из моего расчета Тучков. Помню фамилии некоторых — наводчик Аникин из первого взвода, два командира отделений из третьего взвода — Морозов и Матвеев…

Разожгли костер, получили паек, поели, а отдохнуть не удалось. Посыльный вызвал нашего командира в штаб, где ему приказали занять высоту, расположенную километрах в пяти вверх по склону. Часов в шесть мы вышли и уже в девять заняли ее. Все-таки здесь было теплее, чем на леднике, и, кроме того, спокойнее, так как впереди — 808-й полк.

Через три дня 810-й полк получил приказ занять перевал. Выступили утром, а часам к четырем подошли к перевалу. Вел нас майор Кириленко. Вскоре поднялась ожесточенная стрельба из всех видов оружия, а потом мы пошли в рукопашную схватку, после которой пришлось немного отступить. Выбрав удобные позиции, мы дали сильный встречный огонь. Немцы не выдержали и отступили на перевал, где и окопались. Наши подразделения заняли оборону по ущелью выше водопада и держались там до подхода подкреплений. Здесь я открыл свой счет за товарищей.

Мы лежали в ущелье на правом фланге и наблюдали за противником. Солнце садилось. Я увидел, как от реки вышла группа немцев, числом около десятка, и стала продвигаться по кустарнику в нашу сторону. Словно бы хотят обойти с фланга. Я доложил об этом командиру роты Андрею (фамилию его не помню). Он посмотрел в бинокль и сказал:

— Подпустим их поближе.

Чуть погодя окликает меня и говорит:

— Твой — хвост группы, а моя — голова. Команды не жди. Как остановятся — огонь.

Так мы и сделали. С первого залпа голова и хвост были отбиты. Противник в замешательстве. Еще два выстрела — и еще двух фрицев нет…

А наутро разыгрался ожесточенный бой, длившийся несколько суток. Немцы не выдержали натиска и отступили на гребень перевала, где у них были сильно укрепленные позиции. Мы тоже подошли к самому перевалу и тоже окопались, накрепко закрепив свои рубежи. Так продолжалось еще несколько дней. Потом повалил снег и закрыл все тропинки. Попытки к наступлению больше не было ни с какой стороны. Велась только перестрелка по появляющимся целям.

К этому времени наш полк получил пополнение и технику. Мы выкопали землянки, построили склады, пекарню, баню, аэродром. У нас появились в достатке продукты, дрова, боеприпасы. Всем нам выдали теплое обмундирование: полушубки, валенки, шапки, башлыки. Жили так: неделю на передовой, неделю — во втором эшелоне…

Однажды, когда мы отдыхали во втором эшелоне, вызвал меня командир роты и приказал собираться по полному боевому, объяснив, что тяжело ранен командир второго взвода и убит начальник боепитания. Он идет туда и берет меня с собой.

Часа в три дня мы вышли. В лесу повстречались нам бойцы, которые несли комвзвода и начальника боепитания. Пока добрались до передовой, я сильно пропотел, а потом меня просквозило на ветру, и вскоре я заболел. Поднялась высокая температура, и меня 27 декабря отправили вниз, во второй эшелон. Там врач осмотрел и приказал немедленно отправить в полевой госпиталь. Я не хотел, но так как не мог уже вставать, то меня просто отнесли туда.

Кажется, 31 декабря — об этом я узнал уже в госпитале — немцы начали сильный обстрел наших позиций, но большого вреда не причинили. Наши части были подняты по тревоге — ожидалось наступление, — но к утру стрельба стихла, а потом разведка донесла, что немцы оставили свои укрепления и ушли с перевала. Видно, поняли, что дело их безнадежное, да и на других участках фронта им поддали огонька.

В госпитале я пролежал около месяца, а потом попал в другую часть, так как полк наш перебросили куда-то далеко. Прослужил до августа 1945 года, демобилизовался и с той поры снова работаю на нефтепромыслах, в ста пятидесяти километрах от Баку, в Али-Байрамлах. Но все это — уже другой рассказ…

Обороняя Марухский перевал, я знал, что защищаю свое Отечество и свою родную Украину, которая долго была под фашистским сапогом. Знал и то, что Советский Союз никем не может быть побежден. Сколько раз пытались задушить нас, да не смогли, руки у них короткие — и у крестоносцев, и у шведов, и у Наполеона, и теперь вот у Гитлера.

На Марухе хваленая отборная горнострелковая гитлеровская дивизия, отлично оснащенная, тренированная для войны в горах, мечтала о кавказских виноградниках и дачах на берегу Черного моря, а получила навеки, в осень 1942 года, березовую рощу, что с северной стороны Марухского перевала, которую тогда же перевели на кресты намогильные для самих себя.

Я горжусь своей Родиной и Советским правительством. Горжусь ленинской партией и еще тем, что мне и моим однополчанам, моим близким товарищам — Семену Розенбергу, Картозия — коренастому, широкоплечему крепышу, с шапкой черных волос на голове, мастеру на веселую шутку и песню, братьям Буадзе — Василию и Валико, Андрею, командиру нашей роты, кубанскому казаку, и многим, многим другим — выпала трудная доля познать суровость Марухского ледника и остановить на нем злобного врага нашего…».

Артему Прохоровичу в те дни было 39 лет, а сейчас следует еще двадцать прибавить. Это высокий, крепкий, седой человек с глубокими морщинами на лице. Он сейчас, как и до войны, работает слесарем в конторе бурения нефтепромыслового управления «Ширван нефть» в Али-Байрамлах. Живет он в Баку с 1930 года. Артем Прохорович дедушка — у него двое внучат. Сын его Евгений пошел по стопам отца, работает слесарем на третьем промысле «Лениннефти» и одновременно учится на вечернем отделении института нефти и химии.

Артем Прохорович не только «открыл» себя, но и пролил свет на судьбу своего товарища по оружию Семена Розенберга. В Махачкале в редакции «Дагестанская правда» встретились два защитника Марухского перевала друзья-однополчане Абдурахман Хайбулаев и бывший замполит Коноплев. Встреча была сердечна и трогательна. Они вспомнили и Семена Розенберга. По их словам, он был веселым компанейским парнем, любил петь, но умел и хорошо сражаться. Стали известны обстоятельства гибели этого юного минометчика.

Но где же его мать и братья, которые писали воину на Марухский перевал такие трогательные, патриотические письма, морально поддерживали воина в период больших испытаний? Ответа из Махачкалы, откуда в 1942 году ему приходили письма, не было. Значит, родные переменили свое местожительство.

И вдруг в «Комсомольскую правду» пришло маленькое письмо из г. Фрунзе от матери Семена Розенберга:

«Я двадцать лет искала сына, двадцать лет ни на один час не забывала о моем мальчике и в глубине души надеялась, что он жив. И вот теперь услышала горькую правду. Но я всегда знала, что мой сын был честным, смелым, достойным своих товарищей, вместе с которыми отдал свою жизнь за наше счастье. Я горжусь им!».

Мы написали теплое письмо Мейте Семеновне во Фрунзе, на улицу Харьковскую, 11, и попросили подробней рассказать о своем сыне, выслать нам некоторые его письма и фотографии. И вот Мейта Семеновна прислала нам письмо, которое мы здесь приводим.

«…Да, через 20 лет мне пришлось услышать горькую правду о моем сыне. Но я всегда была уверена, что он честный человек и оправдал мою веру в него. Вы просите меня рассказать о нем подробней. Я исполняю вашу просьбу. Биография его была очень короткой, так как жить ему пришлось всего 18 лет. У меня было трое детей. Семен, мой старший сын, родился 6-X-1923 года в г. Одессе и провел там все свои годы. Там же закончил 10 классов. В школе учился неплохо и больше всего на свете любил море. Заветная его мечта была стать моряком. Но ей не суждено было сбыться. 10-й класс он закончил в 1941 году. Как раз началась война. Нам пришлось эвакуироваться в г. Махачкала. Мне, как и всем в то время, очень трудно было с тремя детьми. Как раз в то время был набор в Ленинградское мореходное училище. Семен поступил в него, но вскоре заболел воспалением легких и его положили в больницу. Когда его выписали, то в училище он опоздал и в марте месяце 1942 г. ушел добровольно на фронт. Письма он нам писал очень часто, волновался, как я живу с детьми, просил о нем не беспокоиться и вселял в нас веру, что война скоро кончится, все будет хорошо, и мы опять будем все вместе. Вот выдержки из некоторых его писем. В письме от 2 мая 1942 года он писал: «Мамочка, я отличник боевой и политической подготовки, обо мне написали в нашей газете. Прошу тебя, не беспокойся, береги себя и детей». В письме от 28 июня 1942 года: «Дорогая мамочка! У меня большая радость. Сегодня я получил комсомольский билет. Обещаю тебе быть достойным этого высокого звания. За меня не беспокойся и всегда знай, что где бы я ни был, со мной ничего не случится. Я только волнуюсь за вас, как вы живете, хватает ли вам хлеба? Продай все мои вещи и корми детей. Как идут дела у Лени, скоро ли он закончит на шофера? Получил ли он паспорт? Почему ты мне мало пишешь о Рудике. Я очень скучаю за ним». В письме от 6 июля 1942 года: «Дорогая мамочка, я знаю, что вам там сейчас очень плохо, но осталось терпеть не долго. Скоро все это кончится, все будет хорошо, и мы опять будем вместе»… Писем было много, и все они примерно одинаковы. Он очень беспокоился, как я живу одна с детьми, и очень скучал за нами. Последнее письмо я получила от него в августе месяце 1942 года. Он писал, что им выдали новое обмундирование — «красивые желтые английские ботинки альпинистов». С тех пор мы потеряли связь навсегда. Мне очень тяжело писать вам. Да все и не опишешь! У меня к Вам убедительная просьба, сообщите мне, пожалуйста, когда будет открытие памятника. Я обязательно приеду. Сейчас мое здоровье пошатнулось. Я неважно себя чувствую и не могу посмотреть могилу моего сына и его товарищей. Но я обязательно приеду. Высылаю Вам его фотокарточку. Это он снимался на паспорт. У меня других, кроме его детских, фотокарточек нет ни одной. Если необходимо, я увеличу этот снимок. Если можно, вышлите мне газету, т. к. в письме Вы писали, что высылаете мне газету, но я ничего, кроме письма, не получила. Мне дорого каждое слово о моем сыне. Вот пока все. Пожалуйста, пишите мне. С глубоким уважением к Вам Мария Розенберг и мои сыновья Леня и Рудик. 19 декабря 1962 года».

Так стала известна судьба еще одного участника боев на Марухском перевале. Как видите, ключом к разгадке явились конверт и открытка с адресом, найденные на леднике.

Но, к сожалению, не все ключи открывают загадки.

ЗАГАДКИ НАДПИСЕЙ.

Вы, наверное, помните этот «ключ» — надпись на баночке. Члены Государственной комиссии извлекли изо льда останки бойца, в левой руке которого была крепко зажата винтовка. В патроннике — один патрон, второй — в магазине. За плечами через лед отчетливо просматривался вещмешок. Когда ледорубами и лопатами вещмешок был отрыт, в нем обнаружили хорошо сохранившийся боезапас, комплект парикмахерских принадлежностей, полуистлевшая записная книжка и маленькая гофрированная баночка, на которой неразборчиво нацарапано «Андронов».

Эти скудные данные о неизвестном герое Марухской битвы упоминались в статьях, напечатанных в октябре в «Ленинском знамени» и «Комсомольской правде». Мы начали искать Андронова. И вот он нашелся, притом не один…

В редакцию пишет Андронова Евдокия Васильевна из города Красноярска.

«Просим сообщить подробности погибших воинов. У меня пропал без вести сын Андронов Николай Федорович, 1923 года рождения, уроженец Читинской области. Комсомолец. Билет выдан в г. Красноярске, Кировским райкомом ВЛКСМ, образование 7 классов. Призывался из города Красноярска 1 января 1942 года. С фронта он мне выслал письмо 13 апреля 1942 г., где писал, что находится в действующей армии… Письмо это я вам высылаю. Было еще одно письмо, писанное в конце мая 1942 года. Сообщал, что скоро он идет в бой. С тех пор связь прервана. В конце войны получили извещение о том, что он пропал без вести. Убедительно прошу выяснить надпись на баночке и сравнить почерк в найденной записной книжке».

Далее мать сообщает, что у нее есть еще два сына Владимир и Александр и две дочери Мария и Тамара. Затем, уже закончив писать письмо, мать, видимо, вспомнила одну деталь, которую посчитала немаловажной, и сделала такую приписку:

«Между большим и указательным пальцем левой руки татуировка — массивная буква «К».

Перед нами фронтовое письмо — «треуголка», написанное карандашом, мелким юношеским почерком. 20 лет хранит его мать, как величайшую драгоценность, как частичку ее незабвенного сына Коли. Можно безошибочно предположить, что мать наизусть знает текст этого последнего письма.

О чем же писал воин Николай Андронов домой, отцу, матери, братьям и сестрам, о чем он мечтал?

«Да! Неизвестно, когда теперь с вами увижусь: или это долгое время пройдет, или это скоро будет, когда приеду к вам. Ну ничего, придет время, и я приеду. Враги скоро, т. е. летом, кончат существовать, т. е. жить на земном шаре. У немца силы уже утрачены, ресурсов уже не хватает и особенно в живой силе. Да вы там, конечно, будете праздновать 1 Мая, а мы в это время усилим наступление на немца, чтобы дать сокрушительный удар по озверелому врагу… За мое здоровье выпейте по стопочке 40-градусной водички, здесь ее и духу нет».

А вот второй Андронов. В редакцию «Ленинское знамя» пишет Иван Дмитриевич Андронов из деревни Кошнино, Псковской области:

«Когда я прочитал в газете о найденной баночке с надписью «Андронов», у меня возникла мысль: не мой ли это брат Андронов Алексей Дмитриевич, 1906 года рождения. В 1941 году в июне был мобилизован в ряды Советской Армии. В первые дни войны был под Брянском, затем было сообщено семье, что пропал без вести… Может быть, у вас получены более подробные сведения об Андронове, то сообщите, пожалуйста».

Перед нами красочный конверт, присланный авиапочтой. В обратном адресе значится: Киргизская ССР, Калининский район, Сахарный комбинат, дом 30, кв. 2. В письме говорится еще об одном Андронове:

«Мы прочли в газете статью… где упоминается фамилия нашего брата Андронова, только нет имени и отчества, поэтому, чтобы убедиться, что это он или нет, просим… уточнить. Мой брат Андронов Михаил Трофимович, 1922 года рождения, был призван в ряды Красной Армии 14 декабря 1941 года в Киргизской ССР Чуйским райвоенкоматом и был направлен в полковую школу. Затем был в действующей Советской Армии… Был ранен и находился в госпитале в г. Грозном. В апреле 1943 г. находился в запасном полку в Ставрополе… Последнее письмо получено 22 февраля 1944 года (полевая почта 33102 «К»)… У него жива мать, Андронова Варвара Антоновна, проживает в г. Токмак, ул. Кропоткина, 24. Ей 71 год, тяжело больна, все ждет сына. Ей об этой статье ничего не сказали, поэтому просим Вас оказать помощь. В розыске его уточнить имя и отчество, если есть на той маленькой баночке. Посылаем одно письмо сравнить его почерк. Если нет имени и отчества, определите, писал он или нет. Мы думаем, что он, т. к. он был в Ставрополе и был в кавалерии, был в разведке. Поэтому просим убедительно… Пишет сестра Михаила Трофимовича Андронова, но моя фамилия Мешвилиани Наталья Трофимовна».

Следует отметить, что Наталья Трофимовна вместо одного обещанного выслала редакции два письма своего брата. И судя по этим простым, бесхитростным письмам, Михаил Трофимович был смелым и храбрым солдатом. В письме к родным, отправленном с фронта 18 апреля 1943 года, он с гордостью пишет:

«Мы сейчас действуем, то есть громим врага. Перекоп взяли и многое кое-что сделали. И мы все награждены. Вы, мама, читайте больше газеты про кубанских казаков».

Свое второе письмо, которое он отправил с фронта 5 января 1944 года, М. Т. Андронов начинает словами:

«Добрый день или вечер! Шлю я вам свой горячий казачий гвардейский кавалерийский привет! …Я хочу сообщить, что я получил награду медаль «За отвагу» за один из сложных боев с немецкими извергами. И я не хочу на этом останавливаться, а хочу еще раз давануть на фрица, чтобы он долго помнил отважных казаков. Мои дорогие родители, обо мне не беспокойтесь и надейтесь теперь на меня, что я бью врагов, как никогда…».

Необычайное, по-детски серьезное и трогательное письмо прислал целый коллектив — члены тимуровской команды областной национальной школы города Горно-Алтайска. Они пишут:

«По поручению горкома комсомола мы занимались сбором сведений об Андронове. У нас есть предположение, что солдат Андронов, у которого найден полный комплект парикмахерских принадлежностей и баночка с надписью «Андронов», наш земляк из г. Горно-Алтайска. На эту мысль нас натолкнула его родная сестра, которая живет в Казахстане. Она-то нам и написала письмо и послала письмо Андронова, которое он писал из Белоруссии. По рассказам его матери, он был в армии хозяйственником, выдавал белье, обмундирование, потому у него и могли храниться парикмахерские принадлежности. Мы вам посылаем его письмо из Белоруссии и просим вас сравнить почерк на баночке и письма. Но ведь может быть и такое, что баночку подписывал не он. Мы еще посылаем вам фотокарточку, которую взяли у его матери, он на ней отмечен «Х». Может, и у Вас есть его фото, когда Вы нашли останки, то, наверное, тоже фотографировали. С ним вместе служил солдат Дорошенко, который в прошлом году умер от туберкулеза, но он рассказывал матери Андронова о том, что он с ее сыном служил в 1942 году на Кавказе, высоко в горах, что во время боя Дорошенко ранили, и он позвал Андронова Тимофея Ивановича ползти вместе с ним, но Андронов так не пополз вниз, а в гору к своим… Дорошенко уполз вниз, и его подобрала санитарная авиация. Позднее, в госпитале, Дорошенко узнал, что воинская часть, где служил Андронов Тимофей Иванович и он, попала в окружение. По рассказам матери Андронова Т. И. установлено, что он действительно воевал на Кавказе, были письма с Кавказа, но, к сожалению, его письма не сохранились. Было извещение, что Андронов Тимофей Иванович погиб без вести. Это извещение тоже не найдено пока. Поиски продолжаются. Дополнительные данные будем сообщать в редакцию. По утверждению сестры Андронова Т. И. — Живикиной А. А. — он был комсомольцем. Это утверждение тоже проверяется. С пионерским приветом члены тимуровской команды и дружины Горно-Алтайской областной национальной средней школы. Андронов Тимофей Иванович, согласно документам, с 1920 года рождения, был призван в ряды РККА 22 апреля 1941 года».

Житель украинского городка Александрия, Кировоградской области, Николай Иванович Андронов считает, что это его брат Андронов Филипп Иванович. Он воевал на этом участке фронта, хорошо владел парикмахерскими приборами. Семья получила извещение, что он пропал без вести…

Так были найдены пять русских солдат, пять Андроновых — Николай Федорович, Иван Дмитриевич, Михаил Трофимович, Тимофей Иванович и Филипп Иванович. Потом пришли еще четыре письма об Андроновых. Из Уфы пишет Андронова В. А. о своем муже Андронове Федоре Антоновиче. Из г. Жигулевска, Куйбышевской области, — Андронов М. В. о своем брате Андронове Павле Васильевиче. Из Верхоянского района Якутии Валентина Грушина о своем дяде — Андронове Михаиле Александровиче, из воинской части солдат Андронов Б. С пишет о своем брате Андронове Василии Филипповиче.

И уже несколько позже мы получили письмо из Херсона от Зильберман Полины Исааковны. Она не без оснований доказывает, что найденные в леднике останки солдата с комплектом парикмахерских принадлежностей был ее муж Исаак Абрамович Зильберман. Он житель г. Баку, работал там до войны в коммунальной парикмахерской. Она получала от него письма с адресом полевой почты 1451 (808-й стрелковый полк). В конце августа 1942 года Полина Исааковна получила от мужа последнее письмо, из которого можно понять, что он находится на перевале. Больше писем не было, и на ее запрос в штаб полка она получила ответ:

«Ваш муж Исаак Абрамович Зильберман пал смертью храбрых на Марухском перевале Главного Кавказского хребта. Начальник штаба капитан Д а с а е в. Помначштаба лейтенант Г а п о н о в. Г. Цебельда, 31 октября 1942 года».

Полина Исааковна далее пишет, что ей удалось еще в дни войны встретиться с раненым однополчанином мужа, который рассказал, что он был связным и что при нем всегда были парикмахерские принадлежности. По его рассказам можно судить, что Зильберман угодил в щель.

«По всей вероятности, баночка с надписью «Андронов», — пишет Полина Исааковна, — была не его. Но чует мое сердце, что это был он. Очень прошу Вас, членов Государственной комиссии, вспомните его внешность. Ведь Вы видели его труп, извлеченный из ледника. У него был высокий лоб, рост средний, нос с горбинкой, за ухом родинка. Ему тогда было 40 лет».

И действительно, очертания трупа сходны с описанием Полины Исааковны, но утвердительно сказать, что «Андронов» — это Зильберман, трудно. Что ответить матерям, женам, братьям и сестрам, сыновьям и пионерам на их душевные письма? Мало чем их можно утешить. Загадка с надписью на баночке так и осталась неразгаданной. Многое могла открыть записная книжка, но, к большому сожалению, несмотря на все старания экспертов, ее расшифровать так и не удалось. За двадцать лет нахождения во льду время сделало свое ничем не поправимое дело.

Ясно одно, что восемь Андроновых, о которых пишут их родные, и тот неизвестный воин-парикмахер, который в боях на Марухском леднике нацарапал на баночке свою фамилию, были нашими отцами, сыновьями и братьями, горячо любившими свою родную землю. Все они достойны вечной памяти и немеркнущей славы.

Были обнаружены на леднике надписи и на других предметах. Так, на одной самодельной деревянной ложке вырезано ножом слово «Гамза». Это имя очень распространено в Дагестане. И не случайно в редакцию «Дагестанская правда» пришло письмо, которое очень заинтересовало нас:

«Я не помню своего отца Гамзаева Мирзу, не знаю, где и когда он погиб. Мы получили бумагу, что он пропал без вести. Но вот я прочитал статью «Витязи ледяной крепости». Там говорится, что найдена ложка, на которой вырезано «Гамза». Меня зовут Гамза. Моя мать и другие говорят, что отец любил вырезать на мисках и ложках мое имя… Не мой ли отец погиб на Марухском перевале?».

Письмо это прислал сотрудник Хивского отделения милиции Гамза Гамзаев.

Получили мы письмо и от студента Московского текстильного института Гамза Б. Н. Он пишет, что когда приехал домой на каникулы, то мать рассказала ему про историю с ложкой. Из ее рассказов, пишет студент, я понял, что эта ложка принадлежит моему дяде Гамзе А. Г. Мать сама видела, как он вырезал свою фамилию на этой ложке. Это было летом, когда он направлялся на фронт и по дороге заехал к нам. К концу войны нам сообщили, что он без вести пропал. Так, может быть, это мой дядя?

Прискорбно, что и на их вопросы мы не можем ответить.

Траурный митинг в станице Зеленчукской во время похорон.

На похоронах останков воинов в станице Зеленчукской.

Фото В. Гнеушева.

Так выглядела открытка, которую написал и не успел отправить жене Иванченко А. П.

Так выглядело письмо матери бойцу Семену Розенбергу.

Комсомольский билет Петра Коптева, обнаруженный во льду спустя двадцать лет.

Дорогие реликвии, найденные во льду.

Розенберг С. С., май 1941 год.

Иванченко А. П. и его жена Татьяна Николаевна, 1962 год.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПРИМЕР ВОИНСКОЙ ДОБЛЕСТИ.

Одним из первых откликнулся на призыв газет — раскрыть тайну Марухского ледника — Малюгин Сергей Михайлович. Он участвовал в боях на перевале, занимал должность инженера 810-го стрелкового полка. И хорошо помнит не только основные события, но и многие детали, а главное, вспомнил фамилии офицеров штаба полка. С. М. Малюгин раскрыл общую картину первых боев, дал нити для поисков командира полка В. А. Смирнова, помначштаба Окунева и других.

Лейтенант Малюгин на Марухском перевале был ранен. После излечения ему не удалось снова попасть в свой полк, и он с 1942 года воевал в других частях. В 1943 году стал коммунистом. Прошел от Марухского перевала на Кавказе до Эльбы в Германии. В 1954 году окончил Военно-инженерную академию имени В. В. Куйбышева. Сейчас Малюгин находится в рядах Советской Армии. Это человек, для которого военное дело является профессией, и он по-настоящему влюблен в нее. Боевую закалку, полученную в годы Великой Отечественной войны, верность воинской присяге, настойчивость в достижении цели он передает молодому поколению солдат и офицеров.

— У нас сейчас идет напряженная боевая учеба, — рассказывает С. М. Малюгин. — Молодые воины учатся с большим старанием. Среди солдат, сержантов и офицеров части имеется большое количество мастеров своего дела — классных специалистов и спортсменов-разрядников. Многие солдаты и сержанты имеют по 3—4 значка солдатской доблести… В 1962 г. за мужество и отвагу, проявленные при выполнении задания командования, успехи в боевой и политической подготовке 13 человек награждены правительственными наградами. И всем этим искренне гордится их командир.

Хочется сказать солдатам, что и они могут гордиться своим командиром. Пусть они знают, какие суровые испытания прошел в горах Кавказа в 1942 году лейтенант Малюгин и его боевые друзья.

— Никогда не забуду свое первое боевое крещение, — вспоминает Сергей Михайлович Малюгин. — Очень хорошо помню тот день, когда прибыл в полк, который находился на побережье Черного моря и усиленно готовился к предстоящим боям. Представился командиру полка майору Смирнову. Он строго посмотрел на меня, смерил взглядом с ног до головы и улыбнулся. Это меня нисколько обескуражило, и, сам того не замечая, я ответил на вопрос, которого мне не задавали: «1921 года рождения, товарищ майор».

— Отгадал мой вопрос, — сказал командир полка. — Вижу и сам, что совсем молод.

Майор Смирнов не любил долго разговаривать, у него всегда каждая минута была на счету. После короткого знакомства он отчеканил:

— Итак, товарищ полковой инженер, принимайте дела. Их у вас много. Подчиняетесь мне, работайте в тесном контакте с начальником штаба.

Хотя командир полка был суховат в беседе со мной, но он мне сразу очень понравился.

Направляюсь к начальнику штаба капитану Коваленко. Бывалый воин, в прошлом отличный снайпер, принял меня тепло и ласково. До службы в 810-м полку капитан Коваленко уже неоднократно участвовал в жарких боях. Начальник штаба сказал, что по моей линии накопилось много дел, и тут же познакомил меня со своим первым помощником Михаилом Окуневым, а потам приказал писарю-красноармейцу Дмитрию Балагуре сопровождать меня в саперный взвод. На улице встретили лейтенанта с эмблемой связиста. Знакомимся: Александр Журин — начальник связи полка. Он приглашает к себе на жилье.

Знакомлюсь с командиром взвода саперов младшим лейтенантом Иваном Лапиным. Сразу замечаю, что младший лейтенант постарше меня годами и опытнее в житейских вопросах. Внимательно рассматриваю саперов, а они меня. Завязывается разговор. Ближе узнаем друг друга. У меня был уже небольшой опыт работы с людьми — до прибытия в полк я командовал ротой.

Знакомство с людьми оставило хорошее впечатление. «С такими воевать можно», — подумал я про себя.

Объявлено построение полка. Замер строй. Командир дивизии подполковник Контария произнес короткую, волнующую речь. Нашему 810-му стрелковому полку вручено боевое Красное знамя.

Идут стрельбы — проверка перед боем. Ежедневно радио сообщает тревожные вести. Наши войска ведут кровопролитные бои. Скорее хочется на передовую.

Все время мы вместе: Окунев, Журин и я. Окуневу я дал кличку Сова, так как он все ночи напролет работает над картами, донесениями, приказами и прочим. Он не остается у меня в долгу, зовет меня Кротом.

— Я, — говорит Окунев, обращаясь ко мне, — после войны поеду учиться в академию, а ты будешь зарывать свои траншеи, хода сообщения, землянки и отыскивать мины, которые ставишь сейчас.

Мы крепко сдружились. Дела по службе пошли хорошо. Безмерно рад командир саперного взвода Иван Лапин. С моим появлением командир полка его больше не вызывает. Лапин не любил быть на глазах у начальства. А взвод Лапина хорош. Вместе с командиром в нем 21 человек, 17 национальностей. Все это не мешало хорошо учиться, дружить. Хуже обстояло во взводе дело с песней. Пели только одну «Ой при лужке, при луне» и притом на разных языках, но на один мотив. Получалось весьма музыкально.

Получаю первую боевую задачу: разведать и проложить путь для отряда, оборудовать переправы через капризную горную реку.

Саперы трудятся не покладая рук. Налетает фашистский разведывательный самолет — «рама». Ребята не останавливают работу. Сделали пешеходный мост из жердей. Для лошадей оборудовали брод. Командир полка доволен. Еще в период подготовки к боям мы крепко сдружились с Иваном Лапиным и всеми саперами.

Долго продолжать учебу не пришлось. Вскоре 810-й полк получил боевой приказ: форсированным маршем выйти на перевалы Марухский, Химса, Клухорский. Была поставлена задача: оборонять Кавказский хребет и не допустить прорыва немецко-фашистских войск в Закавказье через перевалы.

Наш 810-й стрелковый полк защищал перевалы Химса и Марухский. На перевале Химса занимал оборону третий батальон 810-го стрелкового полка (командир батальона ст. лейтенант Свистильниченко, комиссар — политрук Расторгуев).

На этом перевале примерно половину августа и до начала сентября 1942 года находился и я с небольшой группой полковых саперов.

Попытки немцев овладеть перевалом Химса и выйти к Сухуми не увенчались успехом. Наши подразделения воевали стойко. Саперы всячески помогали стрелкам. За короткий срок на перевале было установлено много камнеметов, все тропы подготовлены к разрушению. Противник, видимо, об этом знал.

Позднее, уже на Марухском перевале, пленный сержант 1-й фашистской горнострелковой дивизии «Эдельвейс» при допросе показал, что им было известно о наличии на перевале Хамса сильных разрушений и заграждений.

Припоминается такой эпизод, имевший место при обороне этого перевала. Ежедневно с рассветом над нами стали появляться фашистские двухфюзеляжные самолеты («рамы»). Они вели разведку, корректировали огонь своих подразделений и периодически обстреливали нас из пулеметов. Зенитной артиллерии у нас не было. Ночью саперы соорудили из жердей шесть макетов зенитных орудий и установили их на небольшой площадке. Возле каждого «орудия» было подготовлено по нескольку зарядов взрывчатых веществ. Не успела «рама» на другой день появиться, как по ней был открыт нашими саперами импровизированный огонь. Самолеты исчезли и больше не появлялись над нами.

Примерно в конце августа по приказу командира полка на перевале Химса было оставлено небольшое подразделение, а остальные силы совершили очень трудный марш по траверсу Главного хребта и присоединились к основным силам полка, шедшим к Марухскому перевалу. Вместе с нами, с 810-м стрелковым полком, двигалась часть сил 808-го стрелкового полка. Вся артиллерия оставалась у подножия хребта. Тащить ее с собой по трудной тропе не было возможности.

Немецкое командование спешно выдвигало к перевалам свои войска. На Клухорском перевале 815-й полк нашей дивизии отражал атаки превосходящих сил врага. Нашему полку совместно с 808-м была поставлена задача: перейти Марухский перевал, выйти в район Теберды, перерезать дорогу, ведущую к Клухорскому перевалу, и во взаимодействии с другими частями дивизии разгромить противника.

До нас доходили сведения, что на Клухорском перевале идут тяжелые бои. В первых числах сентября, примерно в 4 часа утра, стрелковые подразделения полка с ротой автоматчиков и взводом саперов перешли седловину Марухского перевала. На спуске мы были встречены сильным огнем противника, который занимал все господствующие высоты. Продвигались вперед с боем под непрерывным автоматно-пулеметным огнем. К вечеру, понеся значительные потери, мы оказались в полукольце противника.

На самые уязвимые места немцы направили дула своих пулеметов и посадили автоматчиков и снайперов. Особенно мешал пулемет, обстреливавший большой участок местности. Будь у нас артиллерия, мы легко бы расправились с ним, но у нас, кроме ротных 50 мм минометов, оружия не было. Группа смельчаков во главе с командиром взвода пешей разведки младшим лейтенантом Толкачевым В. Ф. под ураганным огнем все же подползла к пулеметному гнезду и забросала его гранатами. Разведчики принесли напоказ командиру полка деталь разбитого пулемета и привели с собой «языка» — сержанта 1-й фашистской горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Молодой офицер, командир взвода разведки, стоял веселый и улыбающийся. Держался он мужественно, хотя его только что осматривал врач полка и насчитал на теле несколько десятков ран от осколков гранат. Радостно было смотреть на такого молодца.

Склон высоты, по которому мы наступали, был покрыт толстым слоем вечного льда, испещренного трещинами, очень глубокими. Поверху они имели ширину в несколько метров, а книзу сужались. На дне их текла вода. В первый день боя отдельные раненые, а также воины, увлеченные боем, попадали в эти коварные ловушки. Помочь им чем-нибудь под огнем было просто невозможно. И только одному из таких пострадавших помощь была оказана.

Запомнился такой случай. Кольцо вокруг нас противник замкнул, оставалась не занятой лишь неширокая долина, которая хорошо просматривалась и простреливалась с высот. Командир полка поставил задачу: разведать путь для сообщения в тыл в обход долины. Во второй половине дня выполнять эту задачу отправились мы втроем: помначштаба полка старший лейтенант Михаил Окунев, начальник связи полка лейтенант Журин и я. Враг обнаружил нас в тот момент, когда мы вышли на скат вечного льда, и открыл прицельный огонь. В это время Михаил упал и по скользкому льду быстро исчез в трещине во льду. К трещине невозможно было близко подойти, не рискуя оказаться там же. Ценою огромных усилий нам удалось вытащить Окунева из ледяной могилы. Находился он в бессознательном состоянии. За ночь отогрели его, а утром помначштаба был уже на своем месте. У меня остались о нем самые лучшие воспоминания. Это был бесстрашный офицер и настоящий боевой товарищ.

Положение наше с каждым днем становилось все труднее и труднее. Противник подтягивал новые силы, в том числе и подразделения с тяжелыми минометами. А у нас по-прежнему не было артиллерии. Запас мин к ротным минометам был израсходован в первый же день боя. Боеприпасы к стрелковому оружию подходили к концу. Теплого обмундирования у нас с собой не было. В качестве белья у многих из нас были майки и трусы. Сброшенные с самолета теплые вещи упали в расположение противника. Запас продовольствия также кончался. К вечеру, и особенно ночью, вершины гор окутывали облака. Шел дождь и сразу превращался в лед. Кроме камня и льда — вокруг ничего. Все наши укрытия, в том числе и импровизированное «убежище» командира полка, были выложены из камня. Огонь нельзя было разводить, да и жечь было нечего. Противник непрерывно поливал свинцом и производил огневые налеты из минометов, а ведь огонь минометов в горах очень эффективен.

При разрыве мин кроме осколков металла образуется масса осколков камня. Холод и голод делали свое дело. Все мы с каждым днем физически ослабевали.

Однажды к нам пробрались два партизана, молодой парень и девушка с перебитой рукой. Девушке в руку угодил осколок снаряда. Держалась она просто геройски, нисколько не унывала. Партизаны рассказали нам о зверствах, учиненных немцами над нашими тяжелоранеными бойцами, попавшими в плен. Неизвестно, каким образом пробравшись к нам, эти два советских человека передали нам весь свой запас продовольствия: примерно килограмм сухарей и столько же сахара. Командир полка сложил весь этот дар в котелок, налил холодной воды и размешал. Каждый из нас получил по одной ложке этой кашицы. Мне показалось, что никогда в жизни вкуснее я ничего не ел.

В материалах Государственной комиссии, побывавшей на Марухском леднике, говорится, что вместе с останками одного солдата найден вещевой мешок, в котором обнаружено два котелка с патронами. Это получилось следующим образом. Командир полка отдал распоряжение экономить патроны. Так как никакого транспорта с нами не было, то весь неприкосновенный запас патронов в подразделениях хранился в вещевых мешках лучших бойцов, одним из которых был и этот солдат.

Следует отметить, что в мешках хранились не только патроны. Зная, что в районе Теберды придется устраивать разрушения и заграждения, я, по разрешению командира полка, распорядился выдать каждому бойцу по две-три 400-граммовых шашки тротила. Таким образом, у нас с собою оказался солидный запас взрывчатых веществ. Все они также находились в вещевых мешках бойцов саперного взвода, командовал которым, как я уже говорил, младший лейтенант Иван Лапин.

Он был трудолюбивым и храбрым человеком, за что его очень любили саперы. Никогда не забуду мою последнюю встречу с ним в бою. Смотрю и глазам своим не верю: передо мной стоит бледный, как снег, Иван Лапин с забинтованными плечом и рукой. Вражеская пуля прошила насквозь плечо. Лапин потерял много крови и еле держался на ногах. Однако уйти в тыл категорически отказывался. И даже мои уговоры не помогли. Тогда вмешался полковой врач, который, видя тяжелое состояние Лапина, категорически предложил Лапину отправиться с санитаром. Со слезами на глазах младший лейтенант Лапин вынужден все же уйти вместе с санитаром. Взвод трогательно провожает своего командира. Лапин клянется, что быстро поправится и найдет нас. Но увы! Ко времени его выздоровления мы находились в плотном кольце фашистов. Встретить Лапина мне больше не пришлось.

Александр Журин обеспечивал связь. С нею было плохо. Радиосредств у нас не было вовсе. Попав в окружение, мы совершенно оторвались от внешнего мира. Под нами ледник, вокруг гитлеровцы, а над нами небо и непрерывно падающие мины фашистов. Часто мы навсегда прощались со своими боевыми товарищами. Вот только что принесли на носилках нашего переводчика лейтенанта Ротта. Лейтенант пошел вместе с разведчиками и был смертельно ранен в грудь. Переводчик наш стонал и все время просил пить. Скончался у нас на глазах. В штабе отряда осталось людей немного. Зам. командира полка, Окунев, Журин и я были ближайшими помощниками командира полка там, в окружении. Командир приказывал нам не соваться под пули зря, не рисковать бесцельно. После нашего похода в разведку, когда спасли Окунева, вытащив из ледяной трещины, мы с Журиным вернулись с метками: у Александра был прострелен рукав плаща, а у меня — голенище сапога. Командир полка предупредил снова — быть осторожными. Однако сам он не обращал почти никакого внимания на разрывы мин, держался бесстрашно.

Сидим вчетвером: майор Смирнов, Окунев, Журин и я. Обсуждаем наше положение. Рядом рвется мина: одна, вторая…

— Это пристрелка по нашему КП! — крикнул я майору Смирнову. Как по уговору, втроем почти силой тащим командира полка за каменную глыбу и в один голос командуем:

— Ложись!!!

И сразу на нас посыпался град каменных осколков. На месте, где мы несколько секунд назад сидели, насчитываем семь воронок от мин, которые легли точно в шахматном порядке. Отделались легко — у одного не обнаружили четвертой части уха. Командир полка смеется и говорит:

— Это был пример мелкой паники, — и здесь же похвалил нас за то, что вовремя смылись с того места, где сейчас зияли воронки, где нам всем была уготована смерть.

Михаил Окунев толково исполнял обязанности начальника штаба нашего отряда. В «штабе» ему не сиделось, и он все время делал вылазки и охотился за фашистами. Все мы довольно часто «упражнялись» со снайперскими винтовками. Фашисты это крепко чувствовали. Многие из них закончили свой поход на перевале.

Вместе с нами на перевале в качестве заместителя командира полка находился майор (фамилии сейчас не помню)[1]. Этот майор был награжден орденом Красного Знамени еще в финскую войну. Он не расставался с пулеметом и показывал пример бесстрашия. От очередей его пулемета полегло немало фашистов. Когда мы выходили из окружения, майор возглавил группу прикрытия нашего отхода и яростно отбивался от наседавших на нас фашистов. Больше я этого храброго человека не встречал.

Наш писарь штаба красноармеец Дмитрий Балагура, глядя на нас, тоже не падал духом. Это был человек с великолепным чувством юмора. Фамилия Балагура могла служить ему характеристикой. Мне думается, что даже человека, который не умел смеяться, Балагура мог рассмешить. На Марухском перевале писарю приходилось часто менять ручку на винтовку. Дальнейшую его судьбу не знаю.

Силы наши с каждым днем иссякали. Все меньше и меньше становилось боеспособных бойцов. Остатки наших подразделений и штаб полка вели бой в окружении, и все находились на одном небольшом плато. Погибших хоронили тут же, на плато, у подножия. Трупы обкладывали кусками льда и плитами скальных пород.

Противник усиливал свой натиск. Командир полка созвал нас, офицеров полка, оставшихся в живых, для обсуждения создавшегося положения. Здесь же им было принято решение — выйти из окружения, занять главный перевал и оборонять его до подхода подкрепления. Из окружения мы вышли с боем вечером и ночью прибыли на Марухский перевал — на самую вершину. Нас со всех сторон окружили автоматчики противника. Пользуясь темнотой, пришлось вторично пробиваться из окружения. Командир полка решил выходить группами по нескольку человек и сразу же занимать оборону по восточному берегу небольшой реки. Мне пришлось выходить вдвоем с командиром полка майором Смирновым. У нас с собой было два нагана, автомат и карабин. Пробились мы и еще несколько групп, в том числе вышел и помначштаба полка Окунев. К реке, где мы должны были занять оборону, к великой нашей радости, подходило подкрепление — подразделение бойцов-сибиряков. В воздухе все чаще и чаще начали появляться наши истребители. Недалеко в тылу, на одном из горных плато, самолеты «Р-5» сбрасывали продовольствие, махорку, теплое обмундирование. По тропе пошли караваны ишаков с боеприпасами.

Мы понимали, что против нас воюют отборные гитлеровские горнострелковые войска. Условия у нас были далеко не равные. Фашисты были лучше нас экипированы, имели больше боеприпасов, их коммуникации были гораздо ближе наших, и снабжались немцы своевременно. Гитлеровцам казалось, что Сухуми и все Закавказье вот-вот предстанет пред их взором для грабежа. Но защитники Марухского и других перевалов внесли свою существенную поправку в расчеты врага.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПИСЬМО КУЗНЕЦОВОЙ.

Однажды пришло коротенькое письмо из города Александрия, Кировоградской области.

«Уважаемые товарищи! — было в этом письме. — В газете «Комсомольская правда» от 19 октября прошлого года в статье «По следам тайны» была упомянута фамилия Кузнецовой Александры Павловны. Эта женщина спасла тяжелораненого бойца Советской Армии, одного из защитников Марухского перевала. После продолжительной переписки с разными лицами и учреждениями мне удалось связаться с ее дочерью, Кузнецовой Евдокией Григорьевной, проживающей ныне в городе Сухуми, по ул. имени Важа Пшавела, 28. Она сообщила мне о судьбе моего сына, Чаус Василия, также бывшего в описываемые Вами дни среди раненых и пленных красноармейцев. Тяжело нам, родителям, узнавать печальную судьбу нашего сына, видимо, погибшего в плену от ран или расстрелянного немцами при попытке к бегству, а такая попытка, как сообщает Евдокия Григорьевна, у него с товарищами была еще в поселке Хасаут-Греческий. Но в данном случае мне хочется, чтобы люди узнали о простом и благородном поступке самой Евдокии Григорьевны. Возможно, в нем нет ничего героического, так поступали все советские люди в те грозные годы, но в том-то и дело, что все. Это важно знать, как одну из черт характера советского человека, совершающего благородство и не претендующего при этом на известность…».

Далее следовало письмо Евдокии Григорьевны к отцу Василия Чаус.

«Здравствуйте уважаемый Кирилл Яковлевич! Ваше письмо заставило меня много думать и вспоминать прошлое, о котором невозможно вспоминать без боли. Но, поскольку Вы хотите знать о сыне, я вкратце опишу о нем. Когда с перевала взяли наших защитников в плен, в том числе и вашего сына, их пригнали в наш поселок и разместили на территории завода. Народ узнал об этом и начал помогать им кто чем мог: продуктами, одеждой и обувью, а я решила использовать оставшийся у меня запас медикаментов по прямому назначению и пошла делать перевязки, так как большинство бойцов были раненые — кто легко, а кто и тяжело. Перевязала я вашего сына — он был ранен не тяжело. Фамилию его я запомнила, когда немцы начали отделять тяжелораненых в одну сторону, а легко — в другую и переписывали всех при этом. Кроме вашего сына запомнила такие фамилии: Григорчук, Тюрин, Конов, Шведов. Эти ребята постоянно отделялись от всех. Среди них был один тяжелораненый. Я подошла ему делать перевязку, но он стеснялся — я тогда была молодая — не давался долго. Я накричала на него, но не грубо, конечно. Я сказала: «Что я тебе — фашистка, что ли? Я советский медработник». А тут и товарищи ему сказали: «Брось, Ваня, стесняться, тебе же больно». Тогда он пилоткой закрыл глаза, и я перевязала его, хоть мне самой было неудобно — такое ранение у него было. Но я с этим не считалась. Тут ребята сказали мне: «Сестра, если немец спросит, не говорите ему, что Ваня ранен тяжело». Я спросила: «Почему?» «Мы хотим быть вместе», — оказали они. Тут подошел немец, спрашивает: «Как эти раненые?» Я говорю: «Все пойдут за обозом…». Они все время были вместе, я три дня за ними ухаживала, перевязывала, носила табак и продукты. Они записывали мне свои адреса, говорили, что после войны встретимся. Три дня спустя их куда-то угнали немецкие варвары, и больше я ничего не слышала о них. Адреса тоже где-то потерялись — ведь прошло столько лет! Вот и все…».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ИСТОРИЯ МИХАИЛА ОКУНЕВА.

Вечером из вражеского тыла вернулся отряд лейтенанта Окунева. Шестеро разведчиков принесли на самодельных носилках седьмого. Они с трудом протиснулись в узкую дверь блиндажа и бережно опустили носилки на пол. Окунев шагнул к столику комбата, приложил руку к козырьку:

— Товарищ капитан, разрешите доложить…

— Кто? — перебил его комбат. — Кто на носилках?

Разведчики расступились, и комбат увидел лицо Костюка. Комбат вздрогнул. Многих он потерял в огне войны, и сам не раз смотрел в глаза смерти. Но Костюк? Костюк, про которого говорили, что не он смерти боится, а смерть его, — милый, славный Костюк лежал неподвижно перед комбатом. И казалось невероятным, что на этих прикушенных, побелевших губах не сверкнет больше озорная улыбка, что не встанет больше Костюк перед своим командиром и никогда уже не услышит капитан его азартный, прерывистый шепоток: «Разрешите, товарищ капитан… честное слово, дело верное. Я на пару минут смотаюсь к немцам в тыл, пощупаю глазами, постукаю автоматом, и картина вам будет ясна, как божий день». И уходил «на пару минут» к фрицам, пропадал по нескольку дней и возвращался всегда веселый, возбужденный, обвешанный трофеями, с полным коробом сведений о противнике и с новыми дерзкими планами.

— Сколько? — строго спросил капитан. — Сколько за Костюка?

— Более 60 немцев, товарищ капитан. Сам Костюк убил десять.

— Мало. Мало за такого человека, — тяжело вздохнул командир.

— Так и запомните, лейтенант: за разведкой долг. Сотню гитлеровцев убьете, две сотни, считайте, что мало, что не отомстили еще за нашего товарища Костюка. Ну, рассказывайте.

— Отряд отправился в разведку на рассвете. К восходу солнца семеро смельчаков уже перешли линию вражеской обороны. В утреннем лесу тихо, настолько тихо, что слышно было, как падают на землю высохшие листья. Тайную тропку немцев Окунев обнаружил к девяти часам утра. Она, несомненно, вела из вражеского штаба на передовую. Об этом говорили едва заметные зарубки на деревьях и следы мотоциклетных колес. Должно быть, здесь часто проезжали связные. Хорошо бы захватить одного с донесениями или приказом. Окунев разделил отряд на две части. Он сам с тремя бойцами залег справа. Жиряков с остальными — слева. Притаились. Ждать пришлось недолго — минут пятнадцать. Сначала немцев услышали — они шли тяжело, по-видимому, с грузом, и Окунев отметил про себя, что немцы не умеют ходить по лесу. Их было пятнадцать. Окунев узнал: альпинисты-баварцы — гордость сумасшедшего фюрера. Впереди налегке унтер — высокий, поджарый, с лисьей мордой. Поравнявшись с засадой, он обернулся к своим, подал команду на отдых, достал из сумки кисет, трубку, зажигалку, поднес огонь к трубке, но закурить не успел. Окунев выстрелил. Унтер упал.

— Бей их, хлопцы! — закричал Окунев и поднялся.

В минуту все было покончено. Четырнадцать немцев корчились на тропинке в предсмертных судорогах, пятнадцатый, сопливый юнец в новеньком мундире, ползал перед Окуневым и молил: «Русь, не стреляй, жить, жить».

С «языком» и трофеями разведчики возвращались домой. Но, по-видимому, фашистов обеспокоила перестрелка в их тылу. Вскоре отряд столкнулся с многочисленной группой немцев. Отбиваясь от наседавшего противника, отряд Окунева сбился с курса. Гитлеровцы тоже запутались в дремучем лесу и отстали, но положение отряда от этого не улучшилось. Где они? Вокруг лес да скалы и, может быть, вражеская засада за каждым деревом.

Спустились в ущелье. Наверху немцы скалу долбят, строят оборону. Офицеры расхаживают, покрикивают. Костры горят, пища готовится. Какой-то фриц поет вполголоса.

— А ну, Костюк, подползи поближе, посмотри, много их? — Вернулся Костюк:

— Немцев много, но другого пути, товарищ лейтенант, у нас нет. Сопку перевалить, и мы сразу же дома будем. Надо пробиваться, товарищ лейтенант!

Окунев развернул свой отряд в цепь. Точно горная лавина, нагрянула семерка смельчаков на вражеский лагерь.

— За Родину! — остальное договаривают автоматы и гранаты. Уцелевшие фрицы кубарем скатились в глубокое ущелье. Разведчики стали полными хозяевами сопки. Всюду валялось брошенное оружие, трупы врагов. Их было около пятнадцати. Окунев удовлетворенно оглядел усталые лица друзей и тут же заметил, что нет Костюка. Бросились искать. Герой лежал у немецкого блиндажа, широко раскинув сильные руки, как будто обнимая в последний раз любимую, свою родную землю.

Шестерых смельчаков командование наградило медалями «За отвагу». Костюка — посмертно — орденом Красного Знамени. И каждый раз, когда разведчики уходят во вражеский тыл и немецкие захватчики падают под их внезапными, беспощадными ударами, Окунев, говорит своим товарищам: «На счет Костюка…».

* * *

Этот боевой эпизод из героических будней защитников Марухского перевала описан в тридцать втором номере газеты «Боец РККА» Закавказского фронта.

Имя бесстрашного командира Окунева упоминается в рассказах многих участников боев. Особенно тепло и трогательно вспоминает его полковник Малюгин, бывший инженер 810-го стрелкового полка. Он поведал об одном эпизоде, который произошел в самую трагическую минуту жизни полка, сражавшегося в районе горы Кара-Кая. Полк был окружен противником и находился в ледяном мешке. Силы иссякали. Боеприпасы заканчивались — уже несколько суток не было продовольствия, остатки подразделений вместе со штабом полка ценою героических усилий и невиданной храбрости удерживались на небольшом плато, оборонялись в полном окружении. Командир полка майор Смирнов видел единственную возможность связаться с соседями через узкую долину, которую немцы не заняли лишь потому, что она хорошо просматривалась и простреливалась с командных высот, находившихся в руках врага. Чтобы разведать путь для прорыва кольца окружения, командир полка послал трех самых надежных офицеров штаба: первого помощника начальника штаба старшего лейтенанта Окунева, полкового инженера лейтенанта Малюгина и лейтенанта Журина.

Двигаться пришлось на глазах противника. И едва офицеры вышли на ледяное плато, немцы открыли по ним прицельный огонь. Кроме вражеских пуль разведчиков подстерегала другая, не менее страшная опасность — ледяные щели. Они были своего рода ловушками. Сколько угодило туда бойцов и мало кто возвратился из этих ледяных склепов. Малюгин и Журин, укрывшись от пуль за каменными глыбами, не заметили, как Окунев упал и по скользкому льду быстро покатился вниз, но успели заметить, как он исчез в глубокой щели. Надежды на спасение не было. И все же Малюгин и Журин решили попытать счастья и спасти боевого товарища. Они разостлали под ногами палатку на льду (чтобы самим не угодить в ловушку), привязали к концу веревки палку и бросили ее в ледяную яму. Под пулями, на глазах врага, они проделывали это несколько раз, и все безрезультатно. Горечь неожиданной утраты любимого друга жгла сердца. Не хотелось верить, что Михаил Окунев, видавший всякие виды, погибнет теперь так нелепо.

Снова и снова, продвигая в сторону палатку, которая удерживала их на льду, опускали в щель веревку с палкой на конце. И вдруг веревка натянулась. Когда Окунева вытащили, он был почти в бессознательном состоянии, весь мокрый, с окоченевшими руками. Трудно даже представить, как он в таком состоянии мог удержаться руками за спасительную палку, которая нашла его на дне ледяной могилы. За ночь друзья обогрели Окунева, и он снова был в строю.

Легко сказать «обогреть». Но как это сделать на леднике, где нет ни кустика, ни землянки. Только мертвый лед да холодные скалы. К тому же в эту страшную сентябрьскую ночь шел снег с градом, и в довершение ударил мороз. Вся одежда на Окуневе была мокрая и мерзлая. Снимать ее пришлось с помощью ножа. Сергей Малюгин снял с себя нательное белье и надел его на Окунева, который был весь синий, стонал и бредил. Сухое белье мало чем могло ему помочь. Что же делать? Малюгин и Журин обратили внимание на трупы погибших боевых товарищей, которые были подготовлены к захоронению. Решение пришло само собой: они уложили туда Окунева, прикрыв сверху шинелями, снятыми с убитых бойцов. Он сразу затих, перестал стонать. Затем друзья, вернувшись с разведки, занялись своими неотложными боевыми делами. Малюгин в эту ночь был оперативным дежурным на командном пункте полка. Но «дежурство», как и все, что происходило на Марухском леднике, было необычным. Всю ночь, пользуясь темнотой, лезли фашисты со всех сторон. Поэтому Малюгин «дежурил» за пулеметом, заменяя окоченевших от мороза бойцов. Лишь на рассвете Малюгину удалось навестить Окунева. И какова была его радость, когда он, стащив шинели, услышал звонкий голос своего задушевного друга, который с криком «Сережа, друг!» бросился Малюгину на шею. Окунев как бы воскрес из мертвых и снова был в строю.

Он сыграл большую роль в прорыве кольца вражеского окружения на леднике.

Вот и все сведения, которые нам были известны о Михаиле Окуневе. Мы решили подробней узнать о нем, о его дальнейшей службе и судьбе.

У всех участников боев на Марухском перевале, кто присылал нам письма, мы спрашивали, что они знают о Михаиле Окуневе. Обратились также к работникам Центрального архива Министерства Обороны СССР с просьбой найти в архивах какие-либо документы об Окуневе.

Однополчане — Дмитрий Гаврилович Лебедев и Александр Николаевич Пронин, проживающие сейчас в селе Чаплинка, Херсонской области, первыми откликнулись на нашу просьбу.

По их словам старший лейтенант Окунев был душой обороны на перевале, любимец полка, человек исключительной храбрости. До боев на Марухском перевале он руководил полковой школой и еще там снискал среди курсантов высокий и неувядаемый авторитет.

Александр Николаевич Пронин вспоминает, что Окунев показывал пример беззаветной храбрости, умело руководил многими сложными боевыми операциями. Ему обязаны своей жизнью многие бойцы, которых он спас в исключительно тяжелых условиях.

Однополчане хорошо помнят, что Окунев погиб смертью храбрых позже, в 1943 году, когда полк освобождал Днепропетровщину. Вскоре рассказы очевидцев подтвердились документами. Работники архива Министерства Обороны СССР разыскали и прислали наградной лист, из которого мы узнали, что старший лейтенант Окунев Михаил Александрович в боях на Марухском перевале занимал должность помощника начальника штаба 810-го стрелкового полка, 394-й стрелковой дивизии, что был он 1917 года рождения, русский, кандидат в члены КПСС с апреля 1942 года. В Советской Армии с апреля 1940 года, призывался в армию Мамадышским райвоенкоматом. В боях на Марухском перевале был ранен в голову и контужен.

В наградном листе так изложен боевой подвиг Окунева:

«Помначштаба-1 старший лейтенант Окунев по своей личной инициативе организовал захват высоты «Каменистая» на хребте Мести-Баши, с которой обеспечил продвижение двух отрядов по северному Марухскому леднику на восточные скаты горы Кара-Кая. В этом бою тов. Окунев был ранен в голову и, несмотря на ранение, поле боя не оставил. Во время выполнения задачи по разведке обходного пути вражеский пулемет преградил путь. Ища выхода, тов. Окунев свалился в щель ледника, где получил сильные ушибы. Достоин правительственной награды — «Медаль за отвагу». Командир полка майор С м и р н о в. Военком полка старший политрук В а с и л ь е в. Начальник штаба полка капитан К о в а л е н к о.

Как видно, документальные данные нисколько не расходятся с показаниями оставшихся в живых участников боев.

Когда мы ознакомили с наградным листом полковника Малюгина, он сказал:

— Как много кроется за каждым словом этого документа. Здесь, к примеру, записано: «По своей личной инициативе организовал захват высоты «Каменистая». Правильно. И вот как это было. Высота «Каменистая» находилась слева от нас. Ее прочно удерживал противник. Оттуда Пулеметы днем и ночью поливали нас огнем.

Михаил страшно злился, все время посматривал в сторону высоты и отпускал фрицам трехэтажные свинцовые слова. Как-то раз я заметил, что он даже кулаком в ту сторону погрозил и, крепко выругавшись, сказал:

— Не я буду, если вас, гады, не проучу!

Ни мне, ни другим товарищам планы свои он не раскрывал. Во второй половине дня Михаил исчез. Ночью завязалась ожесточенная стрельба на высоте «Каменистая». Я понял, что это проделки Михаила. Утром он докладывал командиру полка, что «Каменистая» теперь служит могилой фрицам и что там сидят наши пулеметчики. Оказывается, он всю вторую половину дня с небольшой группой бойцов лежал за камнями, как опытный охотник выслеживал фашистов. К сумеркам вплотную подползли к немцам и, как только наступила темнота, обрушили на врага шквал огня. Удар был настолько неожиданным и стремительным, что немцы не успели очнуться. Лишь немногим удалось бежать с высоты, а большинство осталось там и поныне.

Михаил сиял. На душе у него был большой праздник: он осуществил свою угрозу, хорошо проучил гадов. Я заметил, что фуражка его с правой стороны была прострелена, а на голове алела окровавленная повязка. Подошел к нему, пристально посмотрел в глаза, как на провинившегося мальчишку, и безнадежно покачал головой. Он понял меня без слов, улыбнулся и весело сказал:

— Пустяки, кожу сняло, а череп не задело.

Михаил был настоящим боевым другом, в которого можно было верить, как в самого себя. Он ни одной минуты не мог сидеть без дела. И, как только выкраивал в штабе свободные часы, брал снайперскую винтовку и полз за камни выслеживать фашистов. И, если «охота» была удачной, он радовался, как ребенок. Таким мне запомнился Окунев навсегда…

Крайне важно, что в наградном листе был указан домашний адрес Окунева: Татарская АССР, Мамадышский район, село Сокольи Горы. Это открывало возможность узнать более подробные данные о герое марухской битвы.

По указанному выше адресу направили письмо. Мы не знали ни семьи Окунева, ни того, жив ли там кто-либо. Поэтому письма наши были похожи на письмо чеховского Ваньки Жукова, который писал на деревню дедушке.

На конверте одного из писем, направленного нами в село Сокольи Горы, поставлена фамилия Окунева и имя его отца — Александра. Здесь же сделали приписку — «передать в руки любому родственнику погибшего на войне Окунева Михаила Александровича». Второе письмо адресовали председателю сельсовета, хотя и не знали, есть ли он в Сокольих Горах. Третье письмо направили на имя секретаря Мамадышского райкома КПСС. Мы надеялись, что из трех адресов — кто-либо откликнется. В письме просили родителей, жену или детей, братьев или сестер Михаила Окунева откликнуться и сообщить о нем все подробности: как прошла его молодость, где и как он работал до армии. Просили прислать его письма с фронта, а также фотографию. Время шло, но ни один из адресатов не отвечал.

Тем временем мы продолжали по крупице собирать данные об Окуневе от участников боев.

Нам стало известно, что участником битвы за перевал был наш земляк, рабочий совхоза «Черкесский», Яхья Магометович Нахушев, проживающий в ауле Абазакт, Хабезского района, Карачаево-Черкесской автономной области.

И вот мы в ауле Абазакт, в скромной квартире Нахушева. Он оказался очень приятным собеседником. Богатая память у Яхьи Магометовича. Он до мельчайших подробностей рассказывает об истории 808-го стрелкового полка, о битве на леднике, где он командовал взводом связи. Мы не надеялись, что старший лейтенант Нахушев может знать Окунева, так как первый находился в 808-м, а второй в 810-м стрелковом полку. И все же не удержались, чтобы не задать вопрос:

— А не знаете ли вы Окунева?

— Капитана Окунева? Михаила Александровича? — встрепенулся Яхья Магометович. — Как же не знаю. Его все знают. — И он с увлечением начал рассказывать о своем начальнике штаба полка. Дело в том, что после боев на Марухском перевале капитан Окунев был переведен из 810-го стрелкового полка в 808-й и назначен начальником штаба.

— Под его командованием мы сражались на Кубани, брали Горячие Ключи, село Культурное, участвовали в боях за Донбасс, форсировали Северный Донец. Это был необычайно волевой русский командир, прекрасный организатор, который показывал всем нам пример мужества и бесстрашия.

Мы были приятно удивлены нашей неожиданной находкой, новой встречей с Окуневым. Это заметил Яхья Магометович. У него по-кавказски засверкали глаза, и он с явным черкесским акцентом выпалил:

— Вы что, сомневаетесь в моем рассказе?

— Да нет, что вы!

— Я вам все могу подтвердить документами, — улыбнулся Яхья Магометович, — у меня есть «личная история».

Он быстро открыл стол, порылся в бумагах и вынул оттуда толстую потускневшую от времени тетрадь в твердой обложке.

— Здесь все записано, — сказал он, поглаживая шершавой ладонью по обложке тетради, — это мой дневник, который я написал сразу после войны в часы досуга, пока было еще все свежо в памяти. Здесь есть не одна страница об Окуневе. Литератор я плохой и писал только для себя. Мне все это очень, очень дорого.

Затем мы начали вместе листать тетрадь и зачитывать вслух места, где говорилось об Окуневе.

Из записей Яхьи Магометовича и его рассказов выяснилось, что Окунев после излечения прибыл в 808-й полк в декабре 1942 года на должность начальника штаба. Как и на Марухском перевале, он был душой полка. Это обаятельный человек, простой, скромный, доступный не только каждому офицеру, но и солдату. Органически не терпел он несправедливости.

— Я однажды был невольным свидетелем, — говорит Яхья Магометович, — когда у него с командиром полка вышел крупный конфликт из-за несправедливого отношения к командиру роты связи. Окунев добился, что командира полка сурово наказали и по служебной линии и в партийном порядке.

В бою, когда решалась судьба выполнения боевых заданий, Окунев был суров и требователен, не прощал никаких оплошностей. Мне неоднократно попадало от начальника штаба за малейшие задержки в обеспечении связи. И это никогда не вызывало у меня чувства обиды, потому что Окунев умело сочетал военную строгость, которую требовали суровые условия боя, с чуткостью к человеку.

Помню, когда я 15 февраля 1943 года на Кубани был ранен в руку, он подошел ко мне, пошутил, а затем по-дружески сказал:

— Ты, Нахушев, не уходи далеко, отдохни немного в медсанбате и возвращайся в полк. Нам вместе еще крепко воевать придется.

Я выполнил наказ начальника штаба. Через пятнадцать дней возвратился в полк и уже не расставался с Окуневым, пока он не погиб. А жизнь его оборвалась внезапно.

Под стремительным натиском наших войск немцы отступали, цепляясь за выгодные рубежи на реках, железнодорожных узлах, в городах.

На пути полка упорное сопротивление оказал враг в районе станции Девладово, Днепропетровской области. Командование полка решило взять станцию штурмом силами нашего третьего стрелкового батальона.

В батальон прибыл капитан Окунев и вместе с офицерами батальона готовил эту важную операцию. Намечалась ночная атака. В связи с тем, что мы не знали сил врага, были наготове два остальных батальона полка и артиллерийский дивизион, которые в случае необходимости должны были оказать нам поддержку. Под покровом ночи капитан Окунев повел батальон в атаку. Заранее было условлено, что артиллерия откроет огонь по сигналу Окунева — зеленой ракеты. Шли тихо. Когда вплотную подошли к станции — в воздухе вспыхнула зеленая ракета. Загромыхали пушки. Всполошились немцы, открыли шквальный огонь из пулеметов, минометов и пушек.

Грозной лавиной батальон кинулся в атаку.

В грохоте боя по цепи с быстротой молнии разнеслась страшная весть:

— Убит Окунев!!!

Эта весть жгучей болью отразилась в сердце каждого солдата. Железнодорожная станция была взята. За жизнь любимца полка немцы поплатились сотнями жизней.

К утру выяснилось, что Окунев был убит прямым попаданием неразорвавшегося снаряда. На сырой земле лежало изуродованное тело Окунева, в руке его был намертво зажат пистолет. Казалось, что даже мертвым этот человек, презиравший смерть, стремился вперед.

К вечеру его хоронили в близлежащем селе с большими почестями. На глазах у всех были слезы. Не верилось, что мы уже не услышим звонкого голоса Окунева и не увидим его самого — командира, который не знал в боях ни страха, ни усталости.

На его скромной могиле, тяжело вздыхая, говорит Нахушев, мы поклялись бить врага, не щадя жизни своей. Помню, что день уже кончался и край неба, у самого горизонта, был ярко-красным, как будто там алела кровь капитана Окунева.

Яхья Магометович умолк. На столе, как онемевшие, неподвижно лежали его большие мозолистые руки…

Вот каким путем мы узнали подробности о последних днях жизни героического защитника Марухского перевала. Но рассказ о нем будет неполным, если не знать о его родных, о той колыбели, где он родился, где закалялась его воля, где выросли его орлиные крылья. А вестей с его родины по-прежнему не было. Мы уже начали терять надежду.

И только несколько месяцев спустя пришло, наконец, долгожданное, бесценное письмо от матери героя, Натальи Демидовны Окуневой.

Мать коротко и скромно рассказала о своем сыне. Биография его обычная. Ровесник Октября, он восьми лет пошел в школу. По окончании четырех классов уехал с родителями из Соколок в Сосновку, Вятско-Полянского района, где вновь начал учиться и работал в школе разносчиком книг. В шестом классе пришлось прервать учебу, так как отец, Александр Васильевич, работал в семье один, а семья состояла из пяти человек. Жить было трудно. И Миша поступил работать на лесозавод учеником. Затем отец переехал с семьей в Башкирию, в рабочий поселок Ишимбаево. Здесь Миша работал вместе с отцом на нефтяных промыслах, одновременно учился на курсах бухгалтеров. Затем семья снова переехала в Соколки, где был свой дом, и Миша устроился работать бухгалтером в гидроузел. Отсюда его в апреле 1940 года и призвали на действительную службу в ряды Советской Армии. Мать пишет, что сын был большим любителем драмкружка, хорошо играл на гитаре, часто выступал на сцене в художественной самодеятельности. Увлекался спортом, участвовал в лыжных походах. Будучи курсантом Сухумского пехотного училища, экстерном сдал экзамены за 10-й класс. В училище был отличником боевой и политической подготовки. Оттуда он пошел на фронт.

С фронта Михаил часто писал домой письма и вскоре выслал матери денежный аттестат.

«В ноябре 1943 года, — пишет мать, — мы получили извещение о гибели нашего сына. Нам были высланы все документы для ходатайства о пенсии. Пенсию нам назначили. Из писем мы узнали, что он похоронен в селе Потоки, Аржановского района, Днепропетровской области. Мы стали переписываться с пионерами местной школы».

Мать сообщает, что ее сын посмертно награжден орденом Отечественной Войны, а ранее был награжден медалью «За отвагу», орденом Красного Знамени. Удостоверения были вручены военкоматом семье на вечное хранение. Уже после гибели пришел приказ о присвоении Окуневу очередного воинского звания — майора.

Мать пишет о семье: второй ее сын Николай пропал без вести на войне, три ее дочери живы. Отец Михаила умер в 1944 году. Мать живет сейчас в Соколках, в своем доме, ей 74 года. Мать просит сообщить ей, в каких боях участвовал ее сын.

К своему короткому письму Наталья Демидовна приложила несколько очень важных документов, которые дополняют боевую биографию ее сына.

Прежде всего это пожелтевшая от времени вырезка из дивизионной газеты (название газеты установить невозможно, но на обратной стороне вырезки значится адрес редакции: Полевая почта 33156А).

Под общей рубрикой «За что они награждены» помещена небольшая заметка с заголовком «Капитан Окунев М. А.». Мы приводим ее полностью:

«В одном бою немцы предприняли контратаку, намереваясь зайти во фланг нашему подразделению. Пулемет, прикрывающий фланг, внезапно умолк — пулеметный расчет вышел из строя. Капитан Окунев бросился туда, припал к пулемету и стал в упор расстреливать гитлеровцев. Не выдержав интенсивного огня, немцы смешались и отошли на исходные позиции. Контратака была сорвана. Этим самым тов. Окунев отвел опасность, угрожавшую нашему подразделению. Раненный в обе руки, тов. Окунев продолжал руководить боем. Капитан Окунев Михаил Александрович награжден орденом Красного Знамени».

Этот краткий документ еще раз подтверждает мужество Михаила Окунева.

Мать выслала нам пожелтевшее от времени письмо писаря полка Алексея Ткаченко, которое он выслал семье Окунева после гибели сына.

«Деятельная, живая, кипучая натура. Всегда озабоченный, не знавший усталости и покоя, способный командир, прекрасный товарищ, — характеризует Окунева Алексей Ткаченко. — Бывало, поругает, накричит, потребует, а потом отойдет, расскажет, посоветует, посмеется и снова — за дело. Он рассказывал мне, как его спасли товарищи на Марухском леднике, вытащив из ледяной щели. Глубокие синие рубцы и шрамы на теле были тому живые свидетели. Я хорошо помню ту роковую последнюю ночь, когда он погиб. Он, как всегда, был весел, шел впереди и потихоньку напевал свою любимую песню «Живем мы весело, поем мы весело, мы — физкультурники».

Нельзя без глубокого волнения читать последние два письма Михаила Окунева к семье, которые выслала нам Наталья Демидовна. Они написаны в бою карандашом на стандартной открытке того времени.

Вот эти письма:

«Добрый день! Здравствуйте дорогие родители и сестренки! Пишу с… (одно слово, видимо, название населенного пункта, зачеркнуто густым карандашом военной цензуры). Горе и слезы перенесла Украина за дни своей оккупации. Гоним немцев на запад. На своем пути они уничтожают все живое. Пепел от сел и деревень, развалины от заводов и городов. Мое сердце полно ненависти. Мстить, мстить, мстить. В одной из деревень ко мне из подвала вышла седоволосая старушка, поцеловала и сказала: «Вы спасли нам жизнь». Многое сказали мне эти слова. Ко многому они меня обязывают. И я честно выполню долг перед Родиной. 29.09.43 г. Привет Вам. Целую».

Последнее письмо, отправленное с фронта 5.10.1943 года, было совсем кратким:

«Добрый день! Здравствуйте дорогие родители и сестренки! Жив, здоров, сейчас нахожусь на НП. Враг обстреливает из минометов, мины рвутся кругом… (два слова на изгибе открытки стерлись и разобрать нельзя). Издыхающая гадина скоро кончит свое существование. Привет всем! Да здравствует победа над врагом! С приветом!».

Таков был один из героев марухской битвы Михаил Окунев.

Славу о нем бойцы 808-го стрелкового полка передали жителям Днепропетровщины, которых они освободили. И не случайно светлая память о героическом командире не померкла от времени и живет в сердцах подрастающего поколения, как образец беззаветного служения Родине. Это видно из трогательной переписки учащихся Потокской школы с матерью героя. 2 мая 1945 года школьники писали Наталье Демидовне:

«…Ваш сын похоронен у нас, возле школы, в палисаднике. Палисадник имеет форму треугольника. С двух сторон обсажен сиренью, с третьей стороны, от дороги, — желтой акацией. В средине палисадника растут декоративные деревья. Здесь похоронен Ваш сын и еще два лейтенанта. Вашему сыну поставили памятник со звездой. На могиле посажены цветы, палисадник весь обсажен цветами. Мы Вам посылаем свой скромный рисунок этого места, чтобы Вы имели лучшее представление. Ложим Вам горсть земли с могилы Вашего сына… Мы сейчас учимся, растем, готовимся к испытаниям и экзаменам, чтобы показать Родине свои силы и знания, и хотим стать в будущем такими же героями, как Ваш сын. Желаем Вам всего доброго. С уважением к Вам — школьники Потокской НСШ».

С того времени, как школьники писали это письмо, прошло 17 лет. Все они стали взрослыми, нашли свое место в жизни, но светлую память о воинах, погибших за свободу Родины, они передают по эстафете новому поколению молодежи. И переписка школьников с матерью Окунева не прекращается.

Новое поколение пионеров пишет матери:

«Многоуважаемая Наталья Демидовна! Мы, пионеры Потокской школы, получили Ваше письмо и пишем ответ. Дорогая Наталья Демидовна, Ваше письмо нас глубоко взволновало, мы очень Вам сочувствуем и поэтому спешим написать ответ. Гроб Вашего сына Окунева Михаила Александровича, перенесен в общую братскую могилу возле нашего сельского клуба. На могиле воздвигнут памятник погибшим воинам. За этой могилой мы ухаживаем, возле памятника посадили деревья, кустарники, цветы. Ежегодно на могилу возлагается венок. Наталья Демидовна! Могилку уже зафотографировали, но фото еще не готово, в следующем письме вышлем! Дорогая Наталья Демидовна! Разрешите Вас называть мамой и стать Вашими сыновьями и дочерьми, ведь мы хотим быть похожими на Вашего сына, и это высокое слово «МАМА» мы оправдаем. На могиле Вашего сына мы поклянемся еще лучше учиться, работать и любить Родину, своих матерей. С приветом к Вам, пионеры школы».

Наталья Демидовна по нашей просьбе прислала фотографию сына. Так он выглядел в 1942 году, будучи курсантом Сухумского военного училища.

Эту фотографию, пишет мать, после гибели сына в 1943 году мы выслали его сестре Вере, которая тоже служила тогда в армии.

Свое ничем неумолимое горе, свою любовь к брату сестра выразила тогда в надписи на обратной стороне этой фотографии. Вот эта надпись:

«Любимый и дорогой брат Миша. Оборвалась твоя молодая и цветущая жизнь в расцвете лет. Как тяжело переносить эту утрату твоей семье, маме, сестрам. Ты был лучом света в нашей семье, мы тебя любили и уважали, но сейчас тебя нет с нами, и луч света померк. Вспоминая твой милый образ, на сердце становится тяжело, тяжело. И эта печаль будет вечно лежать на сердце. Ты был храбрый воин, патриот Родины. Ты любил свою Отчизну и за нее храбро сложил голову. «Ты был любимым командиром в своей части и хорошим товарищем среди своих бойцов» — так отзывается боец из твоей части. Миша! Смотрю на твой портрет и плачу. Как много ты испытал в жизни, знаешь всю тяжесть войны, прошел сотни километров в огне и пожарищах, гоня немецких погромщиков. Вечная память тебе, родной мой брат. В е р а».

…Вскоре после того, как мы получили эти письма и фотокарточку, сестра Михаила Александровича сообщила нам скорбную весть: Наталья Демидовна скончалась. Нам стало больно, будто мы понесли утрату личную. Да ведь так оно и есть…

Обелиск, поставленный на перевале студентами Московского инженерно-строительного института им. В. В. Куйбышева.

Лейтенант Малюгин С. М., инженер 810-го полка, 1942 год.

Малюгин С. М., 1962 г.

Лейтенант Журин, начальник связи 810-го полка, 1942 г.

Младший лейтенант Лапин И. Г., командир взвода саперов 810-го полка, 1942 г.

Красноармеец Балагура Д., писарь 810-го полка. 1942 г.

Окунев М. А., ПНШ-1 810-го полка, 1942 г.

Нахушев Я. М., бывший командир взвода связи 3-го батальона 808-го полка, 1943 год.

Подполковник Коваленко Ф. З., начальник штаба 810-го полка.

Фото 1955 г.

Младший лейтенант Пивень Н. Н., командир взвода 810-го полка, 1942 год.

Фото из архива Министерства Обороны СССР.

Лейтенант Заяц М. Е., зам. командира батальона 808-го полка, 1940 г.

Командиры взводов и отделений 155-й отдельной стрелковой бригады. Слева направо сидят: младший лейтенант Кравец, младший сержант Кашеев, младший сержант Петухов; стоят: старший сержант Масюк, старший сержант Ашинов.

Во время встречи в Тбилиси. 1963 г. Слева направо: К. Н. Свинтрадзе, В. Р. Рухадзе, Н. И. Схиртладзе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЛЕДЯНАЯ КРЕПОСТЬ.

Имена их раскрывались по-разному. Одни участники сами откликнулись на призыв газет, а других приходилось разыскивать. Запрашивая различные материалы из Центрального архива Министерства обороны СССР, мы просили присылать любые фотографии бойцов 394-й дивизии, которые будут обнаружены в архиве. И вот сотрудники архива в наградных документах обнаружили три фотографии и прислали их нам. Это были фотографии трех младших лейтенантов: Кравец Василия Порфирьевича, Пивень Николая Нестеровича и Семенова. По петлицам можно определить, что Кравец — связист, Пивень — пехотинец, а Семенов — артиллерист. Другие сведения о них самые скудные. Кравец — уроженец села Червона Гребля, Чечельницкого района, Винницкой области, 1919 года рождения; 31 октября 1942 года за участие в боях на Марухском перевале он награжден медалью «За боевые заслуги».

О младшем лейтенанте Пивень известно лишь то, что он 1911 года рождения, воевал в 810-м стрелковом полку, уроженец станицы Кущевской, Краснодарского края.

О Семенове данных совсем мало: младший лейтенант 394-й стрелковой дивизии.

По имевшимся адресам мы написали письма семьям Кравец и Пивень. Пивень и его семья не отзываются, а младший лейтенант Кравец Василий Порфирьевич откликнулся. Он после войны проживает там, где родился, в поселке Червона Гребля, Чечельницкого района, Винницкой области. Как мы и предполагали, он участвовал в боях на Марухском перевале в качестве связиста в составе 155-й стрелковой бригады. Василий Порфирьевич сражался под Новороссийском и Орджоникидзе, был опытным альпинистом. Он рассказывал об исключительных трудностях, которые приходилось преодолевать связистам, чтобы обеспечить бесперебойную связь штаба дивизии со своими частями.

В боях за перевал Кравец был тяжело ранен. За успешное выполнение боевых заданий Василий Порфирьевич награжден медалью «За боевые заслуги», в связи с чем его фотография и оказалась в наградных материалах военного архива. В письме он сетовал на то, что ему, как инвалиду Отечественной войны, мало оказывают внимания. Он нуждается в санаторном лечении.

Мы написали об этом Винницкому облвоенкомату, который, как нам сообщили, принял меры, чтобы помочь в лечении участнику марухских боев.

При встрече об этой истории мы рассказали нашему земляку Яхье Магометовичу Нахушеву. Он ведь тоже связист. Мы приехали к нему в аул Абазакт. Стояло раннее воскресное утро. Яхья Магометович был дома один, его жена Сармодан уехала в Черкесск. Нам никто не мешал, торопиться было некуда, и мы спокойно вели беседу, вспоминая события двадцатилетней давности.

Рассказ о связистах взволновал его, и он задумчиво молчал, видимо, перебирая в памяти все детали боев на леднике. Чтобы дать возможность нашему собеседнику побольше вспомнить о героических действиях связистов, мы решили ознакомить его с материалами военных газет того времени «Герой Родины» и «Воин РККА», где говорилось о делах его боевых товарищей — связистов.

В те тревожные дни газета писала о подвиге связиста Василия Федорова. Шел ожесточенный бой на перевале. Василий Федоров был на линии, соединяющей штаб дивизии с полками.

Вражеская мина оборвала телефонную линию. Боец быстро находит порыв. Но в кармане не оказывается ножа, чтобы зачистить изоляцию. Василий зубами зачищает проволоку — и боевой нерв снова ожил. Но вскоре прорвавшиеся фашисты приблизились к ним. Федоров передал трубку товарищу Пшеничному, а сам взялся за автомат и открыл огонь. Неожиданно автомат замолк — кончились патроны. Тогда храбрец бросился с прикладом один против целого отделения немцев. Вражеская пуля сразила героя, но он успел громко, во весь голос, бросить в лицо врагу свои последние слова:

— Я умираю, фашистские гады… Я умираю, но знайте, остается наш народ и Родина, которые никогда, никогда не будут побеждены!

Подвиг связиста Василия Федорова приказом по войскам 46-й армии посмертно увековечен орденом Отечественной Войны II степени.

— Вы не знали лично Василия Федорова? — спрашиваем Яхью Магометовича.

— Нет, нет, — тихо, почти шепотом отвечает он. — Только я знаю одно, что это связисты нашей дивизии.

Мы называем ему имена других отличившихся связистов: младшего лейтенанта Козлова, красноармейцев Бочарникова, Белого и Лымаря, командира взвода Гитина, сержанта Коновалова. Каждый из них совершил настоящий подвиг. Вот только один эпизод.

В горах разыгрался жестокий буран. Ветер ломал вековые деревья. Снег засыпал все тропы и переходы. Нарушилась связь с подразделениями, находившимися за перевалом. Старший лейтенант Передник поручил командиру взвода Гитину, сержанту Коновалову, рядовым Белому и Лымарю любой ценой восстановить связь.

Связисты взяли оружие, по катушке провода, телефонный аппарат, запас продовольствия и пошли в горы. Ураган не унимался. Колючие крупинки снега больно секли лицо.

Чтобы не сбиться с пути, Гитин решил идти берегом горной речушки. Пробирались по пояс в снегу. Когда стали подходить к перевалу, Коновалов оглянулся и испуганно закричал:

— Товарищ младший лейтенант, Лымаря нет!

Пришлось вернуться обратно. Вскоре увидели, как Лымарь беспомощно барахтался в глубокой снежной выбоине. Товарищи быстро помогли ему выбраться из ямы и снова продолжали свой путь на перевал.

Линия, как выяснилось, была повреждена на самом перевале. Но обнаружить точное место порыва не было никакой возможности, так как провод, проложенный на открытой местности, завалило глубоким снегом. Тогда Гитин принял решение: проложить новую линию по самому хребту, а на южном и северном скатах подсоединить ее концы к прежней линии.

В невероятно тяжелых условиях новая линия была проложена. Связь ожила.

За выполнение этой боевой задачи связисты были представлены к правительственной награде.

* * *

Яхья Магометович волновался. Чтобы скрыть это, он одну за другой курил сигареты, отчего небольшая комната потонула в седом дыму.

— Да, — говорит он наконец, — тяжело было нашим дивизионным связистам. — Но связистам батальонным было еще тяжелей. Ведь на перевале ни кабеля, ни телефонов не было.

Мы просим Яхью Магометовича рассказать об этом подробнее.

— Прибыл я в 394-ю дивизию в августе 1942 года, когда она уже сражалась на перевале. Получил назначение в 3-й батальон 808-го стрелкового полка. В этот же день был в батальоне. У огромной скалы меня встретил комбат, старший лейтенант Рухадзе. Когда я доложил о прибытии, он пристально посмотрел в лицо, спросил:

— Откуда родом, с Кавказа?

— Да. Родные места рядом, вот, рукой подать, за Марухским перевалом. Я ведь черкес.

— Значит, почти земляки, — улыбаясь говорит Рухадзе. — Ну что ж, генацвале, будем воевать вместе.

— А есть ли еще черкесы в батальоне и в полку?

— Все у нас есть. Полный выбор: и черкесы, и грузины, и русские, и с Украины, аварцы и азербайджанцы, башкиры и армяне… Настоящий интернационал. В состав дивизии входит более тридцати национальностей. Сила!!! И этой силы чертовски боятся фрицы.

Затем комбат подробно охарактеризовал боевую обстановку. Кратко объяснил также причины чрезвычайных трудностей, которые испытывали защитники перевала. Не было продуктов, не хватало боеприпасов. Несмотря на резкое похолодание, не было теплой одежды.

— Трудно, очень трудно, — говорит комбат. — Надо быть готовым ко всему. Но пропустить врага мы не можем, не имеем права. Ваша задача — обеспечить бесперебойную связь штаба батальона с ротами.

— А где ваш штаб? — спросил я.

— Как где? Стоишь рядом и не видишь. Вот, — тепло улыбнулся Рухадзе и указал рукой на скалу, у подножия которой сидели несколько бойцов. — Там тебя и твой взвод ожидает.

Мы подошли к «штабу». Здесь я принял свой «взвод» связи в составе… двух солдат — Рухадзе и Ломадзе. Всего во взводе было семь человек, но остальные находились в подразделениях: трое в стрелковых ротах нашего третьего батальона, один — в отдельном минвзводе и пятый — во втором батальоне. Ввиду того, что никаких технических средств связи не было, информации и донесения от соседей получали только через посыльных. Вот эти посыльные и составляли мой взвод.

На первый взгляд кажется, что обязанности наши были слишком скромными: добраться к роте, устно передать боевое донесение или приказ — и все… Но это только кажется. Хотя расстояние от штаба батальона до роты не превышало пятисот метров, каждый пеший «рейс» требовал выдержки, боевой смекалки и даже мужества. Ведь ходить приходилось на высокогорной местности: и ночью, когда на каждом шагу тебя подстерегала засада врага или угроза скатиться в пропасть, и днем передвигаться на глазах врага, «сидя» на мушке немецких «охотников»-снайперов.

Вот почему в моем маленьком взводе всегда были большие потери, солдаты часто менялись, а поэтому фамилии многих бойцов не помню. Хорошо запомнился первый мой состав взвода — Рухадзе, однофамилец командира батальона, и Ломадзе.

…Это было в конце августа. Гитлеровцы обрушили сильный удар против 810-го стрелкового полка, пытаясь сдержать его наступление. На стыке батальонов возникла угроза прорыва противника. Комбат Рухадзе приказал установить связь с соседней ротой 810-го полка, узнать, в каком положении находится рота и в какой помощи нуждается.

Выполнить этот приказ было поручено связным Рухадзе и Ломадзе. Они были хорошими друзьями, знали друг друга еще до фронта. Каждому из них было не больше чем по двадцать лет. Задачу они поняли хорошо, местность знали превосходно. Мы с комбатом считали, что по меньшей мере через полчаса они вернутся. Но прошло полчаса, час, а связных все не было. Канонада со стороны наших соседей усиливалась. Находясь в неведении, комбат не находил себе места. И вдруг из-за скалы появился связной Рухадзе. У него было бледное, усыпанное крупинками холодного пота лицо, по которому текли слезы. Надрываясь, он нес на руках тяжело раненного товарища. Ломадзе был без сознания. У него было сквозное осколочное ранение в грудь. Осторожно положив его на землю, Рухадзе доложил комбату, что приказ не выполнен, так как по пути был тяжело ранен Ломадзе, и он не смог его бросить на верную гибель, а поэтому на свой страх и риск решил возвратиться, чтобы спасти друга.

У комбата грозно засверкали глаза. Я понял этот взгляд без слов. Через пять минут я и рядовой Рухадзе, где ползком, где перебежками от валуна к валуну, уже продвигались в сторону соседей.

Наконец достигли цели. Нашли командира роты 810-го полка. Это был молодой русский лейтенант. Он лежал среди хаотического нагромождения камней и смотрел в бинокль в сторону противника. Мы доложили ему все, что нам приказал старший лейтенант Рухадзе. Лейтенант внимательно выслушивал, поблагодарил и подробно нарисовал обстановку, в которой находился полк и его рота. Они отразили уже несколько атак, понесли большие потери. В каждом взводе осталось по 15—20 человек. Как и предполагал наш комбат, особенно опасным был стык с соседним батальоном, который проходил по лощине.

— Сюда необходимо вам направить огонь, — сказал лейтенант и, развернув карту, показал, куда необходимо его обрушить. И когда мы обо всем доложили комбату, он приказал командиру одной из рот усилить свой правый фланг. Принятые меры позволили сдержать натиск врага.

— Особенно тяжелые и кровопролитные бои, — продолжает вспоминать Яхья Магометович, — вел наш 3-й батальон в последних числах августа в составе 810-го стрелкового полка, которым командовал майор Смирнов. Тяжелые бои вели главные силы полка на северо-восточных склонах горы Кара-Кая с превосходящими силами врага. Кровопролитный бой шел на самом леднике. Здесь не было тыла — кругом был фронт. Старший лейтенант Рухадзе поднимал людей в атаку, появляясь везде, где была опасная обстановка.

Помню, как однажды во время очередной атаки немцы прорвались к штабу батальона. Нас было всего десять человек: комбат, его ординарец, адъютант старший лейтенант Басюль, командир химвзвода, врач Швангирадзе, бойцы Мшевениерадзе, Леван и нас трое связистов. От неожиданности мы вначале растерялись, но комбат нас успокоил. Он приказал занять оборону. По его команде мы открыли огонь. Полчаса шел бой. Несколько фашистов были убиты, одного захватили в плен. Остальные бежали.

— А вы не помните имя и отчество вашего бывшего комбата? — спросили мы Яхью Магометовича.

— Не помню, ведь прошло двадцать лет.

— А не Василий Рожденович?

— Да, точно, — обрадовался Нахушев, — а откуда вы его знаете?

— Из документов журнала боевых действий 808-го полка и наградных документов, которые хранятся в военном архиве. Он награжден орденом Красной Звезды.

— Как бы мне хотелось встретиться с Рухадзе, — сказал Нахушев.

— А вы думаете, он остался жив?

— Я в этом уверен. С февраля 1943 года он мог на фронте и не быть.

— Почему?

— А вот почему. После боев на перевале мы с ним в составе этого же батальона участвовали в освобождении Кубани. На моих глазах 9 февраля 1943 года в бою под селом Культурное он был серьезно ранен в левую руку. Я перевязал его, вынес с поля боя и отправил в госпиталь. Ему тогда могли ампутировать руку. Так что вполне возможно, что он жив, трудится где-нибудь в Грузии. У меня в Грузии есть и второй боевой друг — Федор Иванович Тугуши. Вот его фотография, — показывает Нахушев. — Это связист. Мы с ним служили в армии до 1948 года и вместе демобилизовались.

Яхья Магометович, уставший от тяжелых воспоминаний, умолк. Давно уже возвратилась из Черкесска его жена Сармодан. Она пыталась не мешать нашим разговорам, поздоровалась, спросила несколько слов о чем-то у хозяина и захлопотала у плиты. Через некоторое время она всех пригласила к столу…

Провожали нас за калитку Нахушевы вдвоем. Над аулом спустились густые сумерки. Было тихо кругом. Только слышался привычный шум бурной горной реки Малый Зеленчук, бегущей от самых Марухских ледников, а за ней густо темнел лес, и доносился от него чуть слышный запах набухающих почек.

* * *

Мы не переставали думать над предположениями Нахушева, что Рухадзе жив. Он, конечно, мог бы много рассказать о боях на леднике! Но как его найти? И здесь у нас появилась простая мысль: в грузинской республиканской газете «Заря Востока»опубликовать материал о Рухадзе, и тогда он откликнется.

Наше предложение охотно приняли грузинские товарищи по перу — журналисты. Материалы были опубликованы. Через несколько дней нам из Тбилиси позвонили и сообщили радостную весть: Рухадзе отозвался, он живет в Тбилиси, и сам приходил в редакцию сообщить, что с большой радостью готов поделиться своими воспоминаниями о легендарной, необыкновенной битве за облаками.

* * *

В Тбилиси состоялась, наконец, наша долгожданная встреча с одним из героев марухской битвы, бывшим командиром третьего батальона 808-го полка Василием Рожденовичем Рухадзе.

Так вот он какой! Мы представляли его человеком богатырского роста, без левой руки, еще сравнительно молодого, с традиционными черными усами. А он оказался другим. Василий Рожденович — пожилой, полный, среднего роста. И как это ни странно — он внешне показался нам больше похожим на украинца, чем на грузина. Но когда мы начали беседу, то и акцент, и горячий темперамент выдавали в нем типичного кавказца.

Уже с первых слов Василий Рожденович расположил к себе, подкупил своей сердечностью, искренностью и отцовской теплотой. В тот момент, когда мы рассказывали ему, как были найдены останки его боевых друзей, как хоронили их в станице Зеленчукской, — он не мог сдержаться. Быстро вскакивал со стула, на мгновение по-солдатски застывал в положении «смирно», а затем правой рукой снимал очки и, не стесняясь, вытирал платком слезы… Так было несколько раз.

Мы пристально смотрели на левую руку. Это заметил Рухадзе.

— Что вы так смотрите? — спросил он.

— Откровенно говоря, Василий Рожденович, мы думали, что вам ампутировали левую руку…

— Рука-то есть, но все равно что нет, — ответил он. И показал малоподвижные пальцы. — Восемь месяцев после ранения пролежал я с ней в госпитале и так после уже на фронт и не попал, стал инвалидом второй группы.

Василий Рожденович снова попытался поднять неподвижную руку. И вдруг неожиданно спросил:

— А откуда вы знаете обо мне все эти подробности?

— Нам рассказал Нахушев.

— Нахушев, Нахушев… — несколько раз задумчиво повторил Рухадзе, что-то припоминая.

— Нахушев Яхья Магометович, наш земляк, — подсказали мы.

И тут в одно мгновение Василий Рожденович снова схватился со стула и радостно воскликнул:

— Вспомнил!!! Наш командир взвода связи. Значит, жив?

— Жив. И жаждет встречи с вами.

— Замечательно! — обрадовался Василий Рожденович и снова полез в карман за платком. — Знаете ли вы, что я, можно сказать, обязан ему своей жизнью. Помню его хорошо, очень хорошо, а вот фамилия за 20 лет выветрилась из головы. Где же он сейчас?

— Живет в Карачаево-Черкесии и шлет вам большой привет.

— Спасибо ему, большое, большое спасибо. А встретимся мы обязательно.

— Мы тоже уверены, что эта встреча рано или поздно состоится. А сейчас хотели бы встретиться с вашими боевыми товарищами, которые живут здесь, в Тбилиси.

— Пожалуйста, — сказал Рухадзе. — По моему сигналу сейчас же будут здесь мои друзья-однополчане: командир восьмой роты Схиртладзе и командир взвода Свинтрадзе. Представьте себе, мы все трое после войны жили в Тбилиси и не знали друг о друге. И свели нас вместе вы через газету «Заря Востока». Можете себе представить, как мы обрадовались. И сейчас поклялись друг другу, что до конца дней своих будем вместе, навечно закрепим дружбу, рожденную двадцать лет назад. Поклялись, что дружбу эту после нас будут продолжать наши сыновья и внуки…

Вечером на квартире Василия Рожденовича мы встретились с его боевыми друзьями — бывшим командиром 8-й стрелковой роты Николаем Исидоровичем Схиртладзе и бывшим командиром взвода Константином Нестеровичем Свинтрадзе. Хозяйка дома Римма Николаевна была очень рада гостям. Еще раз послушать рассказы героев марухской битвы пришли дочь Рухадзе Тамара, сын Виктор и внуки.

— Когда раньше я порой в кругу друзей начинал рассказывать о боях на Марухском перевале, — говорит Рухадзе, — я замечал, что на меня смотрели, как на любителя охотничьих рассказов…

— Это точно, товарищ комбат, — подтверждает Николай Исидорович, — многие просто не верили, что такие невероятные трудности может перенести человек.

И Николай Исидорович и Константин Нестерович сами не замечали того, что в беседе все время называли Рухадзе не по имени и отчеству, а «товарищ комбат», так, как называли его 20 лет назад. И это понятно. Под воздействием оживленной беседы они сейчас были там, на Марухском перевале, где получили первое боевое крещение.

С волнением смотрели мы на этих трех штатских людей, и нам припоминались записи в журнале боевых действий 808-го стрелкового полка, в наградных листах, с которыми еще раз познакомились перед самой встречей. А в этих документах было записано:

«В бою отличились: командир третьего стрелкового батальона старший лейтенант Рухадзе Василий Рожденович. За умелое руководство подразделениями награжден орденом Красной Звезды. Военком батальона политрук Киладзе сумел поднять бойцов и командиров на врага, сам был первым в рядах, из личного оружия в момент атаки расстрелял двух немцев. В бою ранен. Представлен к правительственной награде. Командир 8-й роты лейтенант Схиртладзе Николай Исидорович во время боя на горе Кара-Кая первым перешел в наступление, потеснил и опрокинул врага. Лично сам уничтожил пять фашистов, в том числе одного офицера. Взял в плен одного фашиста. Тяжело ранен. Награжден орденом Красного Знамени. Командир 1-го взвода 7-й роты лейтенант Барамидзе со своим взводом ворвался в район обороны противника и огнем обеспечил разгром его правого фланга. Ранен. Представлен к правительственной награде. Помощник командира 2-го взвода 7-й роты старший сержант Цинцадзе в момент гибели командира принял на себя командование взводом, развил успех атаки с тыла. При выходе из боя ранен. Награжден орденом Красной Звезды. Командир 7-й роты лейтенант Марджанишвили Шалва Михайлович в боях 29 августа по своей инициативе с группой бойцов фланговым ударом по врагу дал возможность 8-й роте развивать наступление. Сам лично с группой бойцов уничтожил до 25 фашистов. Является образцом храброго и мужественного командира. Награжден орденом Красного Знамени».

Нам хотелось расширить лаконичные записи этих боевых документов, услышать из уст участников боев все подробности, всю правду об этом сражении. И мы это услышали.

Разговор вначале шел нескладный, у каждого из троих ветеранов Марухского перевала оживали в памяти отдельные детали боев, эпизоды, встречи.

— А помните, в какой обуви мы добрались к перевалу? — спрашивал бывший комбат.

— А как же, — говорит Свинтрадзе. — Самоделки-каламани, сделанные из кожи лошадей и буйволов. Здорово пригодилось нам тогда ремесло дедов.

— Я как сегодня вижу тебердинских детей, которых мы встретили на перевале. — И Василий Рожденович рассказал о трогательной встрече на перевале с детьми Тебердинского туберкулезного санатория, которые во главе со своей воспитательницей, спасаясь от немцев, преодолевая неприступные горы, направлялись в Сухуми. Вид у детей был страшный, но голодные, измученные бойцы выглядели не лучше. Увидев это, женщина достала из плечного мешка несколько кусочков сахара, предложила их самым слабым бойцам. Эта русская женщина, фамилию которой друзья не помнят, там, на гребне перевала, как бы олицетворяла Родину-мать, которой одинаково дороги и маленькие измученные дети, и юноши — воины, смотрящие смерти в глаза…

Как выяснилось из беседы, Василий Рожденович за свои 62 года прошел славный жизненный путь. Боевую закалку, которая очень пригодилась на Марухском перевале, получил он еще в годы гражданской войны. В 1924 году он был курсантом Грузинского сводного военного училища. Тогда же он принимал активное участие в подавлении меньшевистской авантюры в Грузии. За революционные заслуги перед Родиной в те годы был награжден грамотой «Стойкому защитнику пролетарской революции от реввоенсовета СССР» и карманными часами. Офицерское звание Рухадзе было присвоено еще в 1926 году. В члены партии он вступил в 1929 году. В довоенное время работал в Абхазии директором Очемчирского чайного совхоза. Когда началась война, ему, как специалисту, была предоставлена бронь, но он отказался от нее и добровольно ушел на фронт.

Фронт… Этот фронт был необычайным: и штурм высот, и оборона их происходили не на земле, а на леднике, за облаками…

БАТАЛЬОН ШТУРМУЕТ ГОРЫ.

— Говорят, что время стирает в памяти события, — начал свой рассказ Василий Рожденович, — но бывают такие, что помнишь так ясно, будто они произошли вчера. Вот так же ясно помню все, что произошло 20 лет назад на Марухском перевале, когда я командовал третьим батальоном 808-го стрелкового полка…

Ночью, когда батальон совершал марш к перевалу, в селе Чхалта меня вызвал командир 3-го стрелкового корпуса генерал-майор Х. Н. Леселидзе. У него находились командир дивизии подполковник Кантария, первый и второй секретари Абхазского обкома партии и председатель Совета Министров Абхазской республики.

Генерал приказал мне оставить в Чхалте в распоряжении штаба девятую роту лейтенанта Арташа Вартаняна, а с остальными ротами продолжать марш на Марухский перевал.

Я повторил приказ, после чего генерал, а вслед за ним и все присутствующие, по-братски обняли меня. По теплоте проводов, по простоте обращения со мной генерала я понял, что 810-й полк, которому придавался мой батальон, идет на особое, опасное и ответственное задание.

Марш был очень трудным, но мы с комиссаром батальона политруком Киладзе на привалах, а то и прямо в пути беседовали с бойцами, поднимали их дух, давали советы и наставления — готовили батальон к предстоящей жестокой схватке с врагом. Батальон состоял в основном из грузин, необстрелянной в боях молодежи. На перевал мы прибыли вечером 27 августа. Нас встретил командир 808-го полка майор Телия. Я доложил майору о приказе генерала Леселидзе. Телия приказал мне следовать с 810-м полком, согласно приказу командира корпуса.

Мы продолжали путь. В боевом охранении шел первый взвод 8-й роты, которым командовал лейтенант Свинтрадзе. Он первым заметил небольшую вражескую группу и через посыльного доложил мне. Я понял, что здесь, на ледяном поле, нам предстоит принять первый бой с врагом. Вместе с командирами рот ночью мы осмотрели ледяное поле, ведущее к перевалу.

Взводу лейтенанта Свинтрадзе было приказано выйти вперед, произвести разведку и, если враг окажет сопротивление, — контратаковать его и дать возможность батальону достичь горы Кара-Кая. Первый взвод 7-й роты под командованием лейтенанта Барамидзе был выделен для несения боевого охранения на левом фланге.

На рассвете, как только мы вывели батальон на ледяное поле, немцы, расположенные на левой стороне горы, открыли огонь. По донесению Свинтрадзе огонь вело боевое охранение противника.

— Я хорошо это помню, — вступает в разговор Свинтрадзе. — Немцы внезапно открыли сильный огонь из автоматов и минометов. Нам трудно было найти укрытие. Появились первые раненые. По правде говоря, некоторые бойцы растерялись, но здесь появился наш командир роты Схиртладзе. Он приказал открыть огонь по боевому охранению врага. Мы обрушили на врага шквал огня и почувствовали в себе силу и уверенность. Это были первые выстрелы наших молодых солдат не по мишеням, а по живым целям — по врагу…

— В это время, — продолжает Рухадзе, — было очень важно отвлечь противника, чтобы дать возможность взводу лейтенанта Барамидзе, находившемуся в боевом охранении, на фланге, обойти с тыла боевое охранение врага и внезапным ударом сбить его с высоты.

Следует сказать, что взвод лейтенанта Барамидзе боевое крещение выдержал успешно. Он первым ворвался в район обороны противника, укрепился на высоте, занял позиции врага и своим огнем поддержал атаку седьмой роты. Под прикрытием огня первого взвода второй взвод продвинулся через хребет. Многие огневые точки противника были уничтожены.

В этом бою участвовал весь батальон.

— В том числе в атаку ходил и наш комбат, — дополняет Схиртладзе.

— До самых сумерек, — продолжает рассказ Рухадзе, — мы проходили ледяное поле. Надо отметить, что это поле и без боя проходить было нелегко, так как на каждом шагу нас подстерегали коварные ловушки — ледяные расщелины. Помню, как находившийся поблизости меня связист Баратели в одно мгновение угодил в трещину. К счастью, она была не очень глубокая, но тем не менее вытащить его оттуда оказалось нелегко. Веревок у нас не было, мы связали пояса и спустили в щель, но их не хватило. Тогда сержант Мшевениерадзе достал свои портянки, привязал их к поясам. Так мы спасли жизнь связиста.

— Подобных случаев было много, — подтверждает Константин Нестерович Свинтрадзе, — таким способом мы спасли младшего командира Курашвили, а вот бесстрашного лейтенанта Чхатарашвили вытащить не удалось…

— Да! Да! Хорошо помню его, — говорит Рухадзе, — он командовал взводом седьмой роты. Это был настоящий герой.

В ночь на 29 августа мы собрали основные силы батальона на склоне горы Кара-Кая. Расставили ночные караулы, которые сменялись через каждые 15—20 минут (больше бойцы не выдерживали, так как было очень холодно).

Мы ясно представляли себе, что завтра — 29 августа — нам предстоит выдержать еще более жестокий бой. Поэтому готовились к нему. С командирами рот и политруками обсудили обстановку, выслушали разведывательные сведения, отправили донесения в штаб полка. Нам было известно, что враг укрепился на леднике на противоположной стороне Кара-Кая, закрыв нам дальнейший проход на Клухорский перевал.

Мы составили план боевых действий. Седьмая рота лейтенанта Марджанишвили должна была ночью незаметно вывести два взвода, обойти противника с левого фланга и атаковать с тыла. Взводу лейтенанта Барамидзе приказано на рассвете занять командную высоту. Восьмой роте лейтенанта Схиртладзе ставилась задача наступать на основные укрепления врага. Для этого следовало спуститься по отвесному заснеженному склону. Это была очень трудная задача, требовавшая большой физической силы и выдержки. И поручили ее Схиртладзе не случайно. Он был очень сильный, еще до войны закончил институт физической культуры. Задачу он мог выполнить лучше других.

Уже в 3 часа ночи 7-я рота атаковала левый фланг противника и заняла вражеские позиции.

Успешно справился со своей задачей и лейтенант Схиртладзе. Подробности пусть он расскажет сам.

— Вот как это было, — вспоминает Николай Исидорович. — Наступление решили начать в 4 часа утра. Задача была объяснена всем. Спустившись в ущелье, а спускаться пришлось ползком по снегу, мы разбились на маленькие группы. Со мной было семь человек. Некоторых я и сейчас помню: это лейтенант С. Карашвили, бойцы Пирухалава, Тодуа, Цинадзе. (Остальных не помню.) Мы решили как можно ближе подойти к врагу. Для этого надо было подняться на отвесную скалу. С большим трудом мы преодолели почти отвесную обледенелую скалу. Затем уже стало легче делать восхождение. Таким образом мы подошли вплотную к противнику, который нас не заметил. Мы хорошо слышали даже немецкую речь. Залегли и ждали рассвета. Затем дружно забросали фрицев гранатами. Это был сигнал для остальных групп нашей роты, которые открыли по фашистам сильный огонь. Внезапность сделала свое дело. Враг был в панике. Он метался во все концы под губительным огнем наших бойцов. Большая группа гитлеровцев, около 60 человек, бросилась к правому флангу, но там находился комбат с резервным взводом. И они встретили врага как полагается: мощным огнем из станковых пулеметов и автоматов. Особенно хорошо поработали снайперы. Из снайперских винтовок вели огонь и комбат, и комиссар батальона Киладзе, и адъютант старший батальона Басиули, и командир взвода связи Нахушев, и даже врач батальона Швангерадзе…

— После трехчасового ожесточенного боя, — рассказывает Рухадзе, — враг был опрокинут с командной высоты и понес большие потери. Батальон занял к вечеру высоту. Потери были и у нас. Оказались ранеными командир 7-й роты лейтенант Марджанишвили, командир взвода лейтенант Барамидзе, адъютант старший батальона лейтенант Басиули и другие. Мы захватили у врага большие трофеи: пулеметы, автоматы, ручные гранаты, патроны, альпинистскую обувь, незначительное количество сухарей, консервы, витамины в таблетках, коньяк, ликер, плащ-палатки и многое другое.

«Добыча» была для нас большим подспорьем. Многих бойцов мы вооружили немецким оружием, раздали солдатам плащ-палатки, альпинистскую обувь, распределили продукты.

Началась подготовка к новому бою. Теперь у нас было больше уверенности в своих силах. После трехдневных боев мы убедились, что, хотя немцы превосходили нас в численности, они не могли устоять перед натиском наших солдат. Теперь мы намного больше знали о противнике.

— Кстати, — говорит Рухадзе, обращаясь к бывшему командиру 8-й роты Схиртладзе, — помог нам и твой «язык».

— Этот день у меня был действительно удачным, — подтверждает Схиртладзе. — Мне удалось взять пленного. Я привел его на наблюдательный пункт батальона. Мы не знали немецкого языка, не было у нас и переводчика, но все же кое-что поняли. До смерти перепуганный фриц без конца повторял одни и те же слова: «49 корпус», «генерал Ланц», «егеря», «белая лилия», «эдельвейс». Отправил я в этот день на тот свет одного немецкого офицера и несколько солдат. Сумку убитого офицера прихватил с собой. К большому своему удивлению, в сумке обнаружил то, чего никак не мог ожидать. Там был наш советский паспорт, партбилет, удостоверение личности, полная советская форма работника госбезопасности и до килограмма золотой руды, завернутой в бумагу. Познакомившись с документами, мы выяснили, что они принадлежали директору золотых приисков. (Фамилии его сейчас не помню.) В документах значилось, что он родом из Сибири, окончил горно-геологический техникум. По всей вероятности, фашисты убили его, взяли документы и ограбили золотой прииск. Все эти документы, золотую руду и пленного мы отправили в штаб полка.

— Этой же ночью, — продолжает Рухадзе, — я написал подробное донесение в штаб полка, сообщил обстановку. Составил также схему расположения огневых точек противника. Доложил о потерях батальона. Я просил подкрепления в личном составе и особенно в продовольствии.

Ночь на 30 августа была очень холодная. На рассвете бой возобновился с новой силой. Враг начал отчаянное наступление вначале на участке 7-й, а затем 8-й роты. Атаки чередовались одна за другой. Немцы несли большие потери, но натиск свой не ослабляли. Им удалось ворваться в расположение взвода лейтенанта Чхартишвили. Вот здесь командир взвода совершил свой подвиг. Он один вступил в смертельный бой с 10 гитлеровцами, 8 из них уничтожил, но в схватке сам поскользнулся и полетел в ледяную пропасть. Командование взводом принял сержант Цинцадзе. Атака была отбита.

Затем фашисты предприняли наступление на позиции 8-й роты. В этом бою командир роты лейтенант Схиртладзе загнал врага в каменный «мешок», подпустил на близкое расстояние, а затем открыл огонь с трех сторон. Ему помог еще резервный взвод батальона. Сотни вражеских солдат нашли здесь себе могилу. Но и этот удар не остепенил врага. Он бросил свои силы на резервный взвод штаба батальона. Снова отчаянная схватка, в которой пришлось применять и гранаты. Припоминается мне такой эпизод. Боец, по имени Сако (фамилии не помню), вырвался вперед и уничтожил гранатами пять гитлеровцев, но его в упор застрелил немецкий офицер. Комиссар батальона Киладзе метким выстрелом прикончил этого офицера.

Наши бойцы стояли насмерть, но большое упорство проявляли головорезы из дивизии «Эдельвейс». Несмотря на потери, они предпринимали огромные усилия, чтобы окружить наш батальон. Положение у нас было серьезное. Стало ясно, что этими силами к Клухорскому перевалу прорваться не удастся. Вечером к нам прибыл командир 810-го полка майор Смирнов. Мы вместе с ним осмотрели позиции. В его присутствии направили донесение, в котором снова просили подкрепление в живой силе и продовольствием.

В ночь на 31 августа мы подсчитали свои силы. Из офицеров, не считая меня и комиссара Киладзе, осталось четыре человека — политрук Мачавариани, лейтенант Схиртладзе, лейтенант Чимокадзе и врач Шангирадзе. Остальные были ранены или убиты. Очень серьезно был ранен разрывной пулей в левое плечо командир восьмой роты лейтенант Схиртладзе. И без того тяжелая обстановка осложнилась тем, что пошел сильный снег, началась вьюга, и все сильнее крепчал мороз. Большие потери и превосходство в силах противника вынудили наше командование отдать приказ об отходе за Марухский перевал.

Получив задачу на выход из боя и оценив обстановку, мы с комиссаром Киладзе решили создать небольшие отряды. Ими командовали: Свинтрадзе, Киладзе, Мачавариани, Чимакадзе и сержант Рогова. Отход решили начать ночью, так как бойцы в течение ночи без движения могли замерзнуть. К тому же перед нами была всего одна тропа, которой можно воспользоваться лишь в темноте. Днем двигаться по ней было невозможно, так как она находилась под вражеским обстрелом. Был строгий приказ — двигаться тихо и стрелять только в случае крайней необходимости.

В 2 часа ночи отряды один за другим начали переход по тропе через Марухский ледник. Защищать тропу остался отряд Мачавариани, который занял выгодную позицию на горе Кара-Кая. Этот отряд героически выдержал натиск врага. Об этом мы узнали от связного Угулава, которого послал Мачавариани. С боями отряды подошли к подошве Марухского ледника. Для связи в отряд Мачавариани мною были посланы два бойца Баратели и еще один (фамилию не помню). Лишь на рассвете вернулся один (Баратели), второй угодил в трещину и погиб. Он сообщил страшную весть: лейтенант Мачавариани замерз, семь его бойцов убиты, а остальные так обморожены, что уже не в состоянии были говорить. Баратели также рассказал, что на позициях отряда он видел много пустых гильз. Так отряд Мачавариани пожертвовал собой, чтобы дать возможность остальным отрядам выполнить боевую задачу.

2 сентября с большим трудом мы подошли к Марухскому перевалу. Здесь, на ледяном поле, был убит славный боец Баратели. Мы вырубили кирками яму и похоронили его в ледяной могиле.

На перевале первым встретили командира второго батальона Татарашвили. Я был настолько измучен голодом и холодом, что не мог говорить. Меня отогрели командир полка майор Телия и комиссар полка Арутюнов. Я поделился сведениями о противнике и о результатах боев. После этого мой батальон был отведен в район Водопада на отдых, числясь в составе 810-го полка. В батальоне осталось около 80 человек. Мы разбили их на две группы: одну группу в количестве 50 человек возглавил Свинтрадзе, вторую — Чимакадзе. Утром 4 сентября мы заняли боевые позиции по западному склону горы Марух-Баши. 5 сентября немцы начали генеральное наступление с целью занять Марухский перевал и расчистить себе путь на Сухуми. Наступлению предшествовала мощная артиллерийско-минометная и авиационная подготовка.

Основной удар принял второй батальон 808-го стрелкового полка, которым командовал капитан Татарашвили. Всю свою мощь враг обрушил сначала на четвертую роту, в которой было 40 бойцов. В неравном бою вся рота пала, но никто не дрогнул, не отступил ни на шаг. Остервеневший враг атаковал позиции шестой роты, где находились комбат Татарашвили и его заместитель лейтенант Заяц. Командир батальона героически погиб. Командование принял лейтенант Заяц, который организовал круговую оборону и приказал стоять насмерть. Позиции шестой роты превратились в кромешный ад. Самолеты беспрерывно сбрасывали бомбы и гранаты, немцы били из пулеметов и минометов.

На помощь окруженной врагом, истекавшей кровью шестой роте командир полка майор Телия выдвинул свой последний резерв — курсантов полковой школы и малочисленную роту автоматчиков. Но им преградил путь огонь противника.

В смертельной схватке с врагом погибла вся шестая рота во главе с мужественным командиром — лейтенантом Заяц.

Егеря, опьяненные успехом, получившие свежие резервы и поддержанные авиацией, с остервенением бросились на командный пункт полка.

Свидетели рассказывали мне тогда о высоком патриотическом духе, взаимовыручке наших бойцов, чувстве их воинского долга, проявленных во время ожесточенного боя за наблюдательный пункт полка.

…Один из наших бойцов быстро бежал по узкой тропе над обрывом. Вдруг он упал, сраженный вражеской пулей. Собрав последние силы, он приподнялся и, достав из-под гимнастерски алый шелк полкового знамени, стал показывать его. Находившийся поблизости боец Микадзе понял товарища — надо спасать знамя. Он быстро подбежал к умирающему герою, взял полотнище, спрятал и начал спускаться вниз. Его отход поддержали огнем. Но немецкие снайперы не упускали храбреца из виду. Микадзе был смертельно ранен. Тогда его сменил третий боец, который, несмотря на опасность, спас полковое знамя.

Чудом остался в живых командир полка майор Телия. Во время смены наблюдательного пункта майор, спускаясь по ледяной тропе, поскользнулся и полетел вниз. От сильного удара он потерял сознание. Это заметил командир минометного батальона капитан Каптилин. Посланные им три минометчика быстро спустились вниз, положили на бурку майора Телия и таким образом спасли его от верной гибели. Этот пример — еще одно яркое свидетельство братства народов: русский офицер, рискуя собственной жизнью, спас своего грузинского брата.

Ценою огромных потерь к вечеру 5 сентября гитлеровцам удалось занять Марухский перевал. После этого ключевой позицией стал рубеж, проходивший от горы Марух-Баши на северо-запад. Здесь для обороны были развернуты главные силы 810-го полка, куда входил и наш 3-й батальон 808-го полка. 810-й полк принял на себя все последующие удары противника, так как 808-й полк был отведен в тыл на формирование.

Враг несколько раз пытался взять этот рубеж. И он 6 сентября неоднократно переходил из рук в руки. Но все попытки немцев были безуспешными. Каждый раз он откатывался назад, неся тяжелый урон. Потери несли и мы. Только в нашем 3-м батальоне было убито 9 бойцов и 12 ранено. Ночью осколком мины ранило в голову комиссара батальона Киладзе, которого пришлось отправить в госпиталь. Получив сравнительно легкое ранение в голову, я остался в строю. К вечеру 6 сентября нам на смену прибыли курсанты Сухумской военной школы. Мы сдали им позиции. В последующем наш батальон получил новую задачу — оборонять гребни высот к юго-востоку от горы Марух-Баши, так как, по донесению разведки, немцы готовили здесь очередной удар. Наш батальон пополнился за счет курсантов полковой школы и 2-й минометной роты. 808-й полк держал оборону на высоте свыше 3000 метров. Очень трудно доставлять туда мины, патроны и провиант. К юго-востоку от горы Марух-Баши находилась высота, похожая на сахарную голову. Здесь-то и укрепились немцы. Перед нами поставили задачу: вместе с прибывшим отрядом моряков в количестве 120 человек овладеть этой высотой. 13 и 14 сентября батальон, главным образом силами моряков, штурмовал «сахарную голову». Высоту взяли, но нас подстерегала другая беда. Ночью пошел сильный снег. И с той стороны, где наступали моряки, низверглась мощная снежная лавина, которая похоронила часть отряда. Этим хотели воспользоваться горные егеря, предприняв попытку захватить высоту. Яростные их атаки снова были отбиты.

Бойцы и командиры переносили невероятные трудности. Начались метели и снегопады. Но, несмотря на это, патриотический дух и моральное состояние было высокое.

В последующий зимний период оборона стабилизировалась, однако бои за высоты и перевалы не прекращались. К нам приходило новое пополнение. Это были специально сформированные отряды, хорошо обмундированные и вооруженные.

— Вместе с новым пополнением, — говорит Рухадзе, — к нам в холодные землянки словно сама Родина приходила и теплее становилось на душе…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. КОМСОМОЛЬСКИЙ БИЛЕТ №…

После того как в «Комсомольской правде» была опубликована наша статья, в которой сообщалось о первых из расшифрованных документов, найденных на леднике, мы получили из Николаевской области, Ново-Бугского района, села Казанка, письмо от Миронова Василия Егоровича. В нем Василий Егорович сообщал, что сам он тоже участник боев на Марухском перевале, был там ранен, потом снова воевал — уже на других участках фронта. После войны работал в райвоенкомате, теперь на пенсии.

Поводом же для письма его в редакцию явилось то, что в статье говорилось о погибшем бойце, в кармане которого был обнаружен комсомольский билет. Вы тоже помните об этом. Экспертизе удалось расшифровать его лишь частично: «Коп… Петр…» И номер билета: «№ 14?96295».

Василий Егорович написал, что, возможно, это билет его земляка и друга, командира отделения из 810-го стрелкового полка, Коптева Петра Кирилловича. Мы тогда сочли это предположение настолько же вероятным, насколько были вероятными предположения на этот счет и других откликнувшихся участников событий, например, бывшего командира 2-й минроты, отдельного минометного батальона, 155-й отдельной стрелковой бригады Василькова Геннадия Васильевича. Говоря по совести, мы даже в какой-то мере отдавали предпочтение мнению Василькова — ведь он был командиром, следовательно, лучше и больше знал людей. Геннадий Васильевич писал, что, видимо, билет принадлежал сержанту Кононенко (или Коновченко) или старшему сержанту Константинову. Впрочем, добавлял он, настаивать не могу.

Мы совсем было отчаялись узнать когда-либо истину, как из центрального архива нам сообщили, что в книге учета записано:

«…Коптев Петр Кириллович, 810 сп, комсомольский билет 14496295».

Сомнений быть не могло — это тот самый командир отделения, о котором писал нам Василий Егорович Миронов. Мы сразу написали ему письмо, в котором просили как можно подробнее рассказать о Коптеве, а заодно и о себе, и о других товарищах, с кем ему довелось сражаться. Просили также сообщить и о том, как он живет сегодня и какая у него семья…

В результате нашей довольно длительной переписки мы многое узнали не только о Петре Коптеве, но и вообще про обстановку первых недель обороны перевала до того момента, пока Василий Егорович не был ранен и отправлен в госпиталь.

«…Поймите мои чувства, — писал он в одном из писем, — когда, спустя двадцать лет после гибели моих товарищей — братьев по оружию, — я снова могу послужить им, хотя бы воспоминаниями о них. Вы сами видели тот маленький участок льда и камня, на котором был проявлен поистине массовый героизм наших бойцов и командиров. Все защитники Марухского перевала знали, что за нами не только черноморские пляжи, но, прежде всего, нефть Баку — живительная сила, без которой нельзя было думать о скорой победе над фашизмом. В те тяжелые месяцы, умирая от ран и холода, мы верили в нашу победу и поэтому стояли насмерть… То, что я пишу о моих товарищах, это тоже не все о них, а лишь те случаи, которые невозможно забыть…».

Василий Егорович рассказывал дальше, что ему и нескольким его односельчанам «повезло», как он говорит. На станции Гурджаани, в Кахетии, когда их, новобранцев, распределяли по полкам, ротам и взводам, Михаил Послушняк — в дальнейшем о нем будет идти речь — «пронюхал, где записывают в разведку» записался сам и записал туда же еще четырех своих односельчан. Таким образом, пятеро казанковских ребят попали в один взвод разведки 810-го полка.

КАК ПОГИБ ИВАН БАРАНЧУК.

Пройдя перевал, полк опустился на ледник. Отсюда уже было видно, где находились немцы. Они изредка постреливали, но без всякого урона для наших подразделений. Взвод разведки шел впереди, растянувшись гуськом. Шли вдоль верхней кромки ледника, туда, где, по предположению, находились остатки частей, удерживавших немцев до прихода 810-го полка[2]. Во время марша по леднику подразделения держались так близко друг от друга, что бойцы взвода разведки и первого батальона перемешались. Командир полка майор Смирнов шел с разведчиками, и Миронов слышал, как он отдал приказание на хребет выйти с ходу и атаковать немцев левым флангом. Для этого нам надо было спуститься по леднику вниз, пройти нейтральную зону — небольшую седловину — и подняться круто вверх, на хребет.

Чем ближе бойцы подходили к хребту, тем сильнее вели огонь немцы. Падали первые убитые, стонали раненые. У седловины подразделения начали накапливаться для атаки. Именно в этот момент от немецких позиций раздались крики. Кричали по-русски:

— Русь, не стреляй, мы плен сдаемся!..

Кричать им пришлось довольно долго, так как разгоревшийся уже бой не мог стихнуть вдруг. Наконец перестрелка прекратилась. Немцы снова начали кричать, чтобы вышли наши командиры для переговоров. После короткой паузы двое наших парламентеров поднялись и пошли к седловине, требуя одновременно, чтобы и немцы высылали своих. Мы не могли представить всю глубину подлости фашистов в тот первый день и потому доверились так просто.

Немцы медлили и делали вид, что среди них происходит некий торг, имеющий целью выяснить, кому идти на переговоры. Наши шли медленно, но все же успели за это время спуститься в седловину. И вот тут немцы, словно по команде, открыли ураганный огонь не только по парламентерам, но и по тем бойцам и командирам, что в ожидании мирных событий поднялись в полный рост там, где накапливались для атаки. Атака была сорвана, и мы понесли большие потери. Это произошло в первые полтора-два часа встречи с немцами. Полк еще не успел занять оборону на хребте.

Не все знали, кто именно погиб в седловине. Говорили только, что командир роты и какой-то боец из разведки. Когда слух этот дошел до Коптева, он быстро проверил отделение, а потом пополз к седловине. Легкораненые оттуда выбирались сами, а тяжелых вытаскивали санитары и бойцы. Но в самую седловину, к парламентерам, никто не решался добраться. Однако Коптев пополз туда и через некоторое время вытащил поочередно изрешеченные пулями тела командира роты и бойца своего отделения Ивана Баранчука. Так ребята из села Казанка потеряли первого своего земляка, одного из самых бесстрашных бойцов взвода. Во взводе знали его как молчаливого и выносливого человека. Любое задание или поручение он выполнял во что бы то ни стало. Его любимой поговоркой были слова: «Если надо — значит, надо…».

Коптев после этого боя говорил отделению:

— Отваге и мужеству нам надо учиться у Баранчука. Мы должны отомстить за него и других товарищей. Родные наши, возможно, уже считают нас погибшими, но не трусами и изменниками, а героями. И если нам действительно придется здесь погибнуть, так только так, как считают наши отцы…

«…Мне нелегко сейчас говорить об этом, — писал Василий Егорович, — потому что я один из очень немногих казанковских ребят, вернувшийся домой живым. И каждый раз, когда я встречаю родителей моих друзей, мне кажется, что они смотрят на меня так, будто я у них в большом долгу. Да я и сам это чувствую…».

РАЗВЕДКА.

В первые дни боев командование полка поставило перед взводом разведки задачу: во что бы то ни стало раздобыть необходимые сведения о противнике и достать «языка». Командир отряда Якунин поначалу спросил желающих на это опасное дело, но так как желающих было больше чем достаточно, он отобрал троих: Валентина Авдеева, Петра Коптева и Василия Миронова. Еще очень просился Михаил Послушняк, говорил, что, если берут Миронова, то почему оставляют его, ведь они с Мироновым в детстве всегда играли только разведчиков, иначе отказывались играть вообще. Командир отряда улыбнулся.

— Я очень доволен вами, товарищи разведчики. Знаю я вас мало, но вижу, что воевать с вами можно. Но в эту разведку, товарищ Послушняк, идти приказано мне лично. Вы же примите от нас документы и останетесь за меня…

Перед выходом разведчики весь день рассматривали местность, по которой им придется идти в темноте. Сдав свою снайперскую винтовку, Миронов взял более легкую, самозарядную. У командира взвода и Коптева были автоматы. Едва стемнело, начали спускаться в седловину. Дул сильный, сырой и холодный ветер. Однако ночь была не особенно темной, и это помогало движению.

По условиям местности боковых дозоров не было, шли цепочкой, причем командир взвода и Коптев были в ядре, Авдеев замыкал движение, а Миронов шел первым. Им пришлось делать большой крюк, и лишь во второй половине ночи они проникли к немцам в тыл. В полной тишине двигались под высокой скалой хребта, на котором находились немцы. Вскоре Миронов подал сигнал остановиться. Потом передал, что можно начинать подъем на хребет. Через несколько сот метров пути по очень узкому карнизу, прилепившемуся к отвесной стене, увидели, что карниз начал расширяться. Идти стало свободнее, разведчики были настороже.

И тем не менее Миронов чуть было не прошел мимо немца, мирно спавшего в каменной нише. Вернувшись на два шага назад, он прислонил штык своей винтовки к груди немца, подумав при этом, что возможно, он мертвый, и тихо, но резко сказал: «Хенде хох!».

Но немец и не думал поднимать руки. Спросонья, словно дикий зверь, он бросился на разведчика, забыв о своем оружии или думая, что он обезоружен. Сцепившись, они покатились по откосу прямо к пропасти. Чудом надо считать, что немец не закричал — тогда бы все пропало.

Переваливаясь друг через друга, они все ближе подкатывались к пропасти. На самом ее краю их задержал маленький каменный выступ, но Миронов оказался внизу, и немец начал его душить, одновременно стараясь ударить головой о камни, когда тот старался приподнять ее, напрягаясь для последней схватки.

И вот тут подоспела помощь. Миронов услышал глухой удар, потом еще один. Рука немца ослабла, и он протяжно застонал. Это Коптев, рискуя сорваться в пропасть, просто скользнул сверху вниз по откосу на выручку. А когда Миронов поднялся, он еще раз ударил немца, прошептав при этом: «Это я ему по-морскому…» Коптев никогда не был моряком, хотя всегда мечтал об этом. Поэтому часто он любил повторять какие-нибудь «морские» слова, и уж, конечно, все, что он делал, было «по-морскому».

Оглушенный немец хрипел у них под ногами. Миронов также шепотом спросил: «Ты его, случайно, не кинжалом?» Но Коптев только покачал головой. Потом, затыкая немцу рот заранее приготовленной солдатской портянкой, сказал: «Бери его за ноги, потащили. Когда отойдет — сам расскажет…».

Немцы все же что-то почуяли. Они подняли шумную, но беспорядочную и неприцельную стрельбу. Вблизи разорвалась граната, потом другая. Надо было спешить.

Когда Миронов и Коптев дотащили немца к месту, где их ожидали товарищи, Якунин спросил Коптева буквально словами Миронова: «Ты его, случайно, не кинжалом?».

— Нет, товарищ командир, — ответил Коптев, — я его прикладом по босой голове.

— Ну-ну, — сказал командир, а Миронов улыбнулся. Он вспомнил, как объяснял недавно другу, что для снайпера «босая», то есть без каски, голова противника — лучший подарок.

Дальше все шло более или менее гладко, пока немец не пришел в себя. Он сразу же попытался вырваться и бежать, а когда это не удалось, улучил момент и чуть не бросился в пропасть, увлекая за собой и разведчиков. А ведь дальше еще труднее будет, когда начнется узкий карниз.

— Что будем делать с этим идиотом? — зло прошептал Авдеев. — Я считаю, надо выдавить сейчас из него что надо, а потом — пусть бросается, черт с ним.

— Сейчас он все равно ничего не скажет, — ответил Коптев, — только время потеряем.

— А что предлагаешь ты? — спросил командир взвода.

Ночь стала еще темнее, начинался дождь со снегом, разведчики нетерпеливо застыли на мокрой и скользкой тропе.

— Есть один морской выход, — помолчав, сказал Коптев. — Снова оглушить его и в таком виде доставить.

— Ну что ж, — сказал командир взвода. — Идея хорошая и, пожалуй, единственная в нашем положении…

Немец был очень тяжелым. Разведчики это поняли через какую-нибудь сотню метров. Часто менялись, потому что несли по двое — иначе не позволяла тропа. Уже в расположении полка облегченно вздохнули, но тут подоспела другая беда: немец никак не мог прийти в чувство. Несколько раз Якунин ходил на КП и на немой вопрос майора слегка разводил руками, дескать, бог знает, что с ним случилось. Майор полусердито выговаривал:

— Тоже мне разведчики! Нашли дохлого немца и хотят, чтоб он им секреты выкладывал!..

Наконец уже утром он получил радостное известие: «язык» пришел в себя. Коптев во взводе шутил:

— Стоит нам сейчас показаться, он снова потеряет сознание…

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА МИХАИЛА ПОСЛУШНЯКА.

Между хребтом, на котором находились немцы, и ледником была небольшая каменная гряда. В эти камни политрук Подопригора в первых числах сентября вывел два отделения стрелков и занял там оборону. Дело в том, что немцы тоже стремились овладеть грядой: с нее они расстреливали наших раненых, которые шли по леднику на перевал. И в этот раз немцы стали накапливаться с другой стороны гряды, и вскоре здесь завязался длительный, изнуряющий бой. Но раненые теперь имели возможность уходить по ночам целыми партиями, не опасаясь, что не дойдут в тыл. Для самих же стрелков создавалась угроза окружения.

Командование полка решило подкрепить стрелков разведчиками. К тому времени политрук Подопригора был отозван для командования какой-то ротой, где погиб командир, а командир взвода разведчиков был ранен в обе ноги, в область коленных суставов. Командование взводом принял Михаил Послушняк. Он привел своих разведчиков к гряде, и они увидели, что, собственно, некому уже здесь бояться окружения: в живых осталось четыре стрелка, да и те были ранены, хотя и не прекращали боя. Их отправили в тыл.

Два десятка разведчиков во главе с Послушняком несколько суток сражались с фашистами и слегка удивлялись, когда было время, что враг словно и не убывает.

Рассматривая противоположную каменную стену в оптический прицел, Миронов заметил однажды, что на ней что-то болтается. Присмотревшись внимательно, он понял, что немцы, не имевшие иного доступа к гряде, спускали своих солдат по канату. Их трудно было заметить потому, что скрывали маскировочные халаты.

— Ага, фрицы, — сказал Миронов, — теперь будет порядок!

Рассматривая стену хребта, он даже без оптики легко находил опускавшихся немцев и начинал стрелять в тот момент, когда те были ближе к подножию, чем к вершине. Так становилось ясным, кто из них оставался невредим, а кто убит или ранен: первые старались поскорее опуститься, а вторых немцы поднимали обратно.

Это продолжалось несколько дней. Чтобы проверить, не опускают ли немцы своих солдат по ночам, несколько наших бойцов устроили засаду под стеной, когда едва стемнело. Они просидели до рассвета и выяснили, что не опускают. Миронов из своей снайперской винтовки продолжал уничтожать тех, кого опускали днем, а другие разведчики все время теснили тех, что засели в камнях, пока однажды ночью не окружили их и не забросали гранатами.

Разведчики понесли потери. Смертельно ранен был и Михаил Послушняк: одна пуля вошла в правую сторону груди и застряла в позвоночнике, вторая пробила грудь в середине и вышла через левую лопатку. Он все время еще продолжал говорить: «Не давайте им уйти, не отпускайте их далеко от себя…».

После боя разведчики собрали раненых, забрали документы у мертвых и вернулись на середину гряды. К утру Михаил скончался…

Командование остатками взвода принял Коптев, который до того был командиром отделения. Бойцам он сказал:

— Нас, товарищи, осталась всего одна жменя, но мы должны выполнить приказ командира полка и не отдать немцам эту гряду….

Наутро, под прикрытием минометов, снова начали спускаться немцы, причем теперь не на одном-двух канатах, а на семи-восьми. Бойцы стреляли их на стене, считали, сколько поднималось обратно, но тем удалось просочиться в камни, и бой разгорелся с еще большим упорством. Все резче ощущалась разница в огневой мощи и живой силе: фашисты получали непрерывное подкрепление.

В тот день был ранен в руку Миронов. Пуля пробила мякоть и сильно повредила локтевой сустав. Первые два дня он еще стрелял левой рукой, а на третий правая посинела, распухла, и боль стала мучительной. Коптеву ребята доложили об этом, и он подполз к Миронову. Посмотрел руку, увидел, что его сильно температурит, сказал:

— Ну, что ж, придется нам с тобой расстаться. Ты уже, брат, отвоевался.

— Я никуда отсюда не уйду.

— Нет, брат, с твоей рукой ты нам не помощник. Не надо сухари портить, их у нас и без того мало…

Вечером, едва начало темнеть, он снова уже в полный рост подошел, сказал:

— Ну, поднимайся, давай будем прощаться, чи шо. Да поторопись, чтобы партия раненых не ушла.

Миронов поднялся, они обнялись и поцеловались. Отнимая руку, Коптев сказал:

— Эх, жалко с тобой расставаться.

Подошли бойцы взвода — все, кто остались в живых, человек восемь или десять. Попрощались и вновь разошлись по своим местам. Коптев и Миронов отошли чуть в сторону, остановились и с минуту стояли молча, пока не откатился от горла клубок, мешавший говорить.

— Иди, — сказал Коптев, — останешься жив, расскажи нашим.

Миронов все стоял.

— Иди, иди, — сказал Коптев.

Миронов взял его руку, поцеловал, сказал: «Прощай, друг», — повернулся и пошел. Через несколько шагов оглянулся. Коптев все еще стоял и словно хотел рвануться вслед или что-то сказать.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросил Миронов у своего командира.

Не спеша ступая по камням, Коптев подошел, смущенно сказал:

— Я сильно любил одну девушку. Веру, ты ее знаешь.

Миронов назвал фамилию.

— Да, — сказал Коптев. — Но она ничего об этом не знала, понимаешь? А теперь… Если мне придется тут погибнуть, пусть она об этом узнает, как я ее любил. До нее я никого не любил… Ну, иди, иди. Давай еще раз руку. Прощай.

— До свиданья, — сказал Миронов. — Желаю быть живым.

Повернулся и пошел вверх по леднику, откуда слабый в этот час ветер доносил холодное дыхание вершин и едва различимый шорох человеческих шагов: это группа раненых за день готовилась к отправке на перевал. Раненые толпились возле санчасти, пока Миронову перевязывали руку. Отбирая винтовку, сержант заметил, что она без мушки: несколько дней назад ее сбил немецкий снайпер. Собственно, именно она спасла Миронову жизнь.

Потом они пошли, целясь шаг в шаг — капитан, раненный тоже в руку, девушка-медсестра, раненая, человек десять бойцов. Это было в конце сентября, точную дату Миронов не помнит. Через несколько дней он был в госпитале. Там пролежал шесть месяцев и ничего больше не слышал о Коптеве.

«…Когда я вернулся домой, — пишет Василий Ефимович, — я вспомнил поручение Петра, но выполнил его не сразу. Вера вышла замуж. Вскоре мужа призвали в армию, и в том же, 1944 году, он погиб. Вера с дочуркой жила у матери. Отец ее уходил еще вместе с нами и не вернулся. Вера работала в колхозе. Она была и впрямь на редкость красивой. Впервые после прибытия я увидел ее на колхозном поле. Она вместе с другими женщинами косила сухую траву и потом сжигала ее, очищала поле. У меня тоже было много работы, и встретились мы с ней только вечером. Я выполнил поручение Петра и, может быть, это явилось причиной того, что мы не остались вместе. Вскоре она вышла замуж за Андрея — старшего брата Петра, который до войны и в войну служил на Черноморском флоте, на линкоре «Парижская коммуна». Живут они хорошо, я считаю, что она счастлива за братом Петра. Вот какая миссия выпала мне в жизни Коптевых…».

Василий Егорович рассказал еще об одном бойце из взвода разведки, Валентине Авдееве, «добровольном» замполите взвода. Призвали его на службу из Баку, где он работал на нефтепромыслах в Мардакьянском районе или в самом Мардакьяне.

«Мне кажется, — пишет Василий Егорович, — что если не вспомнить сейчас о нем, это все равно, что он не жил на свете, что его не было вовсе, а между тем этот человек был во многом душой нашего взвода. Это тем более важно, что взвод наш — многонациональный, и Авдеев всегда искал и находил материал для воспитания дружбы и братства между бойцами…».

Авдеев много и увлекательно рассказывал о комсомоле — это было еще в Сухуми, во время учений, — поэтому почти все молодые ребята полка поехали на фронт комсомольцами. Коптев тоже стал членом Коммунистического Союза Молодежи благодаря неутомимой и страстной энергии Авдеева. После Коптев любил повторять слова Валентина о том, что не только комсомольский билет должен храниться у сердца, но и само сердце обязано стать комсомольским билетом.

На фронте Авдеев проявил себя отважным и выносливым человеком. Он был, по словам Василия Егоровича, «крупным детиной», и вынес из-под огня немало наших раненых. Ребята из взвода разведки называли его «слезливой мамкой» — так бережно и внимательно относился он к товарищам, так многих лично перевязал в боях. Вскоре тяжело ранили и самого Авдеева.

Это произошло в дни, когда шли бои за каменную гряду и немцы поливали наших бойцов свинцовым пламенем из автоматов и минометов. У каждого бойца была своя каменная ячейка. Авдеев, чтобы выбрать наиболее выгодную позицию для поражения врага, передвинулся метров на сто-сто пятьдесят в сторону от нашего левого фланга. Однажды разведчики заметили, что он стал стрелять все реже, а потом и совсем перестал. Решили, что он ранен или убит. Но вражеский огонь, как назло, был так сосредоточен, что пробраться к ячейке товарища еще долго не могли. Лишь ночью боец Королев нашел его, пришел и доложил, что Авдеев тяжело ранен в живот. Снова пошли, на этот раз вдвоем — Миронов и Королев и принесли Авдеева в санчасть. Он все время просил не тревожить его и еще просил: «Добейте меня, братцы…» На исходе вторых суток после ранения он скончался…

«…А историю деревянных ложек я знаю, — пишет Василий Егорович. — Из дому мы, конечно, брали ложки другие, но в пути к призывному пункту потерялся наш ездовой вместе с бричкой и вещмешками. Мы, правда, не горевали о вещах, но когда уже прибыли на станцию Телавы и нам впервые дали поесть горячего, а ложек не дали, — приспособились. Там же, возле кухни, мы их и вырезали из дерева. Многие так делали. И «чахмахом», то есть кремневым огнем, там обзавелись. «Чахмах» тогда был в моде. Чуть не забыл главное о Коптеве: он был запевалой, очень любил песни «Якорь поднят, вымпел алый…», «Тачанку», «Хмелю, мий хмелю», «Ой, дубе, мий дубе…» и много других…».

Дальше Василий Егорович рассказывает о других товарищах, с кем воевал или встречался на трудных дорогах войны, о том, как живет теперь на пенсии. Память о друзьях, погибших на леднике, не дает ему покоя до сих пор, иногда эта боль бывает такой острой, что прорываются горькие мысли.

«…На леднике я был ранен. После того я снова участвовал в боях, снова был тяжело ранен, лежал в госпиталях. Прибыл домой в 1945 году инвалидом Великой Отечественной войны второй группы. Эта группа у меня и сейчас, только чувствую я себя все хуже и хуже».

Однако жизнь перебивает горечь мыслей довольно скоро, и тогда Василий Егорович с присущим ему юмором заключает:

«…Пока писал вам, мои дети, две дочки — одна учится в девятом классе, другая во втором — смеялись говоря — когда ты закроешь канцелярию?..».

И совсем воспрянул духом Василий Егорович после того, как мы послали ему газету с отчетом о том, как жители станицы Зеленчукской и города Черкесска встретились с героями Марухского перевала. В газете был и снимок этих героев — комиссара полка, командира разведки и других. Василий Егорович сразу узнал их всех, и радости его не было конца. Теперь он переписывается с бывшим своим командиром Василием Толкачевым, и, надо полагать, им есть что вспомнить и о чем поговорить…

Командиры взводов 3-го батальона 808-го полка. Слева направо: лейтенант Барикашвили, лейтенант Чимакадзе лейтенант Свинтрадзе. 1942 год.

Рухадзе В. Р., командир 3-го батальона 808-го полка. 1942 год.

Коптев Петр Кириллович. 1941 год.

Советские автоматчики ведут бой в горах.

Кадр из документальной кинохроники 1942 года.

Так взбирались на скалы бойцы горнострелкового отряда при выполнении боевых заданий.

Фото 1942 г. из личного фотоальбома генерала армии Тюленева И. В.

Через двадцать лет встретились в г. Черкесске. Слева направо: Васильев Н. С., Толкачев В. Ф. и Гаевский А. Н. 1963 год.

Боец-разведчик Подкопаев И. В. через двадцать лет встретился со своим командиром Толкачевым В. Ф. 1963 год.

Подразделения 810-го стрелкового полка на марше. Август 1942 г.

Фото участника боев С. Короткова.

Бойцы подразделения лейтенанта Агрба спешным маршем поднимаются на перевал. Август, 1942 год.

Фото участника боев С. Короткова.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ФРОНТ ЗА ОБЛАКАМИ.

ПОИСКИ МАЙОРА СМИРНОВА.

Участники боев, которых нам удалось найти, тепло и сердечно отзываются о командире 810-го полка майоре Смирнове Владимире Александровиче. Они характеризуют его как смелого, выдержанного, волевого командира, умелого полководца. На его плечи легла большая ответственность, в его руках были судьбы тысяч солдат, еще не достаточно обученных, которым суждено было перенести невероятные испытания в первой жестокой схватке с врагом. И майор Смирнов, как рассказывают однополчане, не был смущен этой ответственностью.

По предположениям однополчан, Смирнов остался жив. Но сам он молчал, не отзывался. Как же его найти? Ведь он мог подробно и квалифицированно раскрыть Марухскую эпопею. И мы взялись за его розыски.

Первую нить дал полковник Малюгин. Он подсказал, что домашний адрес Смирнова может знать жена погибшего на Клухорском перевале майора Стрельцова. Но ее адреса Малюгин не знал. Он только сообщил, что, по всей вероятности, она живет на старом месте — в Тбилиси, где до войны работал ее муж. Он был тогда военкомом Красногвардейского или Красноармейского района.

Мы направили письмо военкому города Тбилиси. Одновременно обратились в архив Министерства Обороны с просьбой найти в архивных документах адрес места рождения Смирнова. Вскоре сотрудник архива тов. Моисеенко сообщил нам, что розыски адреса не увенчались успехом. Получили ответ и от республиканского военного комиссариата Грузии, который сообщил, что в Тбилиси ни Красногвардейского, ни Красноармейского районов нет и не было. Майор Стрельцов Серафим Степанович был, оказывается, военкомом Октябрьского района. Но, главное, мы получили точный адрес его жены Меланьи Алексеевны. Казалось, мы были уже близки к цели. Но радость оказалась преждевременной. Меланья Алексеевна сообщила, что после 1942 года ничего не слыхала о Смирнове и его семье и адреса его не знает.

Мы попросили Меланью Алексеевну рассказать о муже — майоре Стрельцове. Еще до выхода 394-й дивизии на перевал он был начальником штаба 810-го полка, а затем начальником первого отдела штаба 394-й дивизии. В этой должности он и погиб на Клухорском перевале. Об этом ей сообщил ординарец майора Стрельцова, Иван Чайка, который, будучи раненым, находился в Тбилиси и посетил семью своего командира. Меланья Алексеевна выслала нам фотографию мужа и несколько его писем.

Так, разыскивая Смирнова, мы узнали некоторые подробности о майоре Стрельцове.

А Смирнов тем временем был буквально рядом с нами — он отдыхал в Кисловодске. Как выяснилось позже, ему не пришлось прочесть те центральные газеты, которые раскрывали тайну Марухского ледника. И лишь здесь, отдыхая в санатории, он услышал концовку передачи Ставропольского краевого радио, которое транслировало статью Гаевского о подвиге героев ледяной крепости.

С целью выяснить автора радиопередачи Смирнов сам позвонил в Ставрополь, в краевой радиокомитет… Гвардии полковник Смирнов Владимир Александрович раскрыл нам всю картину марухских боев первого периода. Удалось многое узнать и о нем самом.

Сын вятского крестьянина. В деревне Малая Рудка, где он родился, было принято говорить: «Один семерых не боится». С армией породнился в 1929 году. В 1939 году стал коммунистом. Война застала его в штабе Закавказского фронта, где он работал начальником одного из отделов. Часто выполнял он задания генерала Толбухина Ф. И. 810-м полком командовал с августа 1941 по ноябрь 1942 года. Затем работал в штабах 46-й армии, 6-го гвардейского корпуса 37-й армии. Был офицером-представителем Генерального штаба Советской Армии при 3-м Украинском фронте. Принимал участие в освобождении Румынии, Болгарии, Югославии, Чехословакии. За особые заслуги перед Родиной награжден орденом Ленина, двумя орденами боевого Красного Знамени и орденом Кутузова III степени, двумя орденами Отечественной Войны, двумя орденами Красной Звезды, югославским орденом и семью медалями. В 1953 году окончил академию Генерального штаба, а затем семь лет работал там преподавателем. Живет сейчас в Москве. Мы решили у него побывать.

…На одной из улиц Октябрьского поля в добротном новом доме, в квартире, обставленной со вкусом, живут полковник в отставке, один из героев Марухской эпопеи, Владимир Александрович Смирнов и его жена — Нина Константиновна, которая, кстати сказать, тоже не была безучастной свидетельницей войны: в первое время находилась на оборонных работах под Москвой, а потом до конца войны ухаживала за ранеными в госпиталях.

Сам Владимир Александрович предстал перед нами почти таким, как его описывали многие его сослуживцы — среднего роста и крепкого сложения мужчина, со спокойными и внимательными глазами на суховатом лице. Вот разве что морщин прибавилось да еще больше поредели и поседели волосы…

Мы сидим в низеньких креслах, и перед нами, на столике, документы, которые Владимир Александрович бережно сохранил через столько лет и событий. Тут и карта боевых действий полка — рассказывая, он то и дело обращается к ней, словно к самому достоверному свидетелю. Да так ведь оно и есть! Тут и списки командного состава полка, и пометки на них — кто куда выбыл: этот убит, тот ранен, того похоронил снежный обвал…

Вспоминая, Владимир Александрович откидывается в кресле, напряженно поглаживает ручки кресла и весь уходит в себя и говорит как бы оттуда. Впрочем, и собеседника из виду не теряет, понимает его с полуслова…

НА ЗАРЕ ПОДВИГА.

— 394-я стрелковая дивизия была сформирована в Восточной Грузии — Кахетии, — рассказывает Смирнов, — там же она завершила и первый этап боевой подготовки. А к началу 1942 года была переброшена в Абхазию. Штаб дивизии и 810-й полк были размещены непосредственно в Сухуми. Командовал дивизией полковник Сторожилов, 808-м полком — майор Кантария, 810-м — я и 815-м — майор Кириленко. В Абхазии дивизия выполняла задачу по противодесантной обороне Черноморского побережья…

…Владимир Александрович говорит, и нам тоже явственно видится и трудная обстановка далеких военных лет, и горячие будни полковой жизни перед тем, как ей стать жизнью фронтовой…

С благодарностью вспоминает командир полка повседневные заботы руководителей Телавского горкома и горисполкома в период формирования части. Трудностей в ту пору было много. Поступали по мобилизации люди, а пищу приготовить было не в чем. Жители Телавы снабдили полк котлами, посудой и ложками. Они же спешно оборудовали подсобные помещения под казармы.

Центром размещения полка был Телавский институт виноградарства, директор которого принял самое деятельное участие в его жизни. Уже когда полк находился в Абхазии, и директор, и жители к Новому году послали для бойцов подарки.

С большой любовью была принята дивизия и в Абхазии. У частей установилась повседневная тесная связь с многими организациями трудящихся республики.

С каждым днем укреплялся моральный дух войск и населения. Росла вера в то, что враг будет остановлен, а затем и изгнан.

Стало традицией по воскресным дням проводить строевые смотры, после которых красноармейцы проводили отдых совместно с трудящимися столицы.

Полковой оркестр под управлением капельмейстера бакинца Наумова отлично исполнял классическую и советскую музыку и всегда привлекал этим много сухумцев.

К началу получения новой задачи по обороне перевалов Главного Кавказского хребта 394-я дивизия была хорошо сколочена, полностью вооружена и обмундирована — правда, по-летнему — обласкана народами Абхазии. Однако по своей организационной структуре и техническому оснащению она совершенно не отвечала требованиям, необходимым для войны в высокогорной местности.

ПЕРЕД ГРОЗОЙ.

В августе 1942 года обстановка резко меняется. Враг устремился к Главному Кавказскому хребту. Полк получил приказ выступать. Очевидно, командование корпуса представляло себе, какое сложное и опасное задание дает оно полку, и поэтому с особенной теплотой и отеческой нежностью относилось к бойцам и командирам.

Владимир Александрович вспоминает, как, уже прощаясь, заместитель командира корпуса, старый полковник, кадровый военный, обнял его и сказал дрогнувшим голосом:

— С богом, сынок. Прощай.

Помолчал, еще раз тряхнул руку:

— В полку у тебя прекрасные солдаты, настоящие чудо-богатыри. С ними не пропадешь, хоть они и в большинстве молодые да необстрелянные…

Над Сухуми, над голубеющим ласковым морем, над ближними горами, манившими зеленью и прохладой, стояли прекрасные августовские дни. И, по правде говоря, хоть и некогда было особенно наслаждаться природой, бойцам и командирам, шагавшим в колоннах, невольно думалось: «Вот какую красоту идем защищать. Да разве можно допустить, чтоб поганый фашистский сапог топтал эти травы, чтоб это море и реки отражали его злобные глаза!..».

Для занятия обороны Марухского и Наурского перевалов 810-й полк выступил 14 августа 1942 года из района с. Дранда и г. Сухуми, маршируя через Гульрипши, Маджари и Верхние Келасури. Около селения Верхние Келасури горная дорога оборвалась. Дальше вставала угрюмая и недоступная громада Абхазского хребта.

Оттуда к Марухскому перевалу вела лишь одна горная тропа, проходившая Келасурским ущельем. Движение по ней было возможно только в цепочку по одному.

Полк оказался перед необходимостью оставить все повозки, кухни, артиллерию. Срочно, по собственной инициативе, были мобилизованы у местного населения ишаки, что позволило полку создать свой боевой вьючный транспорт. Надо отдать справедливость: жители с большой готовностью помогали бойцам.

Марш возобновился. Шли трое суток, пока не ступили в район альпийских лугов Главного Кавказского хребта. Здесь полк провел однодневный отдых. Впервые за четверо суток была выдана горячая пища.

Одновременно в тылу шло формирование вьючной транспортной роты. Она впоследствии оказалась единственным средством в снабжении всем необходимым защитников Марухского перевала.

Особенно благодарен командир полка был проводникам, которых пригласили из местного населения. Тропа вела вдоль каких-то мрачных стен, круто поднимавшихся от зеленого подножия прямо к сверкающим снежным вершинам. Порой она терялась в россыпях диких камней, а потом вновь появлялась, едва заметно вилась над пропастями и, не будь проводников, полку пришлось бы туго. Порой ишаки с коротким ревом срывались в пропасть, унося с собой вьюки. Неопытные, не бывавшие раньше в горах солдаты испуганно жались к стене, но, видя спокойствие и уверенность проводников, сами успокаивались, осторожно ступая по камням, продолжали путь. Шли по местам, где, может быть, и человеческая нога никогда не ступала, — без простейшего альпинистского снаряжения. Кирка да солдатская саперная лопатка — вот и все, что было в руках у бойцов.

Преодолевая все трудности марша, совершаемого впервые в высокогорной местности с вечными ледниками, полк 21 августа главными силами занял оборону Марухского перевала и силами 3-го батальона, под командованием лейтенанта Свистильниченко, оборону Наурского перевала, что в двадцати километрах западнее Марухского перевала.

ГРОЗА НАСТУПАЕТ.

24 августа 1942 года поступили сведения о появлении противника к западу от Теберды. Сообщили, что движется он в сторону Марухского перевала и что наблюдается большое скопление войск в станице Зеленчукской. Полк в это время совершенствовал оборону и вел непрерывную разведку.

26 августа передовые части противника вышли на гребень высот, угрожая охватить правый фланг обороны полка. В связи с этим на усиление правого фланга из резерва полка выдвигается минометный батальон лейтенанта Коломникова.

Одновременно разведка доносит о том, что по долине реки Зеленчук продвигается подразделение противника, численностью до роты.

Стало известно также, что 815-й полк ведет тяжелые бои на южных склонах Клухорского перевала. Туда фашисты прошли из района Теберды. Боями на этом перевале руководит непосредственно командир дивизии, с ним у полка была связь только через офицеров штаба. По прямой удаление между полками составляло 45—50 километров, но добираться к соседям надо было через неприступную цепь высокогорных хребтов, покрытых вечными льдами. В обход через долину реки Чхалта путь занимал от двух до трех суток в один конец. «Между прочим, — замечает Владимир Александрович, — за всю кампанию мне лично с командиром дивизии встретиться не пришлось. Боевые задачи ставил непосредственно штаб третьего корпуса…».

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ.

Командование корпусом, желая облегчить положение 815-го полка, защищавшего Клухорский перевал, приказало полку майора Смирнова спуститься с перевала, пройти через ледник и хребет, который впоследствии был назван Оборонным, и выйти в Аксаутскую долину, нанести удар по клухорской группировке противника и этим оказать помощь 815-му полку. На Марухе же полк Смирнова должен сменить 808-й полк, под командованием майора Телия.

Тогда же было решено в интересах выигрыша времени и во избежание лишних перегруппировок, что в состав 810-го полка войдет 3-й батальон 808-го полка, а туда вольется 2-й батальон 810-го полка.

К исходу дня 26 августа для руководства войсками на Марухском направлении прибыл начальник группы войск, заместитель командира третьего стрелкового корпуса, полковник В. Л. Абрамов. Он лично объяснил обстановку командирам полков, приказал Смирнову подготовиться к броску на Клухорский перевал в течение одних суток. Начало наступления было назначено на пять часов утра 28 августа…

Владимир Александрович особо подчеркнул, что очень большую роль в подготовке бойцов к выполнению столь трудного и опасного задания сыграла энергия и политическая целеустремленность комиссара полка старшего политрука Никифора Степановича Васильева. Сутками он не покидал подразделений, где мягкой шуткой, где острым словом и сообщениями о положении на других фронтах, поднимал настроение у бойцов, вселяя в них уверенность в победе над заклятым врагом. Ни разу, вспоминает Смирнов, в нашей совместной работе с Васильевым у нас не было разногласий ни по каким вопросам.

…С момента, когда высшее командование решило бросить 810-й полк на выручку защитников Клухорского перевала, обстановка на Марухе значительно усложнилась. Оборона стала испытывать огонь тяжелых минометов и артиллерии противника. Уже встретился с противником 2-й батальон полка, который был выдвинут вперед, в долину реки Маруха, к высотам. Поэтому стало очевидным, что скрыть тайные намерения командования не удастся, тем более, что наступательный марш полка начинался в светлое время суток.

Оценив создавшееся положение, командование решило из состава 810-го полка создать два отряда: первый под командованием заместителя Смирнова майора Кириленко и второй, куда входили главные силы полка. Оба отряда были подчинены Смирнову.

Если главные силы полка должны были наступать на Клухорский перевал, не ввязываясь в бои с противником, то первый отряд имел задачу прикрыть их от ударов уже обнаруженной группировки противника перед Марухским перевалом.

С 2 часов ночи 28 августа 1942 года полк приступил к выполнению задачи и к 5 часам утра, под прикрытием обороны 808-го полка, развернулся для наступления. Выход к Клухорскому перевалу, даже в случае отсутствия сопротивления противника, был возможен на 4—5 сутки, то есть к 1 сентября. К операции полк приступил не будучи обеспечен продовольствием. Лишь тушки молодых барашков, забитых накануне, наполняли солдатские мешки. Командование корпуса перед началом наступления ориентировало Смирнова на то, что продовольствие будет пополняться в пути следования, в укрытых в горах тайниках. Как потом выяснилось, путь полка от начала до конца проходил ледниками и добыть провиант не было возможности. Тем не менее в 5 часов утра 28 августа полк начал наступательный марш.

В авангарде двигался первый отряд, вслед за ним — второй отряд. Впереди шел разведывательный отряд младшего лейтенанта Толкачева.

— Этот младший лейтенант, — говорит Владимир Александрович, — выполнял со своими разведчиками самую сложную задачу. Кто знает разведку, тот понимает, что это такое — идти впереди, да еще по леднику, изрезанному глубокими трещинами, без достаточного вооружения и запаса боеприпасов, не говоря уже о продуктах питания.

К 12 часам дня 28 августа первый отряд достиг высоты, где завязал ожесточенный бой с противником. Его попытка овладеть этой высотой не удалась. Отряд занял оборону по высоте, продолжая искать пути обхода группировки противника.

Второй отряд подошел туда к 7 часам вечера и повел наступление по северному склону горы Кара-Кая, не встретив противника.

За первый день наступления полк продвинулся на 10—15 километров. Используя ночное время, второй отряд продолжал наступление и к утру 29 августа завязал встречный бой с передовым отрядом немецких частей альпийской дивизии «Эдельвейс» на рубеже восточнее горы Кара-Кая. В течение дня передовой отряд противника был полностью разгромлен. Были взяты пленные, захвачено снаряжение и продовольствие.

В последующие дни отряд вел бои с двумя батальонами одного из полков альпийской дивизии и продвинулся в общей сложности еще на 5—10 километров, а 31 августа наше наступление было приостановлено на подступах к высотам превосходящими силами противника.

Первый отряд за все последующие дни боевых действий не продвигался вперед и продолжал прикрытие левого фланга главных сил полка.

В четырехдневных кровопролитных боях полк понес большие потери. Вышли боеприпасы, не было продовольствия, воды, топлива, наступившие холода вызвали массовые заболевания. Боеспособность подразделений резко падала, а на пути к цели развернулись главные силы дивизии противника, угрожая окружением. В этих условиях полковник Абрамов разрешил отход полка за Марухский перевал.

В ночь с 31 августа на 1 сентября, оторвавшись от противника, части полка обоих отрядов начали отход, завершив его ночью 2 сентября 1942 года.

Некоторые бойцы настолько ослабли, что пришлось их эвакуировать на палатках силами медицинской роты полка. Штаб и командование полка отошли последними, исключая группу прикрытия.

Добрую память о себе оставил старший врач полка Хучуа, который уже ползал, а не ходил, но лично занимался эвакуацией больных.

Цель, поставленная командованием полку, была выполнена не полностью. Сложилась явно не выгодная обстановка для защитников Марухского перевала. Однако осуществленный поход в сторону Клухорского перевала сковал значительные силы противника и нанес им ощутимый урон. Вот почему командир 49-го горнострелкового корпуса немцев срочно затребовал от своего командования подкрепления, чтобы восполнить потери.

В тех боях отличились: майор Кириленко, 1-й батальон старшего лейтенанта Чайка, 3-й батальон 808-го полка старшего лейтенанта Рухадзе, разведывательный отряд младшего лейтенанта Толкачева, военком полка Васильев, помначштаба полка Окунев, 1-я стрелковая рота лейтенанта Фазлиева, 1-я пулеметная рота лейтенанта Федорова, подразделения младшего лейтенанта Ахмедова, рота автоматчиков лейтенанта Буханова, начхимслужбы полка Сегал, минометный батальон лейтенанта Коломникова, его начальник штаба лейтенант Умаров, санрота лейтенанта Барамия; подразделения лейтенантов Хачкованяна, Кохадзе, Хамаза, Рогачева, Щербакова, Кушнаренко, Толокнова, Кривобокова, лейтенанта Завгороднего, капитана Вышинского и многих других.

РЕШАЮЩИЙ КРИЗИС.

Полк после наступательных боев был отведен за перевал, в район южнее Водопада с тем, чтобы за четверо суток он восстановил боеспособность обескровленных подразделений и затем сменил 808-й полк, оборонявшийся двумя батальонами на перевале.

Абрамов к тому времени был отозван, и ответственность за Марухское направление вновь была возложена на Смирнова с подчинением ему 808-го полка.

Противник, учтя психологический момент в состоянии защитников Марухского перевала, связанный с отходом полка за перевал, ускорил подготовку к наступлению.

Утром 5 сентября после авиационной и артиллерийской подготовки немцы перешли в наступление главными силами альпийской дивизии «Эдельвейс».

К этому времени защитники перевалов еще не имели ни авиации, ни артиллерии. Не были восполнены и крупные потери в личном составе 810-го полка, понесенные в боях на леднике.

В течение всего дня шел ожесточенный бой, и только после того, как основные силы 808-го полка были разгромлены, частью уничтожены, а контратаки 810-го полка отбиты, противнику удалось к вечеру 5 сентября овладеть Марухским перевалом. Остатки разгромленного 808-го полка вместе с командиром полка майором Телия отошли за боевые порядки 810-го полка и были отведены в тыл для переформирования. Таким образом, двумя днями раньше срока произошла смена полков, причем в тяжелых условиях боя. В течение вечера, ночи и следующего дня — 6 сентября 810-й полк вел тяжелые бои с переменным успехом. Борьба разгоралась за горный рубеж, расположенный в полутора-двух километрах южнее Марухского перевала. Он проходил от горы Марух-Баши, пересекая ущелье на северо-запад, и после Марухского перевала являлся ключевым. Удерживая его, полк мог закрыть проход противнику в Марухское ущелье.

Сознание высокого долга перед Родиной проявили красноармейцы и командный состав полка. Они в упорных боях к исходу 6 сентября 1942 года закрепились на этом рубеже. А ведь счастье не раз уходило. Победа пришла не сразу, рубеж неоднократно переходил из рук в руки.

В один из тяжелых для полка моментов, когда он, потеряв большую часть личного состава, откатился несколько назад от перевала, Смирнов вновь встретился с заместителем командира корпуса, с которым прощался перед маршем. Тот едва узнал в осунувшемся и похудевшем майоре молодцеватого командира боевого полка, что был там, внизу, возле едва различимой отсюда полоски лазурного моря, среди запахов мокрой гальки и цветущих ореанд.

— Ну, вот и встретились еще, — сказал старый полковник, — как твои чудо-богатыри?

Полковник и сам понимал, что вопрос его по меньшей мере нелеп. Вокруг он видел валящихся с ног от усталости, голода и обморожения вчерашних юношей, удивительно рано повзрослевших сегодня. Полковник знал, кроме того, что сейчас, напрягая последние силы, полк должен пойти в новое контрнаступление, потому что автоматные и пулеметные очереди немцев становились все ближе и наглее. И оставшиеся бойцы пойдут в это контрнаступление без единого упрека или хотя бы такой малости, как законного требования досыта поесть и поспать полчаса. Со смешанным чувством нежности и сострадания смотрел полковник на майора, втайне надеясь, что тот не вспомнит, в связи с этим вопросом, его давней фразы, сказанной тогда перед походом на Марухский ледник. Чувство его обмануло. Майор вспомнил. Он углубился в себя, лицо вдруг посветлело, выражая внутреннюю силу, по небритой и запавшей щеке промелькнула улыбка, которую трудно было понять. Еще раз посмотрев на измученных бойцов, он твердо сказал:

— Богатыри погибли смертью храбрых, товарищ полковник. Это осталось чудо.

Полковник слегка вздрогнул и чуть подался вперед, будто хотел обнять майора. Словно угадав его чувства, майор сказал:

— Но мы все равно не пропустим их, товарищ полковник.

Стрельба то затихала, то усиливалась, курилась легким, летучим снегом вершина Кара-Кая. Через час полк, вернее то, что от него осталось, ободренный призывом заместителя командира корпуса Буинцева, пошел в новую атаку. И она оказалась последней. Противник не выдержал удара и начал пятиться к перевалу. В этом бою особо отличился передовой отряд лейтенанта Мельника. Он положил начало разгрому прорвавшейся группировке противника в Марухское ущелье. Затем успех отряда был развит и закреплен главными силами полка. Защитники перевала заняли непреодолимую для врага оборону. Путь немцам в Марухское ущелье был закрыт навсегда. Лейтенант Мельник героически погиб и был посмертно награжден орденом Ленина. Даже противник был приведен в изумление стойкостью защитников Марухского перевала, о чем известно из показаний пленных.

Для того чтобы сравнить разницу между настроениями фашистских головорезов того времени, когда они еще только рвались на Кавказ, и теми, какие появились у них после встречи и боев здесь с подразделениями Советской Армии, надо полистать фашистский журнал с весьма претенциозным названием — «Кораллы», который писал об учениях альпийских стрелков из 1-й горной дивизии «Эдельвейс»:

«Перед войной наших егерей часто можно было увидеть на учениях в Альпах. Правда, для того чтобы их увидеть, нужно было очень внимательно всматриваться. Тысячи туристов бродили тогда в Альпах, не замечая войск, ибо оставаться незаметным — важнейшее правило альпийского стрелка. Только перейдя удобные дороги и взобравшись по горным тропам вверх, мы могли натолкнуться на группу солдат, усердно занятых лазаньем по скалам. Имея хороший бинокль, вы могли с какой-нибудь вершины наблюдать за тактическими занятиями: дерзкие маневры, захваты важных пунктов, молниеносные обходы следовали один за другим. Егеря, как кошки, взбирались на неприступные вершины диких скал, на секунду прилипали к острым карнизам и бесследно исчезали где-то в темных расселинах… В самые холодные зимние дни в засыпанных снегом горах можно было видеть белые фигуры лыжников с тяжелым грузом на спине. Они неслись с отвесного склона, внизу стряхивали снег и снова пускались в бешеное преследование невидимого противника: на глетчерах они преодолевали глубокие ледяные овраги, на вершинах гор устанавливали орудия и минометы, искусно строили из льда и снега теплые убежища…».

Слов нет, красочное описание! Но, как выяснилось, «невидимого», то есть несуществующего противника куда легче «преследовать» и «уничтожать», чем испытать все это на деле, когда за тобой следят не восхищенные глаза туристов, а темные и холодные зрачки советских снайперских винтовок, когда тоже приходилось падать с отвесных склонов, но уже не удавалось «стряхивать» снег и когда, наконец, ледяные овраги поглощали самоуверенных вояк навсегда.

В конце 1942 года на ветровых отрогах Кавказского хребта настроение у егерей было куда менее розовым. Теперь оно вполне укладывалось в растерянные и наполовину ироничные в адрес собственной судьбы слова пленного ефрейтора 1-й роты, 1-го батальона, 99-го полка, 1-й горнострелковой дивизии — той самой, что так «бодро» воевала в Альпах:

«Потеря друзей вызывала чувство: господи, пронеси! Хотя бы меня миновало. Раньше солдаты хвалили генерала Ланца. О нем были положительного мнения. Но после кровавых потерь на Кавказе мнение о нем, как о генерале, резко ухудшилось. Солдаты перемывали ему косточки: «Мы теряем головы, а он получает рыцарский крест. Интересно, сколько солдатских голов весит его рыцарский крест?».

Отступление вызвало растерянность. Никто ничего не понимал. Бежим задрав штаны. Может, совсем не надо было лезть на Кавказ?».

Вот как довелось разговаривать хваленым альпийским скалолазам, любимцам экзальтированных девиц и корреспондентов геббельсовских журналов.

А что же наши? Мы уже знаем, как трудно приходилось им в первые дни обороны и как они тем не менее не теряли присутствия духа и даже чувства юмора — прекрасного качества солдат, знающих, за что они воюют. С каким настроением жили они в течение всей обороны?

«В этих изнурительных боях, — рассказывает полковник в отставке, Владимир Александрович Смирнов, — каждый был героем. Я хотел бы просить вас вспомнить или представить условия, накладывавшие особый отпечаток на боевые действия защитников Марухского перевала с тем, чтобы более глубоко заглянуть в прекрасную душу советских воинов.

Я погрешил бы перед своей совестью, не рассказав о том, что 3-й батальон полка, под командованием старшего лейтенанта Свистильниченко и комиссара Расторгуева, оборонявший Наурский перевал, разбил попытки противника перешагнуть через него. С особой радостью на сердце я вспоминаю мою встречу с бойцами батальона в начале октября 1942 года.

Батальон, будучи в одиночестве, много сделал для того, чтобы оборона Наурского перевала была неприступной. Дорогие боевые друзья — Свистильниченко и Расторгуев, если Вы не пали в боях, если Вы живы, то знайте, как глубоко запали в мою душу ваши ласковые и доверчивые взгляды и улыбки, когда мы решали с вами сложнейшие вопросы боевой действительности…».

ОБОРОНА КРЕПНЕТ.

Последующие события на Марухском направлении характеризуются укреплением обороны. Во-первых, пришло пополнение — курсанты Сухумского военного училища. Во-вторых, заговорили басом наши тяжелые минометы, укрощая зарвавшегося врага. Позднее, во второй декаде сентября, в состав полка прибыл первый батальон 155-й стрелковой бригады сибиряков.

Улучшились и бытовые условия бойцов и командиров, чему защитники Марухского перевала обязаны прежде всего бывшему командующему 46-й армии генералу армии Герою Советского Союза Леселидзе и члену Военного Совета второму секретарю ЦК партии Грузии Шерозия К. Н. Они лично в конце сентября посетили 810-й полк и оставили неизгладимую добрую память своей заботой о нуждах бойцов и командиров.

В октябре полк вел бои местного значения и одновременно усиленно готовился к зимним боевым действиям, заменялось летнее обмундирование на зимнее, рубились землянки, завозился запас продовольствия и топлива.

13 октября была взята важная высота, с которой долгое время противник держал тыловые сообщения полка под своим огнем. После этого угроза обхода обороны противником с фланга была полностью ликвидирована.

Трудности обороны усилились с 10 октября. Поднялись снежные бури и метели. Они были внезапными. Казалось, солнечный день и звездная ночь ничего плохого не предвещали. Но в течение нескольких часов неожиданно выпадал снег глубиной в несколько метров. В эти метели и гибли многие защитники Марухского перевала.

ПРОЩАНИЕ С ПОЛКОМ.

— Слухи, в свое время распространившиеся в Абхазии и дошедшие до Тбилиси, где проживала семья, о моей гибели на Марухском перевале, — улыбнувшись, сказал Владимир Александрович, — как видите, были ложны. Эти слухи пошли после того, как в кризисные дни начала сентября меня ранило в голову, но я, остался в рядах защитников Марухского перевала, отлично сознавая, что не имею права покидать поле боя в столь тяжелое время.

Получив новое назначение, я 5 ноября 1942 года сдал командование родным мне полком прибывшему из штаба фронта майору Титову. Поэтому боевые действия роты автоматчиков полка, о которых рассказал политрук т. Гаевский в «Комсомольской правде», проходили еще в период моего командования полком.

Сейчас мне особенно радостно думать, — продолжал Владимир Александрович, — что время, которое, казалось, должно было сгладить прошедшие события, не сгладило и не похоронило их.

И вот теперь, когда обнаружены останки погибших воинов, снова врывается буря воспоминаний о защитниках Марухского перевала.

Он некоторое время молчит, легко поглаживая ручки кресла, потом встает и протягивает руку.

— Передайте мои братские чувства однополчанам, всем боевым друзьям, участникам защиты Марухского перевала…

Мы выходим на улицу вечерней Москвы. Она вся сияет в ярких огнях. Легкий снежок, похожий на тот, далекий, над темной громадой Кара-Кая, летит, оседая на деревья, улицы Октябрьского поля, на крыши новых зданий, и нам становится чуточку жаль, что никто из прохожих — ни старушка с авоськой, которую бережно переводит через улицу молоденький милиционер, ни сам этот милиционер, ни девушка в алом свитере и с блестящими коньками в руках, ни парень в коротком сером пальто над узкими брюками, заглядевшийся вслед этой девушке, — не подозревает сейчас, что в одном из этих зданий живет скромный пожилой человек с военной выправкой, спасший вместе со своими бойцами двадцать с лишним лет назад на холодном и мрачном перевале частицу того великого, что мы зовем Родиной, и без чего не было бы сейчас ни этих огней, ни снежинок над деревьями и домами, ни восхищенного взгляда вслед девушке в алом свитере, с блестящими коньками в руках.

Гаевский А. Н., политрук роты автоматчиков 810-го полка. 1942 год.

Младший лейтенант Толкачев В. Ф., командир взвода разведки 810-го полка. 1942 год.

На Марухском перевале… Три красноармейца — вьюковожатые абхазец Владимир Смыр, грузин Валико Церекидзе, русский Борис Торюнов. 1942 год.

Фото участника боев С. Короткова.

Миронов Василий Егорович. 1942 год.

Майор Стрельцов С. С, начальник штаба 810-го полка. 1942 год.

Майор Смирнов В. А., командир 810-го полка. 1942 год.

Гвардии полковник запаса Смирнов В. А. 1962 год.

Комиссар 810-го полка Васильев Н. С. 1942 год.

Васильев Н. С. 1962 г.

Участники боев на Марухском перевале возлагают венки на могилу своих боевых друзей в станице Зеленчукской. 1963 год.

Фото М. Меремукова.

Капитан Рогачев И. Н., бывший боец 808-го полка. 1944 год.

Мереженко, бывший боец 808-го полка. 1962 год.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СЕРДЕЧНЫЕ ВСТРЕЧИ.

Накануне 45-й годовщины Советской Армии Карачаево-Черкесский обком комсомола пригласил в гости к молодежи области Никифора Степановича Васильева — бывшего комиссара 810-го полка, который живет сейчас в Краснодаре. В это время мы уже имели связи с бывшим замполитом роты автоматчиков киевлянином Андреем Николаевичем Гаевским. Связались с ним по телефону и пригласили приехать к нам на встречу. Когда сообщили, что приезжает Васильев, у него задрожал голос:

— Я постараюсь во что бы то ни стало приехать, — взволнованно говорил Гаевский. — Вы не представляете, какое это счастье через два десятка лет встретить своего боевого комиссара…

При этом телефонном разговоре Гаевский сделал для нас неожиданное «открытие»: он назвал адрес прославленного командира взвода Василия Федоровича Толкачева. Того самого Толкачева, о котором еще в начале наших поисков рассказал бывший разведчик 810-го полка, наш земляк Иван Васильевич Подкопаев.

Мы уже потеряли надежду найти Толкачева, смирились с горькой мыслью, что его, видимо, нет в живых. Оказывается, Толкачев, прочитав в «Комсомольской правде» воспоминания Гаевского, прислал своему боевому другу теплое письмо. Итак, адрес Толкачева был в наших руках: Тамбовская область, Мичуринский район, село Тормасово. На письмо Толкачев ответил телеграммой, в которой было лишь одно слово: «Еду!».

Так, спустя 20 лет, встретились три ветерана, три однополчанина, встретились на той земле, на которой героически сражались в грозные годы войны. Трудно передать словами эту сердечную и трогательную встречу. Они обнимали и целовали друг друга, не стыдились слез. Несмотря на годы разлуки, узнали друг друга. Не сразу завязался разговор. Им хотелось помолчать, насмотреться. Как родные братья, гладили друг другу волосы, подолгу смотрели в глаза и затем уже сообща выясняли, кто как изменился за эти годы, по каким дорогам жизни пришлось пройти каждому.

НАШ КОМИССАР.

И Толкачев, и Гаевский с большой человеческой теплотой отзывались о своем комиссаре. Они его знают, как исключительно скромного, чуткого человека, настоящего коммуниста. Он в те трудные дни был поистине отцом солдат. Вспомнили такой эпизод: однажды во время перехода по крутым отрогам ледника Васильев оступился и чуть не полетел в пропасть. Рискуя собственной жизнью, солдаты спасли жизнь своего комиссара. Ветераны вспоминали и фуфайку Васильева, изрешеченную пулями.

— Наш комиссар, — шутит Толкачев, — родился, видимо, в счастливой рубашке, его вражеские пули не брали.

Сам Васильев больше всего рассказывал о замечательных людях полка, о настоящих чудо-богатырях. О себе он сказал лишь несколько общих слов: после марухских боев был в действующей армии до конца войны, вышел в отставку лишь два года, назад в звании подполковника, сейчас работает на заводе «Краснолит» в Краснодаре.

Васильев, этот среднего роста человек, с ясными, внимательными глазами, подкупал своей скромностью. Он умеет найти невидимые нити к сердцам людей. Ветераны марухских боев, собравшиеся во время этой встречи, и сейчас считали его своим комиссаром, внимательно прислушивались к его мнению по любому вопросу.

ТАК ХОДИЛИ В РАЗВЕДКУ.

Василий Федорович Толкачев выглядит старше своих лет. Большая шевелюра густо усеяна сединой. На лице, преждевременно изрезанном неглубокими морщинками, можно заметить следы пережитого. Но десятки ранений, сто смертей, которые ежедневно смотрели в глаза Толкачеву, не сломили его веселый характер. Он без конца шутит, вспоминая дни боевые.

— В моих глазах, — говорит улыбаясь Васильев, — Толкачев и сейчас разведчик, такой же непоседа, каким и был тогда. Не представляю тебя учителем.

— Будьте спокойны. Дисциплинка у меня железная и в школе, и дома…

— Я в этом не сомневаюсь.

Васильев снова с отцовской нежностью посмотрел на Толкачева, похлопал его по плечу и неожиданно расхохотался.

— Я вспомнил один интересный эпизод, — начал рассказывать Васильев. — Было трудно, очень трудно. Несколько дней мы буквально голодали, поэтому даже среди офицеров штаба полка невольно возникали не столько шутливые, сколько горестные размышления о еде. Ведь не случайно в пословице народной говорится: голодной куме — хлеб на уме.

Не помню, кто-то сказал:

— Завтра христианский праздник, и фрицы, видимо, отметят его банкетом.

— Не мешало бы попасть к ним за стол, — пошутил один офицер.

— Нас туда не пустят, — продолжал третий, — вот Толкачева они бы приняли. Он у них часто бывает в «гостях», и они его считают «своим» парнем.

Толкачева эти дружеские остроты задели за живое, и он, что-то недовольно буркнув себе под нос, вышел из землянки, так как направлялся на очередную ночную вылазку в тыл врага.

А на рассвете мы были потрясены, когда увидели Толкачева и его разведчиков, выгружавших из мешков трофеи: муку, консервы, печенье, конфеты.

— Кушайте, друзья, на здоровье, — с легкой иронией отвечал на вчерашние остроты Толкачев. — Все равно у егерей теперь банкет не состоится и мука им теперь не нужна…

— Долго потом «разыгрывали» Толкачева, как он немцев «накормил», — закончил свой рассказ Васильев и снова дружелюбно посмотрел на разведчика, как бы требуя подтвердить достоверность сказанного.

— Да, да, — смущенно улыбнулся Василий Федорович, — было такое дело…

Много замечательных боевых дел совершил бесстрашный разведчик Василий Федорович Толкачев. Об этом рассказывает Андрей Николаевич Гаевский, которому приходилось вместе с другом ходить в тыл врага. Об этом широко писала в те дни солдатская газета «Герой Родины».

Сам Толкачев о себе говорит скупо:

— Когда началась война, я был курсантом Бакинского пехотного училища. Окончив его по сокращенной программе и получив звание младшего лейтенанта, прибыл в 810-й стрелковый полк 394-й дивизии. Помню, перед маршем на перевал командир полка майор Смирнов и комиссар полка старший политрук Васильев собрали коммунистов и комсомольцев и объяснили задачу. Я понял, что предстоят тяжелые бои с отборными частями фашистов. Хотелось вступить в бой комсомольцем, ведь мне было тогда всего двадцать лет. Так что, идя на Марухский перевал, я имел в кармане комсомольский билет.

А идти на встречу с врагом взводу разведчиков младшего лейтенанта Толкачева пришлось первому. Первым спустился в ущелье, первым вступил на ледник. А он оказался коварным. Идет человек и вдруг исчезает в глубокой трещине, скрытой под снегом.

— Попал и я в такую трещину, — говорит Толкачев. — И если бы не шагавший рядом со мной солдат, не выбраться бы мне оттуда.

Утром немцы, занимавшие выгодную высоту, встретили разведчиков шквальным огнем.

Разведка подробно доложила командованию о противнике.

Выбить врага с высоты! — таков последовал приказ. Его отправилось выполнять одно из подразделений полка. Много раз повторили горы эхо залпов. Геройски сражались бойцы этого подразделения, но никому из них не удалось вернуться…

Ночью Толкачев был вызван к командиру полка майору Смирнову:

— Дошла очередь и до тебя, сынок, — с тревогой в голосе сказал майор и подробно объяснил ответственную задачу.

Идти надо было бесшумно. Разорвав шинели, разведчики обмотали ноги. Захватили веревку — единственное горное снаряжение. Когда у хребта забрезжил рассвет, разведчики добрались, наконец, до высоты. Немцы открыли массированный пулеметный огонь из блиндажа, построенного на вершине каменистой горы. Дзот казался неприступным. Толкачев быстро принял смелое решение. Поручив командовать взводом своему помощнику, он сам осторожно пополз к обратному скату высоты. Здесь скалы обрывались почти отвесно, и поэтому немцы с этой стороны считали себя в безопасности.

Командир взвода, вооруженный гранатами, достиг вершины. Увлеченные перестрелкой с разведчиками, фашисты не заметили его. Толкачев одну за другой бросил в дзот две гранаты. Раздался оглушительный взрыв. Стремительным броском он пытался было ворваться в блиндаж, но вдруг увидел, что из него выскочил человек в форме командира войск НКВД. Толкачев от неожиданности растерялся. «Неужели своих накрыл?» — мгновенно промелькнуло в голове. Но здесь он заметил, что «свой» пытался взвести гранату, чтобы угодить в него. Толкачев понял, что это за маскарад, и пустил из автомата короткую очередь. «Свой», схватившись за живот, камнем упал наземь, и в это же время взорвалась собственная граната, которая доконала замаскированного фашистского офицера. Рядом с ним лежало еще восемь трупов.

Настала тишина, но ненадолго. Едва Толкачев поднялся из-за укрытия, как снова засвистели над головой пули. Он метнулся за камень, но здесь прямо перед глазами вырос столб огня. Гранатой, которую бросил фашистский офицер, Толкачев был ранен в обе ноги. Вскоре подоспели разведчики. Истекая кровью, командир взвода продолжал руководить боем.

Взвод разведчиков удержал высоту до подхода батальона. Был захвачен пленный эдельвейсовец и ценные документы. Обратно по крутым, каменистым скалам несли бойцы на плащ-палатке своего раненого командира. Толкачев одним из первых на Марухском перевале был награжден орденом боевого Красного Знамени.

— По труднодоступным горным тропам, — говорит Толкачев, — меня вместе с моим дорогим другом ПНШ-1 Михаилом Александровичем Окуневым доставили в госпиталь — в Сухуми. Это был трудный путь, так как вез нас с ледника на своей спине непослушный, бесчувственный ишак, которому не было никакого дела до наших ранений. Окунев и здесь не унывал, он много шутил над ишаком. В госпитале у меня извлекли четырнадцать осколков, а один так и остался в ноге до сего времени «на память».

После выздоровления Толкачев снова был на Марухском перевале, затем воевал на Кубани и Украине, дошел до Германии. Был еще три раза ранен.

— Я безмерно рад, — возбужденно говорит Василий Федорович, — встрече после двадцатилетней разлуки с моими боевыми друзьями на священной для меня земле Карачаево-Черкесии, где мы стояли насмерть.

— Вам предстоит еще встреча со своим солдатом.

— С кем?

— С Иваном Васильевичем Подкопаевым.

— Как?! У вас в области живет мой разведчик?

— Да. В станице Кардоникской. Он первый рассказал нам о вас. — Толкачев долго припоминал эту фамилию, но так и не мог вспомнить.

— Ну ничего, при встрече я сразу узнаю своего, они у нас все меченые, — попытался шутить Толкачев.

МЕЖ КАВКАЗСКИХ ХРЕБТОВ.

Теперь расскажем еще об одном нашем дорогом госте — Андрее Николаевиче Гаевском. Это тактичный, обаятельный человек. Выглядит он моложе других участников боев. Но это лишь внешне. На самом деле суровые бои в снежных, заоблачных вершинах дают сейчас о себе знать. И если всмотреться внимательно в его лицо, то бледно-синие оттенки под глазами выдают Гаевского как «сердечника». Но он не любит жаловаться на болезнь. Настойчивости и упорству, полученным в боях на перевале, Гаевский нашел достойное применение в послевоенные годы. Он учился, продолжительное время работал в аппарате ЦК ЛКСМУ, ЦК партии Украины, закончил Академию общественных наук при ЦК КПСС, успешно защитил диссертацию и получил ученое звание кандидата исторических наук. Работает заместителем главного редактора теоретического и политического органа ЦК КПУ — журнала «Коммунист Украины».

Когда начинались бои на Марухском перевале, Андрей Николаевич Гаевский был направлен в 810-й стрелковый полк на должность политрука роты автоматчиков. Младший политрук Гаевский только возвратился тогда из Ирана, где был в составе наших воинских частей.

По отношению к другим офицерам роты автоматчиков у Гаевского было выгодное преимущество — он по праву считался опытным альпинистом, в котором сочетались смелость и отличное знание суровых законов гор. Эти знания и опыт как нельзя лучше пригодились автоматчикам, которые впервые находились в горах.

Гаевский, таким образом, был не только политическим воспитателем автоматчиков, но и учителем альпинизма. А учить приходилось буквально на ходу — в боях, на маршах, во время ночных вылазок в тыл врага.

Еще тогда, в 1942 году, у двадцатилетнего офицера Гаевского, видимо, лежали где-то под спудом нераскрытые дарования будущего журналиста и историка. Он был тогда, как и сейчас, очень впечатлительным и наблюдательным. Поэтому у него сохранилось в памяти больше деталей о боях на Кавказском хребте, чем у других участников боев.

Воспоминания Андрея Николаевича Гаевского, как и других автоматчиков, ценны тем, что они рисуют боевые будни защитников перевала в период с сентября по декабрь 1942 года, во время длительной и тяжелой обороны.

Гаевский прибыл в роту в самую тяжелую минуту, когда она, истекая кровью, отражала яростные атаки егерей, пытавшихся захватить Марухский перевал. Представляться было некому, так как шел ожесточенный бой. Политрук прямо с ходу тоже вступил в бой.

Бойцы, заметив незнакомого командира, спросили:

— А вы кто такой?

— Я ваш политрук.

— Нет у нас политрука, — ответил один молодой автоматчик, подозрительно окинув взглядом своего сверстника.

Объяснять им было просто некогда. И лишь поздно вечером, когда бой утих, Гаевский представился командиру роты лейтенанту Дудину Авдею Андреевичу. Командир пришелся по душе политруку. Несмотря на свои 23 года и недостаточную опытность, он был умным и смелым человеком. Командир сразу ввел своего политрука в курс дела.

Уже через несколько дней рота овладела высотой у южных ворот перевала, водрузила на ней красное знамя и оттуда обрушила на фашистов огонь и смертоносные лавины камней.

Затем, когда наступление немцев, пытавшихся прорваться к Сухуми, было приостановлено, автоматчики надолго закрепились на небольшом хребте между двумя водопадами — Западным, что течет с ледника, и Восточным, питающимся снегами Марух-Баши. Началась оборона. Батальоны 810-го стрелкового полка, как могли, зарывались в землю (вернее, в камни, скалы и лед), а автоматчикам приходилось все время быть на ходу.

Когда на флангах нависла угроза полку, командование бросило группу автоматчиков на соседние перевалы с целью разведать, есть ли там противник.

Путь этот был исключительно трудным. Преодолеть его предстояло без специального альпинистского снаряжения, так как в роте, кроме одной веревки, которую неизвестно где достал старшина Фатих Баязитов, ничего не было.

Первая преграда — бурная река Чхалта. Мостов, понятно, не было. Свалили огромную ель, которая соединила оба берега. И по этому дереву, под которым яростно бурлила Чхалта, прошел сначала один смельчак, а затем вся группа. Чем дальше, тем труднее преграды. Впереди крутой подъем по отрогам Алибека. Вместо альпенштоков — у каждого вырезанные из граба палки. Тяжело дышать, мешают полы шинелей. И, наконец, перевал. Здесь автоматчики обнаружили пустые консервные банки с французскими этикетками. Ясно — тут побывали вражеские альпинисты.

В Архызе автоматчики обнаружили немецкий батальон, расположенный в долине. Он как раз и составлял угрозу обороне полка на западном фланге, выставив посты, пулеметчиков и снайперов.

Девять тяжелых дней и ночей поднимался отряд с хребта на хребет. Был обследован участок в сорок километров. Данные, добытые в разведке, помогли командованию полка лучше организовать оборону.

— У защитников Марухского перевала, — рассказывает Андрей Николаевич Гаевский, — было три врага: гитлеровцы, холод и с конца сентября — голод. Когда снега закрыли тропы и временно прекратилась вьючная доставка продуктов, нам стали давать по нескольку сухарей в день. Особенно трудно приходилось тем, кто находился на самом перевале. Зима в горах была исключительно суровая. До костей сквозь тонкие шинели пронизывал ледяной ветер. Негде было согреться. Бодрее мы стали себя чувствовать, когда однажды от связистов узнали, что внизу самолеты сбросили много мешков сухарей, круги сыра и даже окорока, а на мешках были надписи: «Держитесь, ребята. Идут с продуктами караваны. В дороге валенки и полушубки».

— Эти простые, сердечные слова, — говорит Андрей Николаевич, — действовали на нас, как целительный бальзам. В них мы чувствовали горячее сердце Родины, которая думала о нас, проявляла трогательную заботу.

— А вы знаете, Андрей Николаевич, — заметили мы, — нашлись сейчас люди, которые писали вам эти надписи на мешках.

— Кто же они? — растроганно спросил Гаевский.

И мы передали участникам марухских боев рассказ бывшего начальника армейской базы, ныне директора совхоза «Ямский», Артемовского района, Донецкой области, майора в отставке Кучмиева.

«Положение со снабжением войск на перевалах было критическим: недоставало тяжелых минометов, снарядов, мин, патронов, очень плохо обстояло дело со снабжением продовольствием, спецпитанием и обмундированием. Вопрос стоял так: или обеспечить войска и удержать перевалы, или, не сделав этого, сдать перевалы, пропустить немцев к берегам Черного моря и все потерять. Совершенно прав Гаевский, заявляя, что в то тяжелое время на перевале было три врага: немцы, холод и голод. И, пожалуй, два последние врага — самые сильные и самые опасные. Прежде всего предстояло незамедлительно решить главную задачу — какими средствами доставлять на ледники боеприпасы и продовольствие. Такими незаменимыми средствами на первых порах оказались мулы и ишаки. В течение десяти дней создали 27 вьючно-транспортных рот, в которых находилось до 4 000 ишаков и мулов. Это, конечно, считалось временной мерой. С каждым днем росла потребность в доставке грузов на перевалы, а поэтому надеяться на ишаков было нельзя. Ведь одна ходка равнялась 140 километрам. Один ишак мог поднять только 40 килограммов груза и возвращался на базу лишь на третьи сутки. Многие гибли в горах. Надо было во что бы то ни стало форсировать сооружение автомобильной дороги, на строительство которой бросили все силы. Дорога строилась параллельно горной бурной реке Кодор, она втискивалась в скалы по вертикальным обрывам. Строительство было очень сложным и трудным, много приходилось делать примитивных воздушных мостиков. Через каждые 3—5 километров, в зависимости от видимости, строились разминовки. Машина могла двигаться со скоростью не более 10 километров, так как малейший просчет — и она могла очутиться в пропасти. Таких случаев было немало. Однако строительство дороги затягивалось, а ишаки не обеспечивали подъема на перевал необходимого количества груза. Член Военного Совета Санокоев принял решение привлечь авиацию для транспортировки вещевого имущества и продовольствия, а ишаки использовались только на вывозке боеприпасов. Ввиду того, что при падении мешки не выдерживали, их соединяли по нескольку штук. С каждым часом до прихода наших караванов и самолетов мы получали с передовых позиций все более тревожные сигналы: на перевалах нет боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Приходилось принимать срочные меры. Член Военного Совета Санокоев, командир дивизии Кантария, комиссар дивизии Сядчин не спали день и ночь и сами лично принимали участие в срочной отправке грузов, контролировали их. Для поддержания морального духа с первым рейсом самолетов, которые были загружены сухарями, колбасами, окороками, салом, консервами, сгущенным молоком, сахаром, печеньем, вещевым имуществом и другим, я распорядился вложить листовки: «Держитесь, ребята, идут большие караваны с боеприпасами, продовольствием, с обмундированием». Нашим самолетам приходилось работать в исключительно тяжелых условиях: летали они вдоль реки Кодор очень низко, так как то и дело их настигала «рама». Немцы взяли под особый контроль наше снабжение и систематически бомбили караваны, обстреливали наши самолеты. Я не помню фамилии летчиков, но они делали просто чудеса, были настоящие «циркачи» своего дела. Не отставали от летчиков вьюковожатые. Совершив 140 километров без отдыха, они тут же, загрузив ишаков, снова отправлялись в рейс. Помню такой случай. Вьюковожатый лет пятидесяти пяти прибыл из рейса на базу в село Захаровку с большой температурой. Фельдшер категорически возражал против его отправки в рейс, многие товарищи упрашивали остаться, уверяя, что сами доведут его ишаков. Но он твердо заявил: «Моя совесть не позволит это сделать, меня просили бойцы на перевале — дайте скорей нам патроны, мины, и мы немцам покажем, как воюют советские бойцы. Долго они будут помнить перевалы. Нет. Я ни за что не останусь, товарищ фельдшер, сам поведу ишаков». Кое-как он довел их до Верхних Лат, там слег и вскоре умер. На имя наших вьюковожатых, которые доставляли грузы на перевалы в исключительно тяжелых условиях, мы с передовой получали сотни благодарностей. Когда строительство дороги подходило к концу, снова выбросили листовки: «Друзья, строительство дороги подходит к концу, скоро пойдут колонны машин с продовольствием, боеприпасами, вооружением и обмундированием. Бейте немцев, не жалейте патронов, мин». Когда дорогу, наконец, открыли, мы также написали листовки: «Друзья! Первая колонна машин с боеприпасами, продовольствием, обмундированием отправлена. Не жалейте боеприпасов, бейте покрепче немцев, мы не подведем». Таким образом, благодаря принятым срочным мерам, строительство автомобильной дороги на протяжении 70 километров в горных условиях было закончено в кратчайший срок. Это считалось поистине триумфальной победой. Вопрос сложности доставки разных грузов на перевалы с повестки дня был снят».

* * *

Выслушав воспоминание Кучмиева, Гаевский сказал:

— Действительно, работники тыла проявили чудеса мужества, обеспечивая фронт всем необходимым. Однако не все, что нам сбрасывали с самолетов, мы могли беспрепятственно брать. Враг и здесь преподносил нам коварные сюрпризы. В те места, куда наши самолеты спускали мешки с продовольствием, немецкие «рамы» сбрасывали специальные прыгающие «гранаты с усиками». Ударяясь о землю, эти гранаты не взрывались, а лишь становились на боевой взвод. И стоило к ним слегка прикоснуться, как они одна за другой взрывались. Скоро мы раскусили эту хитрость и умело обезвреживали «гранаты с усиками».

Никогда не забуду той минуты, когда после нескольких дней голода перед нами предстал наш старшина Баязитов с объемистой ношей за спиной, а с ним два бойца с огромными вязанками дров. Они, высматривая нас, стоят на камнях над шумящим водопадом, как три легендарных богатыря. У скал, с невидимой для противника стороны, загораются костры. С огромным аппетитом едим окорок. Пьем чай с сухарями, которых дал старшина не по штуке, как обычно, а по целой куче. Довольные, сытые и согревшиеся, добреем и говорим старшине, как мы его любим, когда он приходит к нам с полным мешком.

Старшина тоже рад похвале, самодовольно улыбается…

А вечером, ночью и утром снова бой за южную седловину Марухского перевала.

В горах наступила зима с большими снегопадами и сильными ураганами. Рота автоматчиков изменила свою тактику. Командование полка превратило ее в отряд, на который возлагались большие задачи в обороне.

Под натиском полка немцы вынуждены были уйти с южной седловины Марухского перевала на северную. Чтобы не упустить эту важную позицию, полк выставлял заставы.

В одну из таких застав был послан отряд автоматчиков в количестве 26 бойцов во главе с лейтенантом Девятьяровым и младшим политруком Гаевским.

Крепчал мороз. Пушечным эхом раздавался треск ледника. Словно свинцовой пеленой окутаны шапки вершин. Огромными хлопьями, которых не встретишь на равнине, валил снег. Периодически со страшной силой из-за хребта вырывался ураган, и в одно мгновение наступала кромешная тьма. Бойцы коченели. Казалось, спасенья нет никакого. И здесь Гаевский дает приказ: залезать в ледяные пещеры и щели, сооружать из камней перекрытия.

В одной из таких ледяных нор, рядом с трупом замерзшего неделю назад солдата, тесно прижавшись друг к другу, лежали, как в гробу, Гаевский, Девятьяров и один боец. Наверху с адским шумом ревел буран, а в ледяном мешке от собственного дыхания «потеплело»: капали струйки воды… Но от этого было не легче: деревенело тело, одежда обрастала льдом, который они тут же откалывали руками.

Так, словно вечность, прошла ночь. Чтоб вырваться из «ледяного склепа», пришлось автоматом пробивать лед и вытолкнуть одного, а он, расчистив снег, вытащил остальных двоих.

Стояла зловещая тишина, все живое и мертвое было покрыто снегом, толщина которого достигала нескольких метров.

— Остались мы живы потому, — вспоминает Гаевский, — что нас обнаружили бойцы из спасательной службы, которых прислал командир отряда лейтенант Дудин. Они принесли с собой теплое обмундирование. С трудом отрывали из-под толщи снега полуживых бойцов, одевали на них полушубки и валенки. Но не всех удалось спасти. Восьмерых извлекли замерзшими. Там мы их и похоронили. Может быть, это их останки нашли на перевале?

Зима становилась все суровее. Однако оборона Марухского перевала не ослабевала. Боевые действия проводились мелкими группами: начеку стояли заставы, отряды автоматчиков совершали переходы через перевал, делали смелые вылазки в тыл вражеских войск.

На перевале установилась размеренная боевая жизнь, сложился свой быт и порядок. Жили в землянках, в которых почти постоянно горели костры, отчего было тепло.

Центром отряда автоматчиков была «штабная» землянка, где жил командир отряда Дудин и командир взвода Девятьяров. Отсюда исходили боевые задания.

Особым авторитетом пользовалась «старшинская» землянка, жильцами которой был заботливый старшина отряда Фатих Измаилович Баязитов и командир взвода лейтенант Подопригора. По душе солдатам приходилась команда старшины: «Получать продукты!» И всегда здесь слышались шум и веселье. Питание в это время наладилось. Несмотря на тяжелые условия, Родина проявляла трогательную заботу о воинах, сражавшихся в горах.

Не только бойцы транспортных подразделений, но и местное население: грузины, абхазцы, аджарцы и сваны вьюками на мулах и ишаках доставляли на перевалы только им известными тропами боеприпасы, теплую одежду, продовольствие. Проводник 810-го полка Цалани получил правительственную награду. И не только Цалани, но и все проводники — эти сильные и смелые люди — проявили себя настоящими героями. Когда потребовала обстановка, они перешагнули через собственные традиции и суеверия, которые веками слагались в горах.

У горных народов — сванов — существует такая легенда (она имеется и у карачаевцев, хотя трактуется несколько иначе). Когда-то смелый Домбай попытался зимой перейти хребет и погиб. С тех пор гора называется Домбай-Ульген, что означает по-свански «Домбай умер». Многие жители маленького сванского селения Адзагара, что приютилось у подножия высокого Домбая, веками испытывали суеверный страх перед грозными силами природы. Они не ходили к хребту зимой, так как в это время на нем, по суеверной традиции, беснуются злые духи. Адзагарцы даже избегали смотреть в его сторону. Но когда на Домбай-Ульгене неожиданно появились фашисты, горцы смело повели советские войска на хребет.

Своеобразной ленинской комнатой или, как принято говорить, агитпунктом была «комиссарская» землянка. И это вполне естественно. Здесь находился политрук отряда Гаевский вместе с лейтенантом Шабуниным. Сюда приносили бойцы свои радости и печали, собирались помечтать о будущем, забегали перед уходом на боевое задание. Большим праздником считали тот день, когда через проводников получали газету, чаще всего «Советскую Абхазию». Бойцы читали ее много раз, как говорится, от корки до корки. Но такое счастье случалось редко. Газеты заменялись личными письмами, которые хотя и редко, но все же доставлялись бойцам. Письма шли из Сибири и Поволжья, Армении и Азербайджана, Грузии и Северной Осетии, Дагестана и Средней Азии. И хотя письмо адресовалось одному бойцу и описывались в нем личные, семейные дела, — читалось же оно чаще всего вслух и было оно дорого каждому — от него как бы слышался аромат родного края, тепло рук матери, жены, дочери, сына. Письма давали хороший повод для задушевных разговоров, для бесед о положении в тылу, и на фронте, о долге, верности, счастье. И какими грустными и молчаливыми были те бойцы, которые не получали писем из родных мест, оккупированных заклятым врагом.

Здесь, в «комиссарской» землянке парторг Оленев проводил партийные и комсомольские собрания. Самые смелые и отважные бойцы, проявившие себя в боях, принимались в партию и комсомол.

Отряд автоматчиков был многоязычный, состоял из разных национальностей. Среди бойцов сложилась крепкая, закаленная в боях, интернациональная дружба. Жили все, как родные братья. В часы досуга вместе пели песни. Сложили в отряде и свою песню «Меж Кавказских хребтов» и пели ее на мотив «Меж крутых бережков».

Незатейливая, она крепко полюбилась всем: и грузинам, и армянам, и украинцам, и башкирам.

Меж Кавказских хребтов, За Марухой-горой, В бой ходил на врагов Наш боец молодой.

Так бодрствовали бойцы в короткие зимние дни и длинные холодные ночи. Но отдыхать приходилось не всегда. И в зимний период нередко завязывались кровопролитные бои. Такой бой был в конце октября на южном склоне перевала. Гитлеровцы, получив подкрепление альпинистов-лыжников, попытались еще раз просочиться в Чхалтскую долину и прорваться к Сухуми. Попытка егерей обошлась им дорого и не увенчалась успехом.

После этого боя в Адзагаре полк оставил свою надежную сторожевую группу, а остальные бойцы снова возвратились на Марухский перевал.

Здесь, в заставе, отряд встретил праздник — 25-ю годовщину Великого Октября.

В один из ноябрьских дней на перевал Нарзан пошла разведка в составе 12 человек, во главе с лейтенантом Шабуниным. Все в этой группе были коммунисты и комсомольцы. Несмотря на невероятные трудности, они успешно выполнили боевое задание и, возвращаясь обратно на хребет, нарвались на немецкую засаду. Завязался жестокий, неравный бой. Автоматчики дрались до последнего патрона. В живых остался лишь один боец, комсомолец из Баку (фамилию его Гаевский не помнит), который возвратился с сильно обмороженными руками. Вся эта группа была посмертно награждена боевыми орденами и медалями.

Шел декабрь. Нашему командованию стало известно, что немцы готовились к решительному штурму перевала весной 1943 года. Предстояло выяснить обстановку, «прощупать» оборону немцев. Для этой цели 10 декабря на хребет направилась группа автоматчиков, в которую вошли прибывшие из Сухуми бойцы отдельного альпинистского отряда. Возглавляли группу Гаевский и начальник штаба альпинистского отряда (фамилию установить не удалось).

Было решено выйти на вершину горы Кара-Кая, откуда хорошо просматривалась вся верхняя седловина перевала. С помощью ледорубов и железных кошек разведчики поднялись на Кара-Кая. Действительно, как и предполагали, отсюда хорошо видны пулеметные и минометные точки, землянки. Разведчики заметили, что у немцев появились зенитные пулеметы, которых раньше не обнаруживали.

Ночь разведчики провели на вершине под снегом.

После выполнения задания бойцы возвращались обратно. Начала меняться погода. Зловеще гудел мрачный шпиль Кара-Кая, по гребню пробегали снежные змейки. Только одному Гаевскому, как опытному альпинисту, знавшему коварство гор, было понятно, что не миновать беды.

— Надвигается буран, — сказал Гаевский, — надо быстро искать укрытие.

— Откуда быть бурану, если ярко светит солнце, — удивлялись новички.

Но через несколько минут разразилась сильная метель, а затем загрохотали грозные снежные лавины, которые уничтожали на своем смертоносном пути все живое.

Отряд разведчиков успел скрыться за скалами и валунами, однако их накрыла лавина. Бойцы, не раз попадавшие под лавины, приспособились и научились спасать друг друга. Идя в поход, они каждому на рукаве привязывали длинную темную ленту. И когда буран затихал, они по этим лентам разыскивали своих товарищей, заваленных снегом. Так было и на этот раз. Более суток бойцы спасались от бури в ледяных «могильниках». Это было 13 декабря. День рождения замполита Гаевского чуть было не стал днем смерти. Измученные, еле живые бойцы находили еще в себе силы шутить. Боец Парфенов, отличавшийся неистощимым оптимизмом, с лукавой иронией посматривая на флягу, которая висела на боку у Гаевского, говорил:

— И что это вам, товарищ замполит, вздумалось родиться в такой холод. И сам бог велит сейчас выпить по чарочке.

Гаевскому ничего больше не оставалось делать, как отдать флягу со спиртом бойцам, которые тут же разделили каждому по глотку.

Командир полка майор Титов беспокоился, что автоматчики вовремя не возвратились с задания и послал на выручку несколько бойцов-спасателей, но они, видимо, попали под лавину и погибли.

Командование посмертно наградило медалями «За боевые заслуги» всех бойцов и альпинистов отряда, который возглавлял замполит Гаевский. И какова была радость, когда через несколько дней разведчики, которых считали погибшими, спустились с Кара-Кая и прибыли в полк.

Гаевский очень тепло вспоминает командира полка майора Титова Илью Самсоновича, который сменил майора Смирнова. Он был чутким, по-отечески относился к молодым солдатам и офицерам, а они составляли основу полка. Как бы много мог рассказать о завершающем этапе боев на Марухском перевале майор Титов, но он пока не отозвался, хотя есть все основания полагать, что он жив, видимо, вышел в отставку и где-то скромно трудится на мирной ниве.

ГОРЯЧИЕ ОБЪЯТИЯ.

Нет, пожалуй, в Карачаево-Черкесии ни одного человека, который не знал бы марухских событий, который не восхищался бы отвагой и мужеством защитников перевала.

Герои ледяной крепости стали родными и близкими карачаевцу и черкесу, абазинцу и ногайцу, всем народам нашего благодатного горного края. Они свято чтут память погибших на леднике, щедрой любовью платят оставшимся в живых.

Мы неоднократно наблюдали, как в школах, во многих семьях бережно хранят газетные вырезки с материалами о героях марухских боев, читают и перечитывают их.

Вот почему, когда в Карачаево-Черкесию прибыли участники боев, они оказались в горячих объятиях всех народов области.

Тепло, по-братски принимали участников боев пионеры и школьники, студенты и журналисты, рабочие и колхозники. Пионеры и комсомольцы города Черкесска приняли тт. Васильева Н. С., Гаевского А. Н., Толмачева В. Ф. в почетные пионеры и комсомольцы. На торжественном собрании представителей общественных организаций области, посвященном 45-й годовщине Советской Армии, дорогим гостям в торжественной обстановке были вручены Почетные грамоты обкома КПСС и облисполкома.

Для встречи с дорогими гостями пришли наши земляки — участники боев на перевале: бывший командир взвода связи 808-го стрелкового полка ныне рабочий совхоза «Черкесский» Я. М. Нахушев, бывшие бойцы 810-го, 808-го и 815-го полков механизатор колхоза «Путь Ильича» У. А. Кенчешаов, заведующий животноводческой фермой этого колхоза М. Х. Озов, учитель Кошхабльской восьмилетней школы Х. М. Барануков, бывшие местные партизаны отряда «Мститель» С. Б. Глоов, М. Н. Чагаров и другие защитники Кавказа.

Беседы между ними были оживленными, взволнованными. Люди, совместно защищавшие перевал, быстро нашли общий язык, хотя среди них было двое русских, украинец, четверо черкесов и два карачаевца.

Вспоминали общих знакомых командиров и сожалели, что не знают об их судьбе.

Много раз упоминали имя майора Смирнова, бывшего командира 810-го полка, еще не зная, что он откликнулся, что жив-здоров, проживает в Москве. Вот здесь у нас и возникла мысль сделать нашим гостям неожиданный, приятный сюрприз.

Мы заказали телефонный разговор со Смирновым на номер гостиницы, где жили гости.

И вот поздно вечером, когда, утомленные и оживленные встречей со школьниками, они пришли к себе в номер, раздался телефонный звонок. К аппарату подошел Н. С. Васильев…

И можешь себе, дорогой читатель, представить, что это был за разговор между бывшими командиром и комиссаром полка, между милыми, добрыми, близкими друзьями, которые так много пережили в горах и двадцать лет ничего не знали друг о друге.

Затем к телефону подошел А. Н. Гаевский.

— Я очень рад, очень тронут, — взволнованно говорил в трубку телефона. — Вы, видимо, не помните меня? У вас ведь много было таких командиров… Помните?.. Да? Я рад, что своей статьей в «Комсомольской правде» дал повод для встреч… Примите, Владимир Александрович, мой сыновний поклон…

Гаевского у аппарата сменил В. Ф. Толкачев. Он стоял по команде «смирно», крепко прижав к уху трубку. По-военному, как будто находился перед строем, докладывал своему любимому, закаленному в боях, командиру:

— Товарищ командир полка! Разрешите мне, как разведчику, доложить вам за все 20 лет: чести полка, чести защитников Марухского перевала я не уронил… Через все бои пронес я в сердце ваш дорогой образ. Вы многому меня научили… Я безгранично рад слышать ваш голос, он не изменился… Докладываю еще: у меня три сына, воспитываю их так, чтобы они были в жизни разведчиками…

Когда разговор с Толкачевым закончился, Владимир Александрович Смирнов попросил пригласить к телефону нас. Настолько это было для него неожиданным, что он начал заново обо всем расспрашивать, ему казалось сном все то, что только сейчас слышал.

23 февраля желанных гостей ждала вся станица Зеленчукская. В ожидании встречи волновались тысячи станичников, но во стократ больше волновались гости. Ведь им предстояло посетить могилу их боевых товарищей, с которыми простились на перевале двадцать лет тому назад.

Машина быстро мчит по гладкой дороге. На горизонте сквозь легкую голубую дымку тумана просвечивается белая цепь Главного Кавказского хребта. Вот слева промелькнула придорожная табличка со стрелкой и четкой надписью «Маруха».

«Волга» выскочила на возвышенность, откуда открылась огромная казачья станица Зеленчукская.

В центре станицы красивый, благоустроенный сквер, где захоронены останки погибших защитников Марухского перевала. Гости подходят к могиле и возлагают огромный венок цветов. Этот момент запечатлен на фотографии, которая помещена в книге. На черной ленте надпись:

«Оставшиеся в живых защитники Марухского перевала низко склоняют головы над вашей могилой — однополчане, братья, герои».

В скорбном молчании и в полной тишине стоят на коленях ветераны боев у могилы своих незабвенных боевых друзей.

А в это время на стадионе — море людей. Белобородые старики и дети, матери и бывшие воины, колхозники, рабочие и интеллигенция станицы пять месяцев тому назад хоронили безымянных героев. Не было известно тогда ни одного участника Марухских боев. А сейчас все эти станичники собрались снова, чтобы послушать рассказ живых героев ледяной крепости о подвигах павших в боях…

Заметно волновался Толкачев:

— А где же мой разведчик Подкопаев?

На этот вопрос никто не мог ответить. Как его найти в этой многотысячной массе? Председатель местного колхоза Безгубенко предположил, что его здесь нет, так как он собирался ехать в Ставрополь за инвалидной мотоколяской. Решили послать автомашину в станицу Кардоникскую, где живет Подкопаев. Оказалось, он все утро стоял возле дома и безуспешно «голосовал» проходящим на Зеленчук автомашинам.

И вот из машины выходит Подкопаев и странной, спотыкающейся походкой направляется к большой группе людей, среди которых стоял и Толкачев. Все замерли в ожидании встречи: узнают ли они друг друга? Толкачев нервничал, переступал с ноги на ногу. Успел нам тихонько шепнуть: «Хоть убей, не помню этого человека!».

Все не сводили глаз с Подкопаева. Он же, взволнованный, бледный, медленно ступал своими непослушными, словно деревянными ногами (у него на обеих ногах нет ступней). Никого из стоявшей группы людей, кроме нескольких станичников, Подкопаев не знал. Когда подошел поближе, вдруг всем корпусом быстро наклонился вперед, как бы набирая энергию, и, пробежав несколько метров, повис на шее у Толкачева. Он молча обнимал и целовал своего командира, как родного брата, и не обращал никакого внимания на смущенный вид Толкачева.

— Вы все такой же, товарищ командир, — сквозь слезы говорит Подкопаев.

— А седину не учитываешь?

— Седины-то я сразу не приметил.

— А как вы так сразу узнали Толкачева? — спросил Васильев Подкопаева.

— Как же его не узнать, он у нас был приметный: всегда, особенно когда нервничает, переступает с ноги на ногу.

— Это точно, — подтвердил Васильев.

— Вы, может быть, меня и не узнаете, — немного успокоившись, сказал Подкопаев, обращаясь к Толкачеву, — ведь нас, бойцов, было у вас много, да и менялись мы часто.

— Да, это так, — кивнул головой Толкачев.

— Тогда я расскажу вам о последней нашей встрече. Готовилась группа бойцов в очередную разведку. Вы тоже должны были идти с нами. Перед строем подробно объяснили боевую задачу. И здесь подошел связной, который передал вам пакет: вас срочно вызывали в Сухуми для получения ордена Красного Знамени.

— Это помню хорошо, — оживился Толкачев.

— Мы тесным кольцом окружили вас, один разведчик снял шапку, и мы все сложили в нее деньги, сколько у кого было, чтобы вы привезли из Сухуми подарки.

— Мой разведчик!! Узнаю! — обрадовался Толкачев и начал крепко обнимать Подкопаева. — Об этом, кроме наших разведчиков, никто не знает. Могу теперь тебе сказать, что подарки я тогда привез, но тех, кто передавал деньги, уже не было…

Гости поднимались на трибуну. Начинается митинг. Один за другим выступают представители общественных организаций: секретарь парткома Зеленчукского сельского района Д. И. Божко, секретарь парткома колхоза имени Ленина М. К. Губарев, пенсионер Н. А. Деребенец, учитель Б. М. Кобылкин, рабочий М. Эрикенов, школьница Вера Дусенко. Они выражают чувства глубокой признательности героическим воинам, сражавшимся насмерть в горах Кавказа.

Вера Дусенко вручает бывшему комиссару полка Н. С. Васильеву текст песни зеленчукских школьников о героях марухских боев. Растроганный комиссар по-отечески обнимает и целует пионерку. Школьный хор исполняет эту песню. Как птица, летит она к суровым вершинам Кавказа:

Полк восемьсот десятый, Горный хребет охраняя, Бился с врагом проклятым, Кровью снега обагряя.

С огромным интересом участники митинга выслушали воспоминания Н. С. Васильева, А. Н. Гаевского и В. Ф. Толкачева.

Митинг окончен, но взволнованные люди не расходятся. Каждому из них хочется пожать руки, сердечно обнять ветеранов ледяной крепости.

К гостям робко подходит застенчивая девушка, в ее руках три живых цветка:

— Возьмите, пожалуйста, это из-под Марухского перевала…

На глазах у бывалых воинов снова засверкали слезы: в этих нежных цветках, как солнце в капле воды, они увидели отражение глубоких патриотических чувств народа.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЖИВЫЕ РАССКАЗЫВАЮТ.

Перед нами открытка, найденная на леднике, на ней адрес: «ППС 1800, минбат, 2 рота..» Этот адрес, как сообщил нам Геннадий Васильевич Васильков из города Херсона, принадлежал 155-й отдельной стрелковой бригаде. Одной из минометных рот бригады, точнее — второй роте, той самой, что указан на найденной открытке, командовал в те дни Геннадий Васильевич.

Бывший старший лейтенант Васильков подробно рассказал нам о командном составе бригады, называл фамилии бойцов — погибших и оставшихся в живых… Геннадий Васильевич много также говорил и о пути бригады, от ее сформирования до Марухского перевала. Он, этот путь, мало чем отличался от того, какой пришлось пройти уже известным нам полкам — 810-му и 808-му.

Особенно хорошо помнит Васильков начальника политотдела бригады, старшего батальонного комиссара Матуса. Это был человек высокой культуры, выдержанный и общительный. Он был беззаветно предан Родине, смел и отважен, и прививал эти качества всем своим бойцам и офицерам. Внимательно и заботливо относился к тем, кого принимали в партию и комсомол. Подолгу беседовал с ними на самые различные и, казалось, отвлеченные темы, старался узнать и понять внутреннее состояние человека.

— Я горжусь тем, — сказал Геннадий Васильевич, — что такой старший товарищ и отличный политический работник, как комиссар Матус, вручал мне партийный билет именно в то трудное время — осенью 1942 года. Я хотел бы надеяться, что он остался жив…

Всей оперативной работой бригады руководил молодой, энергичный капитан, а затем майор Кибкало. Он геройски погиб в мае 1943 года в бою за гребень одной из высот в двух километрах южнее станицы Неберджаевской.

Отдельными стрелковыми батальонами командовали: первым — капитан Васильев. Он провоевал на Марухском направлении до конца обороны и уже в период боев за селение Рассвет, что в Осетии, был эвакуирован в госпиталь с тяжелым расстройством психики на почве тяжелой контузии. Вторым ОСБ — старший лейтенант, затем капитан и майор Яцухин. Это был замечательный командир и человек. Он погиб на «Голубой линии» в августе 1943 года в должности командира полка 9-й имени ЦК КП(б) Грузии горнострелковой дивизии. Кстати сказать, сам Васильков к тому времени тоже командовал полком этой дивизии. Третьим ОСБ — старший лейтенант Шестак. Васильков помнит его стройным, высоким, подтянутым человеком. Был он смелым, даже лихим командиром.

Комиссаром отдельного минометного батальона, в состав которого входила рота Василькова, был старший политрук Челышев.

— Он давал мне рекомендацию в партию, — говорит Геннадий Васильевич, — а это много значит для меня. Если он жив, мне хотелось бы сообщить ему, что доверие его оправдал полностью, ни разу не опозорил звание коммуниста…

Геннадий Васильевич вспоминает бойцов своей роты. Вот несколько фамилий: Ровгаков и Петров из Георгиевска, Ставропольского края, Меликян Рачик из Баку, Шмелев и Глотов из Тамбовской области, старший сержант Александр Фомиченко из Ростова — он, помимо того, что отлично вел огонь из миномета, хорошо играл на гитаре и пел песни, был, что называется, любимцем роты.

Основу бригады, как свидетельствует Васильков, составляли курсанты Бакинского и Тбилисского пехотных училищ. Вот почему, очевидно, многие бывшие бойцы и командиры стрелковых полков вспоминают теперь, что на леднике были какие-то курсанты. Они пришли туда несколько раньше полков и держали немцев вместе с подразделениями НКВД и партизанами, пока не погибли и пока не подошли, наконец, полки.

Как же это случилось?

В первых числах августа личный состав маневренной группы погранвойск НКВД нес патрульную службу на стыках троп по долине реки Кодор и обезвреживал мелкие группы фашистских диверсантов, которым удавалось проникнуть на южные склоны хребта. Происходило это примерно в то же время, когда создавался партизанский отряд в Карачаевске и когда истребительные отряды Карачаево-Черкесии уничтожали таких же диверсантов на северных склонах хребта. Немного позже, когда немецкие альпийские стрелки стали подходить вплотную к перевалам, их встречали здесь полевые караулы, вступали в неравный бой и, как правило, погибали, удерживая немцев, вооруженных до зубов. Тогда же впервые немцам удалось занять Марухский и Клухорский перевалы. Бойцы-пограничники удерживали пока перевал Домбай-Ульген, но и там приходилось тяжело.

Об этом, кстати, рассказал нам бывший защитник Домбай-Ульгена ныне редактор газеты «Ставропольская правда» Павел Дубинин. Он вспоминает, что перевал этот был труднодоступным и потому, видимо, не слишком желанным для гитлеровцев. Однако и здесь они попытались прорвать оборону. Заняв все мало-мальски проходимые тропы, наши бойцы держались там без достаточного количества боеприпасов и почти без питания, пока не выпал глубокий снег и стало ясно, что немец не одолеет его. Часто происходили мелкие стычки с врагом, после которых наши бойцы собирали трофеи — мины, гранаты, продовольствие. Когда немцев сбросили с основных перевалов и стали теснить на Кубани, этих бойцов также сняли с Домбай-Ульгена и отправили на Кубань, где они приняли участие в дальнейших боях…

Об этом рассказывает в своем письме бывший комиссар отряда, сражавшегося на Клухорском перевале, ныне майор в отставке Иван Голота.

Что касается 155-й бригады, то ее около 10 августа, то есть за полмесяца до подхода полков, бросили на Клухорский, Марухский и Санчарский перевалы. Подразделения шли тем же путем, что позже достался и полкам, материальную часть и продовольствие доставляли к перевалам вьюками. Часто бойцам ничего не оставалось делать, как наблюдать падающих с трехсот-пятисотметрового обрыва лошадей с вьюками, пока они не достигали бурлящей реки Кодор. Первый ОСБ со взводом 2-го минбата был направлен на Марухский перевал. Помимо личного вооружения и боекомплекта к нему каждый боец нес запас патронов в ящиках и цинках, или ящик с гранатами, или лотки с минами для минометов и двухсуточный запас продовольствия в виде сухих концентратов и сухарей. По пути бойцам встречались безнадзорные небольшие отары овец, и они пополняли запасы продовольствия сырым мясом, присаливая его и употребляя в таком виде, так как огня не было. Всего на Марухский перевал в те дни вышло около пятисот человек. Это случилось в ночь с 14 на 15 августа. Было очень темно, шли почти ощупью вслед за проводником из местных жителей. Едва начало светать, проводник остановился и показал на крутую седловину:

— Вот и перевал. Я дальше не хожу…

Бойцы, шедшие с ним в боевом охранении, остановились. Подошел комбат и начал осматривать местность.

— Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь легким шорохом шагов подтягивающихся сюда бойцов, — вспоминает Геннадий Васильевич. — Позади нас горы и лес, впереди и справа — голые камни, валуны, скалы и ледники. Пока подразделения подтягивались, комбат отправил один взвод в разведку прямо вперед, по тропе. Вскоре этот взвод был обстрелян из пулемета. Потом на него посыпались мины, которые, впрочем, не причинили большого вреда. Зато пулемет сразу скосил нескольких ребят. Пришлось развертываться вправо. А это значит — карабкаться по крутой горе. Почти до полудня шло это развертывание…

С Васильковым был один батальонный миномет. Наводчику Попову — тоже родом из Георгиевска — вместе с Васильковым удалось взобраться на скалу, с которой просматривался и простреливался чуть ли не весь перевал. С ними было около двадцати мин. Когда начался бой и батальон пошел в атаку, Попов начал пристрелку по пулемету. В горах пристреляться нелегко. Но Попову понадобилось всего пять мин для того, чтобы уничтожить вражеское пулеметное гнездо, не дававшее прохода нашим бойцам.

— Молодец! — крикнул Васильков. — Давай, наводи на второй!..

Попов лишь коротко улыбнулся и снова приник к прицелу. Еще две мины, и замолчал второй пулемет. Батальон, ободренный успехом минометчиков, стал быстро продвигаться вперед. Но еще быстрее наступили сумерки и темнота, в которой немыслимо было вести бой. Бойцы остановились и почти сразу почувствовали, как сквозь легкое обмундирование проникает горный холод.

— Эх, жалко, огня развести нельзя, товарищ командир, — сказал Попов, разворачивая вещмешок и доставая из него сухари и слегка провяленное баранье мясо, — мы б такой ужин сейчас сварганили…

Васильков только хмыкнул в ответ:

— Завтра с рассветом разведешь огонек, фрицев подпаливать.

— Да это мы сможем, — сказал Попов, — запахнет жареным от них…

Васильков вспоминает Попова, как очень храброго и умелого бойца. Он хорошо воевал на перевале, а потом и внизу. Однажды он вел огонь по колонне вражеских автомашин с пехотой. Меткими выстрелами были подожжены восемь автомашин, а когда они загорелись, расстреливал разбегавшихся гитлеровцев. Мало кому удалось тогда уйти от него. В другой раз Попов в течение короткого времени уничтожил несколько автомашин и танков противника…

Едва стемнело, к комбату привели «задержанного». Им оказался какой-то боец-пограничник. Он рассказал, что немцы только что подошли к южным склонам перевала, что их отряд погиб и что он с товарищем, тяжело раненным, пробирался к нашим войскам, пока не натолкнулся на них…

16 августа бой возобновился и закончился очень успешно для наших подразделений: они полностью овладели Марухским перевалом, закрепились на северных склонах, и где-то там, неподалеку от узкой каменистой морены, а может и на ней, комбат написал коротенькое донесение командиру бригады: «Перевал взят. Васильев». Подробности комбат поручил доложить на словах Василькову, которого отправил на разведку местности, чтобы потом эффективнее использовать ее для минометного боя.

К вечеру семнадцатого августа связисты, израсходовав весь провод, установили связь с батальоном. Теперь любое донесение могло быть получено вовремя. Через дублеров на промежуточных станциях Васильев сразу же доложил в штаб бригады, что всю ночь с 16 на 17 августа на перевале шел проливной дождь, временами со снегом. Он не прекращается и сейчас, днем семнадцатого августа. Бойцы сильно страдают от сырости и холода.

Комбриг приказал держаться. Потом связь прервалась и вновь появлялась уже нерегулярно.

Так прошло еще несколько дней. 20 августа Васильков с минометчиками вновь подошли к перевалу. Чем ближе перевал, тем чувствительнее холод. Сначала Васильков надел шинель, развернув скатку, а затем под фуражку набросил на голову полотенце, чтобы спасти уши и щеки от мороза. Так же поступили и все бойцы. Шли они ночью, а с восходом солнца были буквально ослеплены сиянием льда и снега.

Комбат Васильев оказался больным, лежал с температурой, но поднялся, едва увидел Василькова, рассказал о том, что произошло за последние дни, показал по карте, где и что расположено.

— Поливать нас начало с шестнадцатого, — сказал комбат, зябко ежась под сырой шинелью, — а потом и морозец прихватил. Оттуда вон тучи приволоклись.

Комбат устало махнул рукой на запад и снова, поеживаясь, завернулся в шинель. Васильков огляделся. Все вокруг было занесено неглубоким, но плотным снегом. На нем там и здесь виднелись сгорбленные фигурки бойцов, прячущиеся от пронизывающего ветра.

— Ветерок ничего себе, — сказал он.

— Сейчас — что!? — отозвался комбат. — Прошлой ночью буран был и мороз.

— Сильный?

— Кто ж его тут измеряет? Но, думаю, не меньше двадцати градусов. Да ты не бойся, еще и сам почувствуешь.

— А я и не боюсь, — горько усмехнулся Васильков. — Ты не очень на ветер высовывайся, а я пойду осмотрю позиции…

Промокшие бойцы собирались в группы, жались друг к другу, стараясь хотя бы так сохранить призрачное тепло. Сухари у них размокли, спички пришли в негодность. Даже «кресало» вышло из строя, не загорался фитиль, сколько ни вышибали окоченевшие пальцы искры из рубчатого, прозрачного камня.

В одном месте худенький, болезненного вида красноармеец спросил Василькова:

— Скоро вниз пойдем, товарищ старший лейтенант? Холодно больно тут.

Васильков остановился, но ответить не успел. Второй солдат подтолкнул локтем товарища и сказал:

— Как только сшибем немца с того гребня, так и вниз покатимся. Так что не горюй, служивый, пиши письма Анютке, скоро, мол, буду, топи баньку да приготовься спину тереть!

Бойцы вокруг засмеялись, улыбнулся и болезненный солдат.

— Да зачем баня, — сказал он, — Анютка сама как печка, семь потов сгонит!

Раздался хохот, посыпались соленые солдатские шутки, и Васильков, улыбаясь, пошел дальше.

В последующие дни пришлось тяжелее. Жестокие бои, голод и высокогорный разреженный воздух давали себя знать. Бойцы, уставшие до изнеможения, засыпали. Но как только они переставали двигаться, одежды их смерзались, тела остывали и бойцы гибли. Едва ли сто человек из пятисот остались в живых, когда к перевалу подошли подразделения 810-го полка. Они прошли через боевые порядки остатков отдельного стрелкового батальона и минометной роты, вышибли немцев с их позиций дальше — к Аксаутскому и Марухскому ущельям. Был конец августа. Вскоре после этого бойцов первого батальона отвели на отдых. К перевалу они уже не вернулись, а в октябре отправились вниз, к Сухуми, куда собиралась вся 155-я бригада.

— С утра 27 октября, — вспоминает Геннадий Васильевич, — был объявлен в бригаде банный день. Но уже к 12 часам последовало распоряжение об отмене купанья. Бригада срочно грузилась в железнодорожные вагоны и была отправлена на станцию Мцхета. Оттуда на автомашинах по Военно-Грузинской дороге мы прибыли в Орджоникидзе. Там снова приняли бой за город и держались вплоть до подхода 10-й гвардейской дивизии, которая окончательно сломила немца на этом направлении.

Васильков провоевал всю войну. В 1948 году он окончил Военную Академию имени Фрунзе и служил до 1960 года, пока не уволился по состоянию здоровья. Ему назначили пенсию, но уже через неделю после увольнения начал работать. Сейчас он заместитель начальника Херсонского областного управления снабжения. В своем письме, которое прислал нам, в частности, писал:

«…Сейчас, когда прошло двадцать с лишним лет после боев на перевалах, я думаю — в какое время было нам труднее, тогда, на перевалах, или позже, на десантировании в Крым, в 1943 году? И хочу сказать с полной ответственностью, что самые тяжелые, жестокие и опасные бои были там, на хребтах и перевалах. И вот почему. В 1943 году уже, как говорится, «наша брала». Войск, техники и боеприпасов было больше, да и дух боевой, наступательный. А вот там, на перевалах, когда замерзали и умирали от голода, когда, казалось, ничего уже вокруг нет и не будет, кроме леденящего ветра и смерти товарищей под обвалами, в ледовых трещинах и под холодными скалами в жестких, как жесть, шинелях, там состояние было другим. Но и там мы все понимали, что к морю дороги для нас нет и быть не может, что если отдать врагу наш юг, то и воевать, пожалуй, больше не придется. И всякий раз, когда с гордостью вспоминаю эти тяжелейшие в истории войны бои, у меня болит сердце за погибших товарищей… На леднике вы нашли открытку с фамилией моего бойца, Алика Казарикяна. Вероятно, он геройски погиб, если только действительно погиб. А ведь может так случиться, что он жив! Ведь писал же Саша Фомиченко в те дни в самодельной песне: Была вторая рота в батальоне, в боях, в походах — всюду впереди. В ней минометчики были все герои, и командиры — храбрые орлы!.. Не будем разбираться в достоинствах и недостатках этих стихов. Ведь не поэт сочинял, а солдат. Важно, что мы любили ее и пели, и она воевать нам помогала. Жаль, что забыл я остальные куплеты…».

В самом деле, не будем разбирать эти стихи. Не хочется как-то. Они прекрасны тем, что помогали жить и воевать нашим бойцам в суровые дни, и потому такими прекрасными останутся навсегда в памяти поколений…

Геннадий Васильевич, когда писал нам письмо, даже не знал еще, что совсем рядом с ним, в его же области, живут и здравствуют несколько человек, с кем рядом воевал он на Марухском перевале. Правда, в разных частях: Васильков в 155-й отдельной стрелковой бригаде, а те, о ком пойдет речь ниже, в 810-м и 808-м полках, тех самых, что подоспели на выручку к погибшим бойцам отдельного стрелкового батальона и минометной роте Василькова.

Дмитрий Гаврилович Лебедев, как и до войны, проживает сейчас в селе Чаплинка на Херсонщине. Горькая дорога отступления в 1941 году привела его и двух его боевых товарищей — земляков из городка Голая Пристань, Александра Пронина и Александра Леонова, в далекую Кахетию, в город Гурджаани. Оттуда, известным нам уже путем 810-го полка, прибыли они к Главному Кавказскому хребту. Рассказывая о событиях, которые ему довелось пережить там, Дмитрий Гаврилович особо подчеркивает многонациональность своего полка и что все бойцы жили и воевали там, как братья. Вспоминает он командира полка майора Смирнова и ПНШ-1 старшего лейтенанта Окунева. После первых дней обороны, в которой Дмитрий Гаврилович участвовал в качестве рядового бойца-минометчика, его отправили, как он выразился, «в конную и ишачью роту», проще говоря, в роту снабжения защитников перевала боеприпасами и продуктами, а также вывоза раненых вниз, к госпиталям. Склады, с которых роте снабжения приходилось доставлять грузы на перевал, находились далеко внизу: целые сутки нужны были для того, чтобы доставить груз к подразделениям. По горным и лесным тропам, мокрым от ливней, и в замерзшей одежде солдаты вели лошадей в поводу все выше и выше, переходя вброд шумные горные реки. Наверху сдавали продовольствие и боеприпасы встречавшим их командам, а сами сажали на лошадей раненых и пускались в обратный, не менее тяжелый путь. Шумели реки, шуршала поземка меж острых камней, при каждом толчке или неловком повороте вскрикивали или стонали раненые. А ведь много на пути было мест, где лошадям приходилось прыгать через расселины или бурные ручьи. Что испытывали раненые в эти минуты, трудно и предположить, но солдаты, перевозившие их, не могли остановиться даже на минутку, чтобы передохнуть. Там, наверху, снова ждали их с продуктами и патронами.

Немного позже начали регулярно летать к перевалам маленькие самолеты «Р-5» и «У-2». Летчики в тех условиях проявляли героизм, когда кружили по тесному ущелью, садясь на площадках, куда в мирное время и не подумали бы сесть. Они тоже доставляли на передовую боепитание, а обратными рейсами забирали раненых.

Об этих полетах вспоминает и бывший рядовой комендантского взвода 810-го полка Иван Романенко, херсонец. Летя по ущелью, самолеты сбрасывали мешки и ящики прямо в снег, откуда солдаты потом выковыривали их. Это было в начале обороны, а немного позже, когда немцев задержали на перевалах окончательно и внизу, на границе леса, началось строительство зимних блиндажей и землянок для отдыха, саперы вырубили и выкорчевали небольшой участок леса на сравнительно ровном месте и сделали аэродром. С тех пор самолеты садились, правда, не всегда благополучно. Резкий ледяной ветер, дувший в ущелье непрерывно, словно в аэродинамической трубе, сильно охлаждал моторы, они «кашляли» и порой даже глохли на лету. Однажды самолет, у которого заглох мотор, перевернулся в воздухе над самой посадочной площадкой и упал вверх колесами. Свидетели этого падения, в том числе и бойцы комендантского взвода, сначала испугались, а потом, когда увидели чертыхающегося летчика, выползавшего из-под крыла, весело смеялись. Командир полка, майор Смирнов дал в помощь летчику несколько человек, и через несколько дней этот самолет снова был в строю и еще много раз летал к перевалам, доставляя ценные для воинов грузы.

Романенко вспоминает и еще один интересный и показательный для Марухской обороны случай, когда во время одной из немецких контратак наши подразделения были несколько потеснены. Они отступили вплоть до водопада, который находился ниже рубежа, за какой отступать было нельзя, не рискуя потерпеть поражение вообще. Создалось критическое положение, усугубляемое тем, что наши не знали количества немцев, противостоящих нам, и точного их расположения. Без этого трудно было распределить силы для собственной контратаки, необходимость которой стала очевидна всем. Как раз в это время сквозь расположение немецких стрелков прорвался, возвращаясь с задания, старший лейтенант, грузин по национальности. С ним шла небольшая группа бойцов, как и он сам, усталых и оборванных вплоть до нательных рубах. Они-то и рассказали майору Смирнову об обстановке на немецкой стороне. Вскоре фашисты были выбиты с занятых ими наших позиций.

Мы попросили Ивана Романенко прислать фотографию того времени, но такой у него не оказалось, и он прислал снимок более позднего периода, когда он воевал уже в Болгарии. На снимке видно, что одна из медалей «За боевые заслуги» заметно повреждена. Романенко рассказал по этому поводу, как медаль, полученная на Марухе, спасла ему жизнь под городом Кривой Рог на Украине.

Дело происходило так. Командир полка — в то время уже Титов — послал взвод разведки в сторону совхоза № 20, неподалеку от Кривого Рога. Командир взвода лейтенант Александр Мастыкин повел бойцов вдоль неглубокой балки за село Николаевку, занятую нашими частями. Пройдя балку, разведчики напоролись на немецкую оборону, тщательно замаскированную. Фашисты тотчас открыли огонь из пулеметов. Разведчики залегли. Тогда фрицы стали корректировать орудийный огонь. Вблизи от Романенко грохнулся снаряд. Осколки разорвали ватные брюки, шинель и телогрейку, не повредив тела. Один осколок угодил в медаль, висевшую на гимнастерке, отбил кусочек от нее и застрял в груди…

Рассказы Лебедева и Романенко дополнили другие их земляки-херсонцы, Александр Николаевич Пронин и Александр Леонов. Кстати, они довольно часто встречаются и до сих пор, вспоминают свои боевые дела как на Марухе, так и после него. Единодушно утверждают, что там, в горах, были самые тяжелые за всю войну бои и что тем не менее нигде после они не видели такой огромной дружбы и сплоченности солдат и командиров, людей разных национальностей, но одинаковых по духу и убеждениям. Эта дружба защитников ледяной крепости не прекращалась до самого расформирования полка, и каждое пополнение воспитывалось на традициях ветеранов Марухской эпопеи.

Характерно и то, что, когда товарищи вспоминают своих друзей — живых или погибших, они перечисляют не только их фамилии, но и местности, откуда они были призваны в армию. Вот как хорошо они узнали и полюбили друг друга в те дни. Начальник особого отдела полка капитан Саркисян, начальник ОВС полка старший лейтенант Стронгин (погиб на перевале во время бомбежки), командир минометного батальона старший лейтенант Александр Коломников, помощник начальника штаба минометного батальона лейтенант Иван Чумачек (проживает сейчас в селе Борщевка, Балаклейского района, Харьковской области), командир взвода разведки младший лейтенант Василий Толкачев, рядовые бойцы — Григорий Калиашвили со станицы Хашури, Грузинской ССР, Торус Октябрин из Ленинакана, Афанасий Ильин из Кировоградской области, радист Володя из Днепропетровска, фамилия которого забылась (в районе города Краснодара он был тяжело ранен, попал в руки немцев и те сожгли его), разведчик Петя, москвич, писал стихи, раньше воевал в дивизии Панфилова, — вот далеко не полный перечень тех, кого вспомнили Пронин и Леонов. И через двадцать лет не забылись их имена, лица, улыбки и песни. И, как сказал Иван Борисович Романенко, «до смерти не забудутся…».

Пронин и Леонов немножко ошибаются в дате, когда 810-й полк подошел к перевалу — они называют 7 или 8 сентября, — но точно помнят обстановку, какую застали там: остатки 1-го стрелкового батальона и минбата 155-й бригады, потеряв около 75 процентов личного состава, отходили к воротам перевала. Среди отходивших был тогда и Васильков, но ни Пронин, ни Леонов, ни другие земляки-херсонцы тогда не знали этого, как не знали и самого Василькова. Что касается даты, то перепутать ее через столько лет немудрено, тем более, что погода, встретившая бойцов на перевале, дает теперь повод думать, что не сентябрь был, а весь, как говорится, январь.

Проливной холодный дождь встретил полк еще на подходе к перевалу, а здесь еще усилился, перешел в сплошной ливень со жгучим ветром. Подошел полк ночью, а к утру (похолодало, и дождь, как вспоминают бывшие солдаты, стал переходить в ожеледь. Близкое соседство ледника еще более понизило температуру, и бойцы стали коченеть. Начались немецкие атаки и наши контратаки, поединки снайперов и ночные вылазки разведчиков. Буквально на следующий день, вспоминают Пронин и Леонов, разведчики младшего лейтенанта Толкачева привели пленного австрийца, который весьма охотно и подробно начал рассказывать о своих подразделениях и задачах, поставленных перед ними немецким командованием. Мы уже знаем эти людоедские задачи, имевшие целью захватить Черноморское побережье и через него пойти на соединение с Турцией, готовой начать войну.

Примерно на шестой день боев немцы, при поддержке сильного артиллерийского, минометного огня, а также нескольких «юнкерсов», пошли в атаку и захватили важную для нашей обороны высоту с условным наименованием «Огурец». Появилась угроза окружения, и действовать надо было решительно и самоотверженно. ПНШ-1 старший лейтенант Окунев послал к высоте один взвод из батальона. Этот взвод, ценой жизни всех бойцов, удержал немцев на высоте, не дал им спуститься и завершить окружение батальона. Таким образом, тщательно продуманная операция фашистов цели не достигла и провалилась.

«…Все это происходило на северных склонах перевала, — вспоминают боевые товарищи, — а вскоре мы получили приказ отойти к воротам его. Группами стали отходить через ледник. Омытый дождями, и особенно после ожеледи, лед был настолько скользким, что удержаться на нем было почти невозможно. Бойцы скользили и проваливались в глубокие трещины. Мы останавливались, чтобы вытащить их. Упавшие отчаянно звали на помощь, а немцы в это время расстреливали нас. В одну из трещин упал и старший лейтенант Окунев, вместе с другими солдатами и двумя офицерами. Эта весть быстро разнеслась по отходившей цепи, мы остановились и стали подбираться к трещине, разматывая одновременно обмотки и связывая их в длинные веревки. Немцы усилили огонь, но в это время взвод лейтенанта-грузина, фамилию которого, к сожалению, не помним, принял этот огонь на себя, затем буквально смертельную дуэль с фашистами. Эти герои, подвиг которых никогда не изгладится из нашей памяти, дали нам возможность вытащить из щелей 25 бойцов, трех офицеров.

Уже в сумерки, когда никто не отзывался из щелей и не хватался за концы обмоток, солдаты, с окровавленными руками и ногами, полуобмороженные, отошли к воротам перевала и заняли там сравнительно спокойную, как им казалось, оборону за огромными валунами и разбросанными всюду камнями. Но в это время старшина Мелкумов доложил лейтенанту Чумачек, что внизу, возле ледника, между скалами, лежат раненые бойцы и офицеры. Тотчас по приказу лейтенанта четверо бойцов — Мелкумов, Пронин, Калиашвили и Леонов — отправились к тому месту и спасли, вынеся с поля боя, трех раненых офицеров и восемь солдат. Среди этих спасенных, в частности, были начальник особого отдела полка капитан Саркисян и офицер штаба, начальник связи полка лейтенант Зимин…

Особенно донимал на перевале второй не менее жестокий враг — голод и холод. Бойцы и командиры не ели уже несколько суток. Все знали, что стоит спуститься немного ниже, к лесу, и там спасение: можно развести небольшой костерок, согреться, да и покушать, раздобыть что-нибудь, но никто не покинул своего поста. Каждый, не колеблясь, предпочел в те дни и часы смерть бегству в лес или в плен.

Где-то в первых числах сентября немцы снова перешли в решительную атаку. Бой продолжался до вечера, фашисты снова были отброшены, но, когда стемнело, выяснилось, что редко у кого осталось один-два патрона, у большинства же не было ни одного. Если бы немцы атаковали еще раз, ничего другого не оставалось делать, как встречать их в рукопашную, а это, в том ослабленном состоянии, в каком находились тогда бойцы, означало бы, что многие попадут в плен или погибнут бессмысленно. Может быть, отчасти поэтому ночью командование отвело остатки подразделений к опушке леса. К счастью, уже ранним утром подошло долгожданное подкрепление 810-му полку. Эти свежие силы сразу же вступили в бой и заняли прочную оборону, а ослабевших, обмороженных и обессиленных бойцов отправили на отдых.

С этого времени положение на Марухе улучшилось. Регулярно стали поступать продовольствие и теплые вещи, а также боеприпасы и вооружение. Теперь уже не немцы, а наши бойцы почувствовали себя хозяевами положения. Они навязывали фашистам свою волю, заставили их сначала перейти к обороне, а потом и отступать…

Очень тепло вспоминают друзья-однополчане местных жителей сванов, которые были не только отличными проводниками у наших разведчиков, в транспортных ротах и других местах, но и как могли помогали бойцам продовольствием, не жалея для них ничего. В конце декабря, когда наши части уже отходили с перевала вниз, к Сухуми, Мелкумов, Леонов, Калиашвили и Пронин побывали в гостях у своих друзей — сванов в селении Чхалта. Сваны встретили их, как братьев, со всеми почестями, какие приняты у горцев…

Когда на перевалах шли так называемые «бои местного значения», наши воины также повседневно проявляли настоящий героизм. Ходили в разведки. В одной из них погиб Петя-москвич. Его ранил немецкий снайпер. Петя сорвался со скалы и разбился. Похоронили его на перевале. Там же погиб и Коля-аджарец, житель какого-то селения, расположенного прямо у турецкой границы. Он отстреливался от наседавших гитлеровцев, пока были патроны, а потом бросился в пропасть и на лету подорвал себя последней гранатой.

В ночь под новый, 1943, год немцы, как уже вспоминали многие участники боев, открыли по нашим позициям массированный огонь и, расстреляв боезапас, начали свой «драп-марш» с отрогов Кавказа…

«…Наша дивизия после боев на Марухском перевале, — пишет Александр Николаевич Пронин, — воевала на Кубани и Украине, в Молдавии, Румынии и Болгарии. Помню, что командир полка Титов часто доверял нам, маруханцам, ответственные операции. Например, утром 28 февраля 1943 года, когда полк наш перешел в наступление и занял хутор Труженик, немцы бросили все свои силы и к вечеру отбили этот хутор. На поле боя осталось много раненых бойцов и командиров 810-го и 808-го полков. Фашисты все время простреливали нейтральную полосу, не давая поднять головы. Командир полка вызвал к себе старшину Мелкумова и сказал ему: — Видел, сколько наших товарищей осталось там лежать? — Видел, — сказал Мелкумов. — Понимаешь, для чего я тебя позвал? — Понимаю, товарищ командир полка. На Марухе мы и не из такого положения вытаскивали раненых, а уж тут как-нибудь. — Ну, добро, старшина. Бери своих ребят и начинай, не дожидаясь темноты, а то многие помрут от ран…».

В группу Мелкумова вошли Леонов, Калиашвили, Пронин, Библиков и Лебедев. В течение остатка дня и всей ночи они вытащили с нейтральной полосы 340 бойцов и офицеров. Среди последних был и лейтенант Чумачек, раненный в грудь и в руку…

Демобилизовался Александр Николаевич в 1947 году и с тех пор работал на разных должностях у себя на Херсонщине и на целинных землях Казахстана, пока в 1961 году его не избрали председателем райпотребсоюза. Там он трудится и теперь. Он депутат городского и районного Советов депутатов трудящихся и член пленума парткома производственного управления. Заочно заканчивает Высшую партийную школу при ЦК КПСС. А Леонов Александр Степанович после демобилизации пришел на работу в Голопристанское отделение Госбанка и до сих пор служит там инкассатором.

* * *

И, наконец, мы получили письмо еще от двух защитников Марухи, Ивана Рогачева и Филиппа Мереженко. Это письмо пришло из города Вознесенска, что в Николаевской области. Оба автора его служили в дни защиты перевалов в составе 808-го полка и также сообщили нам много интересных подробностей о боях на леднике.

Когда мы разговаривали в Ставрополе с бывшим командиром взвода разведки этого полка Абдул-Керимом Шуаевым, он упоминал, в частности, о лейтенанте Ципляеве, который умер от ран уже перед самым приходом помощи. Но никаких других подробностей об этом лейтенанте нам известно не было. И вот Филипп Мереженко сообщает, что знает некоторые детали из личной биографии погибшего лейтенанта. Ему было тогда лет 20, и он только что окончил военное училище. Его отец, генерал-майор, хотел взять сына к себе в дивизию, в качестве личного адъютанта, но молодой лейтенант обиделся и сказал, что училище заканчивал не для того, чтобы возле отца находиться. Он потребовал отправить его на фронт и таким образом попал на Марухский перевал. Здесь его быстро полюбили бойцы и командиры за общительный и веселый характер и за старание, с каким выполнял свои обязанности ПНШ-1. Он участвовал с автоматом и гранатами во всех контратаках, какие предпринимали наши бойцы, пока не был тяжело ранен. Но и тогда он продолжал стрелять, отбивая фашистов Он умер, как рассказывал Шуаев, после тяжелого ранения в грудь, той ночью, после которой, наконец, пришло подкрепление…

Лейтенант Рогачев и Мереженко еще долго воевали. Несколько дней спустя после гибели штаба полка и лейтенанта Ципляева, прибыл на перевал Рогачев на должность помощника начальника штаба по тылу, а также и новый начальник штаба капитан Досаев, новый ПНШ-1 старший лейтенант Вершинин и с ними человек тридцать красноармейцев. На второй день по прибытии они отправились на передний край, куда можно было добраться только с помощью канатов и специальных стальных кошек. Насколько нелегок был этот путь, можно судить по тому, что расстояние от штаба полка до батальона, два с половиной километра, они прошли за 15 часов: с семи утра до десяти вечера.

Когда начальник штаба, Рогачев и бойцы добрались до расположения батальона Рухадзе, его 8-я рота уже вела ночной бой за скалу «Паук», которой фашистам удалось временно овладеть. Досаев имел личное приказание майора Телия, командира полка, до рассвета восстановить положение.

Хорошо помнит Рогачев, как он получил приказание Досаева зайти с третьим взводом роты на правый фланг немцев и атаковать их с северо-западных склонов скалы «Паук». Сам Досаев отправился с первым взводом, чтобы атаковать гитлеровцев с юго-восточных склонов. Второму взводу была поставлена задача наступать с фронта.

В три часа утра 15 сентября вся рота по сигналу Досаева пошла в атаку. Бой закончился через сорок минут, причем наши потеряли 10 боевых товарищей, в том числе командира второго взвода, фамилию которого Рогачев вспомнить не может, а фашистскими трупами были усеяны склоны далеко вокруг, да к тому же еще и пленные были взяты. После этой операции Досаев и Рогачев побывали в батальоне у Рухадзе и потом вернулись на КП полка, где и доложили Телия об успешном выполнении задания.

«…С егерями из дивизии «Эдельвейс» мы встретились еще раз далеко от Кавказских гор, — пишет Иван Рогачев, офицер запаса. — Это случилось на реке Южный Буг, севернее Николаева, в марте 1944 года. В большой группе пленных, взятых здесь нашим, 808-м полком, оказалось семь человек и этих любимцев фюрера. Жалкий был у них вид. Даже смешно немного стало: неужели это те самые вояки, что с таким победоносным видом рыскали по хребтам Кавказа, по ледовым его перевалам?..».

Сейчас оба однополчанина — и Филипп Мереженко и Иван Рогачев живут и трудятся в родном городе Вознесенске. Они также присоединяются к мнению, что Марухская эпопея должна стать известной людям и что со временем отыщутся новые люди, участники боев, которые дополнят бессмертную картину новыми, живыми штрихами, рассказами о героизме бойцов, чьи имена пока еще остаются в тайне. Мы, со своей стороны, хотим, чтобы и Филипп Мереженко, и Иван Рогачев, и их товарищи-херсонцы, и все остальные участники битвы на Марухе, где бы они ни жили сейчас, и родственники тех, кто погибли там, были уверены, что так и будет. Ведь еще пойдет большая экспедиция туда, в горы, на ледники, чтобы разыскать и бойцов, до сих пор лежащих в ледниках, и их документы, которые прольют много света на события тех лет. Причем пойдут теперь в горы и многие участники боев, в частности, бывший командир 810-го полка, гвардии полковник в отставке Владимир Александрович Смирнов и многие его боевые соратники. К ним присоединится молодежь, комсомольцы Грузии и Северного Кавказа, тех областей и районов, на чьей территории шли эти бои. И мир, безусловно, услышит много замечательного о подвигах бойцов ледяной крепости.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ОРЛЫ ЛЕЙТЕНАНТА ШУАЕВА.

Несколько дней спустя после того, как его статья была опубликована в «Комсомольской правде», Гаевский получил неожиданное письмо от своего старого друга Абдул-Керим Гамзатовича Шуаева. С ним он был в начале войны на армейских курсах в Грузии, потом, закончив их, они вместе пошли на фронт, в одну дивизию, только в разные полки: Гаевский попал политруком в роту автоматчиков 810-го стрелкового полка, а Шуаев — командиром взвода разведки 808-го стрелкового полка.

Гаевский вручил это письмо нам во время встречи в Черкесске и много рассказывал о храбрости и верности этого человека. Было неловко, что Шуаев все время жил рядом с нами, в Ставрополе, на улице Голенева, 44, а мы ничего о нем не знали.

Вскоре мы были уже в его квартире. Встретили нас его жена, Тамара Байбулатовна, сын Шамиль, ученик восьмого класса да дочка Иза, пятиклассница. Керима — как называл его Гаевский — дома не было. Он лежал в третьей городской больнице с тяжелым заболеванием сердца. Уже не первый раз мы, разыскав того или иного участника марухских событий, заставали его с расстройством здоровья: то открывается рана, то сказывается тяжелая контузия, то вот сердце. Виноваты тут, конечно, не только годы, но и те испытания, какие вынесли эти люди в невероятные месяцы высокогорной обороны.

Керим Гамзатович уже выздоравливал, когда мы навестили его в больнице. Лечащий врач Людмила Леонтьевна Ахназарова свидание нам разрешила, но предупредила, чтобы не очень его волновали — еще случаются сердечные приступы. Но Керим Гамзатович вышел улыбающийся, высокий и сильный, пожал руки своими крепкими руками мастерового — до самого последнего времени он работал на ставропольском заводе «Электроавтоматика», где, кстати сказать, о нем отзываются, как о прекрасном товарище и специалисте, — и нам не верилось даже, что этот человек серьезно болен сердцем, что у него блуждающий металл в легких — «подарок» Марухского перевала. И только невероятно усталые глаза, говорившие о недавно перенесенных страданиях, выдавали человека серьезно больного.

Из нескольких бесед — в больнице, а потом дома — мы узнали его историю, дополненную отчасти и Гаевским, и некоторыми другими людьми, бывшими его сослуживцами и товарищами по работе. Мы хотим, чтобы эту историю узнали все.

Керим Гамзатович родился в лакском селении, в нагорном Дагестане. В двадцать лет он был командиром отделения войск НКВД, а когда началась война, попросился на фронт.

В числе трехсот восьмидесяти человек его отправили сначала в Тбилиси, оттуда в Зугдиди и там их влили в 808-й стрелковый полк. Через несколько дней Шуаева вызвали в штаб.

— Поедете в Кутаиси, на армейские курсы.

Шуаев хотел скорее попасть на фронт, но он знал дисциплину и поэтому сказал:

— Есть!

Там, на курсах, ему приглянулся черноволосый и веселый юноша с блестящими от вечного возбуждения глазами.

— Ты откуда? — спросил Шуаев.

— С Украины. А ты?

— Из Дагестана. Ставь свою койку сюда, рядом…

Так они познакомились — Гаевский и Шуаев. С тех пор почти не разлучались до самой отправки по полкам. Шуаев вернулся в 808-й в качестве помкомвзвода. Через несколько дней снова уехал учиться, на этот раз в Сухумское военное училище. Закончил в августе и отправился на перевал, снова в свой полк. Он помнил слова Гаевского, сказанные при прощании:

— Керим, попадешь на передовую — просись в разведку. Ты ж прирожденный разведчик…

И Керим попросился не просто во взвод разведки, а в спецгруппу, в разведку боем. Случилось это в начале сентября 1942 года, когда немцам удалось прорваться на Марухский перевал. Сухумское училище было поднято по тревоге и стремительным маршем брошено на помощь бойцам, вынужденным отступить. Вскоре курсанты пришли на обширную поляну, к минеральным источникам. Уже совсем близко рвались немецкие мины и авиабомбы. Офицеры штабов и солдаты, находившиеся на поляне, радостно встретили прибывших и тут же началось распределение по полкам. Просьбу Керима удовлетворили…

Разведчиков, высоких и сильных парней, одели и вооружили несколько лучше других. Здесь почти все были коммунисты и комсомольцы, пошедшие в разведку добровольно. Правда, боеприпасов было маловато, о чем Керим сразу же доложил командованию.

— Ничего, — ответил ему начштаба, — расходуйте их рационально. Другими словами, стреляйте метко, а потом мы вам еще подбросим…

В штабе полка Керима ознакомили с картой Марухского перевала. Она была очень старого образца и имела много белых пятен, что означало также много неразведанных тропинок, сопок, ледников и ущелий.

— Трудностей никто от вас не скрывает, — сказали ему. — Но ведь вы горец и сможете справиться с ними лучше других…

Со взводом он познакомился быстро. Рассказал о себе и попросил каждого В отдельности тоже сказать, откуда родом и кем был до войны. Он узнал, что во взводе собрались люди разных национальностей: русские, украинцы, татары.

— Одним словом, вспоминает Керим Гамзатович, — были ребята, на которых можно положиться.

Погода здесь, на границе леса, стояла в эти дни хорошая. Было тепло и очень красиво, и Керим подумал, что тут не воевать бы, а отдыхать и охотиться хорошо.

Своим заместителем он назначил сержанта Зыкова Василия Степановича, участника еще гражданской войны. Родом он был откуда-то из Пятихаток. Это был умный и волевой человек, сразу же завоевавший добрый авторитет среди бойцов взвода. Порой они обращались к нему, как сыновья к отцу. Много раз он выручал и Керима и многих других из сложнейших положений: ведь у него военного опыта было значительно больше, чем у этих молодых ребят.

Вдвоем с Керимом они разъяснили бойцам задачу, рассказали, как вести себя в горах в различных ситуациях и как хранить здесь патроны и оружие. Спустя четыре дня все они вступили в первый бой у ворот Марухского перевала. Перед этим во всех подразделениях были проведены партийные и комсомольские собрания, на которых единогласно принято решение: «По примеру защитников Сталинграда, бросивших лозунг «За Волгой нет земли», защитники Марухского перевала говорят: «Нет земли в сторону Черного моря!».

Первый бой был тем более сложным, что противник занимал высоты, господствовавшие над подходами к ним. И все-таки наши бойцы дали понять фашистам, что дальше они не пройдут.

Ночью Керима вызвали в штаб батальона. Когда он явился и доложил о себе, командир батальона спросил:

— Вы откуда родом, лейтенант?

— Из Дагестана, товарищ майор.

— Я хорошо знаю Дагестан, — сказал майор. После короткого молчания добавил:

— Ну что ж, тем легче вам будет выполнить задание. Надо еще до рассвета разведать пути подхода вот к этой высоте.

Майор показал на карте высоту, потом продолжал:

— Учтите, что солдаты вашего взвода должны будут стать проводниками для остальных. Ясна задача?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну и выполняйте. Да берегите себя и разведчиков. Они нам очень дороги…

Вернувшись, Керим поговорил с Зыковым и вдвоем они решили разделить взвод на две группы, чтобы одна разведала пути к высоте с левого фланга — туда решено отправить Зыкова, — а другая, во главе с Керимом, шла на правый фланг.

— Ты поговори с бойцами, Керим, — сказал Зыков. — Объясни задачу, а потом обратись по-товарищески. Скажи: «Я на вас надеюсь». Товарищеское доверие — всегда самое главное.

Керим так и поступил. Разделив взвод на две группы, он, кроме того, выделил несколько человек, во главе с Мухиддиновым, для связи между ними. Разведчики, тронутые товарищеским обращением, почти в один голос сказали:

— Не бойтесь, товарищ лейтенант, чести разведчиков не опозорим!..

К середине ночи ветер усилился, да и мороз пощипывал все сильнее. Но над кручами разведчики прижимались к обледенелым скалам теснее, чем к теплым печкам. Попадались и непроходимые без альпинистского снаряжения овраги, и тогда они брали немного в сторону от намеченного маршрута. И всюду ставили знаки, понятные только самим. Иной раз кто-нибудь из бойцов неожиданно проваливался в снежную яму и начинал беспомощно барахтаться в ней. Тогда остальные снимали с себя ремни, связывали их и вытаскивали товарища. Через несколько часов подошли прямо к позиции противника и повернули обратно. Задание было выполнено, хотя и не настолько, как хотелось бы командованию, потому что в штабе не рассчитывали на слишком долгий путь.

На рассвете группы Зыкова и Шуаева встретились в условленном месте. У Зыкова тоже все прошло без особых приключений. Только один боец сломал ногу и его пришлось отправить в медсанбат. Обо всем этом Шуаев доложил командиру батальона. Посоветовавшись со штабом, решили начать подъем с учетом донесений Керима.

Днем, когда разведчики немного отдохнули, батальон двинулся вверх. Идти было еще труднее, чем ночью потому, что выпал свежий снег, мороз усилился, с воздуха бомбили «фокке-вульфы». Взрывы, сливаясь с эхом, образовывали такой непрерывный грохот, что на необстрелянных, впервые попавших в горы бойцов это действовало угнетающе. Тем не менее к вечеру батальон занял исходные позиции для атаки. Сюда же подтягивались и другие подразделения 808-го и 810-го стрелковых полков, а также курсанты Сухумского училища. Словом, командование решило выбить немцев с высоты во что бы то ни стало, потому что от этого зависела судьба дальнейшей обороны перевала.

Гитлеровцы, безусловно, заметили продвижение наших подразделений и открыли встречный огонь из минометов и крупнокалиберных пулеметов. Но наши продвигались вперед шаг за шагом, помня, что от успеха данной операции зависит и судьба клятвы, и судьба, быть может, Родины. А когда наступил момент подготовки решительного штурма, солдат из взвода Керима вернули ему: они выполнили свою особую задачу и теперь должны были участвовать в общем сражении.

Командир роты лейтенант Мнацакаров приказал взводу Керима ночью занять высоту, под условным наименованием 1210. Как рассказывает Керим, разведчики настолько хорошо поняли задачу, что приказы не повторялись. В этом бою смертью храбрых пали рядовые Пеньков, Игнатов и другие. Это были хорошие разведчики. Лишь поздно ночью взвод занял высоту, но теперь появилась другая забота: удержаться здесь. Шуаев приказал бойцам зарыться в снег и не отвечать на огонь противника до тех пор, пока он не вздумает штурмовать высоту. К счастью, немцы не пошли в атаку, и рано утром Шуаев имел возможность доложить командованию, что задание выполнено. И сразу же получил новый приказ: продолжать наступление вместе с другими подразделениями на высоту 1316.

Во время продвижения к этой высоте сержант Зыков доложил Шуаеву, что некоторые солдаты стали слепнуть от блеска снегов. Защитных очков мало, и Шуаев приказал выдавать их тем, кто слепнет.

К концу дня подразделения накопились для решительной атаки и вскоре ринулись в бой. Несмотря на то, что, по существу, бой шел третьи сутки, он разгорелся снова так, словно вступили свежие силы. Стемнело, когда он закончился, причем взвод Шуаева остановился на склоне юго-восточной части ледника Кара-Кая. Так начался разгром хваленых горнострелковых частей генерала Конрада, командующего 49-м корпусом. За эти бои Шуаев был представлен к награждению орденом Красного Знамени, сержант Зыков — орденом Красной Звезды, Мухиддинов и Пеньков — медалью «За отвагу». Многие другие бойцы получили благодарности от командования.

Немцы, естественно, не могли смириться с потерей высоты, с которой они могли бы не только контролировать перевал, но и развить дальнейшее наступление. Они бросили против наших воинов свежие силы и, кроме того, начали интенсивно бомбить не только передовые позиции, но и тыл, особенно тропы, по которым поднимали наверх продовольствие и боеприпасы.

По ночам солдат тревожил высокогорный холод — теплое обмундирование к тому времени еще не было получено, — и бойцы по ночам жались друг к другу в тесных палатках, стараясь всеми силами удержать призрачное тепло. Горячая пища отсутствовала, боеприпасов тоже не хватало. Их пополняли за счет трофейных, но этого было явно недостаточно.

«Но немцы, думая, что мы ослабли и готовы к поражению, ошиблись, — рассказывал Керим Гамзатович, — они забыли силу ненависти нашей к ним. Мы действительно физически чувствовали себя неважно в те дни, но зато отлично понимали, какое значение имеет наша война здесь для судьбы всей страны. Каждый из нас стремился отомстить за своих товарищей. Но, кроме того, украинец, защищая Марух, думал о скорейшем освобождении своей золотой Украины, я помнил, что где-то совсем рядом сражается мой друг Андрей Гаевский. Татары, защищая Кавказ, помнили, что у берегов Волги и Москвы решается судьба их родной Казани. Я тоже помнил, что за моей спиной мой Дагестан и моя старая мать, которая после смерти отца воспитала шестерых детей и трех сыновей отдала в ряды Советской Армии. Она умерла в 1943 году, когда я лежал в госпитале, так и не дождавшись ни одного из нас…».

Наши подразделения продолжали продвижение вперед — шаг за шагом и метр за метром. С каждым днем погода становилась все невыносимее: усилились морозы, участились метели. Не было не только пищи, но и воды. К этому прибавилась еще одна сложность: как быть с ранеными. Часто, для того чтобы вынести одного раненого с ледника вниз, надо было выделять двух-трех бойцов здоровых. А подкрепления не было. И не всегда возможно выделить столько людей…

Поднимаясь вверх, наши подразделения расширяли фланги, следовательно, цепь растягивалась, и каждый боец порой должен был решать ту или иную задачу самостоятельно. Единого фронта на перевале не было, бои шли за те или иные ледники, ущелья, сопки, вершины, и это сильно затрудняло работу командования.

Потеряв высоту 1316, гитлеровцы надеялись закрепиться на высоте 1800 (это тоже условное название, а не действительная высота над уровнем моря). Они усилили бомбежку и обстрел наших позиций и коммуникаций, но к этому времени и мы наладили снабжение полков боеприпасами и обмундированием: с воздуха подразделениям сбрасывали тюки теплого обмундирования, полушубки, телогрейки, плащ-палатки, валенки, сухари, сахар, жиры, тушенку. Все это сильно подняло настроение у бойцов и укрепило уверенность, что и с других высот враг может и должен быть выбит.

Перед любым наступлением необходимо произвести разведку. Бойцам взвода Шуаева была поставлена своя задача. Когда Шуаева вызвали на КП, командир батальона, по своей привычке, объяснил ее не сразу. Он сначала справился, как самочувствие у бойцов, имеются ли раненые и больные.

— Раненые и больные отправлены вниз, товарищ майор, — сказал Шуаев.

— Так, так, — сказал комбат, — пополнение получил?

— Да, восемь человек.

— Так, так, — снова проговорил комбат и только тут перешел к тому делу, ради которого и вызвал командира взвода разведчиков.

— На тебя, лейтенант, возлагается весьма ответственная задача. Ты поведешь свой взвод немедленно немного вправо и вверх, на ориентир Кара-Кая. Противник не ожидает, что мы можем напасть на него с этой стороны, потому что тут есть непроходимые, на его взгляд, скалы и ледники. А вы должны пройти и ударить.

Комбат все это показывал на карте.

— Вы получите альпинистское снаряжение — это облегчит подъем. Ваша позиция будет метров на 30—50 выше позиций противника плюс внезапность — это огромное преимущество, которым вы должны будете суметь воспользоваться. Немного погодя подойдут и другие подразделения, в частности автоматчики 810-го полка, взаимодействовать будете с ними. Противник должен будет броситься в панику и повернуть против вас свои главные силы. Нам, остающимся здесь, только этого и надо будет: мы вышибем их с высоты. Задача ясна?

— Так точно, товарищ майор.

— Вопросы?

— Есть просьба: не у всех бойцов автоматы.

Майор задумался. Потом сказал нерешительно:

— Может быть, обойдешься тем, что есть? Ведь и у нас их маловато.

— Вы же сами сказали, товарищ майор, что трудности у нас будут необычные.

Майор посмотрел на Шуаева и, улыбнувшись, сказал окружающим:

— Вот чертенок, поймал меня на слове. Ну, ладно, просьбу твою удовлетворим, но, смотри, и за выполнение задания спросим по всей форме. Береги людей. Отличившихся будем представлять к награде.

— Еще бы гранат Ф-1 штук пятьдесят, товарищ майор, — сказал Шуаев.

Майор высоко поднял брови, засмеялся и сказал:

— У вас в Дагестане, я знаю, есть пословица: «Посади его на осла, он коня начнет просить». Иди, бога ради. Гранат я тебе не дам.

Шуаеву ничего не оставалось делать, как, улыбнувшись, начать выполнение задания. Взвод, получивший все необходимое, — относительно, конечно, — выступил в поход. Шуаев шел впереди, за ним разведчики по три человека, замыкал движение Зыков.

В условленном месте, на леднике, группа Шуаева встретилась с автоматчиками из 810-го полка, и какова же была радость Керима, когда в ведущем он узнал Андрея Гаевского! Тот тоже обрадовался, они обнялись, но выражать чувства особенно было некогда, и Андрей предложил перейти к делу. Вдвоем они договорились о взаимодействии в бою, потом Гаевский поговорил с бойцами, и подразделения начали совместное движение к цели. После выполнения задания они вновь расстались…

Но это было потом, а пока что они вместе пошли в сторону Клухорского перевала, перешли ущелье и вновь начали подъем. Этот второй подъем был значительно труднее первого: буквально через каждые полметра приходилось делать в скале отверстия, чтобы закрепиться и дать возможность двигаться тем, кто идет позади. Лишь глубокой ночью бойцы добрались к вершине ледника и, выбрав место, легли отдыхать. На рассвете, плотно покушав, начали преодолевать ледник. Шли по три человека, по пути вколачивали крючья, протягивали канаты. Идти было страшновато: ледник настолько крутой, что, если сорвешься, костей не соберешь. Шли целый день и снова только к ночи добрались до условленного места. Расставив посты наблюдения, Шуаев приказал остальным отдыхать. Караулы меняли с таким расчетом по времени, чтобы отдохнуть удалось всем.

Как и говорил комбат, позиции нашего сводного отряда оказались прямо над немецкими. Едва рассвело, наши открыли огонь из всех видов оружия, какое только у них было, вплоть до гранат. Горное эхо в стократ увеличивало гул и грохот, и немцы, решив, что главные силы обошли и теперь бьют их именно отсюда, повернули весь свой огонь против сводного отряда. Вскоре появились наши бомбардировщики. Потом и с противоположной стороны ледника раздалось могучее «ура». Через несколько часов высота 1800 была взята…

— Многих потерял? — спросил комбат.

— Двое убитых, несколько раненых и обмороженных, товарищ майор.

— Где сейчас разведчики?

— В расположении бывшего штаба противника.

— Ладно, Керим, спасибо тебе. А твоих разведчиков я лично приду поздравить…

Вечером, перед сном, ели сухари и сахар, так как тушенка замерзла и ее невозможно было расколоть даже ножом, не то чтобы есть. Пришел комбат, поздравил и объявил имена награжденных. Среди них были имена Шуаева и Зыкова.

ЗА ЯЗЫКОМ.

В октябре 1942 года Шуаева вызвали в штаб полка. На КП кроме командира полка было еще несколько штабных офицеров.

— Сколько вам лет, лейтенант? — спросил командир полка.

— Двадцать третий, товарищ майор!

— А борода у вас солидная. Бриться, наверное, некогда?

— Не только поэтому, товарищ майор. Наши старики говорят, что если зимой в горах часто бриться — кожа может полопаться.

— Воевать устали или нет?

Шуаев, слегка удивленный вопросом, каких обычно не задавали на фронте, ответил, что нет.

— Тогда вот вам новое задание: достать «языка». По данным нашей авиаразведки, противник подтягивает свежие силы. Нам необходимы подробности. Подберите себе здоровых и храбрых ребят и приступайте. Выберите место, наиболее вам знакомое, возможно, то, где у них был санбат…

Разведчики, когда Шуаев рассказал им о задании, задумались: они бывали в разведках и боях, но за «языками» ходить еще не приходилось.

— Так як же мы его достанем? — искренне проговорил Симоненко.

— Як хочешь, — поддразнил друга Мухиддинов. — Головой думать надо.

Комбат, когда Шуаев доложил ему о задании, сказал, что все знает, и попросил только подготовиться как можно тщательнее.

— Возьми с собой человек десять, потому что в пути всякое может случиться, а «языка» ты обязан достать…

Днем разведчики начали тщательно изучать позиции противника, осмотрели все котлованы и скалы, где могли укрываться гитлеровцы по ночам. Кроме того, ожидали подходящей погоды. Снова позвонили из штаба полка, поторопили. Тогда решили погоды не ждать, хотя по ночам светила луна и оставаться незамеченными было чрезвычайно трудно. Шуаев хотел оставить вместо себя Зыкова, но тот сказал категорически, что пойдет в разведку тоже. Пришлось согласиться и оставить во взводе другого. Дело в том, что Шуаев и сам понимал, какую помощь может оказать в разведке такой опытный воин, как сержант Зыков.

Шаг за шагом, кое-где переползая по-пластунски, разведчики обошли опасную, обстреливаемую противником высотку и углубились в расположение противника. Вскоре они осторожно подходили к котловану, из которого слышался приглушенный разговор. Заглянув туда, они увидели шестерых вражеских солдат, мирно закусывавших, чем послал им их бог и снабженцы. Шуаев сделал знак рукой, и разведчики бесшумно окружили котлован. Стрелять нельзя, потому что вокруг были враги и, подняв шум, самим можно было угодить в плен. К Шуаеву подошел Зыков и знаками показал: «Помоги раздеться». Еще не понимая в чем дело, Шуаев расстегнул ремни на шинели и взял к себе автомат. Зыков снял шинель и телогрейку. Потом надел шинель, а телогрейку застегнул на пуговицы и начал набивать ее снегом. Шуаев, догадавшись в чем дело, стал помогать ему. Вскоре из телогрейки получилось нечто вроде катка. Потом они тихонько столкнули телогрейку в котлован.

Пушистые снежные сугробы, едва державшиеся на крутых скалах, в один миг оказались внизу, подняв над котлованом мерцающий под луной столб медленно оседающей пыли. Такие обвалы не редкость в горах. Поэтому немцы не испугались, а даже обрадовались развлечению и весело захохотали. Разведчики дружно ринулись вниз, в снежную завесу, и, так как заранее распределили роли, через мгновение все было кончено: четверо немцев были мертвы; двое связаны. Большую услугу разведчикам оказали финки. Нападение было настолько неожиданным для немцев и стремительным, что они не успели не только произвести выстрела, но даже никто не произнес ни одного звука.

У мертвых забрали документы, оружие, снаряжение и кое-что из теплых вещей и с живыми стали возвращаться к своим позициям.

Один из разведчиков тоже был ранен, поэтому идти было вдвойне тяжело. Пленные яростно сопротивлялись. Как после оказалось, один из них, рядовой, был членом нацистской партии. Он вел себя особенно буйно. Второй, офицер, чуточку тише. Вернувшись в расположение батальона, Шуаев доложил обо всем комбату и отправил раненого разведчика в санбат. Сержант Зыков за находчивость был представлен к награде.

Утром комбат отправил Шуаева и еще несколько бойцов за боеприпасами вниз, к водопаду. На обратном пути у него произошла еще одна, последняя, встреча с Гаевским. Они были далеко друг от друга, на разных тропах и шли в противоположных направлениях.

— Андрюша! — крикнул Шуаев.

Гаевский обернулся, узнал и помахал рукой. Останавливаться на тропе нельзя. Они пошли дальше, но еще несколько раз оборачивались и махали друг, другу. Гаевский сопровождал автоматчиков. Наверху выяснилось, что к Шуаеву пришло пополнение: несколько человек из роты Гаевского…

«Языки» рассказали, что немецкое командование получило хорошее подкрепление в живой силе и технике, что они построили канатную дорогу почти к леднику и что итальянская горнострелковая дивизия «Белая лилия» тоже продвигается к Марухскому перевалу.

БОИ ЗА ВЫСОТУ.

Нашим подразделениям тоже постепенно подбрасывали боеприпасы и продукты. Прибывали и подкрепления. В батальон, где воевали разведчики Шуаева, пришел отряд альпинистов в количестве пятидесяти человек. Это были хорошо вооруженные, сильные и тренированные люди.

Однажды комбат сказал Шуаеву, что ему присвоено звание старшего лейтенанта. Комбат лежал у рации, и вид его был очень плох. Потом он закашлялся, и горлом у него пошла кровь. Санитары оказали ему первую помощь, и, несмотря на протесты, Шуаев отправил его в тыл, а сам принял командование, о чем доложил в штаб. Гораздо позже он узнал, что комбат умер в госпитале.

На перевале продолжались сильные бои, и вскоре связь со штабом полка была потеряна. Бойцы батальона оказались полностью оторванными от внешнего мира и не знали, что происходит на других участках ледового фронта.

Оторванность от других подразделений не внесла паники в батальоне. Шуаев приказал Зыкову проверить наличие продовольствия и рассчитать его так, чтобы хватило надолго. Это было сделано. Можно было поддерживать связь через посыльных, но Шуаев решил не рисковать боеспособными людьми. Он лишь сделал попытку найти и соединить разорванный провод. После огромных усилий это удалось, но штаб 808-го полка не отвечал. Ответил штаб 810-го полка. Разговор был коротким, потому что полк в это время отбивал очередную атаку противника. Начальник штаба сказал:

— Считайте себя бойцами 810-го полка. Держитесь. Враг не должен пройти ни на один участок. Скоро пришлем помощь…

Она пришла на следующий день. Сорок курсантов-альпинистов во главе с лейтенантом. И бои продолжались, не утихая, порой целыми сутками.

Фашисты сразу почувствовали, что огонь со стороны нашего батальона усилился, и тоже бросили сюда свежие силы. К концу одного из дней смертельно ранили лейтенанта, прибывшего с подкреплением. Шуаев приказал Симоненко заменить его. Через некоторое время он тоже погиб.

Наступила ночь, под покровом которой случилось непоправимое: во время бомбежки одна бомба угодила в ложбину, где находились солдаты из подкрепления. Образовавшаяся снежная лавина засыпала их снегом и льдом. Другим взрывом бомбы в щепки разорвало рацию. Ко всему еще разыгралась жестокая пурга, и многие раненые остались под снегом.

Утром Шуаев насчитал у себя лишь семь человек, способных вести бой. От сильного мороза у людей лопались щеки и губы, из носа, ушей и десен шла кровь.

— Что будем делать? — спросил Шуаев Зыкова. На этот раз и Зыков ничего не мог предложить. Противник в любой момент мог начать атаку. Тогда Шуаев приказал Зыкову и Мухиддинову пробраться в штаб полка и доложить о гибели батальона. Он рассчитал, что, если в пути один погибнет, второй обязательно дойдет. Попрощались, расцеловались, и те ушли. В пути Зыков был убит пулей наповал.

Мухиддинов дошел и рассказал обо всем в штабе полка.

Теперь здесь осталось пятеро, и они продолжали вести бой с тремя врагами: гитлеровскими егерями, холодом и голодом. Еще через несколько дней их осталось двое: старший лейтенант Шуаев и лейтенант Ципляев. Они не ели уже трое суток, потому что нечего было есть. Под вечер лейтенанта тяжело ранило в грудь, а Шуаева — в руку и ногу. Они сорвали с себя грязное белье и кое-как перевязались. Ночью Ципляеву стало плохо, и вскоре он скончался. Теперь Шуаев остался один и на рассвете, когда немцы начали обстрел, принял бой, изредка меняя позиции, чтобы у врагов создавалось впечатление, что он не один. Начала опухать нога, да и одна рука уже почти не действовала. Отчаяние подступало к сердцу, но тут он услышал близкую автоматную очередь — наши. И почти сразу — разрыв бомбы, осколок которой попал в грудь, и Шуаев потерял сознание.

Очнулся он от чьего-то теплого дыхания. Над ним стоял врач Мунчаев Изот Шапиевич. Заметив, что Керим очнулся, он сказал:

— Все в порядке, друг. Позиция занята нашими автоматчиками. О тебе отзывались очень хорошо. Сейчас я тебе окажу помощь, а потом тебя отправят на самолете в госпиталь…

«…Лейтенант Мунчаев Изот Шапиевич спас меня, — рассказывает Керим Гамзатович. — Это бесстрашный офицер и друг. Он многим спас жизнь. После нас он остался еще на перевале и впоследствии стал командиром взвода разведки. Он был им до своего выбытия из строя…».

Совершенно случайно нам удалось узнать, что Изот Шапиевич Мунчаев остался жив и работает сейчас в городе Махачкале главным врачом больницы. Мы связались с ним по телефону. Когда рассказали ему о Шуаеве, он очень обрадовался и подтвердил все то, о чем поведал нам Керим Гамзатович.

— Это смелый и отважный человек, — говорит Изот Шапиевич. — Я был живым свидетелем его подвига на перевале, и я горжусь тем, что мне удалось тогда спасти ему жизнь.

После ранений и контузии Шуаев несколько лет провел в госпиталях. У него развилась тяжелая болезнь легких и сердца, которая и до сих пор тревожит его.

И когда мы впервые увиделись с ним, он тоже лежал в больнице. Многое из событий двадцатилетней давности уже стерлось у него в памяти. Но образы павших товарищей у него перед глазами и теперь.

— Я хотел бы, чтоб светлая память о них всегда жила в сердцах наших людей, — говорит он.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. КОММУНИСТЫ СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ.

В печати, сообщавшей отрывочные данные о защитниках Марухского перевала, промелькнуло всего несколько строк:

«Минометчик Шарип Васиков был окружен врагами. На предложение сдаться в плен он гневно ответил: «Коммунисты в плен не сдаются». Он погиб, подорвавшись вместе с окружившими его гитлеровцами последней миной, не опозорив чести воина».

Естественно, нас очень заинтересовал этот мужественный солдат. Кто он? В какой части сражался? Мы стремились узнать и какие-либо подробности о Шарипе Васикове. В переписке с участниками боев, а также при личных встречах мы спрашивали о Шарипе, но никто, к сожалению, не мог подтвердить этот эпизод. В боевых документах, которыми мы располагали, также ничего не упоминалось о нем.

И вот, просматривая «Кавказские записки» Виталия Закруткина, мы снова встретились с именем Шарипа Васикова. О нем и его боевых товарищах рассказал писателю боец Нургильдыев. При личной встрече с Виталием Закруткиным, участвовавшим в обороне Кавказа, он вспомнил этот случай и подтвердил его достоверность. А рассказ этот трогательный и трагический.

Разветвление двух ходовых троп севернее горы Кизил-Ауш-Дуппур, что в 60 километрах от Марухского перевала, обороняла группа кавалеристов в составе десяти человек под командованием лейтенанта Петра Аврамова. В этом отряде было четверо русских — Аврамов, Березкин, Сорокотяга и Малышев, один белорус — Шелешко, два армянина — братья Минас и Погос Маркасяны, один грузин — Алексей Габилая и два туркмена — Нургильдыев и Манидреев.

Маленький, дружный отряд двенадцать суток охранял развилку двух важных горных троп. Раз в неделю, в понедельник, старый аварец Асаф Омаров на ишаках привозил им из Теберды продукты, Но на тринадцатый день Асаф не появился в условленный час. Четыре дня спустя они узнали, что Теберда занята немцами и, значит, они остались в окружении. Отряд предпринимал попытки связаться со своими частями, пробраться на Марухский перевал, но безрезультатно. Он тоже уже был взят немцами.

В поисках соседей Малышев и Нургильдыев у уступа высокой скалы наткнулись на наш минометный расчет, состоявший из трех солдат. Они были отрезаны от их батальона, но остались на своих позициях, так как не получили приказа отступать. Минометчики были голодные. Малышев и Нургильдыев отдали им свои скудные запасы сухарей и возвратились назад в отряд.

Маленький отряд в неравном бою с фашистами сражался насмерть. С каждым днем силы таяли. Один за другим погибли Сорокотяга, Манидреев Погос Маркасян, Березкин, Алеша Габилая, Малышев и Шелешко. Остались трое: командир отряда Аврамов, Минас Маркасян и Нургильдыев. Но их силы тоже угасали — больше всего от голода. И тогда они по непролазным чащам и неприступным скалам решили снова найти отважных минометчиков, чтобы разделить с ними свою трагическую судьбу. Шли несколько суток. Конина, которой они питались, кончилась, спичек у них тоже не было, а поэтому, убив лисицу, просто порезали ее тесаками и ели сырое мясо. В пути от голода умер Аврамов, а затем и Минас Маркасян. И только одному оставшемуся в живых Нургильдыеву удалось добраться до уступа скалы, где он несколько дней назад встречался с минометчиками.

Но и здесь он увидел страшную картину. Рядом с остатками миномета лежали изуродованные тела трех минометчиков, а вокруг них несколько десятков трупов фашистских солдат.

По всему видно, что минометчики не сдались врагу живыми и взорвали себя на мине.

Нургильдыев решил взять документы погибших героев. У них в гимнастерках он обнаружил два партийных билета Шарипа Васикова и Виктора Шуткова и комсомольский билет Василия Семьякова. Преодолевая нечеловеческие муки, совершенно обессиленный, Нургильдыев добрался, наконец, к нашим частям и, передав документы минометчиков и своих погибших товарищей, отправился в госпиталь…

Других каких-либо данных о Шарипе Васикове и его товарищах у нас не было.

И вот неожиданно получили письмо из города Ровно. Его прислал бывший ответственный секретарь бюро ВЛКСМ сводного полка, оборонявшего перевал Санчаро, полковник Давидич Виктор Николаевич. Он, к большой нашей радости, неожиданно пролил свет на судьбу Шарипа Васикова и его друзей.

Виктор Николаевич пишет:

«Тогда на всю страну прогремел бессмертный подвиг трех минометчиков 174-го горнострелкового полка. Отрезанный немцами от своего батальона, не получив приказа отойти, расчет ротного миномета: коммунисты сержант Виктор Шутков, рядовой Шарип Васиков и комсомолец Василий Семьяков, установив миномет на уступе высокой скалы, огнем его закрыли немцам важную тропу, нанося большой урон немецким егерям. В течение нескольких суток дрались герои, отбивая атаки гитлеровцев. Когда кончились мины и немцы подошли вплотную, герои взорвали себя на последней мине. Вокруг, на уступе скалы и под скалой, валялись десятки немецких трупов. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР герои посмертно были награждены орденами Ленина».

По нашей просьбе из Центрального музея нам выслали копии статей и заметок из армейской и фронтовой газет «Герой Родины» и «Боец РККА» за сентябрь и октябрь 1942 года. Здесь мы снова встретили имя Шарипа Васикова и его товарищей.

Судя по материалам газет, нашим частям вначале было известно лишь о бессмертном подвиге одного Шарипа Васикова. Несколько позже сообщалось и о героической гибели его боевых друзей Виктора Шуткова и Василия Семьякова.

Вот как это было.

Шел ожесточенный бой. Страшный гул стоял в горах от неистового грохота железа и камня. Черный пороховой дым соединялся с облаками, которые, будто огромные свинцовые шапки, висели буквально над головами. Отборные немецкие егеря, под прикрытием мощного минометного огня, с трех сторон атаковали батальон. Одна атака следовала за другой. В одной из атак минометный расчет, прикрывавший важную тропу и не успевший получить приказ об отступлении, был отрезан противником от батальона.

У уступа скалы в тылу врага остались три наших минометчика: командир расчета Виктор Шутков, наводчик Васиков и подносчик мин Василий Семьяков. Несмотря на железное кольцо, превосходящие силы противника и безысходность их положения, они решили стоять насмерть, но не сдаваться врагу.

Немцы хотели взять храбрецов живыми. Но на каждую такую попытку расчет отвечал метким огнем, который стоил егерям многих жизней. А озверевшие гитлеровцы, карабкаясь по скалам, все лезли. Кольцо окружения сжималось. Фашисты уже были в 20—25 метрах от расчета. Вести огонь из миномета было уже невозможно. Тогда бесстрашные герои бросили миномет и начали пользоваться минами, как гранатами: отвинчивали колпаки и, укрываясь за камнями, бросали мины вручную. Озверевшие немцы снова и снова шли в атаку. Минометчики отчетливо слышали предложения егерей:

— Рус, сдавай…

В ответ одна за другой летели мины.

И вот мины кончились. Осталась только одна. Боевые товарищи, пережившие за несколько часов сотни смертей, переглянулись и без слов поняли друг друга. Пришел час их смерти, но они хотели умереть так, как это умеют коммунисты: стоя, с гордо поднятой головой, с презрением к врагу.

Как родные братья, обнялись бойцы, прощаясь навеки… А немцы были в нескольких шагах. Казалось, что живые советские воины, оказавшие отчаянное сопротивление, были уже в их руках. Но тут Шарип Васиков, к которому крепко прижались Шутков и Семьяков, громко сказал:

— Коммунисты в плен не сдаются, — и взвел последнюю мину. Раздался оглушительный взрыв. Герои погибли.

Весть о героической смерти доблестного сына башкирского народа Шарипа Васикова и его друзей Виктора Шуткова и Василия Семьякова облетела все подразделения и части 46-й армии и всего Закавказского фронта. Словно эхо в горах, гремели горячие слова Шарипа Васикова: «Коммунисты в плен не сдаются!».

Вместо павших солдат в боевые ряды вставали все новые и новые, готовые во имя свободы Родины драться до последнего вздоха.

Уже тогда, в дни смертельных боев, на перевалах о Шарипе Васикове слагали песни. Фронтовой поэт Михась Калачинский посвятил герою свои стихи, которые были опубликованы 22 сентября 1942 года в газете «Герой Родины»:

Встают за хребтами хребты, Зубцами изрезан их гребень, С орлиной сошло высоты На скалы кавказское небо. — За землю родную — огонь! — Неслось от высот до ущелий. За солнце Кавказа — огонь! И мины ложились у цели. Немецкие каски, звеня, Катились. Враг замертво падал. Бил Васиков. В смерче огня Стонала немецкая падаль. На гребне светлеют зубцы. Он щедро лучами осыпан. С надеждою смотрят бойцы На камень, укрывший Шарипа. Последняя мина в лотке. Замкнулось кольцо окруженья. — Сдавайсь! — на чужом языке Чужие звучат предложенья. Взглянул он на небо тогда Прощальным торжественным взглядом. На горы взглянул — навсегда Прощайте, Кавказа громады! Взял мину — и взрыв прозвучал… Лишь камень, видавший столетья, Не гибель бойца возвещал — Победу его и бессмертье.

В те же дни, как отмечают газеты, на другом участке коммунисты сержант Мельников и боец Суязов сдерживали целую роту немцев. Ни шквал автоматного огня, ни психические атаки не устрашили героев. Истекая кровью, они вели огонь из ручного пулемета до конца, пока не подошло подкрепление. Они погибли, не отступив ни на шаг.

Беспримерное мужество и доблесть погибших коммунистов воодушевляли бойцов на новые подвиги.

На смену погибшим коммунистам Шарипу Васикову и Виктору Шуткову в их роте вступили в партию 14 лучших бойцов, а в части, где сражались Мельников и Суязов, подали заявления о приеме в партию 80 солдат.

Многие заявления были короткими:

«Хотим идти в бой коммунистами, сражаться так, как сражались Васиков и Шутков, Мельников и Суязов…».

Башкирские журналисты разыскали мать Шарипа Васикова — Зюлькарбий Галлямутдиновну. Она проживает в деревне Тульгузбаш, Карайдельского района, Башкирской АССР.

Она рассказала о сыне некоторые подробности. Из ее писем нам стало известно, что Шарип Хабибович Васиков родился в 1918 году в селе, где живет сейчас мать. После окончания школы он работал сельским почтальоном. В армию Шарип был призван Ленинским райвоенкоматом. Мать проводила на фронт и второго своего сына — Кашбулбаяна, который в 1943 году погиб под Воронежом. Сейчас мать живет со старшим сыном Муллаяном, который работает в колхозе. Есть у Зюлькарбий еще дочь — Фарзана, проживающая в г. Капралово, Свердловской области.

«Мой дорогой сыночек, — пишет Зюлькарбий, — погиб 29 августа 1942 года на Кавказском фронте. Согласно извещению, похоронен на Главном Кавказском хребте… Я — старая женщина, башкирка, — пишет далее мать, — говорю большое спасибо комсомольцам Карачаево-Черкесской автономной области за старание и инициативу по сооружению памятника героям Марухской битвы. Пусть имя Шарипа и его боевых друзей будет бессмертным! Желаю вашему комсомолу и трудящимся области здоровья, успехов в учебе и труде, в жизни. Желаю вам быть героями в мирной обстановке…».

Еще во время войны мать Шарипа получила сообщение о том, что сын был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Но до сего времени, пишет мать, ей неизвестно, присвоили ему это звание или нет.

На этот вопрос отвечает военком Аспинского района майор Калистратов. По данным архива Министерства Обороны СССР, Шарип Хабибович Васиков действительно представлялся к присвоению звания Героя Советского Союза, но от имени Президиума Верховного Совета СССР приказом по Закавказскому фронту № 20/н от 14.10.42 г. за образцовое выполнение боевых заданий на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявление при этом доблести и мужества награжден посмертно орденом Ленина.

В конверте мать выслала фотографию Шарипа и свою районную газету «Путь коммунизма», в которой еще в октябре 1942 года была напечатана заметка батальонного комиссара Вечметова о подвиге Шарила Васикова.

Мы просили мать выслать, если у нее имеются, письма Шарипа, которые он с фронта присылал семье. Ждали эти письма с нетерпением. Ведь хотелось знать, о чем мечтал, что думал Шарип. И такое письмо мать прислала. Но когда мы развернули фронтовую «треуголку», то были огорчены: письмо написано на башкирском языке, притом латинским алфавитом. Как быть? Мы долго искали в Карачаево-Черкесии человека, который мог бы прочесть и перевести это письмо на русский язык. И такой специалист нашелся: старший преподаватель пединститута П. И. Балтин. Перевести оказалось трудно не только потому, что за двадцать лет хранения многие слова стерлись, но и потому, что почерк Шарипа оказался неразборчивым. Однако усилиями П. И. Балтина многие места удалось перевести.

Шарип рассказывает свои впечатления об Иране, где он находился вместе со своей частью. Тепло рассказывает Шарип о своих боевых товарищах.

«По-русски знаю чисто, — пишет Шарип. — Вообще, хотя мало, может быть, осталось в ауле моих друзей за эти два года, но среди русских я приобрел много друзей. Все они хорошие. …Обо мне не печальтесь… Разгромив хищную германскую армию, очистив нашу советскую землю, мы с дорогим Рахимжаном (видимо, его друг. — Авт.) вместе в один день возвратимся и вместе с Вами отпразднуем этот радостный день. Да. Будет так. Пишите, нам веселее будет. Мы тоже, если будет время, напишем. Где бы я ни был, письмо доставят мне в руки. (Мой адрес:) Мне пишите, как указано ниже. Пусть моя матушка обо мне не беспокоится».

Вместе с коротким и страшным извещением о гибели Шарипа в сентябре 1942 года мать получила пространное письмо от батальонного комиссара Неверова, которое она бережно хранит, как самую дорогую реликвию. С этим письмом мать ознакомила нас. Его нельзя читать без волнения:

«Добрый день, уважаемые родители красноармейца Васикова. Передаем Вам от бойцов, командиров и политработников нашей части пламенный привет и большое спасибо за ваше воспитание сына. Вы уже знаете о том, что он пал смертью храбрых за нашу социалистическую Родину, за наш многомиллионный советский народ. Он дрался с врагом как верный сын башкирского народа, безгранично любя его… …Шарип и его товарищи огнем своего миномета уничтожили до двухсот гитлеровцев. Сами они тоже погибли. Слава храбрым!».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. БАКИНЦЫ.

Весть о героях ледяной крепости облетела города и села страны. Выступление в печати Артема Прохоровича Иванченко помогло встретиться землякам-бакинцам. Двадцать лет тому назад они сражались на Марухском перевале. Но потом военные дороги разлучили их, а после победы они возвратились в родном Баку. Жили в этом большом городе, может быть, ходили по одним и тем же проспектам и улицам, купались на одном и том же пляже, но ни разу не пришлось им встретиться, и они ничего не знали друг о друге… И лишь через двадцать лет встретились снова: Валентин Худавердиев, Виктор Тарусов, Владимир Туровский, Александр Дарюшин и Сергей Ширшиков.

В начале 1942 года этим бакинским юношам было по восемнадцать-девятнадцать лет. Они пришли в Шаумяновский райвоенкомат г. Баку с просьбой отправить их на фронт. Было тогда их не пятеро, а значительно больше. Послали их в Сухумское военное пехотное училище. Многие знали друг друга с детства. И им казалось тогда, что никакие военные невзгоды не разлучат их.

Виктор Тарусов и Сергей Ширшиков с первого по седьмой класс учились в одной школе, сидели за одной партой.

Это были настоящие неразлучные друзья. Виктор — высокий, крепкий юноша, а Сергей — щупленький, маленького роста, совсем ребенок, никак не походивший на солдата. И не случайно отец Сергея, провожая друзей в военное училище, беспокоился о сыне и давал наказ его другу Виктору:

— Присматривай, Виктор, за сыном, не давай его в обиду.

И в училище, и в походах они всегда были вместе. Спали под одной шинелью, ели из одного котелка, вместе писали письма в родной Баку.

В Сухуми бакинцы чувствовали себя как дома. Их было много, и все они в поте лица изучали военное искусство, готовились к предстоящим боям.

Быстро бежали дни. Незаметно подошли экзамены. Но сдавать их пришлось не в аудиториях училища, а на ледяном поле Марухского перевала. В начале сентября, когда нависла угроза прорыва нашей обороны на Марухском перевале, курсанты Сухумского военного училища спешным маршем были брошены на помощь потрепанному в боях 810-му стрелковому полку.

— На перевале нас встретил командир полка майор Смирнов и комиссар полка старший политрук Васильев, — вспоминает Худавердиев. — Нас распределили по ротам и объяснили боевую задачу. Здесь мы разлучились со своими товарищами-бакинцами. Дарюшин, Тарусов, Туровский были направлены в стрелковое подразделение, а мы с Ширшиковым — в пулеметный расчет.

Хорошо помню командира взвода лейтенанта Решетникова. Он и сейчас стоит у меня перед глазами: стройный, выше среднего роста, с круглым лицом и голубыми глазами. Ротой нашей командовал старший лейтенант Иван Николаев. Помню и нашего старшину Сергея Яралова. Перед ротой поставили задачу: овладеть господствующей высотой, которую захватили гитлеровцы. Наш пулеметный расчет и днем и ночью поддерживал роту огнем. Видимо, не по душе пришелся немцам наш пулемет, так как они обрушивали на нас шквал минометного огня. Вокруг огневой точки все разворотило взрывами мин, но расчет, искусно укрытый каменным дотом, который мы соорудили своими руками, остался цел.

Худавердиева дополняет Сергей Ширшиков:

— Все же однажды немцы накрыли меня минами прямо у входа в землянку. Хорошо, что я вовремя упал за камень. Отделался тогда легким ранением руки и контузией. Из левого уха пошла кровь, и я сейчас ничего им не слышу.

Особенно одолевали нас бураны и морозы. Очень много было снега. А огневые позиции приходилось менять часто, так как немцы быстро засекали наш пулемет. Обидно мне, что, выстояв все время обороны перевала, я окончательно обморозил ноги, когда немцев начали гнать. Мне тогда долго пришлось лежать в госпитале.

В первых боях мы потеряли наших курсантов-бакинцев Нагиева, Никогосова, моего близкого друга Сергея Телунца. Я и сейчас, как святыню, как дорогую память, храню его фото.

Виктору Тарусову больше всего запомнились первые бои. Роте, в которой служил он и его друзья-бакинцы, предстояло штурмовать высоту, откуда немцы нещадно поливали огнем. Но прежде всего нужно было тщательно разведать.

Командир роты решил послать в разведку добровольцев. Их оказалось более тридцати, в том числе Тарусов и его земляки. Но курсантов училища в разведку не пустили. Когда они «наседали» на командира роты, тот раздраженно сказал:

— Обождите, вы еще пороху не нюхали.

— Правду сказать, — говорит Тарусов, — мы, курсанты, чувствовали себя тогда очень обиженными, Это выражение «не нюхали пороху» приняли как оскорбление. Нам хотелось побыстрее быть обстрелянными.

Разведка ушла, а рота стояла наготове, ждала сигнала — зеленой ракеты. Но сигнала так и не дождались. Вернулись лишь двое разведчиков, остальные погибли. И еще два раза ходила разведка, обходя высоту слева, и все безрезультатно. Фашистские снайперы, засады, труднодоступные скалы не давали возможности выполнить задачу. Тогда командование решило взять высоту штурмом, обойдя ее справа. Там была неприступная, почти отвесная каменная стена, и враг не мог ожидать, что наши воины осмелятся пойти на такой риск. Началась тщательная подготовка. Шинели сменили на телогрейки, каждый боец получил запасные диски к автоматам, гранаты, плащ-палатки.

Когда в горы спустилась ночь и утихла перестрелка, начался подъем на высоту. Вернее сказать, отряд не поднимался, а карабкался по скалистому обрывистому склону хребта. Шли цепочкой медленно и бесшумно с двухметровым интервалом друг от друга. Чем выше поднимались, тем тяжелее становилось, коченело все тело, мороз и ветер жег лицо, у многих на руках не было ногтей, и каждое движение руки отзывалось в сердце мучительной болью.

Но, несмотря на все это, отряд почти достиг цели, незамеченным подошел к противнику на расстояние тридцати — сорока метров. И здесь совершенно неожиданно случилась беда. Один боец оступился и полетел в пропасть вместе с камнем, за который он пытался удержаться, сбив на пути несколько бойцов, замыкавших цепь отряда. В один миг загудела каменная и ледяная лавина, откликаясь стократным эхом.

Немцы на высоте всполошились, открыли мощный огонь. В воздухе повисли осветительные ракеты. Весь отряд был у немцев как на ладони. Из этой страшной обстановки выход оставался только один — стремительная атака.

— Гранаты к бою! — раздалась команда.

На немецкие позиции полетели гранаты, наши бойцы открыли ураганный огонь из автоматов. Завязалась ожесточенная схватка. Фашисты не выдержали стремительного натиска, бежали с высоты, несколько солдат противника и один офицер были взяты в плен. После непродолжительной передышки еще несколько раз эдельвейсовцы бросались в контратаки, но безуспешно. Важные позиции были закреплены новыми бойцами, пришедшими в отряд.

— Когда мы обжились на этой высоте, — рассказывает Тарусов, — я заметил на скале вырубленную в камне фамилию альпиниста, который достиг этой высоты в мирное время. Мы гордились тем, что в такой необычной ночной обстановке превзошли достижения мастера альпинизма. В душе каждого из нас, курсантов, была двойная радость: и чувство выполненного долга, и то, что теперь никто не посмеет нас упрекать, что не «понюхали пороху». Первый экзамен боевой выучки, который не успели сдать в училище, выдержали здесь, при штурме важной высоты.

И Тарусов прав. Это был только первый экзамен. Тяжелые испытания предстояли впереди. С 15 сентября началась метель.

Снежный покров достигал трех метров. Спрятаться от стужи было негде. Бойцы сооружали из камней укрытия, а крышей служила плащ-палатка, вместо матраца был лед. Кончилось продовольствие. Питались только крошками сухарей, которых выдавали по одной пилотке на неделю. Одежда покрылась льдом. А мороз все крепчал. Застывали пулеметы, а вместе с ними и люди.

— Спасение нам пришло с неба, — рассказывает Тарусов, — не от бога, конечно. Недели через две улучшилась погода, над нами появились краснозвездные самолеты, которые сбросили продукты, боеприпасы, теплую одежду, валенки. И жизнь стала веселей. Когда нас сменило другое подразделение, меня с обмороженными ногами направили в медсанбат, а затем самолетом эвакуировали в город Тбилиси в госпиталь.

Рассказ Тарусова дополнил и Владимир Туровский, который участвовал в этой операции. Он вначале был ранен в руку, но продолжал сражаться. Когда кончились свои гранаты, воспользовался гранатами врага. Но вскоре осколком мины ему оторвало левую ногу. И просто чудом он уцелел. Друзья-бакинцы вынесли его в бессознательном состоянии.

Обмороженным был доставлен в госпиталь и Александр Дарюшин. Он рассказал о своих сверстниках-бакинцах, которым не пришлось возвратиться домой. Особенно тепло отзывается он о Баласаняне.

— Это был смелый и отчаянный юноша, — вспоминает Дарюшин. — Всегда рвался туда, где особенно опасно. Никогда не забуду последний эпизод из жизни Баласаняна. Немецкие снайперы, засевшие в удобном месте, буквально не давали нам поднять голову. Баласанян вызвался уничтожить самого опасного из них. Командир предостерегал:

— Смотри, идешь на верную смерть, тебя снимут.

Но Баласанян, как всегда, отшучивался:

— Ничего, товарищ командир, думаю, моя граната снимет их раньше.

Баласанян полз очень быстро. Вот он подполз вплотную к снайперу, приподнялся и… со всей силой бросил гранату. Но в это мгновение его сразила снайперская пуля. Мы решили любой ценой вынести погибшего друга за линию огня и похоронить как положено — с почестями. Так и сделали. Тело нашего славного земляка бережно завернули в плащ-палатку, обложили камнями и снегом, так как копать могилу было невозможно. Вот и все почести, которые мы могли в тех условиях воздать дорогому другу.

* * *

Эти короткие истории рассказали нам пять земляков-однополчан. Каждому из них — по сорок лет. Они состоят сейчас в чудесной армии Его величества рабочего класса Баку.

Кучмиев Г. П., 1962 г.

Старший лейтенант Васильков Г. В., командир минроты 155 ОСБ, 1942 год.

Друзья-однополчане, земляки-херсонцы прошли боевой путь от Марухского перевала до Болгарии. Слева направо: Пронин А. Н., Лебедев Д. Г., Леонов А. С., 1944 год.

Шуаев К. Г., командир взвода разведчиков 808-го полка, 1942 год.

Шуаев К. Г., 1962 год.

Шарип Васиков, минометчик, героически погибший на Марухском перевале.

Фото из альбома матери Васикова.

Курсант Сухумского училища Дарюшин Александр, 1942 год.

Курсант Сухумского училища Владимир Туровский, 1942 год.

Курсант Сухумского училища Виктор Тарусов, 1942 год.

Курсант Сухумского училища С. Ширшиков, 1942 год.

Курсант Сухумского училища В. Худавердиев, 1942 год.

Через двадцать лет встретились друзья-однополчане, земляки-бакинцы, защитники Марухского перевала. Слева направо: В. Худавердиев, В. Туровский, А. Дарюшин, С. Ширшиков и В. Тарусов, 1962 год.

Фото В. Калинина.

Партизанка Валентина Доценко, 1942 год.

Луценко Н. Т.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. НА ПАРТИЗАНСКИХ ТРОПАХ.

В одном из рассказов мы уже упоминали о том, что еще до подхода регулярных частей Советской Армии в Аксаутской и Марухской долинах и на хребтах, к ним прилегающих, можно было встретить летучие отряды, не дававшие покоя немецким войскам, рвавшимся во что бы ни стало занять перевалы до наступления холодов и уж, во всяком случае, до того, как придут туда регулярные советские части.

Эти отряды были партизанскими. Созданные по инициативе Ставропольского краевого комитета партии, под общим руководством бывшего секретаря краевого комитета Михаила Андреевича Суслова, они навязывали фашистам жестокие бои в лесистых ущельях, порою погибали, но и сами уничтожали врага, а главное — задерживали его продвижение.

Нас очень интересовало то обстоятельство, что многие бойцы и офицеры подразделений, оборонявших перевалы, в той или иной форме довольно часто вспоминали о партизанах, с которыми им приходилось встречаться, а порой и взаимодействовать. Но воспоминания эти были случайными, и понятно почему. Ведь партизаны действовали в тылу врага, они особо хранили тайну как своего расположения, так и своих имен. А если у человека нет имени, трудно что-либо припомнить и о нем самом. Тем более, если прошло столько лет.

Но вот и в разговоре с Владимиром Александровичем Смирновым, в Москве, вновь мелькнуло это слово — партизаны. Мы постарались расспросить о них подробнее, но собеседник наш тоже не смог вспомнить что-нибудь значительнее эпизода, когда он послал в разведку боем усиленную роту автоматчиков. Эта рота, по словам Владимира Александровича, прошла через седловину Марухского перевала, спустилась на ледник и углубилась в долину реки Маруха, вплоть до лесной ее части. Через несколько дней рота вернулась а вместе с бойцами пришли несколько человек партизан, которых, по их просьбе, Смирнов отправил в Сухуми. Точного количества партизан он теперь не помнит, как и не знает того, что с ними случилось потом. По условиям конспирации, они даже ему не сказали, зачем идут через перевал и к кому.

В книге В. Л. Абрамова «На ратных дорогах», в той ее части, что повествует о периоде битвы за перевалы, находим строки, которые содержат уже несколько фамилий.

«…Партизан, ночевавших на перевале, — пишет Абрамов, — мы нашли возле штаба полка. В их отряде, кроме секретаря обкома, были директор рудника по добыче редких металлов Панаев, главный инженер рудника Дроздов. Я расспросил партизан о пути в сторону Клухора[3], поинтересовался, нет ли вблизи продовольствия. Лайпанов и Панаев подвели меня к северному спуску. — Дорога трудная. Придется пересечь несколько подъемов. А немцы уже на подходе. По-моему, незаметно в Клухор могут просочиться только одиночки. А вот там, — Панаев показал рукой направление, — километрах в двенадцати отсюда, наш рудник. На складах много муки и других продуктов. Пошлите туда людей, я напишу записку кладовщику. И снова я с горечью подумал о допущенных нами ошибках. Заняли перевал, а разведать окрестности в радиусе, скажем, 15—20 километров не додумались. Только когда уже из боевого охранения прибежал посыльный и сообщил о приближении двух колонн противника, мы совершенно случайно обнаружили вблизи перевала большое стадо овец. Овцы могут попасть в руки врага. Хорошо бы успеть пригнать их. Лайпанов того же мнения. Майор Телия снарядил команду, и через два часа у нас было триста овец. Сто семьдесят пять из них мы передали 810-му полку. Телия оставил для своей части сто, двадцать выделили минометному дивизиону, а остальные пять достались штабу. 810-й полк начал готовить на дорогу жареную баранину, а штаб занялся разработкой плана обхода Клухорского перевала. Решили создать два отряда. Первый — под командованием майора Смирнова, а второй — во главе с заместителем командира полка майором Кириленко. Отряду Смирнова предстояло двигаться по северным скатам Главного хребта, охватить Клухор с севера и во взаимодействии с 394-й дивизией уничтожить противника на перевале. Отряду Кириленко ставилась задача прикрывать Смирнова от атак немцев слева и затем совместно с ним ударить на Клухор. Одна рота — резерв полка — должна была следовать сзади, чтобы не дать противнику атаковать отряды с тыла. Проводниками пошли Лайпанов и Панаев. Когда выступали в путь, Лайпанов подвел своего коня. — Дарю тебе, товарищ Абрамов. Настоящий кабардинец. Кончится война, приезжай в Теберду. Дашь телеграмму, встречу на границе. Отряды вытянулись длинными лентами и ушли вправо по хребту, чтобы спуститься подальше от немцев. Хвост их скрылся за возвышенностью, а мы с комиссаром все стояли, смотрели в ту сторону и прислушивались…».

Стало ясно, что искать бывших партизан надо на месте, в Карачаево-Черкесии. Мы знали, что Виктор Иванович Панаев погиб именно в те дни, в конце августа 1942 года. Хорошо было бы восстановить картину этих дней, узнать и рассказать людям о гибели Панаева, да и не только его…

Вскоре нам рассказали, что в Карачаевске директором кинотеатра работает Харун Глоов, бывший проводник 810-го стрелкового полка. Именно ему и его товарищам было поручено провести подразделения полка к выходам на Клухорский перевал. И вот мы беседуем с этим пожилым, но все еще подвижным человеком…

— В конце июля сорок второго года, — рассказывает Глоов, — меня вызвали в обком партии и сказали, что в области формируется партизанский отряд «Мститель», и задали всего один вопрос: «Что вы об этом думаете?».

Что я мог думать, когда опасность грозила не только мне, но и всему моему краю, — с друзьями и родными, со всей землей нашей? Немцы, как сообщило Совинформбюро, уже заняли Ростов и приближались к нам. 2 августа мы выступили в горы. Нам было известно решение Ставропольского крайкома партии — не пускать немцев к перевалам!

В первую очередь — нам было ясно — следовало закрыть подходы к Теберде и Домбаю. В районе Теберды, у реки Гоначхир, мы встретились с отступавшим через перевал кавалерийским полком. У них было много раненых, и командование попросило нас прикрыть, насколько возможно, их отход.

В нашем отряде числилось более ста бойцов. Вооружены мы были вообще плоховато, но ручные пулеметы в умелых руках — хорошее оружие, и врага мы встретили как полагается. Особенно отличились в первом бою пулеметчик Тарасенко и его второй номер, совсем еще парнишка в те дни, Генка Томилов. Моложе его в отряде не было никого. Может, поэтому так пристало к нему кем-то данное прозвище: Малой. С таким прозвищем он и проходил все партизанские дни.

Потом мы отходили к Марухскому перевалу. И хотя многие из нас знали горы и ущелья не хуже, чем родной дом, идти было тяжело — следом шли гитлеровцы, и мы понимали, что не должны позволить им прийти к перевалу слишком быстро. Поэтому и решили дать новый бой.

Трудно теперь, через двадцать лет, вспомнить точные числа, но, кажется, 30 августа, утром, этот бой начался. Немцы открыли огонь снизу, от рудника. Шквальный свинцовый ливень прижимал нас к земле, заставлял укрываться за камнями, но и мы наносили врагу ущерб, а главное, задерживали его. Велика была наша радость от сознания выполненного долга, когда, выйдя на перевал, мы встретили там роту автоматчиков регулярных наших войск, успевших прийти сюда из Сухуми. Помню, как какой-то сержант сказал мне, что это курсанты военной школы. Автоматчики сразу же вступили в бой и, умело ведя его, значительно потеснили немцев назад.

31 августа мы поднялись вверх по перевалу и провели там открытое партийное собрание, на котором старший политрук, фамилии которого, к сожалению, сейчас вспомнить не могу, призывал нас остаться на перевале в качестве проводников.

На другое утро тот же старший политрук собрал оставшихся добровольцев и поставил перед нами первую боевую задачу. С первым батальоном полка, отправлявшегося на Клухорский перевал, должна была идти группа Виктора Панаева, со вторым двинулись Петр Доценко, Хамид Лайпанов, Магомет Чагаров, мой младший брат Сеид и я.

Пока пересекали ледник, вели оживленную перестрелку с немцами, а потом, когда вышли к позиции, расположенной ниже Кара-Кая, заняли там оборону. Ниже нас находились позиции первого батальона, а еще впереди них, в средней части ледника, вела бои военная школа.

Немцы все время получали подкрепления и числа третьего сентября сами начали наступление. Курсанты военной школы были выбиты со своих позиций и отошли в расположение первого батальона. Стрелки этого батальона держали оборону стойко и все атаки немцев отбили. Всюду среди камней валялись трупы врагов.

Но гитлеровцы все же окружили нас. Связь со штабом дивизии, который находился за перевалом, прервалась, и мы вынуждены были много дней вести тяжелые бои с противником в несколько раз сильнее нас. Положение наше было нелегким, и вот в один из таких дней командир полка майор Смирнов спросил меня, зная, что я проводник:

— Как, по вашему мнению, кого можно послать в штаб дивизии с донесением?

Я понимал, что путь к штабу будет сложным: перевал занят немцами, следовательно, идти придется, скорее всего, в обход горы Кара-Кая, по стенам, почти отвесным. Поэтому я сказал майору, что лучше всего послать молодых ребят и порекомендовал Гену Томилова и своего брата Сеида. Вскоре им был вручен пакет, мы попрощались, и они пошли, как я и предполагал, в обход Кара-Кая…

А потом к перевалу подошли другие части нашей дивизии и открыли сильный огонь по немецким позициям на средней части Марухского ледника. Гитлеровцы оставили эти позиции…

Харун Глоов много еще рассказывал о воистину героических действиях наших подразделений на леднике. Но нас, в данном случае, особо интересовал вопрос о встрече роты автоматчиков в глубине Марухского ущелья с партизанами.

— Нет, — сказал Глоов, — об этом я ничего не слышал.

— Тогда, может, вы расскажете подробности гибели Виктора Панаева?

— Я могу, но лучше, если вы обратитесь к Геннадию Томилову. Он как раз был в том бою, и Панаев погиб на его глазах…

Так мы встретились и с бывшим членом партизанского отряда «Мститель», тогдашним Геной Томиловым, по прозвищу Малой.

Он сидел, вспоминая картины далеких дней, как шли по ущельям, знакомым с детских лет, и как сияло над ними то же самое небо, синее, с ослепительно белыми облачками, неподвижно висящими над узкой дорогой. Но не было уже ни в небе, ни здесь, на каменистой земле, того покоя и счастья, что было еще вчера. Он, вчерашний мальчик, сегодня шел вместе со взрослыми мужчинами, неся не школьный портфель, а пулеметные диски.

Вспоминает Томилов и отход к Марухскому перевалу, и партийное собрание, на котором старший политрук, позже погибший от пули фашистского снайпера, ставил перед ними, проводниками-добровольцами, первую боевую задачу.

12 человек партизан вызвались вести отряды регулярных частей, и среди этих двенадцати были кроме Харуна и Сеида Глоовых да самого Томилова еще и лейтенант милиции Аркадий Дятлов, известный уже нам Виктор Панаев, медсестра эвакуированного из Крыма санатория эстонка Эльза Андрусова, Магомет Чагаров, Ольга Короткевич, Петр и Валентина Доценко, политрук отряда Хамид Лайпанов и другие. Томилов попал в группу Виктора Панаева, когда их разделили между стрелковыми батальонами. С этой группой шел батальон под командованием майора, заместителя командира полка[4]. Тут же был и старший политрук, проводивший партийное собрание. Маршрут батальона лежал через Марухский ледник на хребет Красный, или, как теперь справедливо его называют, Оборонный, к расположенному тогда в Аксаутской долине высокогорному руднику. Проводники двигались впереди батальона.

Когда группа вступила на ледник, немцы открыли сильный пулеметный огонь с левого фланга. Двигались перебежками. Мешали глубокие и частые трещины в леднике — приходилось делать обходы. И все же в результате перебежек проводники несколько оторвались от стрелков. Часам к десяти утра они вышли на Красный хребет.

Отсюда им хорошо было видно, как оба стрелковых батальона, ведя бой, проходили по леднику. Командир группы Виктор Панаев осмотрел в бинокль находившийся поблизости рудник и, заметив там людей, решил, что это рабочие рудника. Приказав группе оставаться на месте, чтобы дождаться стрелков, Панаев с Геной Томиловым спустились вниз. Вскоре они убедились в том, что совершили страшную ошибку, приняв гитлеровцев за рабочих рудника. В заблуждение ввела их одежда эдельвейсовцев: они были в сиреневых фуфайках с засученными рукавами, в серых альпийских брюках, горных ботинках, с непокрытыми головами. Панаев и Томилов поняли ошибку, когда увидели фашистов в полной форме и с оружием в руках, лежавших метрах в пятнадцати от того места, где они остановились для наблюдения. Хорошо, что кругом были набросаны большие камни. Они служили хорошим естественным укрытием! Но когда партизаны попытались выглянуть оттуда, раздалась резкая и гулкая в ущельной тишине автоматная очередь. Осколки камней ударили Томилову в лицо и сильно его поранили.

— Когда я вытер кровь и глянул на своего командира, — рассказывает Томилов, — у меня замерло сердце: лобная кость слева была у него снесена, и я увидел, как пульсирует мозг. Немцы, конечно, догадались, что мы партизаны. Решив, что мы убиты или, по крайней мере, тяжело ранены, они почти в открытую бросились к нам. Тогда я открыл огонь…

В бою на реке Гоначхир, точнее, уже после него, в качестве трофея Геннадию достался немецкий карабин. Благодаря своему мальчишескому возрасту — ему тогда было около семнадцати лет — он интересовался трассирующими и разрывными пулями. И сейчас у него было их две полных пулеметных ленты. Трех или четырех немцев он сбил этими пулями, когда те бежали к их с Панаевым убежищу. Одного подстрелил, когда они удирали обратно. В это время Панаев вскочил и, не пробежав десяти шагов, упал, — немцы снова открыли огонь из автоматов. Но когда Томилов подобрался к нему, он все еще был жив, вдруг поднялся, сел, сбросил с плеч рюкзак и начал растирать себе правый висок. Растирал и, тихо раскачиваясь, стонал. Прежде чем Томилов успел что-либо сообразить, он вынул из кармана пистолет и, приложив к виску, выстрелил. И лишь когда упал рядом, обмякший и безмолвный, Гена вспомнил, что еще в Микоян-Шахаре (ныне Карачаевск), перед выходом в горы, мужчины-партизаны договорились между собой стреляться, если кто будет тяжело ранен, чтобы не быть обузой для товарищей. Виктор Панаев так и поступил, но немного позже старший политрук собрал всех партизан и строго отчитал их за такой нелепый и жестокий уговор…

Почему-то немцы больше не пытались наступать и отошли. Томилов, забрав у Панаева документы и оружие, вернулся к товарищам.

Понимая, что теперь, по существу, на них лежит ответственность за два батальона Советской Армии, что идут следом и могут неожиданно нарваться на немцев, проводники, посоветовавшись, решили остаться на рубеже и принять бой, если придется, а Дятлова послали к войскам с предупреждением. Аркадий Дятлов быстро побежал на хребет, но немцы увидели его и тяжело ранили. Аркадий упал и стал звать на помощь. К нему бросилась Валя Доценко, но немцы ранили и ее. Тогда к раненым отправилась Ольга Короткевич. Ей удалось перевязать их, а потом сообщить командиру передового батальона о немцах.

Фашисты пытались продвинуться вперед, но действовали не очень активно. Их сдерживали Томилов и Эльза Андрусова, занявшие выгодную позицию. Не будучи уверенным в том, что Короткевич удалось предупредить батальоны, Томилов послал Эльзу продублировать донесение и остался один. Патронов у него было много, и он надеялся продержаться до темноты, которая в горах наступает очень быстро. Так оно и вышло. Едва начало темнеть, немцы собрали своих раненых и отправились вниз, к руднику. В это время подошли бойцы батальона и начали оборудовать огневые позиции, предназначенные для пулеметчиков и минометчиков.

С утра следующего дня немцы снова пошли в атаку и были, разумеется, глубоко разочарованы тем, что оставили занятие рубежа до утра: теперь их встретил шквальный огонь подошедших подразделений 810-го полка и партизан. Все атаки немцев были отбиты с большими для них потерями. На другой день гитлеровцы, получив, очевидно, приказ занять рубеж во что бы то ни стало, буквально осатанели. Их атаки следовали одна за другой. Склоны горы были сплошь завалены трупами в сиреневых фуфайках, но немцы все лезли и лезли вперед, пока не поняли, что ударом в лоб советских бойцов не взять. Тогда они изменили тактику и на третий день окружили батальон. Гитлеровские стрелки стали взбираться на высоты и вести огонь оттуда. Так продолжалось около шести суток.

Дни стояли теплые, но по ночам довольно ощутимый морозец крепко сковывал легкие лужицы на ближнем льду и прохватывал бойцов, что называется, до костей. Их шинели примерзали к камням. Топлива не было. Чтобы согреться, жгли, когда было возможно, тол, шинели и обувь погибших товарищей.

В первые дни боев был захвачен в плен немец, который рассказал, что их дивизия «Эдельвейс» переброшена сюда недавно на самолетах из Италии и имеет задание взять перевалы и открыть немецким войскам дорогу в Закавказье…

— Нам очень помог удачный выбор местности для обороны, — говорит Геннадий Алексеевич Томилов. — Наши позиции господствовали над перевалом. Немцы по нему пройти не могли, а если пытались, мы их уничтожали. Тогда они пошли на хитрость. Однажды их снайперы и пулеметчики под покровом ночи заняли позиции на флангах наших стрелковых ячеек и пулеметных точек. Оттуда открывали огонь и выбивали бойцов. Но это им удалось только однажды. На следующий день наш командир отобрал несколько лучших стрелков-снайперов и куда-то их отправил, а всем остальным приказал тщательно маскироваться. Утром, когда немцы начали стрелять из своих засад, всех их расстреляли наши снайперы. Это было для эдельвейсовцев еще одним хорошим уроком…

В окружении батальон находился, как уже было сказано, около шести суток. К этому времени сильно сократились пайки, но настроение было по-настоящему боевым. В ритм армейской жизни втянулись и партизаны. Стали следить за своей одеждой, регулярно чистить оружие, научились четко рапортовать офицерам и сержантам.

До конца второй неделя немцы так и не рискнули на новый штурм. Томилов уже думал, что перестрелка и охота за немцами будет длиться неизвестно сколько, но 19 или 20 сентября его вызвали к майору, командовавшему батальоном. Он вручил ему пакет и сказал:

— Доставишь его в штаб за перевалом. Пойдешь вместе с Глоовым Сеидом. Если потеряешь пакет, доложишь на словах, что ведем бои и от перевала отрезаны. Кончаются боеприпасы. Продуктов и медикаментов нет. Много раненых. И что я прошу указаний. Повтори.

Томилов повторил.

— Вопросы есть? — спросил майор.

— Нет, — сказал Томилов, хотя ему очень хотелось спросить, почему майор, посылая двух проводников с таким невеселым докладом, вдруг улыбнулся. Понял он это позже, когда узнал, что батальон уже выполнил задачу, продержавшись перед немцами даже большее время, чем то, что от него требовалось. Это была улыбка человека, честно выполнившего свой долг, хотя и понимавшего, что ждет его впереди, если не подоспеет помощь, за которой он и посылал сейчас двух молоденьких, почти мальчишек, проводников…

— Я вырос в Карачаево-Черкесии, — волнуясь говорит Томилов, — горы полюбил и сейчас их люблю. Но, если бы не Сеид, я бы донесение не доставил…

Их путь лежал через Кара-Кая — Черную гору. Они шли — Сеид впереди, Геннадий за ним — по вечному снегу, который альпинисты называют фирновым. Сеид отлично знал горы. Он был старше и умело выбирал путь. А дороги или тропинки не было. Вдоль скалы, над бездонной пропастью, лепился карниз сантиметров в тридцать шириной.

— Пройти можно только здесь, — сказал Сеид и, прижавшись спиной к черной скале, приставляя ногу к ноге, пошел. То же самое стал делать и Геннадий. Он шел и все время слышал спокойный голос Сеида:

— Вниз не смотри. Прижимайся к скале.

Геннадий старался не смотреть вниз. Но один раз все-таки глянул. Под ногами была бездна. У него перехватило дыхание и на мгновение, на очень жуткое мгновение, в голове будто что-то сдвинулось и начало медленно кружиться. Тут он снова услышал голос Сеида и, кажется, почувствовал его дыхание. И мгновение, чуть не стоившее ему жизни, прошло, кончилось. Так шли они очень долго.

— Стой! — вдруг сказал Сеид. — Дальше надо прыгать метра два. Пропасть. Я прыгну, ты за мной.

Сеид прыгнул. Гена увидел, как он повис на руках, а потом, медленно подтягиваясь, взобрался на скалу.

— Прыгай, — услышал он требовательный голос Сеида. — И не бойся. Я тебя поймаю.

Прыгать было страшно. Геннадий собрал все силы, хотел уже прыгнуть, но тут засвистели пули. Это били наши пулеметчики, решившие, что немцы обходят их с южной стороны Карая-Кая.

— Прыгай! — снова диким полосой вскричал Сеид, и Геннадий рванулся вперед, но не долетел до скалы и сорвался бы в пропасть, если б Сеид не ухватил его буквально на лету и не вытащил на влажный и холодный камень.

Вскоре они передавали пакет в штабе дивизии. Им задали еще несколько вопросов, касающихся положения дел на леднике, и поблагодарили…

— Что было дальше там, на перевале, я не знаю, — рассказывает Томилов. — Знаю только, что связь с нашими товарищами по батальону была восстановлена. Получив новый приказ, они прорвали окружение, вышли на перевал и вынесли туда оружие и раненых…

После беседы с Томиловым стала проясняться картина взаимодействия партизанских отрядов Ставрополья с регулярными частями Советской Армии в районе перевалов. Но и Томилов не смог ничего сказать о той роте автоматчиков, что шла с разведкой по Марухскому ущелью и с которой группа партизан вышла на перевал и отправилась по какому-то заданию дальше, на Сухуми. Кто они? С каким заданием шли и куда?

Томилов сказал только, что можно еще побеседовать с Валентиной Ивановной Доценко, живущей ныне в селении Учкекен, Малокарачаевского района, и с бывшим пулеметчиком отряда «Мститель» М. Тарасенко.

— Возможно, они что-либо помнят или знают теперь, — сказал он.

* * *

Нет, Валентина Ивановна тоже ничего об этом не знала. Она только припомнила интересные и важные детали из тех событий, о которых рассказывали нам и Глоов, и Томилов. Так, например, она вспомнила, что фамилия старшего политрука, проводившего партийное собрание в отряде партизан, была Дацевич и что командование группой после гибели Панаева принял Аркадий Дятлов. Вечером 28 августа Владимир Жаров, член этой группы, предложил товарищам переменить занятую ими позицию на более удобную, где можно было бы не только прятать головы за маленькими камнями, но и создать настоящие боевые ячейки, из которых удобно и сравнительно безопасно вести огонь по противнику.

Командира партизанского взвода старшего лейтенанта Владимира Жарова хорошо знали все партизаны. До ухода в партизаны он работал в органах НКГБ города Микоян-Шахар. Молодой, красивый, с вьющимися черными волосами, он всегда был на виду. Партизаны в своих воспоминаниях рассказывают, что однажды на леднике, поскользнувшись, он угодил в глубокую ледяную трещину. И когда с большим трудом один партизан и пятеро солдат вытащили его, то были страшно поражены: волосы у Владимира Жарова были совершенно седыми…

Выше расположения группы был Малый ледник, туда и направился Жаров на разведку. Обратно он уже не вернулся. Товарищи искали его весь вечер и ночь, но не нашли. Вероятнее всего, он вторично провалился в одну из многочисленных трещин на леднике, возможно, еще звал на помощь некоторое время, но, не получив ее, погиб.

Поздно вечером того же дня был тяжело ранен Дятлов, а потом и Доценко, как правильно вспоминает Геннадий Алексеевич Томилов.

Короткевич сделала им перевязки, а ночью их отправили к леднику. Томилов и Андрусова несли Дятлова на руках, и так как он был человеком плотного сложения, то в одном месте не смогли спустить его с четырехметровой высоты. Они опустили его на землю и обложили камнями на случай, если бы немцы проходили мимо. Потом вернулись и в темноте нашли тело Панаева. Его тоже перенесли на возвышение и там похоронили, обложив камнями, потому что могилу копать было нечем, да и негде: вокруг был только камень.

Утром 29 августа подошли бойцы батальона и двое понесли Дятлова дальше. В группе, шедшей на выручку, был и лейтенант, по фамилии Ротт. При переходе через ледник его тяжело ранило в живот. Уже на вершине перевала, куда лейтенанта вынесли бойцы, он скончался. Через некоторое время там же умер и Аркадий Дятлов…

Воспоминания растревожили Валентину Ивановну, она загрустила, умолкла, сказала, что многое позабылось. Ей хотелось знать теперь, кто из товарищей остался жив и что с ними сейчас.

Сама она получила тяжелое ранение там, в горах, и попала в 74-й медсанбат в городе Сухуми, а оттуда в Тбилисский госпиталь. После выздоровления партизанка была отозвана телеграммой Михаила Андреевича Суслова в город Кизляр, где находился штаб партизанского движения, и в конце декабря 1942 года, после освобождения Кисловодска, направлена туда с группой трудящихся на восстановление города-курорта. С той поры она трудится то на комсомольской, то на партийной работе в Кисловодске, а сейчас вот — в Учкекене, в аппарате парткома Малокарачаевского сельского района.

* * *

Вскоре мы получили письмо из Москвы, от нашего земляка Хамида Оразовича Лайпанова — того самого, о каком вспоминал в своих военных мемуарах В. Л. Абрамов. Только фамилию его Абрамов немного перепутал: писал Лейпанов, вместо Лайпанов.

«…Я хорошо помню, — пишет Хамид Оразович, бывший секретарь обкома партии и комиссар партизанского отряда, ныне кандидат исторических наук, научный работник одного из московских вузов, — славные дела воинов 46-й армии и партизан из отряда «Мститель». Мне и сейчас живо представляется картина боев против фашистской дивизии «Эдельвейс» и итальянской дивизии «Белая лилия». Война, сражение, — пишет далее Хамид Оразович, — хорошо раскрывают душу человека. В те тяжелые часы боев, какие выпали на долю защитников Марухи, когда осколки льда и камня дождем сыпались на головы и в лица бойцов, ни у кого не было замечено даже элементов трусости. Магомет Чагаров еще и дурачил немцев: он клал шляпу (у всех партизан были туристские пехотные шляпы) на лед, и немцы концентрировали весь свой огонь на нее, а партизаны смеялись, лежа в укрытиях, и высматривали, где располагаются наиболее замаскированные огневые точки противника. …Самыми тяжелыми для нас днями было 1 и 2 сентября. И не потому, что стало холодно и голодно. Высокие точки хребта находились у немцев, и нам приходилось продвигаться вперед только ползком. И трудно пришлось бы всем нам, если бы не мужество и находчивость командиров Смирнова, Васильева и Рухадзе. Они сумели поддержать дух советских воинов и развить наступление. Даже тяжелораненые старались остаться в строю. …У фашистов планы были большие. Об этом, в частности, рассказал один пленный немец майору Смирнову: «Мы Баку, Тбилиси взял, и война нихт. В Азии много юда и коммунист, там газ война…». Как видите, фашисты планировали, захватив Кавказ, начать широкую газовую войну в Средней Азии…».

Вот о чем написал нам Лайпанов, и снова мы остановились перед неизвестностью. Осталось побеседовать с бывшим пулеметчиком Тарасенко. Если и он ничего нам не подскажет о таинственной группе партизан, разыскиваемой нами, тогда, видимо, временно придется прекратить поиски.

* * *

Тарасенко — пенсионер, бывший работник органов НКХБ, живет в Черкесске, активно участвует в областной газете на общественных началах. Он рассказал нам, как по указанию краевого комитета партии создавались партизанские отряды на территории области и в самом городе Микоян-Шахаре.

Сам Тарасенко попросился пулеметчиком в отряд «Мститель». В начале августа, когда враг был еще далеко, зачисленные в отряд занимались боевой подготовкой, распределялись по взводам, учились проводить разведку, словом, готовились к серьезным боям.

Числа восьмого августа разведка сообщила, что в некоторых районах области появились немецкие самолеты, которые сбросили парашютистов. Советские части отступали с тяжелыми боями — одни в направлении Нальчика, другие сюда, к Теберде, чтобы потом пройти на Клухорский перевал. Партизаны все еще оставались в городе. К ним, несмотря на создавшуюся серьезную опасность, боец Хачиров доставил из аула Верхняя Мара табун лошадей. Теперь партизаны обрели подвижность и быстрее проводили подготовительные мероприятия.

А мероприятия сводились пока что в основном к тому, чтобы не оставить фашистам имущества и важных объектов. Команда взрывников под руководством Аркадия Дятлова минировала крутые и скалистые участки дороги. Группа Позднякова взрывала шахты и мосты.

В ночь на 9 августа отряд выступил в Тебердинское ущелье, предварительно послав разведку. Имея задание — во что бы то ни стало задержать немцев, отряд взорвал за собой сначала мост через реку Теберда-Дженгерик, а потом и Нижнетебердинский мост.

Впереди партизан колхозы Карачаево-Черкесии и Краснодарского края непрерывным потоком гнали к Клухорскому перевалу стада крупного рогатого скота, отары овец и табуны лошадей. Выбиваясь из сил, недосыпая ночей, советские люди стремились спасти колхозное добро.

Пулеметчик Тарасенко, а с ним еще два бойца — Тамашенко Федор и Василий, некоторое время оставались для прикрытия отхода отряда. Они залегли на высоком склоне левого берега Теберды и повернули пулемет в сторону, откуда ожидался противник. Вскоре оттуда показались люди. Но это, к счастью, был еще не враг, а выполнившая задание группа подрывников — Поздняков, Семыкин и Ломакин. Вместе с ними группа Тарасенко прибыла к озеру Кара-Кель, что в центре курорта Теберда.

Здесь, по улицам и во дворах, толпились люди, большинство которых эвакуированные из районов Крыма и Краснодарского края. Они уже знали, что фашисты, едва заняв ту или иную местность, начинали расстрелы мирных жителей, не щадя ни стариков, ни детей. И поэтому готовы были на любые трудности, лишь бы уйти в Закавказье. Они уходили большими и малыми группами, а партизаны оставались, чтобы потом прикрыть их от немцев.

Из санаториев и курортных учреждений в отряд целыми группами прибывали молодые и пожилые люди. Все они просили о зачислении в отряд. Петр Доценко, научный сотрудник Тебердинского заповедника, Ольга Короткевич, комсомольцы Харун и Сеид Глоовы, Смирнов и Геннадий Томилов уже несли патрульную службу. Гужевой транспорт отряда, нагруженный продуктами, отправлялся в горы Домбая. Вскоре поступил приказ о передислокации отряда. Его привез адъютант командира Али Байкулов.

В ночь на 14 августа, убедившись, что в Теберде никого уже не осталось из тех, кого они должны были прикрывать, партизаны отправились в путь. Природа будто и сама старалась содействовать этому движению в дремучих Тебердинских лесах: сквозь густую хвою на каменистую дорогу падали лучи лунного света, в горах стояла тишина, нарушаемая лишь привычным шумом реки, сквозь который тем не менее арьергард легко мог уловить шум приближающегося врага, так как копыта его собственных лошадей были обмотаны тряпьем и ступали неслышно.

Там, где Аманауз и Гоначхир сливаются, образуя вместе реку Теберду, есть довольно просторная долина и небольшое здание — перевальная база туристов. Вдоль долины, замыкая ее в полукольцо, высятся скальные утесы, поросшие хвойным лесом. По берегам рек и на полянах отступающие воинские подразделения оставили большое количество артиллерийских снарядов и цистерны с горючим, благодаря чему образовался довольно значительный склад боеприпасов и горючего. Здесь бойцы отряда получили обмундирование, боепитание и стали ожидать распоряжения о дальнейших действиях.

Уже днем на восток, по извилистой дороге ущелья Гоначхира, вверх, на Клухорский перевал, прошли около ста детей, воспитанников Евпаторийского детского дома, с медицинским персоналом и потрепанный в боях артиллерийский полк, который и попросил партизан задержать немцев, пока они не выведут на перевал всех раненых и детей.

Бойцы отряда все еще отдыхали среди сосен, готовя оружие, а в 12 часов пришел начальник штаба отряда Василий Митрофанович Токмаков (сейчас он работает в органах охраны общественного порядка в городе Невинномысске) и с ним комиссар Азизов Анатолий Харунович (до ухода в партизаны был секретарем Микоян-Шахарского горкома ВКП(б).

— Внимание! — крикнул Токмаков, и бойцы насторожились. — Разведка только что сообщила о немецких подразделениях, вышедших из Теберды в нашу сторону. Нам необходимо занять берег реки, подпустить фашистов как можно ближе и навязать им бой. Если мы задержим их до темноты, немцы ночью на перевал не пойдут, и дети с бойцами будут спасены…

— Задача перед нами очень трудная, товарищи бойцы, — сказал Азизов, — принять бой с кадровыми войсками противника. Но мы обязаны это сделать, понимаете сами.

Вскоре первый взвод залег вдоль берега Гоначхира, в густом кустарнике, второй — занял линию обороны чуть выше. Через некоторое время партизаны услышали частые выстрелы — это войсковая разведка боем столкнулась с немцами и выводила их прямо на расположение партизан.

Немцы продвигались вперед группами по 15—20 человек. Завязался бой, и вскоре врагу удалось смять наш правый фланг, находившийся на возвышенности. Там они установили пулеметы и стали поливать партизан непрерывным огнем. Вторая группа немцев попыталась обойти и левый фланг, но партизаны отчаянным усилием сбросили их к реке и в то же время взорвали Гоначхирский мост. На некоторое время наступило затишье, после которого немцы открыли минометный огонь. Одна мина попала в здание туристской базы, сухая крыша загорелась. То и дело в камнях рикошетили пули вражеских снайперов. Вот неосторожно приподнялся Симиненко и тотчас упал: пуля сразила его насмерть. Погибли также Сухоребров и Попов. Раненых, среди которых был и Семыкин, увели с поля боя.

Немцы несли потери, но и партизанские ряды редели. Снова умолкли автоматы и пулеметы, наступило затишье.

— Может, они отказались от боя? — спросил Тарасенко у Томилова.

— Навряд, — нехотя протянул Геннадий.

Но тут опять полетели мины, и одна угодила прямо в цистерну с горючим. Та взорвалась, пламя далеко разлетелось вокруг, охватило и ящики с артиллерийскими снарядами. Раздались оглушительные взрывы, сдвоенные и строенные, загорелся окружающий лес. Партизан спасло только то, что их позиции были под обрывистым берегом реки, так что осколки летели над их головами, не задевая, но взрывные волны все-таки швыряли их словно щепки. В перерывах между взрывами Тарасенко успел шепнуть Томилову, что, с одной стороны, это даже хорошо, никто не осмелится подойти. Он хотел ободрить семнадцатилетнего парнишку, для которого это был первый в жизни бой. Томилов, однако, ничего не ответил. Для него это было боевым крещением, после которого он уже и сам действовал смело и решительно там, в отрогах Кара-Кая…

Взрывы начали постепенно стихать, воцарилась тишина, прорезаемая редкими пулеметными очередями: немцы проверяли, живы ли партизаны. Но партизаны молчали, и тогда из-за кустарников вышел высокий сутулый офицер с огромной кокардой на фуражке. Осторожно продвигаясь по камням, прячась за соснами, он подошел к своим солдатам, погибшим от взрывов, осмотрел их, затем, уже не опасаясь, поднялся к дороге. Раздалась короткая пулеметная очередь, и офицер головой вниз свалился к мертвым своим подчиненным. На этом бой фактически прекратился, потому что подступила темнота. Слышно было, как шумит вода Гоначхира, черно поблескивавшая в зареве осветительных ракет, непрерывно горевших в густеющем небе. Стало ясно, что на сегодня немцы отказались от наступления.

Партизаны, в редких паузах темноты, отступили под прикрытие леса и направились глухими тропами на сборный пункт в урочище Домбая. Здесь стояла ночная тишина, в голубоватом небе ярко мерцали высокие звезды, освещая вместе с луной силуэты вершин Главного Кавказского хребта, подступающего с юга. На всех дорогах и тропах были выставлены усиленные посты. Из здания базы альпинистов слышались стоны: медицинские сестры обрабатывали раненых в бою партизан.

На следующий день было выяснено, что противник после вчерашнего боя наводил у себя порядок и дальше пока не продвигался, опасаясь, что партизаны снова встретят его в самом неожиданном месте. Партизаны радовались: значит, дети и раненые бойцы в безопасности, а отступавшие части успели занять исходные рубежи на перевале. Отряду можно было пока оставаться на Домбае и устроить в безопасных местах своих раненых. Потом партизаны перешли Алибекский перевал и остановились в горах Аксаутского ущелья. Здесь опять начались ночные разведывательные рейсы, теперь уже в сторону аула Красный Карачай. В одну из ночей, в тумане, ориентируясь чуть ли не по шуму реки Аксаут, разведка подошла к аулу. Касьянов и Резниченко проверили несколько домов, они пустовали. Вероятно, жители на ночь ушли в лес. Следов противника не было обнаружено. Разведка повернула обратно и с зарей прибыла к вершинам Аксаута. Там отряд уже собирался к маршу на Марухское ущелье.

Тарасенко доложил о результатах разведки Азизову и Токмакову и спросил их:

— Что будем делать дальше?

— Устанавливать связь с центральным партизанским штабом и лично с товарищем Храмковым, — ответил Токмаков. — Мы ведь оторваны от своих баз, а продовольствие уже на исходе.

— Да, — подтвердил Азизов. — Продовольствие кончается. Но это еще не самое главное. Надо сообщить товарищу Храмкову и через него товарищу Суслову, что отряд наш живет и действует. Ночью пошлем разведку в сторону Марухского ущелья. Штаб должен находиться где-то там, в районе Кизгычского перевала…

Ночью двенадцать человек, среди которых был и Тарасенко, отправились с хребта вниз. Вел группу Лайпанов. Вскоре они поняли, что ущелье уже контролируется немецкими войсками и установить связь с Храмковым вряд ли удастся. К тому же и рация, имевшаяся в отряде, вышла из строя. Где-то чуть ниже того места, где остановилась и притаилась разведка, раздавались автоматные очереди: видимо, стреляли немцы, опасаясь партизан. Разведка вернулась, и отряд решил продвигаться к перевалу, чтобы там соединиться с армейцами. На одном из спусков лошадь Тарасенко сорвалась с прискалка, и седок сильно повредил ногу. Лошадь пришлось оставить, а самому идти с большим трудом.

Отряд остановился вблизи перевала, куда уже спускались регулярные наши части. Значит, и в Марухском ущелье партизаны выполнили свою задачу, задержали немцев.

Командование полка приказало партизанам выйти на перевал. Отряд поднялся по извилистой скальной тропе, мимо больших снежников и вдоль глубоких пропастей, куда сорвалось еще несколько лошадей. Потом партизаны увидели, как впереди, направляясь к леднику, ведущему в Марухское ущелье, спустилась большая группа советских солдат и скрылась на северном склоне перевала. Возможно, это и была разведка боем, посланная командиром полка в ущелье…

— Ну а что было дальше, — говорит Тарасенко, — вам, наверное, уже известно. Бойцы нашего отряда еще воевали на перевалах и хребтах, многие погибли. Остальные в первых числах сентября были отведены в район Сухуми. Так, выполнив задание командования партизанского центра, отряд «Мститель» прекратил свое существование, хотя многие еще продолжали воевать. Но ведь это уже другая история…

В рассказе Тарасенко, вернее уже в конце его, нас заинтересовала вскользь брошенная фраза о большой группе солдат, направлявшихся на северный склон перевала.

Не та ли это рота автоматчиков, о которой говорил нам в Москве Владимир Александрович Смирнов?

Если та, следовательно, можно предположить, что она встретилась в Марухском ущелье со штабом Храмкова, с тем самым, с каким не удалось связаться отряду «Мститель». Надо отыскать кого-либо из этого штаба, чтобы подтвердилось или отпало наше предположение. Сам Храмков, бывший секретарь крайкома партии по пропаганде и руководитель партизанского центра, живет и работает сейчас в Москве. Но ведь и в Ставрополе наверняка есть люди, работавшие в штабе вместе с ним!

Перебираем в памяти имена участников партизанского движения в Карачаево-Черкесии и вспоминаем: Луценко Николай Тимофеевич. Был в партизанах вплоть до освобождения области. Ранен там же. Сейчас заведует крайсобесом, живет в Ставрополе. И вот мы встречаемся с ним.

* * *

Николай Тимофеевич отлично помнит не только встречу с усиленной ротой автоматчиков, но и обстоятельства, которые предшествовали ей… Если кому приходилось бывать в Архызском ущелье, тот, несомненно, помнит удивительную красоту его, особенно в августе, во второй его половине. С равномерным шумом катит свои бело-голубые воды Большой Зеленчук, по берегам его растут густые леса, уже чуть тронутые красками осени: то алые, то желтые пятна появляются среди деревьев, взбирающихся на крутые склоны гор. Чем выше по ущелью, тем гуще и выше леса, бук и береза сменяются соснами, а потом и елями, и так все выше, до самых альпийских лугов, тоже прихваченных жарким предсентябрьским солнцем, пахнущих земляникой и рододендронами.

Но партизанам в этот август некогда было любоваться природой. Передовые немецкие части уже двигались вверх по ущелью, и в штабе группы Храмкова срочно решали, как и где навязать им первый бой, не дожидаясь отрядов Г. М. Воробьева (секретаря Черкесского обкома партии). После недолгого совета остановились на том, что бой следует навязать ниже селения Архыз, в густом буковом лесу. Высокие, густо стоящие деревья в этом месте плотно обступали полоску дороги, но она все же просматривалась с окрестных высот, а из ложбин можно было внезапно нападать и в них же, при необходимости, быстро прятаться. И вот партизаны, разбившись на две группы, устроили засады в некотором отдалении друг от друга. Николай Тимофеевич вспоминает, что утро было тихим и солнечным. Примерно часам к одиннадцати в первой группе услышали стрекот мотоциклов, а вскоре и увидели их. За двумя мотоциклистами двигалась небольшая, примерно в 25 человек, группа автоматчиков. Партизаны пропустили мотоциклистов и открыли огонь по автоматчикам. Почти сразу же было убито 11 немцев, остальные в панике разбежались кто куда. Вторая засада открыла огонь по мотоциклистам и одного убила, а второго тяжело ранила. Однако партизаны еще не торжествовали победу, понимая, что это была всего лишь разведывательная группа, а основные силы фашистов на подходе.

Так оно и случилось. Минут через тридцать — сорок на дороге показались фашисты и, увидев следы только что прошедшего боя, открыли минометный огонь по воображаемым позициям партизан. Но партизанам этот обстрел, который продолжался часа два, не принес абсолютно никакого вреда, потому что немцы действительного их расположения не знали и стреляли наугад. Потом они начали штурм одной из высот, предварительно обработав ее огнем. Заняв ее, они убедились, что там никого не было и нет. Пулеметными очередями они стреляли во все стороны, а потом мелкими группами стали продвигаться вперед. Партизаны, не подававшие до того никаких признаков своего присутствия здесь, теперь решили действовать. Первая засада пропустила мимо себя две группы вражеских автоматчиков и ударила по третьей. Почти одновременно вторая засада завязала бой с передовыми двумя группами немцев. Уничтожив третью группу, бойцы первой засады встретили дружными залпами отступающих фашистов из первых двух групп. В короткое время многие гитлеровцы были уничтожены и лишь некоторым удалось бежать.

Но и немцы, наконец, в результате этого боя, установили расположение партизан и скорректировали по ним пулеметный и минометный огонь, не приносивший, впрочем, партизанам особого вреда, так как они находились в хороших укрытиях. После интенсивного обстрела немцы на время прекратили огонь, а потом, когда к ним подошли несколько танков и мотопехота, открыли его с новой силой.

Танки стреляли из орудий и, ломая мелкие деревья с кустарником, медленно двигались к партизанским засадам. Чтобы окончательно окружить и уничтожить партизан, немцы переправили одну роту автоматчиков через Большой Зеленчук — там легче было пройти в тыл засадам. Однако до темноты сделать им это не удалось, а ночью наступила тишина, нарушаемая лишь привычным шумом реки да редкими хлопками осветительных ракет.

Когда рассвело, фашисты возобновили свое наступление на партизанские позиции. Из орудий, минометов, пулеметов и автоматов они непрерывно стреляли по расщелинам и скалам — всюду, где по их мнению, притаились партизаны. Стреляли долго и ожесточенно, не смущаясь молчанием советских патриотов. А когда, наконец, решили идти на приступ и полностью заняли местность, нашли лишь три трупа, заваленных камнями, все остальные партизаны, воспользовавшись ночной темнотой, ушли по тайным тропам из кольца врагов и унесли с собой раненых. Фашисты, потеряв в этом бою около шестидесяти стрелков убитыми, два танка, несколько автомашин и мотоциклов, снова начали свое продвижение вверх по ущелью, но теперь уже с величайшей осторожностью, буквально ощупывая землю перед собой, прежде чем ступить на нее.

Партизаны же тем временем спокойно переправлялись в районе селения Архыз на правый берег Большого Зеленчука и двигались вместе со сводным штабом к ущелью Кизгыч. К несчастью, в их боевые ряды затесался гнусный предатель. Он тайно перешел на сторону врага и открыл фашистам не только место расположения штаба, но и путь, по которому он должен отходить. Немцы попытались снова отрезать партизан, но были вовремя обнаружены ими и рассеяны несколькими залпами. Штаб и партизаны продолжали свое движение вверх по Кизгычскому ущелью. Справа от себя они видели крутые травянистые скаты Ужумского хребта, слева просматривались снежные громады Главного Кавказского. Еще немного усилий — и перевал взят, хотя продукты и боеприпасы, спрятанные заранее в Кизгычском ущелье на партизанской базе, пришлось оставить. Как выяснилось впоследствии, предатель выдал немцам и ее местонахождение.

Партизаны понимали, что навязывать немцам бой на открытой местности они не могут и потому с Кизгычского перевала спешили пройти вниз к полосе лесов Марухского ущелья, где было не только выгодно встретить врага, но где, кроме того, была назначена встреча с партизанским отрядом, идущим, как мы помним, от Теберды и Гоначхира, того самого, в котором воевали Панаев, Тарасенко, Томилов и другие, уже знакомые нам люди. Встреча эта не состоялась вследствие интенсивного продвижения фашистов, но мотивы, по которым сводный штаб прошел в Марухское ущелье, теперь понятны…

На склоне Марухского ущелья, ниже первой половины леса, был в те дни высокогорный кош. До войны чабаны-карачаевцы сохраняли здесь овец в темные и прохладные, наполненные дождями ночи и отсюда гнали их на зеленые пастбища, полные разнотравья. Теперь кош был пуст, потому что овец почти всех перегнали за перевал, чтобы они не достались врагу, или спрятали далеко в горах, куда не каждому добраться, а пастухи либо ушли вместе с овцами, либо в армию, либо остались на месте, только перешли на партизанские тропы.

Не успели партизаны немного отдохнуть и как следует расположиться, вернулась разведка и доложила, что еще ниже по склонам продвигается подразделение автоматчиков Советской Армии под командованием старшего лейтенанта.

— Надо с ними встретиться, — сказал тогда Иван Петрович Храмков, — они могут рассказать нам, как дела на перевале.

Пока разведчики ходили за старшим лейтенантом, остальные партизаны начали удобно располагаться на коше, варить мясо и печь лепешки. Вскоре прибыл и старший лейтенант. Весело щурясь от огня костра, он проговорил:

— А у вас тут неплохо! Мы вот уже несколько дней живем только на мясе — без хлеба и соли. А тут лепешки, соль…

— Как вы попали сюда? — спросил Храмков, разламывая горячую лепешку и подавая ее старшему лейтенанту.

— Наша часть вышла на Марухский перевал, — сказал тот, торопливо дуя на дымящийся ломоть, — и командир полка послал меня с ротой автоматчиков в разведку боем по ущелью.

— Что же, у вас плохо с продуктами?

— Да нельзя сказать, чтобы очень хорошо.

— Тогда вот что, — сказал Храмков, — давайте условимся о взаимопомощи. У нас здесь тоже не густо с продуктами, а совсем недалеко отсюда, почти сразу же за хребтом, есть наша база. Если вы пошлете несколько человек своих бойцов с нашими партизанами, они могли бы хорошо там запастись.

— Согласен, — сказал старший лейтенант. — Все равно нам надо разведать местность…

Храмков оглянулся, остановил взгляд на Луценко.

— Есть, — коротко сказал Луценко…

Через несколько минут после этого группа автоматчиков в количестве восемнадцати человек пересекла границу леса и начала подъем на перевал. Тропа была крутой и узкой, но шагалось легко, усталости никто не чувствовал.

На перевал выходили крайне осторожно и правильно сделали, потому что с него увидели: немцы совсем близко. Впереди около роты и дальше внизу тоже столько же. Луценко и сержант, командовавший автоматчиками, переглянулись. Можно было уклониться от боя, хотя тропа, на которой они остановились, была единственным спуском с перевала; следовательно, если оставаться на месте, встреча с врагом неизбежна. Но зачем оставаться на месте? Не лучше ли быстренько спуститься вниз, доложить обо всем Храмкову, и пусть штаб сам принимает решение. Но такое поведение было недостойным звания советского человека и воина. И Луценко принял иное решение.

— Ребята твои обстрелянные? — спросил он сержанта. Тот отрицательно покачал головой. Да это и без того становилось ясным, едва только взглянешь на ребят: молоденькие, с заметно тревожным состоянием. Но никаких следов испуга да лицах, которых и бритва-то еще ни разу не касалась.

— Будем принимать бой, товарищи, — после некоторого молчания сказал Луценко. — Негоже нам от фрицев топать…

Луценко разделил группу бойцов на две и, помня бой в Архызском ущелье, расположил их примерно так же, как были расположены партизаны там. Одного бойца он послал с запиской к Храмкову. Содержание записки было коротким:

«Обнаружили роту немцев. Решили принять бой. Прошу помощи».

…Офицер, играя парабеллумом, шел впереди и тихонько насвистывал. Человек сто — сто двадцать шли за ним, небрежно ступая коваными ботинками на густую луговую траву, торопясь укрыться от жаркого полуденного солнца под кроны деревьев. Когда до офицера осталось метров сорок, Луценко выстрелил в него. Тот закричал и упал замертво. Выстрел был сигналом для всеобщей стрельбы. Автоматные очереди прошили тишину. Немцы бросились искать укрытие, как и было рассчитано, в ту сторону, где спряталась вторая засада. Там их тоже встретили губительным автоматным огнем и гранатами. Бой завершился в несколько минут, причем убитых немцев было 62, а из наших никого даже не ранило. Постреляв еще вслед убегавшим в сторону перевала фашистам, бойцы двух засад соединились и весело переговаривались.

Первый успех окрылил их, придал уверенности.

Луценко, конечно, понимал, что, повернув немцев назад, к перевалу, он сам и его бойцы получили лишь временную передышку. Но настроение бойцов, уже почувствовавших себя обстрелянными и потому готовыми на новые схватки, его радовало, и он решил устроить вторую встречу врагам, переменив лишь место засады.

Немцы, поднявшись на гребень, не стали сразу спускаться вниз, а открыли ожесточенный огонь по оставленным позициям и вокруг них. Потом, решив, что путь свободен и партизаны, скорее всего, скрылись вовсе, небольшими группами начали спуск. Партизаны пропустили эти группы, не открывая огня, и скрытно пошли за ними. Вскоре впереди раздались автоматные очереди и первые крики раненых. Это автоматчики, шедшие на помощь товарищам, встретились с немцами.

— Теперь вперед! — громко сказал Луценко и сам почти побежал по тропе. Бойцы ринулись за ним, и вскоре немцы оказались в огневом кольце. Буквально через несколько минут все было кончено. Из немцев спаслись лишь те, кто сумел бежать в наступивших сумерках.

Ночью бойцы вернулись в расположение роты, где командир сказал Луценко, что Храмков и весь штаб ушли, пообещав прислать кого-либо за ним.

— Не знаешь, куда? — спросил командир.

— На связь с партизанскими отрядами, — помедлив, сказал Луценко.

— Если не придут за тобой, останешься с нами?

— Конечно…

Но Трофим Мищенко пришел за ним в самый разгар нового боя, утром. Он подполз к Луценко во время немецкой атаки и сразу включился в перестрелку. Когда немцы залегли, Мищенко знаком показал, что надо уходить. Но они остались еще, пока немцы не были отогнаны окончательно. Потом попрощались с командиром роты и ушли, думая, что расстались навсегда. Но несколькими днями позже им довелось встретиться вновь. Рота в это время пробивалась к перевалу на соединение со своим полком. Партизаны попросили командире взять с собой пятерых своих товарищей во главе с Константином Евтушенко, разведчиком отряда. Дело в том, что рация вышла из строя в первые дни, и Храмков понимал, что Михаил Андреевич Суслов, оставшись без информации о положении дел в Западной группе партизан, беспокоится о ее судьбе. Евтушенко поручалось пробраться через фронтовую линию в Сухуми или в Сочи, а оттуда — в Кизляр, где и доложить обо всем товарищу Суслову, секретарю крайкома.

Так произошла встреча группы Константина Евтушенко с командиром 810-го полка Владимиром Александровичем Смирновым осенью 1942 года. Смирнов отправил их, как уже говорилось, в Сухуми и о дальнейшей судьбе ничего не знает. А группа Евтушенко вскоре попала в расположение Северо-Кавказской группы наших войск, членом Военного Совета в которых был тогда и Михаил Андреевич Суслов, и там узнала, что встретиться с секретарем крайкома если и удастся, то не скоро. Между тем партизаны торопились назад, в горы, к своим боевым товарищам, и потому Евтушенко принял решение доложить обстановку в отрядах письменно, а самим вернуться. Так и было сделано. Письмо, написанное рукой Евтушенко, через некоторое время попало товарищу М. А. Суслову и таким образом в крайкоме партии узнали, что партизаны гор уничтожили сотни вражеских автомашин с боеприпасами и солдатами, воевавшими в Африке, Югославии, Греции и Албании.

Мы почти полностью приводим письмо Константина Евтушенко на имя секретаря Ставропольского крайкома ВКП(б) Михаила Андреевича Суслова.

«Тов. Суслов! Вам передают горячий партизанский привет все партизаны Карачая. Живем четвертый месяц в лесах Преградненского р-на, десятки раз наши отряды наносили ураганные удары по фашистским ордам. Вывели до десятка автомашин с боеприпасами и солдатами, сожгли одну бронемашину, ее прислугу расстреляли. Бронемашиной разъезжал геббельсовский ставленник — кинорежиссер и журналист. Он был в Болгарии, Греции, Эстонии, Литве, Украине, Крыму и попал на Кавказ. Свою гибель он нашел в кузнице к-за им. Димитрова ст. Преградной. Все оборудование и автомашину сожгли. Фашистский партбилет и все ценные документы находятся у партизан. Много раз делали налеты на фашистских извергов в населенных пунктах ст. Преградной, Круглом, Псемене, Пантелеймоиовке, Теберде, лесопунктах и других селах. Один раз со скалы застукали полицейских ст. Преградненской, до 14 чел. убили. Начальника полиции (бывшего бандита) Рыбникова тяжело ранили. В этом бою мы потеряли секретаря Преградненского РК ВКП(б) тов. Лузановского и работника НКВД тов. Голубничего. В общем, рассказывать о наших делах уже приходится много. Я думаю, час изгнания немцев с Кавказа близок, и при первой встрече с нами, партизанами, мы Вам обо всем подробно расскажем. Здоровье тов. Храмкова сейчас немного улучшилось. Долгое время он болел. Редькин болеет и сейчас… Наши партизанские отряды расположены в верховьях реки Уруп на высоте 2634 метра над уровнем моря. Заболеваний и эпидемий в отрядах нет. Очень тяжело обстоит дело с хлебом. Наши базы были в Рожкао, где в первые же дни были забраны немцами, которые спешили на перевал, другие базы были выданы изменниками и также забраны немцами. Тов. Храмков убедительно просил Вас: может, удастся Вам оказать нам помощь с хлебом. Совсем мало у нас патронов к автоматам ППД и ППШ 1942 г. Недостает гранат и пулеметных патронов. В этом вопросе нам также нужна помощь, и эта наша самая острая болезнь. Если есть возможность подбросить автоматов, то поддержите нас. С этой просьбой тов. Храмков просил обратиться к Вам. У нас имеется рация «РПК-10», работает на волнах 115—120 с 5 до 6 часов утра и с 17.30 до 18.30 вечера, наша ст. «Марс», прилагаю наш код. Работаем на ключе и микрофоне. Это письмо мы направили из ст. Хамышки, куда нас прибыло 5 человек. Шли мы в нее 12 дней исключительно по лесам и ночью. Большую и Малую Лабу, реку Белую и другие мы брели вброд обнаженными. Фашисты свои силы с перевалов Большой и Малой Лабы оттягивают, оставляя села и станицы. Сейчас горячая пора для жатвы над сворой. Новости у нас еще есть и такие: в ст. Предгорной немцы обложили жителей налогами: на собак в год 110 руб., кошек — 60 руб. За 2 месяца от каждой курицы сдать по 10 яиц и от коровы по 170 литров молока. Немцы много угнали скота. Полицейские отряды в селах большие, они достигают до 200 человек. Их состав в этих местностях в основном… из разной грязной своры. Грабежи и насилия во всех деревнях и селах от мала до велика. Народ ненавидит немцев. Готовимся в обратный трудный путь. Это будет свыше 700 километров горного, скалистого и лесного пути. Думаем удачно добраться до отрядов, но, если только ляжет снег, нашей пятерке придется погибнуть в этих дремучих Кавказских лесах, но со смертью будем бороться до последнего. Дешево свою жизнь не отдадим. С компартизанским приветом. Константин Евтушенко (бывший нач. политотдела Горной МТС). 9 ноября 1942 года».

Пятеро этих партизан действительно недешево отдали свои жизни. На обратном пути, находясь уже в родных горах, где тогда временно хозяйничали фашисты, они в одном из ущелий натолкнулись на крупный отряд эсэсовцев. Завязался тяжелый и неравный бой. От автоматных выстрелов и разрывов гранат вздрагивал воздух и рушились снежные лавины. А когда затих последний выстрел и немцы решились подойти к мертвым партизанам, по ущелью там и тут валялись десятки трупов альпийских стрелков. Вот как закончилась эта таинственная и героическая история взаимодействия партизан Ставрополья с воинами 810-го стрелкового полка в горах Западного Кавказа.

* * *

Какие же события приключились со штабом и отрядом Храмкова в дальнейшем? Хотя непосредственно они уже не относились к событиям на Марухском перевале, сказать о них все же следует, потому что косвенно партизаны помогали регулярным войскам во все время обороны. Немцы ведь вынуждены были бросать немалые силы для подавления партизанского движения в своем тылу, тем самым ослабляя фронтовые позиции.

Фашистов было много, партизан, в сравнении с ними, горсточка. Они медленно отступали, порой переходя в контратаки, появляясь то здесь, то там, путая немцам представление о действительных своих силах, заставляя их держаться все время настороже. 14 ноября уже в другом, не в Марухском, ущелье около полутора тысяч немцев окружили отряд Храмкова. Положение складывалось тяжелое. Боеприпасов в отряде оставалось совсем мало, гранат не было вовсе, и Храмков приказал делать их из обычных жестянок, банок из-под консервов. Способность поражения у таких гранат была ничтожной, но рвались они оглушительно, и партизаны рассчитывали, в связи с этим, хотя бы на психологический эффект.

Когда в первые минуты завязавшегося боя патроны были почти израсходованы, Храмков крикнул:

— Гранаты к бою! Вперед!

Партизаны побросали свои жестянки, немцы, оглушенные взрывами, залегли, и бойцы буквально по их спинам прорвались из окружения. Плохая погода, которая еще недавно была врагом партизан, теперь помогла им уйти от несчастья. Впрочем ненадолго. Очень скоро снова она сама обернулась несчастьем.

Без лошадей и питания, потому что гурт скота пришлось оставить, партизаны решили идти на соединение с нашими войсками, чтобы продолжать борьбу вместе. Они пошли вверх по реке Лабе, стараясь избегать мало-мальски доступных немцам троп, и вскоре подошли к горе Загедан. Поднимались на нее сутки, и вот тут, на вершине, захватил их буран. Мороз, и без того сильный, теперь свирепствовал. От ветра и мороза у партизан лопались руки и щеки. Наташа Василенко, молодая и отважная девушка-партизанка, сильно обморозила руки. Гора Загедан находится неподалеку от родного селения Наташи — поселка Курджиново, и Храмков на следующий день отправил Наташу домой. После уже стало известно, что там ее схватили немцы и после долгих и мучительных пыток расстреляли…

А пока что мороз мучил всех, и Храмков приказал всем зарыться в снег. Партизаны вырыли норы, забрались в них по двое и по трое и слушали буран, который гремел, будто тысячи всадников летели над головами. К тому же мельчайшая снежная пыль забивалась в рукава и за воротники, подтаивала, а потом замерзала, превращаясь в ледяную корку. Луценко лежал в норе с краю и не заметил сам, как отморозил ногу. В дальнейшем походе сорок суток он шел с больной ногой, пока уже в ущелье реки Киша, что в Краснодарском крае, не упал вовсе. Товарищи посмотрели, поняли, что у него началась газовая гангрена. Луценко понимал, что нести они его не могут: около двенадцати суток никто ничего не ел, все были истощены до последней крайности, и не было пока что даже следов какого-нибудь селения. Стояла глубокая зима, ущелье занесено таким топким снегом, что кто-то постоянно отставал, рискуя никогда уже не догнать товарищей.

— Ну что, друг, — сказал Храмков, когда Луценко открыл глаза после короткого обморока, — придется переждать тебе здесь немного. Кажется мне, что мы недалеко от жилья. Как только придем — пошлем за тобой помощь немедленно…

Луценко едва заметно кивнул головой. Осмотрев и запомнив местность, партизаны двинулись дальше. Они и в самом деле скоро пришли в небольшое селение, расположенное на территории заповедника.

Ночью еще выпал снег, и слабый ветерок совсем занес следы партизан. Не было слышно никакого шума, кроме слабого журчания небольшой речушки Киша, доносившегося откуда-то снизу.

— Истощен я был до того, — рассказывает Николай Тимофеевич, — что трудно было закрыть глаза, а если уж закрою — открыть не в состоянии. И появилось тут у меня такое страстное желание увидеть что-нибудь живое — ну хоть змею — что больно в груди стало. И вдруг слышу голос: «Эй!..».

Ну, думаю, начались галлюцинации. И снова слышу, уже несколько ближе: «Эй!..».

Тогда и я кричу: «Эй!..» Но, конечно, какой там крик у меня получился, так, сипение одно. Однако и его услышали те, кто за мной пришли. Слышу окликают меня:

— Николай, это ты?

Кто же это, думаю, знает меня? Потом догадался, что товарищи сказали мое имя. Подошел мужчина, разгреб снег вокруг меня, выстрелил в воздух и назвался Григорием Федотовичем. На выстрел пришел мальчик лет четырнадцати.

— Это сын мой, Андроник, — говорит Григорий Федотович, а сам бутылку достает, в ней молоко. Сует он мне горлышко в рот, а я пить не могу, глотнуть нет сил. Отвык. Да и аппетита не чувствовал.

— Что же делать-то с тобой? — спросил Григорий Федотович. Осмотрелся, потом говорит Андронику:

— Бери за руки, понесем под ту вон сосну. Да не бойся, не надорвешься, в нем сейчас не больше двух пудов…

Притащили они меня к огромнейшей сосне. Ветви ее были такими большими да густыми, что внизу образовывали плотный шатер. В шатре сухо, иголками хвойными пахнет, шишки сухие валяются. Сделали мне постель из хвои, положили поудобнее. Ногу уж и трогать не стали — страшно она у меня распухла и почернела. Спас меня тогда, наверное, только холод.

— Пойду, — говорит Григорий Федотович, — подстрелю чего-нибудь. Сами мы, тебя искавши, трое суток не ели ничего…

А молоко, думаю, сберегли для меня. Григорий Федотович вернулся скоро и принес джейрана — горного козла. Костер уже горит, джейран свежуется, а вскоре и шашлыком запахло. И снова я ничего не смог проглотить, только пожевал немного, вынул мясо изо рта и положил в карман ватника — привычка голодная сказалась. Однако легче стало.

— Мы сейчас уйдем, — сказал Григорий Федотович, — а завтра утром приедем на лошади. А то по такому снегу тебя не дотащить. Тут километров пятнадцать будет…

Нарубили они мне дров, чтоб на всю ночь хватило, и сложили так, чтоб особых усилий не прикладывать, если доставать, и ушли. Ночью я хорошо спал возле тепла, время от времени подкладывал дровишки, а к утру уже услышал гул самолета. Прислушался — немецкий, «фокке-вульф».

И начал кружиться надо мной, точно черный ворон в песне…

Дальнейшее Николай Трофимович помнит так отчетливо, будто все произошло вчера. «Фокке-вульф» сделал один заход, второй и, решив, что, кроме партизан, разводить костры ночью в горах некому, сыпанул четыре бомбочки. Они упали довольно далеко от костра. Тогда немец сделал еще заход и бросил еще три бомбочки. Одна из них упала прямо у сосны, только с противоположной стороны от Луценко. Его осколки даже не задели, а костер взрывная волна разметала и погасила в снегу. Немец решил, что попал прямо в партизан, и улетел. Когда утром приехал Григорий Федотович, он только ахнул от изумления.

— Ну и везучий же ты, парень, — только и сказал он…

Немцы уже оставляли Кавказ. Регулярные наши части били их из минометов, орудий и пулеметов, гнали с перевалов и из горных селений. Партизаны тоже активизировались, трепали немцев с тыла. Потому-то и не задержался отряд Храмкова в гостеприимном селении Краснодарского заповедника — надо было бороться дальше. Но для Луценко война окончилась. Он пожил еще несколько дней у Григория Федотовича Циркунова, лесничего из этого заповедника, а потом был отправлен в госпиталь, где пролежал много месяцев и вышел оттуда хоть и с изуродованной ногой, но со здоровой душой и с желанием трудиться день и ночь на восстановлении родного края. Он и сейчас работает, не уходит на пенсию.

В дни войны он возглавлял военный отдел Ставропольского крайкома партии, затем долгое время был первым секретарем Благодарненского райкома КПСС, председателем Курсавского райисполкома. Сейчас он работает заведующим Ставропольским краевым отделом социального обеспечения.

— Ну, а с Григорием Федотовичем с той поры виделись вы или нет? — спросили мы.

— А как же! — сказал Николай Тимофеевич. — И переписываемся постоянно. Он и сын его, Андроник, живут все там же и работают оба. Их наградили тогда за спасение партизана орденами Отечественной Войны…

Токмаков В. М., начальник штаба партизанского отряда «Мститель», 1942 год.

Партизан Г. А. Томилов, 1943 год.

Проводник-сван показывает солдатам дорогу в горах, 1942 г.

Снимок 1942 г. из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

Руководители партизанских отрядов западной группы. Слева направо: Иван Редькин, И. П. Храмков, Георгий Даныш, 1942 год.

Проводник показывает разведчикам тропу выхода в тыл немцам.

Снимок 1942 г. из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

Встреча в Черкесске бывших партизан отряда «Мститель» Х. Глоова и Чагарова с участниками Марухских боев. 1963 год.

Комиссар 3-го батальона 810-го полка Расторгуев К. С., 1942 г.

Слева направо: командир 3-го батальона старший лейтенант Свистильниченко Дмитрий (погиб), комиссар 3-го батальона политрук Расторгуев К. С., политрук 8-й роты Джиоев Владимир, 1942 год.

Бой на перевалах Кавказа, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.

Советские воины отражают атаку «эдельвейсов» в горах, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. НАУРСКИЙ ПЕРЕВАЛ НА ЗАМКЕ.

Картина защиты перевалов Главного Кавказского хребта будет неполной, если не рассказать о том, как оборонялись перевалы, соседние с Марухским. Но кто поведает нам о них? Полковник Малюгин, правда, вскользь говорил о Константине Семеновиче Расторгуеве, комиссаре 3-го батальона, того самого батальона, которому было поручено выйти на Наурский перевал. Упоминал он и старшего лейтенанта Свистильниченко, комбата. Но жив ли кто-нибудь из них? И если жив — то как их найти?

В одном из писем Малюгин сообщал несколько более подробные сведения о Расторгуеве:

«…Знал я его очень хорошо. Он прибыл к нам в полк политруком роты связи. Знакомство наше произошло весьма интересно для меня. Лежим в землянке. Расторгуев рассказывает, как они отходили с тяжелыми боями в Белоруссии, в частности о том, как оставляли местечко Родня, Климовического района, Могилевской области. Своими глазами видел Расторгуев, как фашисты подожгли школу в этом местечке. Я сразу подхватился с места — и к нему: ведь я в этой школе учился с восьмого по десятый класс! Задал ему в минуту не менее десяти вопросов. Тогда же Расторгуев успокоил меня, сказав, что деревня, где я родился, осталась цела…».

Но все-таки — жив Расторгуев или нет? Кого бы мы ни спрашивали об этом, никто толком не мог нам ответить. Как часто случается в жизни, все решилось само собой. Расторгуев откликнулся, прочитав в «Комсомольской правде» заметку о том, что комсомольцы Карачаево-Черкесии решили воздвигнуть героям Марухской эпопеи памятник. Он горячо поддерживал эту идею, говорил, что дети наши и будущие поколения станут благодарить тех, кто ее осуществит.

Оказалось, что Константин Семенович пришел в 810-й полк, будучи уже опытным воином, после Западного фронта, то есть после первых дней войны, которые привели его сначала в госпиталь, а потом, в ноябре 1941 года, на Кавказ. Здесь его назначили вначале политруком роты, как правильно помнил Малюгин, а после — комиссаром третьего батальона.

«Окончательно я вышел из строя на Кубани 17 февраля 1943 года, — писал Константин Семенович, — и в настоящее время о 810-м полке мне напоминают лишь ордена Красного Знамени и Отечественной Войны I степени да хромота, полученная навечно. Работаю на Куйбышевском ликеро-водочном заводе, являюсь пропагандистом, а во время выборной кампании — еще и заведующим агитпунктом. Семья у меня многоступенчатая: два сына и две дочери, из коих только младший сын холостой. Два года назад присвоено мне звание деда… Из газет узнал о гибели Миши Окунева. Мне его очень жаль, а то, что он герой, не перекрывает потери. Хорошо помню последнюю встречу с ним на Марухском перевале, когда он вернулся из госпиталя… Рад вашим письмам, списку с адресами однополчан, а самое главное, подтверждению того, что недаром гибли наши товарищи… Приезжайте. Поговорим…».

Константин Семенович сообщил нам много интересных подробностей о защите Наурского перевала, главным образом о своих товарищах, об их храбрости и самоотверженности во имя победы над врагом. О себе же говорил коротко, в основном то, как боялся поначалу назначения комиссаром батальона. «Опыта не было, а работать надо было со многими людьми, воспитывать их».

Примерно этими словами он оправдывал свой отказ от новой должности перед начальником политотдела дивизии.

— Подумайте хорошенько, — сказал начпо.

Расторгуев подумал и высказал те же соображения.

— Других причин нет? — спросили его.

— Нет.

— Тогда принимайте дела. Во всех сложных случаях обращайтесь к комиссару полка товарищу Васильеву и ко мне…

Вряд ли подозревал тогда начальник политотдела, что у нового комиссара батальона вскоре не будет даже времени для того, чтобы обращаться за какой-либо помощью.

Особую трудность работы в батальоне составляло то, что он был многонациональным и многие бойцы совершенно не знали русского языка, так что первое время приходилось объясняться через переводчиков. Расторгуев организовал занятия по изучению языка, причем «учителями» были сами бойцы. Особо успевающих отмечали: писали письма от имени командования батальона матерям и женам и даже предоставляли отпуск на несколько дней. В результате уже через два-три месяца в любое подразделение батальона можно было идти проводить и беседу без переводчиков, потому что все представители кавказских национальностей знали русский язык, а украинцы и русские выучили некоторые грузинские и азербайджанские песни и с успехом исполняли их в самодеятельных концертах. Все это по-настоящему сдружило батальон, сделало его прекрасной боевой единицей, что и было отмечено, в частности, таким приказом по 46-й армии:

«За хорошую организацию боевой подготовки и наведения должного порядка в батальоне командиру батальона лейтенанту Свистильниченко и комиссару батальона политруку Расторгуеву объявить благодарность…».

Кончался июль, вместе с тактическими занятиями, их разборами. Стало известно, что вскоре батальону придется выступить на передовую. Значит, прощайте ночные дежурства на берегу Черного моря, у Сухумского маяка. Больше не выручат бойцы батальона председателя колхоза «Красный маяк» Манюкяна и не услышат теплых слов благодарности от колхозников, снабжавших их овощами и фруктами.

Обжитые шалаши, землянки, штабные квартиры покидались спешно. По приказу командира полка батальон выступил на перевалы Кавказского хребта. Путь батальона резко отличался от маршрута основной части полка. Через законсервированную Сухумскую гидроэлектростанцию и перевал Химса на Абхазском хребте он должен был выйти на Наурский перевал и там занять оборону.

Начиная от электростанции, тропа становилась все круче и круче. Батальон сильно растянулся, и много хлопот доставляли ишаки с вьюками. Командиру взвода снабжения младшему лейтенанту Дмитрию Яремчуку от роду было двадцать лет, но его умению и смекалке в тех труднейших условиях позавидовал бы и старый «снабженческий волк». Взвод его работал, что называется, не покладая рук и был таким же дисциплинированным, как его командир. «Семейка» у взвода огромная, и снабдить ее надо не только куском хлеба да заваркой для чая, но и ватниками, и нитками, и детонаторами для гранат, и минами для батальонных минометов. Нелегко было Дмитрию раздобыть вьючных животных и потом сохранить их на горных тропах в течение четырехсуточного перехода. И он, и весь взвод его с вьюками вместе чуть не погибли под снежным обвалом на перевале Химса, и только благодаря мужеству и выучке они остались живы сами и сохранили для батальона все, что ему необходимо было в боях. Младший лейтенант Яремчук первый из 3-го батальона получил правительственную награду. Он, так сказать, открыл счет.

Вспоминает Константин Семенович и лейтенанта Ракиева, командовавшего движением батальона, колонна которого растянулась километров на пять. Лейтенант часто ссорился с Яремчуком из-за постоянных задержек, какие устраивали упрямые ишаки. Если один из них остановится на тропе, останавливается и вся колонна, потому что тропа узкая, обойти ишака нельзя, а сдвинуть с места его тоже невозможно, пока он сам этого не захочет. Были также остановки и потому, что порой падали в пропасть лошади с вьюками. В таких случаях вспоминали, что именно находилось во вьюке, надо ли спускаться за ним и смотрели, возможен ли спуск. К сожалению, слишком часто приходилось признавать, что человек не в силах бороться со щелями, созданными природой.

Первый ледник на перевале Химса произвел на бойцов странное впечатление: там было почти жарко — стоял ведь август месяц, — а ледник не таял, лежал нетронуто, будто только что народившийся, хотя лет ему было, вероятно, больше, чем всем солдатам батальона, вместе взятым. Там же проводник много рассказывал Расторгуеву и другим офицерам о капризах природы на перевалах, о ее внезапных и страшных «шутках», но погода все еще стояла прекрасная, и слушатели восприняли эти рассказы, как легенду, услышанную из сотых уст и потому не слишком достоверную.

Через реку Бзыбь, являющуюся естественной границей между Абхазским и Главным Кавказским хребтами, перешли по спиленному дереву. Ночевку сделали у подножия Наурского перевала и впервые поставили сильное охранение, так как здесь уже могли появиться разведывательные отряды противника.

Наутро в батальоне произошел ранее запланированный «дележ». Делили по подразделениям пулеметную и минометную роты, роту ПТР, а также связистов и вьюки с продовольствием и боеприпасами. Сразу после этого, согласно приказу командира полка, 7-я рота во главе с лейтенантом Кузьминым отправилась к перевалу Аданге, где стала вторым заслоном на левом фланге полка, который был на расстоянии дневного перехода от Аданге. Решение это было мудрым, потому что теперь, если бы противник и взял Наурский перевал, то все равно не прошел бы дальше Аданге. Следовательно, Марухский перевал с этой стороны прикрывался достаточно надежно.

Группа 9-й роты, под командованием лейтенанта Ракиева, ушла к перевалу Нарзан. Там она должна была провести разведку сил противника и рекогносцировку местности. Остальные подразделения начали подъем к Наурскому перевалу.

Идти становилось все тяжелее, увеличенные ноши тянули вниз, легкие напряженно ловили изреженный воздух. Люди быстро потели и утомлялись. Остановку решено было сделать в верхнем урочище перевала, оттуда же произвести разведку, чтобы окончательно установить линию обороны. Это урочище представляло собой границу леса, перемежавшуюся серыми скалами и частыми снежниками. Бойцам предстояло обжить эти угрюмые скалы и холодные ледники, чтобы, как сказал Константин Семенович, найти у одних улыбку, а у других тепло. Впрочем, уже через несколько дней бойцы шутливо сетовали на то, что прибыли они сюда не отдыхать, а «выдыхать», то есть, заниматься усиленной подготовкой к боям.

* * *

Наурский перевал, как наиболее проходимый, представлял большой соблазн для немцев и немалую опасность для охраняющего его гарнизона. Поэтому именно здесь обосновалась большая часть батальона и его штаб. Группа разведчиков, высланная в район перевала, установила, что больших подразделений немцев тут еще не было, но их разведка уже приходила, о чем свидетельствовали окурки сигарет, следы егерской обуви и другие предметы. Один из разведчиков нашел в камнях консервную банку, запаянную со всех сторон. Вскрыв ее, бойцы обнаружили записку шестилетней давности, в которой были записаны фамилии, имена и профессии 16 человек, взошедших сюда в качестве туристов. Там было сказано также, что на самый перевал взошла едва ли четверть всех участников похода, а остальные ждали несколько ниже, потому что идти очень тяжело.

Эта записка облетела все подразделения батальона. Бойцы законно гордились тем, что, несмотря на огромный груз за спиной, они поднялись сюда все до единого.

— Ничего нет удивительного, — говорили они полушутя, полусерьезно, — гражданин СССР во время войны становится в несколько раз сильнее…

Это были дни, когда, кроме разведки, батальон не предпринимал никаких других действий, исключая, конечно, работы по подготовке к зиме. Однажды воины убедились, что у гор есть свои законы и их надо знать, чтобы не платить жизнями товарищей.

Группа разведчиков двигалась вверх по очень крутому склону. Сверху, навстречу им, катился какой-то небольшой предмет, едва отличимый по цвету от окружающих камней. Когда расстояние между ними сократилось метров до двадцати пяти, разведчики поняли, что это тур, высокогорный житель. Младший лейтенант, возглавлявший группу, выстрелил в него и вызвал немедленный обвал. Чудо, что полоса его прошла всего в нескольких метрах от разведчиков.

— А мы еще проводнику не верили, — сказал кто-то, когда затих шум обвала и улеглась едкая пыль. — Тут смотри да смотри…

В один из дней разведчики привели семь человек красноармейцев во главе с капитаном. Несколько сот километров шли они по тылам противника, выходя из окружения. Капитан хорошо знал немецкий язык, потому что перед войной учился в Военной академии, хотя и не успел ее закончить, и когда их отправили в Сухумскую комендатуру, он сообщил там немало весьма важных сведений о расположении и вооружении немцев, накапливающихся поблизости от перевалов. Разведка же обнаружила на перевале высокогорное озеро, что было очень ценно в условиях наступающей зимы. Противник подходил все ближе к перевалу. Об этом рассказали капитан, вышедший из окружения, наши разведчики, а также и бойцы из Карачаевского партизанского отряда, перевалившего Наур.

* * *

Столкновений с немцами все еще не было, и командование батальона по-прежнему использовало свободное время для обучения бойцов. Необходимость в этом была очевидной.

…Сидя у костра, боец, увешанный гранатами, нагнулся, чтобы поправить дрова, и не заметил, как из расстегнутого кармана выпало несколько детонаторов — и прямо в огонь. Кто-то крикнул: «Берегись!» — но было поздно. Детонаторы взорвались один за другим, от костра не осталось и следа, камни, которыми он был обложен, рассыпались, а многие бойцы получили ранения. Сразу прибавилось работы военфельдшеру. Кстати, несколько слов о нем самом.

Егоров был ленинградцем, родные его там и погибли в первый год войны. Он очень тяжело переживал их гибель, хотя внешне старался этого не показывать. В батальоне все старались не бередить его душу тяжелыми воспоминаниями. Егоров был прекрасным специалистом, да и трудностей у него с каждым днем прибавлялось: ведь он был единственным медработником на три, довольно далеко друг от друга расположенных, перевала, — а вскоре наступили затяжные бои с фашистами, стали поступать раненые всех видов, больные и обмороженные. И Егоров не только отлично справлялся со своим непосредственным делом, но и стремился участвовать в боях.

— Если выпадала возможность, мы не препятствовали ему, — сказал Константин Семенович. — Мы понимали, что это он мстит за родных…

Наутро, после случая с детонаторами, командир минометной роты Агаев доложил, что боец, уронивший детонаторы, виновник ранений своих товарищей, сдал гранаты старшине и отказался ими пользоваться в дальнейшем. Этого нельзя было оставить без внимания. Бой в горах, среди скал, требует активного участия гранаты, осколки которой, а значит, и поражающая способность, возрастают еще за счет осколков скал. Надо было преодолеть внезапную робость бойца, и Расторгуев уговорил его позаниматься вместе, вдали от людей, в метании гранаты без заряда, — кто дальше и метче бросит.

Когда боец увлекся тренировкой, Расторгуев потихоньку вложил детонатор, сбросил предохранитель и снова подал ему гранату для броска на дальность и прицельность. Боец бросил и очень удивился, когда раздался взрыв. Тогда Расторгуев пригласил сюда командиров и бойцов и попросил разобрать этот бросок. Все единодушно дали высокую оценку ему. Теоретическая поражаемость была губительна для противника. После такой тренировки этот боец никогда не расставался с гранатами и постоянно применял их в боях…

От разведки в сторону перевала Санчаро в батальоне узнали, что немцы угоняют скот из селения Псху. Решено было подстеречь грабителей в пути, перебить их, а скот повернуть к перевалу Наур. Это надо было сделать не только потому, чтобы отбить у врага колхозное добро, но и для своеобразной боевой тренировки необстрелянных бойцов. После таких мелких стычек они становились увереннее и смелее.

С короткого марш-броска наша группа вступила в бой. Часть фашистов была перебита, кое-кто из них сумел удрать, использовав многочисленные ущелья и лабиринты из камней. Стадо коров было пригнано в расположение батальона, и, пока его не отправили в Сухуми, дояры-добровольцы снабжали бойцов молоком.

— Как видите, — рассказывает Константин Семенович, — первое время мы жили на перевале значительно лучше и спокойнее наших товарищей на Марухе, даже с некоторым шиком. Этим шиком считалась у нас самодельная, но довольно приличная баня. Нужда в ней была велика, но где взять котлы или какие-нибудь другие посудины для нагрева воды, кипячения белья и прочего?

В большом коллективе, однако, всегда находятся не только свои Василии Теркины, а и мудрецы-умельцы самых неожиданных направлений.

Однажды к Расторгуеву пришли командир 8-й роты Бойко и младший политрук Джиоев. Они привели бойца, о котором сказали, что он знает, как выйти из данного трудного положения.

— Как же? — коротко спросил Расторгуев.

— У нас и Осетии, — сказал боец, — охотники делают баню без металлической посуды. Нужны хотя бы деревянные кадки.

Расторгуев знал, что за несколько дней до этого красноармейцы случайно нашли две кадки с сыром, захороненные пастухами вблизи урочища. Они были хорошие, объемистые и прочные.

— Ну что ж, — оказал Расторгуев. — Кадки тебе дадим и заодно назначаем начальником бани и прачечной. Действуй, чтоб бойцы на тебя не жаловались.

— Хорошо, — сказал боец и улыбнулся. — Все в порядке будет, товарищ комиссар…

Боец развил активную деятельность, и уже через сутки было готово помещение для бани: небольшой участок опушки, огороженный плетенными из ветвей стенами, и с такой же крышей. Гарнизон Наурского перевала в порядке установленной очередности приступил к кипячению белья и мытью. Пропускная способность банно-прачечного «комбината» была не велика, но, как философски выразился военфельдшер Егоров, «на безрыбье и рак хвостом виляет».

Секрет охотников Северной Осетии оказался довольно простым: в кадку наливали воду, а потом туда опускали раскаленные в костре гладкие камни, заменявшиеся по мере охлаждения другими. Буквально через несколько минут вода закипала. Как особое и редкое угощение преподносили наурцы свою баню гостям с других перевалов, когда те навещали Наур, а для госпиталя, понятно, она была бесценным кладом.

* * *

Потерпев крупную неудачу на Марухском перевале, немцы решили активизироваться на других направлениях, в частности на Наурском. Теперь ежедневно, если стояла солнечная погода или облачность висела ниже перевала, над позициями третьего батальона появлялся «фокке-вульф». Он медленно кружился над скалами, а потом начинал бомбить базу и перевал. Сначала он бросал бомбы по одной, а позже стал применять «коллективный умывальник». Так бойцы называли коробку с большим количеством мин. Когда эта коробка отделяется от самолета, она в первые секунды летит массой, а потом делится на две части, и небольшие по размеру мины поражают довольно обширную зону.

Фашисты начали накапливаться под перевалом, отдельные отряды их выходили и на перевал, затевали перестрелку. Одним словом, наглели. К этому времени на Науре появился заместитель командира полка майор Кириленко, которого впоследствии бойцы и командиры втихомолку прозвали: «Майор Вперед». Характерно, что командование батальона, зная об этом прозвище, в котором защитники перевала видели, помимо простого человеческого уважения, еще и символический смысл, не препятствовали его распространению.

Кириленко не одну ночь провел на Наурском перевале, мок и замерзал вместе с бойцами, участвовал в боях и отчаянных вылазках. Родом он был с Дальнего Востока, в прошлом шахтер, охотник; здесь, на перевалах, он стал требовательным к себе и окружающим, решительным, горячим и справедливым командиром.

По его приказу вскоре основные силы батальона были переведены на середину перевала, между двух ледников. Это было сделано вовремя, потому что немцы тоже уже подбирались к седловине все напористей, а иметь базу в шести часах ходьбы от перевала и оборонять ее становилось невозможным. Поэтому батальон, покинув сравнительно удобные в бытовом отношении позиции на границе леса, начал обживать седловину с ее постоянными и жестокими сквозняками, долбить скалы для жилья, запасаться дровами и продуктами — все это надо было носить на собственных плечах, и носили все на совесть — бойцы и командиры, кому сколько под силу. Майор Вперед и здесь оправдывал свое звание, показывал всем пример в работе, трудясь увлеченно, быстро и красиво.

— Мы все относились к нему с уважением, любовью и преданностью, — говорит Константин Семенович. — Как бы хотелось услышать, что он дожил до победы, увидел ее и вернулся к своей семье, которую тоже нежно любил.

Мы присоединяемся к желанию бывшего комиссара Расторгуева и со своей стороны выражаем надежду, что майор Кириленко жив. Если кто-либо из читателей знает о нем, видел его уже после событий на перевалах или позже, пусть откликнется и напишет нам. Вместе мы должны узнать о его судьбе, какой бы она ни стала, потому что в любом случае она останется дорогой для всех нас…

Так на людей батальона легли новые заботы, которые потребовали от них новых физических сил. Заняв седловину, они получили большое преимущество перед врагом, потому что контролировали все проходы через нее. Начинались боевые будни.

* * *

Сначала наши люди участвовали в боях мелкими группами и проявляли в них смекалку, выдержку и прекрасное чувство взаимовыручки. И каждый такой бой командование разбирало вместе с бойцами, чтобы им становилась яснее не только общая обстановка, в которой они находились и воевали, но и то, какое место и значение имели их бои в войне вообще. Бойцы познавали также и повадки врага. Обстановка на этом перевале была такова, что любое решение надо было принимать самим: командир полка Смирнов и комиссар Васильев находились отсюда в двух-трех днях перехода, а действовать смело и обдуманно следовало каждый час и минуту. От этого зависела жизнь не одной сотни людей…

Как-то на рассвете густая облачность окутала перевал. Люди, словно в молоке, едва видели друг друга. И только часы, пожалуй, показывали, что рассвет уже наступил.

Воспользовавшись плохой видимостью, большой вражеский отряд близко подобрался к нашему боевому охранению. Немцы намеревались внезапно смять его, поднять панику в гарнизоне и овладеть перевалом. Но они просчитались.

Первые выстрелы в охранении подняли на ноги весь батальон, и бойцы бросились на помощь своим товарищам, уже завязавшим бой с противником, силы которого были неизмеримо больше. Немцы попытались огнем отрезать помощь, но, когда надо выручать товарищей, команда для атаки не особенно нужна, и вскоре батальон вступил в рукопашную.

— Атака возникла так естественно и была настолько дружной, — вспоминает Расторгуев, — что очень скоро «Эдельвейс» повял и показал спину. Только этого и надо было нам: многих в то утро недосчиталась фашистская Германия…

После этого боя батальон окончательно утвердился как обстрелянная боевая единица. В душе каждого теперь жила уверенность, что на своей земле мы хозяева. При разборе боя на другой день, вспоминая и уточняя его подробности, командиры выяснили, что разноязыкий состав батальона на том рассвете повел такой дружный разговор, что он слышен был врагам, как грозный гул. Некому было краснеть за малодушие или трусость. Это же отметило и общее партийно-комсомольское собрание. Защитники свою задачу знали хорошо и выполняли ее с честью.

Ненависть бойцов к фашистам росла с каждым днем. Вскоре после боя, на рассвете, командир батальона приказал совершить ночную вылазку к противнику.

— Никакой особой цели в этой вылазке видеть не надо, — сказал Свистильниченко. — Главное, наделайте как можно больше шума, создайте видимость ночной атаки. Пусть гады боятся и по ночам.

Вылазку совершили удачно, не потеряв ни одного человека, но немцы с тех пор по ночам чувствовали себя напряженно, все боялись нападения и непрерывно жгли над перевалом ракеты и стреляли трассирующими пулями. Особое беспокойство доставляли немцам минометчики, расположенные на нашем левом фланге. Днем они заготавливали глыбы камней, а ночью, едва фашисты прекратят огонь, сбрасывают их вниз и вызывают обвалы, от которых окрестные скалы ходуном ходят. И снова немцы вынуждены поднимать стрельбу и не смыкать глаз. Были они и хорошо вооружены, и прекрасно обеспечены в бытовом отношении, а чувствовали себя на нашей земле неуютно, жили, как говорит Константин Семенович, с трясущейся душой…

По воскресным дням, как правило, фашисты занимались стиркой белья в ключе, бегущем от ледников горы Псыж.

— Мы залегали во льдах, — вспоминает Расторгуев, — одетые в полушубки и ватники, а фрицы внизу разгуливали в трусиках, развлекались музыкой и разными играми. Зло нас брало, и тогда мы посылали по их скоплениям две-три мины. Мины часто попадали в цель, и настроение немцев сразу портилось, а наши бойцы улыбались.

* * *

Вскоре жизнь защитников перевала осложнилась. Ночью выпал глубокий снег — местами до нескольких метров. Он засыпал жилища вместе с трубами, которые до этого дымили в ночное время и создавали почти домашний уют. Разыгралась вьюга, да так сильно, что всякое передвижение по перевалу стало невозможным, и посты подолгу не менялись. Ветер мешал дышать, казалось, он совсем уносил и без того малое количество кислорода. К этому, правда, сумели приспособиться: отвинчивали противогазную банку, надевали маску, а гофрированную трубку совали в одежду. Но стихию одолеть было невозможно. Двое смельчаков решили все же пройти от седловины до своего жилья — расстояние метров в семьдесят пять. Несмотря на то что оба они были физически развитыми ребятами, ветер сбросил их в озеро, и они потонули.

Немного поутихла буря только часам к десяти следующего утра. Немедленно были созданы специальные команды по раскопке людей на постах и жилья. Дрова достать теперь можно было чуть ли не ценой жизни, но доставать надо обязательно, потому что они необходимы для раненых и больных. Вдобавок ко всему, вьюки с продовольствием и боеприпасами, продвигавшиеся от Сухуми, попали на перевале Химса в заносы. Зима отрезала защитников трех соседствующих перевалов от баз и вызвала голод. Не было огня и соли, бойцы ели сырое мясо, и это все увеличивало число больных. Военфельдшер Егоров едва успевал спасать их.

Немцы, помимо обычных вылазок, «обрабатывали» людей 3-го батальона листовками, в которых, как сказал Расторгуев, «применяли грубую брехню» о том, что якобы побережье Черного моря, в том числе и Сухуми, уже заняты гитлеровцами и они продвигаются дальше, к Тбилиси. Листовки сбрасывали над позициями самолеты, обращались в них к командному составу, которому предлагалось сдаться без кровопролития. Немцы не знали, что агитацию свою они проводят впустую и даже наоборот — еще больше против себя, ибо каждая бомба, сброшенная над Сухуми, в горах отдавалась долгим эхом.. Она звучала эхом и в сердцах воинов, потому что они понимали — там гибнут сейчас наши люди, мирные труженики, разрушается красивый приморский город. Но это значит вместе с тем, что город не сдался и, видимо, фашистам не видеть его, как своих собственных ушей.

И еще одно мешало немцам в их агитации — это слова Максима Горького, в которых он отдавал предпочтение тифозной вше перед предателем. Эти слова повторялись в те дни в любом подразделении и вызывали всегда веселый смех. Несмотря на голод и холод, люди не разучились шутить и смеяться, а часто и песни пели — о Сулико или что-либо другое…

Вспоминает Константин Семенович и такой случай. Однажды группу людей, поднимавшихся к седловине, смела снежная лавина. Она пронесла их метров четыреста, и, когда подоспели товарищи, они смогли спасти только одного — худенького азербайджанца. Дней через шесть после этого Расторгуев встретил спасенного на базе.

— Как дела, дорогой? — спросил он.

— Ничего, товарищ комиссар. После такого падения и семью не мешало бы повидать. Может, отпуск дадите?

— Не время сейчас вроде бы, а? — сказал Расторгуев.

— Это так, — горестно разводя руками, сказал боец, а сам улыбнулся. — Только если бы с вами такое случилось, я бы отпустил вас.

Они еще немного пошутили на тему отпусков и разошлись. Боец этот еще долго и хорошо воевал…

Защитников перевала подстерегала и еще одна беда с наступлением зимы — яркое солнце. Оно слепило глаза, через некоторое время они начинали слезиться, потом все пестрело впереди и начинались сильные головные боли. Темных очков было маловато, да и те отбирались у фрицев, которым уже не до очков. В один из таких трудных дней привалила к бойцам большая радость: самолеты «У-2» и «Р-5», покружившись над позициями, сбросили вниз сухари, консервы, колбасные изделия, сгущенное молоко, соль, посылки, а также газеты и письма. Те, кто были возле урочища, собирали в глубоком снегу мешки и ящики, а с перевала за ними следили сотни обрадованных глаз. Надежды воинов оправдались: о них не забыли, им не дадут погибнуть с голоду. Вылазки фашистов теперь глушились еще успешнее, а письма домой писались всеми с чувством достоинства бойца, побывавшего в делах.

* * *

Маленький отряд 3-го батальона продвигался медленно, хотя дорога была каждая минута. Река Бзыбь, которая только что родилась под перевалом Аданге, бурлит так, что ступить в нее опасно, хотя здесь она еще не глубока. Ближайшее к реке дерево становится мостом через нее. И снова впереди россыпи огромных камней, и снег, и возможность обвалов в лавиноопасных местах. Там старший подает тихую команду, и люди прекращают разговоры между собой даже вполголоса: любой звук может вызвать смертоносный обвал. Тропы над обрывами тоже требуют сноровки и мужества, ибо малейшая неосторожность грозит падением в пропасть.

Нахождение в горах всегда требует от человека выполнения законов, выработанных трудными условиями местной жизни. Впервые об этих законах бойцы батальона услышали от проводника дяди Яши, но не слишком тогда прислушались к его советам, и впоследствии многие жестоко поплатились за это. Здесь очень важно вовремя помочь товарищу и любую трудность делить поровну, на всех.

Батальон, когда двигался к Науру, проходил через перевал Химса. Он и высотой не особенно взял, да и ледниками загроможден поменьше, чем его братья на Главном Кавказском хребте. Есть в Абхазии легенда, и дядя Яша рассказывал ее бойцам батальона. Много лет назад жил в горах разбойник Химс. Убивал он только богатых. И вот однажды он был прижат вместе со своим верным товарищем к скалам. Отряд полиции, поддержанный воинским подразделением царской армии, гнал их все выше, пока они не поднялись на самый Абхазский хребет и не спрятались там среди льдов и снегов. Так они первые зимовали на хребте и остались живыми.

Как уверял дядя Яша, именно от Химса впервые стало известно о коварстве природы в горах. Вот что якобы он рассказал, пока товарищ поддакивал ему.

Летом во время грозы горы пляшут, а над ними летают огненные шары. Дождь идет не так, как мы привыкли видеть на равнине. Здесь на человека обрушивается море воды, и шум в это время стоит такой, что собственного голоса не услышишь.

Зимой снег выпадает толщиной в 10 метров. Ветры дуют с такой силой, что человека подхватывает, словно щепку, и сбрасывает в пропасть. Но их, беглецов, бог помиловал, и только потому, что они берегли друг друга.

Легенда легендой, но красноармейцы многое потеряли, когда недоверчиво отнеслись к словам дяди Яши о коварстве природы в горах. Ведь главной в этой легенде является мысль о необходимости взаимовыручки — того самого качества, которое позже стало принадлежностью каждого защитника кавказских перевалов.

— Выполнять приказ о защите Главного Кавказского хребта, — говорит Константин Семенович, — являлось долгом каждого из нас. Но если бы мы, строя землянки летом 1942 года, знали особенности горной зимы, мы во многом облегчили бы свое будущее. Мы рыли их у подножия ледника, под большой скалой, и первый же снег засыпал их с трубами. Нам пришлось рыть туннели к ним, которые называли «Наурским метро». Это случилось еще ранней осенью, а ведь нам предстояло зимовать. Не было у нас существенных поправок к легенде о Химсе…

Каким бы тяжелым ни был путь, но вскоре хорошо стали видны складки горы Псыж. Скоро отряд достигнет Наурского перевала, куда несет тяжелую весть: на перевале Нарзан немцы заняли высоту «Н», которая нависает над перевалом и, значит, контролирует его. Таким образом, в обороне 3-го батальона появилась трещина и исключительно по вине защитников перевала Нарзан. Что же там произошло?

Отделение, которому была поручена оборона высоты, на короткий момент забыло, что враг очень близко и что он только и ждет случая, когда советские воины потеряют частицу своей бдительности. Немцы давно уже нацеливались на эту высоту, потому что, кто владел ею, тот владел перевалом. И они дождались своего часа.

Из-за выпавшего снега смена боевого охранения на высоте «Н» опаздывала, и когда наконец она показалась вдали, командир отделения решил начать спуск с высоты, чтобы, во-первых, не терять время отдыха, а, во-вторых, проложить смене тропу, по которой ей легче подняться.

Голодные и продрогшие, бойцы отделения торопились на перевал, чтобы отогреться в землянках, просушить обмундирование и получить свои двадцать граммов сухарей.

Высота «Н» повернута крутой частью своей к перевалу, а более пологой, по которой единственно возможен был спуск и подъем, к противнику. Отделение, нарушившее армейский закон, спустилось вниз и зашло за скалу, тем самым сдало высоту немцам, которые не замедлили занять ее и открыть, уже сверху, губительный огонь.

Вот почему торопились ходоки к Наурскому перевалу, а отсюда, немного погодя, на Марухский с докладом штабу полка о чрезвычайном происшествии. Ведь если бы немцам удалось занять хотя бы один из перевалов, доверенных 3-му батальону, они могли бы просочиться на южные склоны хребта и ударить по главным силам 810-го полка в спину. Трудно даже представить, чем это могло бы окончиться.

Потому-то, не дожидаясь связных обратно, командование батальона решило во что бы то ни стало выбить немцев с высоты и вернуть себе контроль над перевалом Нарзан.

Воинский Устав говорит о том, что пост есть святая святых, и тот, кто его защищает, не должен обращать внимание на холод, голод и ни на что другое, потому что самое маленькое отступление от правил может обойтись большой кровью. Отделение с высоты «Н» вспомнило об этом, к сожалению, слишком поздно, однако и ему этот случай мог пригодиться в будущем — ведь война еще шла. Впрочем и теперь оно еще имело возможность вернуть доверие товарищей. Во всяком случае, когда командование батальона решило взять высоту малой группой добровольцев, среди последних оказалось несколько человек и из этого отделения. Надо было сблизиться с противником до рукопашной, а для нее следовало подняться к нему со стороны, которая считается неприступной.

Двадцати добровольцам объяснили задачу и условия ее выполнения. Среди условий было, в частности, и такое: если сорвешься в пропасть, падай, не проронив ни звука, ибо человеческий голос тотчас привлечет внимание врага и тогда погибнут все. Потом их покормили, как могли лучше, причем остающиеся делились с уходящими, чем могли: сухарями, обмундированием и обувью. Кто-то дал даже свой кинжал, которым брился: «Очень острый, тебе пригодится…».

С наступлением темноты подошли к высоте. Немцы молчали, стало быть, не заметили. Одежда на бойцах уже обледенела на ветру, но всем было тепло — вероятно, от волнения. У крутого подножия высоты сделали тихий и продолжительный привал. Когда стрелки часов показали полночь, командир группы жестом показал, что операция началась. Попрощавшись друг с другом, бойцы разделились на две группы. Одна из них стала подниматься там, где еще недавно сделать это считалось немыслимым. Ползти, держась за камни, почти по отвесной скале в рукавицах было рискованно: легко можно сорваться. А без рукавиц на холоде закоченеют руки, и результат будет таким же.

Ползли с передышками, подолгу отогревая руки в рукавах, прижимаясь в это же время всем телом к скале. Вскоре ссадины и царапины покрыли ладони и пальцы, там, где они прикладывались, на снегу оставались темные пятна.

Предшествовавшие тренировки в горах, хотя и проходили без квалифицированного надзора, все же пригодились теперь. Ведь спуск с ледника и подъем на него без специального снаряжения, единственно с двумя ледорубами, которые немцы не прихватили с собой на тот свет, — дело настолько трудное и опасное, что приучило бойцов к особой осторожности и осмотрительности. Воля, выносливость, дружба и, главное, уверенность в товарище помогали нашим бойцам этой страшной ночью на отвесных скалах высоты «Н». Константин Семенович не шутя говорит, что у защитников Главного Кавказского хребта были сосредоточены все лучшие традиции моряков, артиллеристов, летчиков — ведущего и ведомого — танкистов и всех русских землепроходцев, которые могли умирать во имя достижения цели…

Во втором часу полуночи, когда фашисты на высоте «Н» спали сладким сном в своих теплых спальных мешках, со стороны обрыва загремели автоматные и пистолетные выстрелы, полетели гранаты. Все это немедленно раскатилось эхом в горах, там и тут прошумели лавины. Усердно дремавшие дневальные и те, кто успели выскочить из мешков, кинулись к пологому склону, обрадовавшись, что им оставили проход, а не сбросили в пропасть. Гитлеровские альпинисты последний раз в жизни поспешно спускались с высоты, посередине которой их ожидала вторая группа автоматчиков. Эта группа аккуратно добила фашистов. Высота «Н» снова вошла в цепочку обороны Главного Кавказского хребта, причем в этой операции наши потеряли двух человек, тогда как гитлеровцы — целый взвод. Их снаряжение и продовольствие стали трофеями автоматчиков.

Немцы попытались было помочь своим, но слишком поздно. Их атака разбилась об автоматные очереди наших бойцов, прочно закрепившихся на высоте. К радости храбрецов примешивалась и горечь: все-таки потеряли двух прекрасных товарищей, выполнивших условие, поставленное командованием. Они сорвались со скал, но не проронили ни звука, пока падали со страшной высоты. И сознание того, что погибли они, как герои, было единственным утешением для тех, кто остался жить…

Так была исправлена ошибка боевого охранения на высоте «Н». Это могли сделать люди, воспитанные партией и ленинским комсомолом. Они знали, за что отдавали жизнь. Через несколько дней ударили эдельвейсовцев так сильно, что те уже не могли удержаться на хребтах и покатились к верховым станицам и аулам Карачаево-Черкесии, а оттуда еще ниже, к Кубани, и еще ниже, и еще дальше…

* * *

Письмо первое. «…Дорогой Владимир Александрович! Я рад, что Вы из войны вышли живым. Это пишет Вам Расторгуев Константин Семенович, тот, кто был в 3-м батальоне Вашего полка комиссаром… Свистильниченко убит на Кубани. В госпиталь мне писал командир взвода о гибели начальника штаба батальона Рокшева. Военфельдшер Егоров был вскоре после меня ранен, и в последний раз мы виделись с ним в каком-то сарае, где нас оперировали. Младший лейтенант Винокуров оказался жив, хотя в 44-м году, когда я его разыскивал, мне сообщили, что он погиб. А он жив и здравствует! Мне сообщили его адрес из газеты, которая и Ваш адрес мне дала… Работаю я там же, где и до войны работал, — на Куйбышевском ликеро-водочном заводе. Семья у меня из четырех поколений состоит. Имею двух внуков — настоящие мудрецы… Владимир Александрович! Напишите о своем житье-бытье, ведь все мы в свое время беспокоились, когда Ваша дочь осталась у соседей в Тбилиси. Моя хата, Владимир Александрович, всегда к Вашим услугам. Жив ли Кириленко, Ваш заместитель?..». Письмо второе. «Здравствуйте, дорогие Владимир Александрович и Нина Константиновна! Боюсь, что надоем Вам своими посланиями, но у меня еще не улеглась радость за то, что Вы живы и здоровы — на это, как видно, время нужно. Кроме того, получил письмо от Бориса Винокурова, который сохранил Вас в памяти, как образец полководца. Владимир Александрович! Как видно, только от радости не сообщил, что отпуск этого года мы с Винокуровым решили провести на перевалах Марухском, Аданге, Нарзан и Наурском. Когда-то беспротокольно было решено, что оставшиеся в живых после войны придут на перевалы. От такого решения становилось как-то легче. Если раньше не с кем было осуществить такую мечту, кроме сыновей, то теперь есть налицо бывший науровский житель. Проводник нам не нужен, и мне кажется, легче всего это осуществить через туристскую базу со стороны Северного Кавказа, так будет дешевле, чем ринуться напрямик. Заболел этой старой мечтой основательно и не успокоюсь, пока побитые ноги не побывают на тех местах, где было тяжело. Если не побывать там сейчас, то позже будет поздно: ведь за полсотню уже перевалило! Прошу Вашего благословения на этот маршрут двум непутевым однополчанам. Я Вам очень благодарен, Владимир Александрович, за письмо и фотографию. Это самая лучшая память не только на мою жизнь, но и внуков моих… Как хорошо, что и грудь в крестах, и голова на месте! Мне кажется, что тактикой Вы и сейчас ведаете — она была любимым Вашим делом, которое Вы хотели передать нам на командирской учебе. До сих пор хорошо помню, как на одном из занятий Вы мне сказали: — Решение правильное, а разговаривать учитесь уставным языком… Где бы я мог раньше учиться уставному языку и военному делу вообще! Разве что в детдоме до 1924 года, где играл с большим азартом в «казаки-разбойники» — не совсем бескровно, правда. А потом совсем короткий период в Телави и Сухуми, после чего всегда думалось: «А как бы поступил тут командир полка майор Смирнов?» Мне это помогало, когда я оставался командиром батальона после гибели Дмитрия Свистильниченко. Это, как видно, было причиной того, что командир полка майор Титов представил меня к награде, о чем я совершенно не знал в то время и получил ордена только в 1952 году. Итак, утвердите, Владимир Александрович, наш маршрут. Привет от всей нашей семьи. Ваш Костя Расторгуев».

Бой в горах, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.

Командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев И. В. (в центре) ставит боевую задачу командиру дивизии. 1942 год.

Вражеские солдаты дивизии «Эдельвейс» устремились к перевалу.

Кадр из трофейной немецкой кинохроники, 1942 г.

Вот они, «эдельвейсовцы», наблюдают за высотой, которую им так и не удалось взять.

Кадр из трофейной немецкой кинохроники, 1942 г.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. КОНЕЦ «ЭДЕЛЬВЕЙСА».

Итак, через воспоминания участников боев на Кавказском хребте и боевые документы тех дней мы приоткрыли малоисследованную страничку Великой Отечественной войны. Из всех предыдущих рассказов видно, как советские воины, преодолевая голод, холод, невероятные трудности горных условий, совершали чудеса мужества и отваги, своей грудью прикрыли путь врагу в Закавказье, железным замком закрыли Кавказский хребет.

Сейчас следует сказать, в какой обстановке была одержана блистательная победа Советской Армии над немецко-фашистскими войсками на Кавказе.

В конце лета 1942 года гитлеровское командование, воспользовавшись предательской политикой руководящих империалистических кругов США и Англии, уклонявшихся от выполнения взятых обязательств в отношении открытия второго фронта, сосредоточило на советско-германском фронте большое количество войск и начало наступление на юго-западном направлении.

Опьяненный временными успехами, Гитлер бросил свои войска за Дон, преследуя цель захватить Кавказ и Закавказье, соединиться с Турцией, которая уже держала наготове у наших границ около 26 дивизий. Гитлер и его разбойничья клика давно мечтали о Кавказе с его богатейшими материальными ресурсами, в которых крайне нуждалась фашистская армия. По словам Паулюса, Гитлер 1 июля 1942 года на совещании в штабе южной группы армий в Полтаве сказал, что «если он не получит нефть Майкопа и Грозного, то он должен будет покончить с этой войной». Это же неоднократно подчеркивал и главарь гитлеровской пропаганды Геббельс. На одном офицерском собрании в Мюнхене 15 октября 1942 года он с самоуверенной наглостью говорил:

«Если к назначенному нашим командованием времени закончатся бои на Кавказе, мы будем иметь в своих руках богатейшие нефтяные области Европы. А кто обладает пшеницей, нефтью, железом и углем, тот выиграет войну».

Как видно, захват Кавказа был для Гитлера делом жизни или смерти: либо он овладеет желанными и крайне необходимыми для жизни фашистской Германии богатствами Кавказа и будет успешно осуществлять свои дальнейшие планы покорения народов Востока, либо, проиграв здесь бои, потерпит общий крах.

Вот почему штаб гитлеровской армии так тщательно разрабатывал специально операцию по завоеванию Кавказа, которая носила условное название «Эдельвейс».

Операция поручалась группе немецких армий «А» во главе с главнокомандующим фельдмаршалом Листом, а затем генерал-полковником фон Клейстом. Ставилась задача: окружить и уничтожить советские войска между реками Дон и Кубань. Затем огромная 17-я полевая армия (она состояла из двенадцати дивизий) под командованием генерал-полковника Руофа должна была занять районы Новороссийска и Туапсе, захватить все Черноморское побережье и вторгнуться в Закавказье. В это же время мощная 1-я танковая армия, развивая наступление на юго-восток, должна была прорвать нашу оборону и штурмом взять Грозный, Махачкалу, Баку. Кроме того, 49-му немецкому горнострелковому корпусу, имевшему большой опыт боев в горных условиях, приказано было нанести удар нашим войскам из района Черкесска, преодолеть перевалы Главного Кавказского хребта, вторгнуться в Сухуми и помочь 17-й армии овладеть всем Черноморским побережьем. Таким образом, по плану «Эдельвейс» намечалось захватить Кавказ и Закавказье двумя путями: обойти Главный Кавказский хребет с запада и востока и одновременно силами 49-го горнострелкового корпуса преодолеть перевалы и соединиться с армиями, развивающими наступление вдоль Черноморского побережья.

Кавказской группе войск Клейста Гитлер подчинил также 6 румынских дивизий и два авиационных корпуса 4-го воздушного флота.

В это же время другая мощная группа гитлеровских армий «Б» устремила свой удар на нижнее течение Волги, чтобы потом двинуться дальше и обойти Москву с востока.

В конце июля 1942 года враг начал свой стремительный натиск на Кавказ. Несмотря на героические усилия наших войск, которые в тяжелых оборонительных боях наносили врагу большие потери, превосходящим силам противника удалось в начале сентября захватить Майкоп, Анапу, а затем Новороссийск, Краснодар, Минводы, Пятигорск, Кисловодск, Черкесск, Микоян-Шахар и многие другие важнейшие города и железнодорожные узлы Северного Кавказа.

Фашистское радио, захлебываясь от восторгов, изо дня в день хвастливо предвещало захват всего Кавказа.

КАВКАЗ В ОГНЕ.

Действительно, над седым свободолюбивым Кавказом, с его несметными богатствами, нависла смертельная опасность.

Приказ Родины был предельно ясным: любой ценой остановить врага, измотать его силы, выиграть время, накопить резервы для разгрома фашистских захватчиков.

В эти тревожные дни Коммунистическая партия и правительство через газету «Правда» обратились к воинам и народам Кавказа со страстным боевым призывом.

Глубокой болью в сердце отдается каждое слово передовой статьи центрального органа партии за 2 сентября 1942 года.

«Сейчас внимание нашего народа, народов всего мира обращено к Северному Кавказу. Грозовые тучи нависли над его снеговыми горами и предгорьями, над ущельями и долинами Кубани. Дым пожарищ вздымается над станицами и аулами. Гитлеровские разбойники ворвались на просторы Северного Кавказа. Они рвутся к горам. Враг не знает, что Кавказ был всегда страной сильных и смелых народов, что здесь в борьбе за независимость народы рождали бесстрашных борцов, джигитов, что трусость слыла всегда здесь самым позорным преступлением. Здесь, у подножия гор, воспитались поколения советских людей с львиным сердцем, с орлиными очами. Никогда не станут рабами гордые народы Северного Кавказа!..».

Антифашистский митинг народов Северного Кавказа обратился с призывом к народам Северного Кавказа подняться на защиту родного края, стать стеной на пути врага, бить его, уничтожать неустанно и на фронте, и в тылу.

«Пусть разнесется этот пламенный призыв по всему Кавказу — от первых его отрогов до каменных громад Дагестана. Пусть стократное эхо повторит его в предгорьях Эльбруса и Кавказа. Пусть смерть станет преградой на пути гитлеровцев и в степях, и в горах! Жители северо-кавказских равнин и горцы! Великими и героическими традициями овеяны горы Северного Кавказа. Отважные и бесстрашные предки смотрят теперь на своих сынов и внуков. Не щадили своей жизни отцы, деды и прадеды, чтобы отстоять свободу и независимость своей земли, своих гор. Потомству своему передавали завет мужества и боевой чести. Пусть содрогнется враг перед ненавистью и местью воинов народов Северного Кавказа. Пусть перед их братской дружбой рассыплется фашистская разбойничья свора, живущая только грабежом и и убийством беззащитных. Братья! Враг должен быть остановлен и разгромлен! Пусть исполнится сердце каждого железной решимостью: не сдавать врагу ни пяди священной земли! Не отступать! Бить врага и истощать его силы! Упорным сопротивлением подготовить почву для его разгрома! Выгнать врага с равнин Северного Кавказа, из его предгорий».

До глубины души каждого патриота Северного Кавказа дошли пламенные слова партии. Партийные организации Северного Кавказа и Закавказья подчинили фронту всю свою работу. По зову партии десятки тысяч людей разных возрастов и профессий, разных национальностей вышли на строительство оборонительных рубежей. Титаническая работа, в дождь и в стужу, под пулями и бомбами врага, не прекращалась ни днем, ни ночью. Чтобы представить, какой массовый героизм был проявлен патриотами тыла, можно привести лишь несколько убедительных цифр. К осени 1942 года на Кавказе было построено около 100 тысяч оборонительных сооружений, вырыто 660 километров противотанковых рвов и 1 639 километров ходов сообщений.

Края, области и автономные республики Северного Кавказа, республики Закавказья — Грузия, Армения, Азербайджан были превращены в единый боевой лагерь, который обеспечивал фронт всем необходимым.

На всей территории Северного Кавказа действовали партизанские отряды, которые ни днем, ни ночью не давали покоя врагу. На территории Краснодарского края было создано 86 партизанских отрядов. В Ставропольском крае в тылу врага действовали сводные партизанские отряды четырех основных баз: Северо-Восточной, Восточной, Южной и Западной. Успешно громил немецких егерей в горах Карачаево-Черкесии партизанский отряд «Мститель». Партизанское движение на Ставрополье возглавлял, первый секретарь крайкома партии, член ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов.

Партизаны изматывали врага, наносили ему огромный урон. Боевыми действиями партизан только одного Ставрополья истреблено 4 293 и ранено 4 270 гитлеровцев, выведено из строя огромное количество различной военной техники, отбито у врага 82 435 голов крупного рогатого скота, 411 420 овец и 5 883 лошади.

Героический подвиг при обороне Кавказа совершили трудящиеся Грузии. Они обеспечивали фронт продовольствием, снаряжением и боеприпасами. Рабочие Тбилиси день и ночь трудились над тем, чтобы дать фронту сверхплановые минометы и автоматы. В Абхазии в предельно короткий срок были созданы транспортно-гужевые (ишачьи) обозы, которые обеспечивали доставку продовольствия и боеприпасов к месту боев — на недоступные горные перевалы. Кроме того, были организованы добровольческие рабочие команды, которые в невероятно суровых условиях гор, по труднопроходимым тропам доставляли грузы на себе. Неоценимую помощь войскам оказали сотни опытных проводников, которые хорошо знали каждую тропинку в горах. И там, где мог пройти проводник, проходили батальоны и полки.

Судьбу перевалов, а следовательно и судьбу Закавказья, в первые дни боев решал не столько фронт, как тыл.

Население Абхазии оказало неоценимую помощь фронту. Об этом рассказывает бывший начальник армейской базы № 1, ныне директор совхоза «Ямский», Артемовского района, Донецкой области, полковник в отставке Кучмиев.

Для ведения боя в горах на высоте свыше 3 000 метров над уровнем моря требовалось огромное количество боеприпасов, снаряжения, обмундирования, продовольствия. Доставлять все это в горы в первые дни боев можно было только на ишаках, так как самолеты на такую высоту не поднимались, да и не было для них в горах посадочных площадок, машины и лошадей использовать было тоже невозможно из-за отсутствия дорог. Вся надежда была на ишаков. Но ведь их можно было достать только у местного, горского населения. И население пошло навстречу. За короткий период трудящиеся Абхазии дали армии 4 000 ишаков, 3 000 лошадей и 3 500 вьюковожатых. Но здесь возникла и другая трудность. Ишаки, как известно, не состояли на вооружении армии, а поэтому на военных складах не было для них вьюков, подков, ухналей. И снова выручили местные жители. Сотни кузнецов-специалистов в короткие сроки примитивным способом изготовили все необходимое. Тогда возникла новая хозяйственная проблема — веревки. Для вьюков их понадобилось очень много. И найти их оказалось невозможным. Решили эту задачу местные рыбаки, которые расплели свои сети и из них изготовили веревки.

Необычные бои в горах, в заоблачной высоте, требовали специально подготовленных бойцов-альпинистов. А их вначале не было. В связи с этим, по решению ЦК партии Грузии, в воинские части были направлены сотни лучших мастеров спорта для обучения бойцов альпинизму. Кроме того, в Тбилиси были организованы специальные школы по подготовке горнострелковых альпийских отрядов. Трудящиеся Северного Кавказа и Закавказья шли на любые лишения и жертвы, чтобы не допустить врага в свой родной дом, чтобы обескровить и разгромить его.

Гневом и ненавистью были переполнены сердца народов Кавказа и Закавказья.

Вот что писали тогда старики Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии в своем обращении к народам Северного Кавказа:

«Второй год немецкие злодеи и убийцы разрушают нашу Советскую страну, терзают беззащитных стариков и детей, насилуют наших женщин. Сегодня гитлеровские солдаты — этот сброд грабителей и душегубов, ценою огромных потерь проникли в предгорья нашего родного Кавказа. За гитлеровской армией волочится кровавый след убийств и насилий. Бешеные псы рвутся на наш Кавказ, чтобы захватить нашу нефть, наш хлеб, наш скот, наши горные богатства. Туда, куда проникла гитлеровская армия, вместе с нею пришли черная смерть, огонь пожаров, ужас разрушений… Фашистские агенты и провокаторы распространяют слухи о якобы хорошем отношении немцев к горским народностям. Ложь, наглая ложь! Гитлеровцы одинаково ненавидят все народы Советского Союза — и кабардинцев, и русских, и чеченцев, и ингушей, и украинцев, и белорусов; всех нас, советских людей, гитлеровские разбойники считают низшей расой, всем нам они несут смерть, нищету и рабство. Истреблению и уничтожению подвергаются одинаково и русские станицы, и кабардинские селения, и украинские города, и белорусские деревни. Мы спрашиваем вас: можем ли мы допустить, чтобы немецкие разбойники грабили наши селения, убивали наших стариков и детей, насиловали и убивали наших женщин, поработили наши свободолюбивые народы? Как горные реки не потекут вспять, как прекрасное солнце не перестанет светить над нашей землей, так и черные тучи фашизма никогда не покроют наши Кавказские горы. Не бывать фашистам хозяевами над нашим Кавказом, над нашей Советской страной… Слушайте нас, своих стариков! Поднимайтесь все, как один, мужчины и женщины, старики и дети! Берите любое оружие, бейте, уничтожайте фашистов, которые не знают, что такое человеческая совесть. Кавказец, где бы ты ни был, — в рядах Красной Армии или в партизанском отряде, на колхозном поле или на заводском дворе, — помни, что ты каждый час, каждую минуту должен в бою и труде истреблять ненавистного врага. Братья и сестры временно оккупированных районов Кавказа! Поднимайтесь на Гитлера и его бандитов, вступайте в партизанские отряды, не давайте фашистской сволочи ни воды, ни хлеба, разрушайте дороги и мосты, громите штабы немецких армий, убивайте их офицеров и солдат, будьте подлинными народными мстителями. Верьте, победа будет за нами. Мы знаем, что наша сила в неразрывной дружбе между собой, в братской помощи нам со стороны великого русского народа».

На призыв партии, на тревожный зов отцов и матерей грудью стали на защиту родной земли гордые сыны и дочери Кавказа вместе со своими русскими братьями и представителями других народов. В жестоких боях воины отстаивали каждую пядь советской земли. Несмотря на отчаянную попытку немцев любой ценой захватить Туапсе и сбросить в море войска Черноморской группы, защищавших побережье, осуществить это им не удалось. Напротив, наши войска наголову разгромили вражескую группировку южнее станицы Лабинской и вынудили гитлеровское командование отказаться от дальнейшего наступления по Черноморскому побережью.

Таким образом, план немецко-фашистских стратегов обойти с запада Главный Кавказский хребет позорно провалился. Тогда они приступили к осуществлению второго, более сложного варианта вторжения в Закавказье, — форсировать Главный Кавказский хребет в центральной его части.

Эта труднейшая задача возлагалась на 49-й горнострелковый альпийский корпус, которым командовал генерал Рудольф Конрад. Этот корпус был гордостью немецкой армии, в него входили 1-я и 4-я горнострелковые дивизии, а также 97-я и 101-я горноегерские дивизии. Особой славой пользовалась первая дивизия, носившая название «Эдельвейс». Она штурмовала горные вершины Европы, многие из ее солдат были опытными альпинистами. О них крикливо писали немецкие газеты. Гитлеровское командование выпустило специальное обращение. Вот что в нем говорилось:

«Альпийские егеря германской армии сражались под Нарвиком, сидели в дотах на линии Матаксеса, штурмовали Крит. Ныне они станут героями Кавказа… Дух немецкого горного стрелка… должен вечно жить в наших гордых егерях, идущих на штурм великого хребта Кавказа».

1-я и 4-я дивизии снабжены всем необходимым для боев в горах: от специальной обуви и спальных мешков, альпенштоков, черных очков и термосов до автоматов, пулеметов и легких горных пушек. Одеты они были в суконные куртки и штаны, фланелевое белье, свитеры и шерстяные носки, специальные ботинки с шипами. Даже внешне выделялись горнострелковые дивизии: на фуражках каждого солдата и офицера красовались белые цветки — эдельвейс. Из показаний пленных выяснилось, что многие «эдельвейсы» хорошо знают Кавказ, они в мирное время были здесь в качестве туристов и альпинистов, вдоль и поперек исходили все хребты и ледники и имели даже подробные карты труднодоступных ледниковых мест. Немецкое командование было уверено, что этими силами им без особого труда удастся прорваться через перевалы к морю. Они самонадеянно заявляли, что уже к концу августа определенно будут купаться в Черном море, нежиться и загорать на пляжах Сухуми и Сочи.

49-й горнострелковый корпус был сосредоточен в районе станицы Невинномысской и гор. Черкесска. Командир корпуса генерал Рудольф Конрад получил приказ главнокомандующего группы немецких армий «А» генерал-полковника Клейста силами 1-й и 4-й альпийских дивизий выйти на Главный Кавказский хребет, захватить основные горные перевалы и прорваться к морю. Это, по замыслу немецкого командования, парализовало бы главную дорожную магистраль — приморское шоссе и способствовало окружению и уничтожению Черноморской группы советских войск в Закавказье.

Получив приказ Клейста, генерал Конрад начал его осуществлять. Прежде всего в обеих дивизиях были созданы специальные группы, каждой из которых определено свое направление. Все они должны были пробиться к перевалам: через Клухори вверх по долине реки Кубань на перевалы Хотю-Тау и Накор по долине реки Теберда к перевалам Клухорский и Домбай-Ульген, по долине рек Маруха и Большой Зеленчук — на перевалы Марухский и Наур и по долине реки Большая Лаба на группу перевалов Санчаро и Псеашхо. Захватив перевалы, они должны выйти к морю.

Осуществляя этот приказ, части горнострелковой дивизии «Эдельвейс» генерала Губерта Ланца 14 августа 1942 года вышли в районы Верхняя Теберда, станиц Зеленчукская и Сторожевая. Егеря дивизии генерал-майора Эгельзеера в этот же день заняли станицу Ахметовскую. Отсюда они и начали движение на перевалы.

Наикратчайший путь к Черноморскому побережью — к Сухуми, Кутаиси и Гудауты — лежал через Клухорский, Марухский и Санчарский перевалы, причем их легче было преодолеть в летнее время. Поэтому сюда и были брошены главные силы 49-го горнострелкового немецкого корпуса. В связи с тем, что Центральный район Закавказского фронта, проходивший по высокогорной цепи Главного Кавказского хребта, оборонялся незначительными силами, врагу удалось занять Клухорский, Санчарский, а затем и Марухский перевалы. В некоторых местах им удалось выйти на их южные склоны.

Обстановка очень осложнилась. Нависла прямая угроза прорыва противника к морю. Фашисты находились всего в 30—40 километрах от Сухуми.

В своих воспоминаниях командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев указывал, что немалая доля вины за сдачу перевалов лежала на штабе фронта, считавшего, что перевалы сами по себе недоступны для противника.

«Некоторые из нас, — говорит И. В. Тюленев, — считали главной задачей войск фронта — оборону Черноморского побережья, где и были развернуты основные силы 46-й армии»[5].

Генерал-майор В. Л. Абрамов вспоминает и другое высказывание И. В. Тюленева. На совещании, которое проводилось в кабинете секретаря Абхазского обкома партии, на котором присутствовал и В. Л. Абрамов, командующий фронтом И. В. Тюленев говорил,

«что командование 46-й армии неправильно организовало оборону перевалов и попросту «проспало» их. Врага нужно было встретить на склонах гор, а не ждать, пока он поднимется. А теперь, — подчеркнул И. В. Тюленев, — нужно принять срочные, героические меры, чтобы восстановить положение…»[6].

Огромный ущерб обороне Главного Кавказского хребта нанес гнусный враг народа Берия, который 22 августа 1942 года приехал на Закавказский фронт в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования. За две недели пребывания на участке фронта Берия и его верные «оруженосцы» — Кабулов, Мамулов, Пияшев, Цанава и другие своим поведением и преступными действиями дезорганизовали работу штаба фронта, третировали генералов, беспричинно смещали неугодных им лиц.

Совершенно неожиданно без всякой вины был снят с должности командующего армией генерал Сергацков.

«Когда на фронте создалось особенно тяжелое положение, — вспоминает И. В. Тюленев, — я поставил перед Берия вопрос о передаче в наше распоряжение 15—20 тысяч войск НКВД. В ответ на это он разразился площадной бранью, пригрозив, что сломит мне хребет, если я еще раз попытаюсь даже заикнуться об этом. Нередки были случаи, когда Берия и Кабулов отдавали распоряжения через голову командования фронта, дезорганизуя этим работу штаба. Пользуясь своими неограниченными правами, Берия создал при штабе Закфронта параллельную группу по обороне Главного Кавказского хребта, поставив во главе своих любимчиков из НКВД — невежд в военных вопросах».

Развив «бурную деятельность» в чисто военных делах, Берия и его приближенные не предпринимали никаких мер по поимке и уничтожению немецких шпионов и диверсантов, которые забрасывались к нам на парашютах.

Однако в штабах фронта, армий, частей и соединений находились умелые полководцы, которые принимали героические меры, чтобы исправить ошибки первых дней боев. Были разработаны новые планы обороны Кавказского хребта. Вся оборона разбивалась на несколько направлений.

Оборона Марухского и Клухорского перевалов была поручена 3-му корпусу, которым командовал генерал Леселидзе. Во главе Марухского направления был поставлен заместитель командира корпуса В. Л. Абрамов и комиссар корпуса полковник Л. И. Буинцев.

В спешном порядке из Сухуми на Марухский перевал были брошены 810-й и 808-й стрелковые полки, Клухорский перевал оборонял 815-й стрелковый полк 394-й стрелковой дивизии. Все части этой стрелковой дивизии, как и прибывшие несколько позже 155-я и 107-я стрелковые бригады, а также батальон Тбилисского пехотного училища, приложили действительно героические усилия, чтобы сдержать натиск врага, отбросить немцев на север и сделать перевалы неприступными.

НАСТРОЕНИЕ МЕНЯЕТСЯ.

О героических боях на Марухском и других перевалах, о мужестве бойцов и офицеров, об исключительных трудностях этих операций рассказали многие живые участники боев. Читатель уже знаком с драматическими событиями во время обороны перевалов по рассказам А. П. Иванченко, С. М. Малюгина, В. А. Смирнова, А. Н. Гаевского, В. Р. Рухадзе, К. С. Расторгуева, В. Е. Миронова, А.-К. Г. Шуаева и многих других.

Как видно из этих воспоминаний, силы были неравные, ожесточенные бои за перевалы, особенно в первый период, проходили с переменным успехом, но советские воины выстояли. Они сражались за правое дело: защищали свою Родину, ее честь и свободу.

Уже в конце сентября инициатива боевых действий не только на Марухском, но и на других перевалах начала переходить в руки наших войск, которые усиливали свой удар, наращивали силы.

Приходило пополнение, хорошо обмундированное и оснащенное новейшим вооружением. К этому времени была в основном уже решена проблема снабжения войск, сражавшихся в горах.

Хорошо организовав оборону, наши части в упорных боях изматывали противника, не давали ему покоя ни днем, ни ночью.

Моральный дух наших бойцов и командиров был высокий, они верили в свою победу. Это можно было видеть и по письмам, которые воины писали семьям. Вот что сообщал домой жене и сыну за несколько дней до своей гибели майор Стрельцов:

«Здравствуй, Миля и Ваня! Жив, здоров, чего и Вам желаю. Миля! Буду совершенно краток… Новостей особых нет. Выполняем честно и добросовестно свой долг перед Родиной. Немцы бомбят. Но наша сталь сильнее и крепче. Такая сталь, о которую Гитлер со своей свитой скоро расшибет свою бестолковую бандитскую голову. До свиданья! Обо мне не беспокойся. Победим Гитлера — увидимся. Крепко, крепко целую. Стрельцов»[7].

Подобные письма приходили из тыла на фронт. Защитники перевалов получали много коллективных писем от трудящихся Закавказских республик. Вот одно из них из Армении:

«Здравствуйте, дорогие сыны народа, бесстрашные бойцы и командиры! Весь армянский народ посылает вам вместе с этим письмом свой сердечный привет. Дорогие, бесценные наши воины, все эти годы, как в светлые дни побед, так и в черные дни неудач, — наши сердца и наши мысли всегда были с вами. Каждый совершенный вами подвиг наполнял ликованием наши сердца, придавал нам новые силы для неустанной, самоотверженной работы в тылу. Настойчивой работой на заводах и фабриках, в колхозах, в научных лабораториях мы по мере сил помогаем фронту приблизить час победы нашего правого дела».

Вера в победу, морально-политическое единство братских народов окрыляли наших бойцов, воодушевляли на ратные подвиги.

В душах фашистов поселились страх и уныние. У хваленых альпийских стрелков генерала Конрада изо дня в день падала вера в успех боев в горах Кавказа.

Эти настроения проникали в письма, которые они писали домой. Обер-фельдфебель Георг Шустер сообщает своей жене в Дюссельдорф:

«Мы находимся среди дремучих лесов Кавказа. Селений здесь очень мало. Тут идут тяжелые бои. Драться приходится за каждую тропу, буквально за каждый камень. Солдаты, которые были в России в прошлом году, говорят, что тогда было много легче, чем теперь… Эх, дорогая Хилли, я мечтаю сейчас только о глотке воды! Один глоток, маленький глоточек воды, пусть даже грязной, даже зловонной! На этой отверженной богом высоте нас изнуряет смертельная жажда. Внизу, в долине, воды сколько угодно, даже больше, чем нужно, но — увы! — там сидят русские солдаты, озлобленные, упрямые, как черти…».

Еще более откровенно рассказал пленный солдат первой роты запасного батальона дивизии «Эдельвейс» Макс Шеунберг:

«Настроение в роте пасмурное, ничего веселого. В горле сидела война. Каждый ругался, как мог. Черт побрал бы войну, хотим домой».

В бессильной злобе, видя свою неизбежную гибель, враг зверствовал, бросался на крайние меры. Наши бойцы, защитники перевалов, рассказывают о чудовищных зверствах эдельвейсовцев. Однажды, будучи окруженными, в неравном бою погибли 12 автоматчиков. Гитлеровцы не могли оставить в покое даже трупы бойцов: всем им отрезали головы. В немецких землянках разведчики находили трупы зверски замученных русских женщин.

Читатель помнит, как Государственная комиссия, обследовавшая Марухский ледник, констатировала в акте, что на перевале были обнаружены химические снаряды. Этот факт говорит о многом. Обреченный на гибель, враг намеревался пойти на самую крайнюю меру — применение химических средств войны, запрещенных международным правом. Но применить их помешало наступление наших войск. И куда только девались прежняя заносчивость и бравый вид эдельвейсовцев. Они слагали теперь в горах и пели заунывные песни:

Там, где летчики кружатся над горами, Где чернеют хижины среди камней и льдов, Там, где холод, голод, вши, смертная тоска Гнут и корежат тело человека, — Там поют альпийские стрелки: — О, верните нас домой, в Германию! И когда пришла на перевалы осень, Альпийские стрелки лежали среди скал, Жуя заплесневелый хлеб И вместо папирос куря тоскливо горький чай. Теперь они уже не пели, а шептали: — О, верните нас домой, в Германию! А когда зима дохнула снежной стужей, В горах навек застыли трупы Обледенелых альпийских стрелков, И уже никто из них, никто не мог разжать рот, Чтобы сказать об их последней воле: — О, верните нас домой, в Германию![8]

В октябре, ноябре и декабре 1942 года Советское информбюро сообщало: на Кавказском фронте существенных изменений не произошло, идут бои местного значения.

Но бои эти были особенно трудными. Перевалы были засыпаны толстым слоем снега и стали непроходимыми. Части и подразделения отрезаны от внешнего мира. Но бойцы и командиры проявляли чудеса мужества и геройства: по отвесным скалам, которые высились над пропастью, ходили в разведку, дерзкие вылазки в тыл врага делали автоматчики, не давали поднять голову немцам меткие советские снайперы. Враг истекал кровью, коченел в ледниках. Накопив силы и опыт боев в горах, наши войска в январе 1943 года перешли в наступление.

Немцы в журнале боевых действий группы армий «А» писали об этом наступлении:

«После сильного трех-четырехчасового обстрела противник предпринял наступление, неся впереди красные знамена».

Тщетны были усилия егерей. Знаменитые гитлеровские горные дивизии были разбиты и изгнаны с Кавказа. Вздохнули седые горы, расправили плечи свободолюбивые горцы. Снова над снежными громадами висело чистое небо.

Беспредельный героизм бойцов, высокое чувство священного воинского долга перед родной отчизной, братская дружба народов прошли суровую проверку. И в том, что грязный сапог фашизма не ступил на свободную землю Грузии и Армении, Азербайджана и Дагестана, есть немалая заслуга защитников Марухского и других перевалов Кавказского хребта. Вот почему многонациональные народы Кавказа отдают благоговейную дань уважения и горячей признательности героям ледяной крепости.

Многие места в нашей стране, где в дни войны проходили кровопролитные бои, овеяны всенародной славой, стали священными и на веки вечные вошли в героическую летопись нашего народа.

Пусть и бессмертный подвиг героев обороны перевалов в заоблачных вершинах Главного Кавказского хребта по достоинству займет свое место в общей истории воинской доблести советского народа, будет грозным предупреждением тем горячим головам из-за океана, которые мечтают разжечь пожар новой войны.

Весной 1943 г. советские войска, спустившись с гор, вышли на оперативный простор, преследуя врага по долинам Кубани.

Фото 1943 года из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

1943 год. Бойцы младшего лейтенанта Куманова контратакуют врага в долине Кубани.

Фото 1943 года из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

Так выглядели бойцы в январе 1943 г. На снимке: боец грузин Иван Шубладзе и туркмен Нурбей Пирхудас. Им вручены медали «За отвагу» за сбитый в горах немецкий самолет «Ю-88».

Фото участника боев С. Короткова, январь 1943 год.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ПАМЯТИ ГЕРОЕВ.

Направляемся в столицу Грузии. Минеральные воды. Аэродром. Быстрокрылый лайнер «ТУ-104» за полчаса сделал прыжок через Главный Кавказский хребет. С борта самолета мы рассматривали хаотические нагромождения гор. Вверху за облаками было ясное, чистое небо, а внизу бушевала метель. Суровы и мрачны были горы и ледники. Под нами мертвой глыбой лежал Марухский ледник, где двадцать лет тому назад кипели жестокие бои…

Столица Грузии встретила нас ласковым солнцем. Был воскресный день. Возбужденно шумели улицы и проспекты города. Тбилиссцы были одеты по-летнему. Стоял февраль, а в скверах зеленела трава, распускались деревья и цветы. Мы долго бродили по городу, рассматривая его, а вечером поднялись по фуникулеру на знаменитую гору Мтацминда, откуда с восхищением любовались очаровательной панорамой ночного Тбилиси. С нами был секретарь Карачаево-Черкесского обкома комсомола Назир Дауров. Нам вместе предстояло выполнить поручение обкома партии: договориться с ЦК ЛКСМ и ЦК партии Грузии об участии молодежи республики в сооружении монумента Славы защитникам Марухского перевала. Одновременно мы намеревались встретиться с бывшим комбатом третьего батальона 808-го полка В. Р. Рухадзе и другими участниками боев на перевале.

Инициатива создания памятника Славы погибшим героям принадлежит комсомольцам Карачаево-Черкесской автономной области. Обком комсомола не только горячо поддержал эту инициативу, но и организовал по области сбор средств на постройку монумента.

Молодежь — рабочие, колхозники, студенты — широко откликнулась на обращение обкома комсомола. Учащиеся старших классов города Черкесска провели воскресник на строительстве Эркен-Шахарского сахарного завода и заработанные деньги внесли в фонд сооружения монумента. Сбор средств повсеместно шел успешно. За короткий срок собрано более десяти тысяч рублей. Обком комсомола через «Комсомольскую правду» обратился с призывом к проектным институтам страны с просьбой — помочь в проектировании монумента Славы.

Призыв услышала вся страна.

Особенно сердечно поддержали такое предложение участники легендарных боев.

Бывший комиссар 810-го стрелкового полка, ныне подполковник запаса, Васильев Н. С., проживающий в городе Краснодаре, писал:

«Узнал, что комсомольцы для увековечивания памяти героев битвы на Марухском перевале организовали сбор средств на постройку монумента. Создание монумента Славы защитникам Марухского перевала будет замечательной и высокой памятью. И я, как бывший комиссар полка, от всей души горячо поддерживаю замечательных наших комсомольцев, решивших его воздвигнуть».

О благородном стремлении молодежи Карачаево-Черкесии узнал участник боев, бывший комиссар третьего батальона 810-го полка, Константин Семенович Расторгуев, проживающий в городе Куйбышеве.

В своем письме он писал:

«Взволнован я до глубины души, что мои товарищи по оружию, не увидевшие победы, хотя и верившие в нее, будут увековечены в памятнике… От всей души благодарен комсомолу и трудящимся вашей области за человечную инициативу, которая всколыхнет души и сердца тысяч людей. Желаю вашему комсомолу и трудящимся области здоровья, успехов в учебе и труде в пятом году семилетки».

Сотни и тысячи людей Карачаево-Черкесии с большим желанием внесли свои трудовые средства на строительство памятника Славы. Сотрудники Верхне-Кубанского лечебного учреждения, Карачаевского района, Н. Казанцева, Р. Запросян, М. Натекина, Ф. Кудюков, С. Нарыжная сообщили, что их коллектив на своем профсоюзном собрании решил передать деньги, заработанные на уборке картофеля в совхозе «Карачаевский» в сумме 581 рубль на строительство монумента.

«Мы хотим, — написали они, — чтобы памятник был величественным, как и сам подвиг героев Великой Отечественной войны, павших смертью храбрых на Марухском перевале».

Нельзя без глубокого волнения читать письмо жительницы города Днепропетровска Зиновьевой Елены Кирилловны:

«В эту войну я потеряла своих братьев. Ни одну дорогую могилу посетить я не могу из-за своей полной инвалидности. Я преклоняюсь перед всеми нашими дорогими защитниками Родины. Радуюсь за тех, кто жив, кто работает. Мне очень хочется, чтобы мой маленький взнос участвовал в сооружении памятника тем, кто защищал Марухский перевал от фашистских гадов. Один из моих братьев — Зиновьев Федор Кириллович — старший лейтенант 810-го стрелкового полка — погиб там в октябре 1942 года. Очень прошу, не откажите принять мой маленький взнос на сооружение памятника». С приветом Е. Зиновьева».

Замечательная патриотка из своих более чем скромных средств выслала на счет обкома комсомола 30 рублей.

Горячее участие в проектировании монумента Славы приняли архитекторы Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Киева, Ростова-на-Дону и других городов.

Комсомольский комитет «Гипрогрознефть» из города Грозного дал телеграмму:

«Комсомольцы нашего института могут выполнить проект монумента, включающий весь комплекс работ без создания самой скульптуры, которая может быть дана в виде контурного решения. Если вы решили воздвигнуть монумент в форме обелиска, то все проектные работы мы выполним своими силами. Очень просим доверить нам эту почетную работу».

Из Ленинграда:

«Ленинградский завод монументскульптуры согласен выполнить работы памятника защитникам Марухского перевала тчк Шлите письмо — заказ — директор завода монументскульптура Степанов».

Из Москвы сообщали директор завода А. Никитин и секретарь парторганизации С. Сауткин:

«Комсомольцы Мытищинского завода художественных изделий готовы изготовить монумент защитникам перевала из чугуна и гранита».

Из Тбилиси:

«Молодые архитекторы, комсомольцы Тбилгорпроекта с радостью изъявили желание принять на общественных началах участие в создании памятника».

Архитекторы и скульпторы города Киева вместе с письмом прислали свой эскиз. Они предлагали высечь монумент Славы из скалы — стремнины прямо на месте боев — на Марухском перевале. Эскиз киевлян прост: гигантская 70-метровая фигура воина-исполина с прометеевским устремлением к победе будет являться естественной частью суровых гор Кавказа.

Все эти телеграммы, предложения, проекты явились выражением глубоких чувств народа к воинам, героически защищавшим Родину-мать.

И вот нам здесь, в Тбилиси, предстояло подвести итог всей этой работе, конкретно договориться, как и где осуществить строительство монумента Славы, на какие средства, какой принять проект.

Мы встретились со специалистами Союза архитекторов Грузии, проектного института «Грузгипрогорстрой» и совместно обсудили этот вопрос. Пришли к такому мнению: памятник строить не на перевале, а вблизи города Карачаевска и станицы Зеленчукской, где захоронены останки воинов. На Марухском перевале поставить обелиск и мемориальную доску. Для того чтобы отобрать наиболее лучший вариант проекта монумента Славы объявить конкурс, в котором примут участие архитекторы Северного Кавказа, Закавказья, Ростова-на-Дону и Киева.

Встретились мы также с первым секретарем ЦК ЛКСМ т. Черкезия и секретарем ЦК КП Грузии тов. Стуруа, которые горячо одобрили инициативу комсомольцев Карачаево-Черкесии об увековечивании памяти героев Марухской битвы. Они заверили, что молодежь Грузии примет участие в сборе средств на строительство памятника Славы. Это желание выразили также комсомольские организации Армении и Азербайджана.

Когда молодежь Тбилиси узнала из печати об инициативе комсомольцев Карачаево-Черкесии, группа комсомольских активистов районов имени Ленина и имени 26 Бакинских комиссаров выступила с обращением к комсомольцам и молодежи республики о сборе средств на постройку монумента.

Молодые патриоты Тбилиси в своем обращении, опубликованном в республиканской газете «Молодежь Грузии», писали:

«Герои живут вечно. Но живые отдают дань павшим за них. Поэтому с горячим одобрением встретили мы решение комсомольцев Карачаево-Черкесской автономной области построить монумент в честь героев марухской битвы. Молодежь братского народа уже собрала для осуществления этого благородного дела 11 тысяч рублей. Мы, юноши и девушки двух районов Тбилиси, обещаем собрать не меньше… Мы уверены: к нам присоединятся юноши и девушки всего Тбилиси, всей нашей республики. Мы обращаемся к молодым скульпторам и архитекторам Грузии — пусть именно по их проекту будет создан памятник марухским героям. Ведь большинство из сражавшихся в братском строю — были наши земляки. Память людей, отдавших жизнь во имя счастья грядущих поколений, — священна. Это поколение — мы. И уважение к подвигу, совершенному на Марухском леднике, — наш святой долг».

Бюро ЦК ЛКСМ Грузии своим решением одобрило это обращение и предложило областным, городским и районным комитетам ЛКСМ Грузии развернуть активную работу среди молодежи по сбору средств на постройку монумента.

Трудящиеся Карачаево-Черкесии горячо обсуждали вопрос о строительстве памятника. Мы получили сотни писем от людей самых различных возрастов и профессий: школьников и бывших партизан, геологов и домохозяек, шахтеров и лесорубов, колхозников и строителей. Они вносят свои конкретные предложения, высказывают свои советы.

Вот что пишет житель курорта Теберда П. А. Утяков:

«Марухский перевал сам должен стать памятником, ибо это славная страница Отечественной войны, это своеобразная братская могила героев и ее нельзя забывать. Вмонтированная в скалу бронзовая мемориальная доска, простой обелиск из вечного камня, врубленный в скалу, барельеф, может быть, даже мозаика — шаг за шагом будут раскрывать боевой журнал перевала. Ледник еще не раскрыл всю свою тайну. Он еще долго будет возвращать нам дорогие сердцу каждого советского человека боевые реликвии. Ими надо дорожить, их надо беречь».

Он также высказал мнение о том, что необходимо организовать восхождение участников боев вместе с молодежью на Марухский перевал и пусть там, на леднике, ветераны передадут юному поколению эстафету мужества и отваги.

Этот поход поможет восстановить картину боев и проложить ту тропу, по которой с обнаженной головой, в молчании пройдут те, кто никогда не слышал грохота боя, кто не знает слова «война», кто придет нам на смену. Марухский перевал должен быть не просто перевалом на туристском маршруте, а перевалом-памятником.

Стало совершенно очевидным, что рано или поздно, но монумент Славы будет сооружен. Благодарная юность Кавказа выразит этим дань глубокого уважения бессмертной памяти отцов и братьев, погибших на Марухском перевале.

Черкесск — Ставрополь.

1962—1963 гг.

ОТ АВТОРОВ.

В этой книге нет ни одного придуманного факта или события, нет ни одной вымышленной фамилии. Разгадать тайну Марухского ледника помогли нам оставшиеся в живых герои ледяной крепости, альпинисты, туристы, родственники погибших и многие другие простые советские люди, которые горячо откликнулись на просьбы центральной и местной печати, работники Центрального архива Министерства Обороны СССР М. Моисеенко и Т. Степанчук, за что мы всем им выражаем глубокую благодарность.

Действие, начавшееся более двадцати лет назад на грозных вершинах и перевалах Главного Кавказского хребта и до сих пор еще связанное со многими человеческими судьбами, не может быть подчеркнуто последней чертой в этой книге. Еще наверняка живут где-то люди, помнящие подробности самой высокогорной войны в истории человечества. Мы, то есть авторы и читатели, должны будем разыскать их и рассказать об их подвигах. Но не только свидетельства уцелевших важны нам. Не менее ценна и память о погибших, о тех, чьи останки и до сих пор лежат в ледниковых трещинах и в боевых ячейках где-нибудь на нехоженых хребтах и отрогах. В карманах их шинелей и гимнастерок, быть может, сохранились какие-либо документы, личные знаки или вещи, которые помогут установить имена ныне безвестных героев. Мы обязаны узнать эти имена и объявить их миру, во имя которого они замерзали под снегом, умирали от голода и ран, но не пропустили на южные склоны хребта гитлеровских головорезов.

История беспримерного сражения на Кавказских перевалах является значительной частью нашей общей истории, истории нашей страны и народа, а точнее сказать — народов страны, ибо защищали Кавказ осенью и зимой 1942 года и грузины, и русские, и дагестанцы, и азербайджанцы, и украинцы, и татары — поистине интернациональные полки Советской Армии.

Мы обращаемся к горным туристам, альпинистам, метеорологам и геологам — ко всем, кому по роду службы или воле случая доведется бывать на вершинах и хребтах Кавказа — от перевала Санчаро до Клухорского перевала — собирайте любые предметы, записки и другие свидетельства беспримерной битвы и пересылайте по адресу: город Черкесск, Ставропольского края, редакция областной газеты «Ленинское знамя». Книга о героях должна быть дописана общими нашими силами.

Примечания.

1.

Речь идет о зам. командира полка по строевой части майоре Кириленко.

2.

Это были отряды НКВД и партизанские отряды.

3.

Речь шла о походе 810-го полка на выручку 815-му полку.

4.

Это был майор Кириленко.

5.

И. В. Тюленев. Через три войны. Воениздат, 1960 г., стр. 193.

6.

В. Л. Абрамов. На ратных дорогах. Воениздат, 1962 г., стр. 153.

7.

Подлинник письма прислала нам жена Стрельцова Меланья Алексеевна.

8.

Эти стихи в переводе на русский язык впервые записаны писателем Виталием Закруткиным.